Чёрный дембель. Часть 5

Глава 1

В комнате пахло расплавленным воском, духами «Иоланта» и шампанским. А вот запахи комнатных растений я не ощущал. Хотя вокруг меня растений сейчас было предостаточно: квартира походила на теплицу, где росли и фиалки, и кактусы, и даже финиковая пальма. Котова уселась на меня, будто наездница на коня. Надавила ладонью на мою грудь. Под моими прижатыми к влажной простыне лопатками едва слышно хрустнула пружина дивана. На потолке, над головой Лены, застыла стайка солнечных зайчиков. Эти яркие пятнышки света едва заметно дрожали, будто тоже с нетерпением дожидались моего ответа. Я чувствовал тепло женской кожи. Смотрел в карие глазища Котовой — видел в них отражение окна, за которым уже рассвело.

— Сергей, я задала тебе вопрос, — напомнила Лена. — Не делай вид, что ты его не услышал. Ты на мне женишься?

Она нахмурила брови (едва сдерживала при этом улыбку) и потребовала:

— Отвечай немедленно, соблазнитель. Или я сейчас…

Котова взглянула мимо моего лица. Что-то заметила. Усмехнулась.

— … Или я сейчас поколочу тебя подушкой! — пригрозила она.

Лена дёрнула головой, отбросила со своего лица каштановые кудри. Я положил ладони на её бёдра, тут же скользнул руками вверх. Большими пальцами погладил шелковистую кожу на животе Котовой.

— До мая точно не женюсь, — сказал я. — Даже не уговаривай.

Котова распрямила спину, приосанилась. Она сжала бёдрами моё тело, подпёрла кулаком правый бок — её острый локоть указал на стену, оклеенную салатового цвета обоями.

Солнечные зайчики на потолке испуганно задрожали.

— Соблазнил девицу, — сказала Котова, — и сбежал в кусты?

Она кивнула на финиковую пальму.

— Все вы, красивые мужики, такие, — сказала Лена. — Правду мне мама о вас говорила.

Она вздохнула и уже серьёзным тоном спросила:

— Серёжа, а причём тут май? Что случится в мае? Я же… пошутила на счёт свадьбы. Помню, что ты не влюбляешься. И что женишься только по расчёту.

— В мае меня арестуют, — ответил я. — Велика вероятность того, что меня осудят на восемь или даже на десять лет. Вряд ли тебе нужен муж, который сидит в тюрьме.

Лена взмахнула ресницами.

— Осудят? За что?

Котова плюхнулась ягодицами на мои бёдра. Теперь уже она хмурилась не в шутку.

— Правильно осудят, — ответил я. — За преступление. Которое я обязательно совершу.

Лена дёрнула плечами (её волосы блеснули).

Она спросила:

— Серёжа, зачем… ты это сделаешь?

Я заглянул в её глаза, улыбнулся. Погладил колено Котовой.

— Потому что я пообещал это.

— Кому?

— Сам себе. И сдержу это обещание.

Лена дёрнула плечами.

— Ничего не поняла, — сказала она. — Ты снова видел сон с предсказанием? Я правильно догадалась?

Котова убрала рукой со лба так и норовившие прикрыть ей глаза каштановые пряди волос.

— О чём он был? — спросила Лена. — Что произойдёт в мае? Почему ты… мы это не исправим?

Она снова привстала, потревожила пятна света на потолке: те заметно дёрнулись. Я пожал плечами.

— Не всё так просто.

Вздохнул.

— Да и рано пока об этом рассуждать, — сказал я. — До мая столько воды утечёт…

Махнул рукой.

— Какой ещё воды, Серёжа? Не понимаю. Что ты видел?

— Я много чего видел. И кое о чем тебе уже рассказывал.

— Помню.

Я зевнул, прикрыв рот ладонью. Потёр глаза.

— Скоро мне понадобится твоя помощь, Лена, — сказал я. — Раз уж ты сама о ней заговорила.

Котова решительно тряхнула головой. Я отметил: сонной Лена не выглядела, хотя ещё недавно мне казалось, что она задремала.

— Что и когда нужно сделать? — спросила Котова. — Я готова. Обязательно помогу. Рассказывай.

— Сейчас расскажу, — пообещал я. — Только не здесь. Идём на кухню. Я сварю кофе.

* * *

Молотые кофейные зёрна я привёз в эту квартиру вместе с шампанским. Потому что не сомневался: сегодня понадобится и то и другое. Пустая бутылка из-под игристого вина стояла сейчас рядом с мусорным ведром. О кофе я вспомнил утром. Сварил его в эмалированном ковшике на газовой плите, разлил ароматный напиток по чайным чашкам. Котова от кофе не отказалась. Только подпортила его вкус двумя ложками сахара. Она сидела на табурете, закутавшись в мою рубашку. Размешивала сахар. Наблюдала за тем, как я изгонял из себя сонливость крохотными глотками крепкого кофе. Лена лишь один раз продегустировала сваренный мною напиток — до того, как я поставил свою пустую чашку в раковину.

— Совсем другое дело, — заявил я. — Взбодрился.

Прогулялся в комнату, натянул там штаны.

Вернулся в кухню, бросил на стол картонную папку с надписью «Дело №_». Уселся около неё на стул. Я распутал узлы завязок, откинул крышку.

Лена поставила чашку, чуть вытянула шею — рассматривала выглянувший из папки исписанный моим размашистым почерком лист серой бумаги.

— Что это? — поинтересовалась Котова.

— Костыли для памяти, — ответил я.

И тут же пояснил:

— Память у меня не идеальная. А с возрастом лучше не станет. Поэтому я теперь записываю то, что видел. На всякий пожарный случай. Чтобы в будущем не позабыл те или иные детали. Ну и просто на память. Вот взгляни.

Я достал из папки лист, положил его на столешницу рядом с Котовой. Лена уткнулась взглядом в страницу. И тут же вскинула на меня глаза.

— Это обо мне? — сказала она. — Твой сон о том случае с самолётом.

Я кивнул.

— Да. Записал его. Чтобы не забылся.

Котова вернулась к чтению. Я видел, как она закусила губу.

Заглянул в холодильник, достал оттуда тарелку с сыром и колбасой, которую припрятал там для сегодняшнего завтрака. Поставил её на стол. Нарезал хлеб.

Лена покачала головой, накрыла страницу рукой.

— Серёжа, а ты не видел, кто сейчас там похоронен? — спросила она. — На моём месте.

Я покачал головой, признался:

— Не смотрел. Но если ты хочешь, смотаемся на Верхнее кладбище в следующее воскресенье…

— Не хочу, — сказала Лена. — Как-то… жутко становится, когда о таком думаю.

Она поёжилась, запахнула на груди рубашку, будто на неё подуло холодным воздухом из окна. Снова мазнула по странице взглядом и посмотрела на папку.

— А что ещё там есть? Какие сны? Есть что-то новое?

— Там всё разложено по порядку, — сказал я. — В хронологической последовательности. Возьми верхнюю страницу.

Котова шустро цапнула из папки верхний лист, бросила его поверх того, который положил рядом с ней я. Сделала глоток кофе. Прочла на странице первые строки.

— Илья Владимирович, — сказала она, — это папа нашего Артурчика?

— Он самый.

— Так ты видел его похороны? Правда? Это те самые похороны, на которых Артурчик рассказал тебе обо мне и о самолёте?

Котова дождалась, пока я кивну, и снова взглянула на страницу.

Я поставил на плиту ковшик с кофе — одной чашки мне не хватило.

Лена завершила чтение второго «документа» (так я мысленно называл свои записи), когда у стенок ковшика поднялась тёмная кофейная пена.

— Ничего себе, — сказала Котова. — Кирилл мне рассказывал о том случае. Я думала…

Она замолчала, убрала со лба волосы.

— Получается, — тихо произнесла Лена, — я и Илья Владимирович Прохоров сейчас должны были быть соседями по кладбищу. Не верится. Жутковато. А дальше там что?

Котова показала указательным пальцем на папку. Выждала, пока я наполню горячим напитком взятую из шкафа большую чашку с яркими красными маками на боках.

— Я… возьму ещё одну бумагу? — спросила она.

— Конечно. Бери.

Лена бережно вынула из папки следующий «документ» (четыре листа, скреплённые канцелярской скрепкой). Пробежалась глазами по первому абзацу. Хмыкнула.

— Я помню это, — сказала она. — Это тот случай в ресторане «Московский», куда ты позвал моего брата. Я угадала? А почему ты мне не говорил, что его тоже видел во сне?

Я дёрнул плечом, пригубил чашку с парящим кофе. Сделал крохотный глоток и тут же пальцем снял с кончика языка кофейные крошки. Недовольно скривил губы.

Подумал о том, что к отсутствию в Советском Союзе интернета и сотовой связи я уже привык. А вот с отсутствием тут приличного кофе я всё ещё не смирился.

Наблюдал за тем, как Котова всматривалась в написанный шариковой ручкой текст.

Лена вдруг вздрогнула, подняла меня взгляд.

— Вот, значит, откуда взялась официантка Светочка, — сказала она. — Дырка в животе. От дроби. Страшно представить. А мой братец говорил о том походе в ресторан, как о забавном приключении.

Она прижала ладонь к щеке, задумчиво посмотрела поверх моего плеча за окно.

— Страшно… — произнесла Котова.

Она снова протянула руку к папке, но остановила её на полпути.

Спросила:

— Возьму ещё один?

— Конечно, — ответил я.

Очередной «документ» перекочевал из папки на кучку бумаг, что уже скопилась на столешнице около Котовой. Лена тут же ткнула в страницу пальцем.

— А вот и Рита Баранова, — сказала она. — Помню, как я тогда неслась сломя голову к таксофону. И как мой брат размахивал скалкой перед лицом у тех мужчин. Этот твой сон помог сразу двоим. И Рите, и Олегу.

Лена усмехнулась.

— Они теперь образцовая парочка. Гуляют вместе по вечерам. Олежик приструнил всех хулиганов в Ритином доме. Он ведь только дома и рядом с девочками такой скромный. А у себя на работе он… ух!..

Котова потрясла кулаком.

— Во всяком случае, Олег мне так рассказывал.

Лена аккуратно уложила «документ» поверх предыдущих и (с моего разрешения) достала из папки другой. В него она вчитывалась примерно минуту. Прежде чем кивнула и ткнула в страницу пальцем.

— Это я тоже помню, — сообщила она. — Это твой сон о поездке в колхоз. В котором я вязала венки из травы. Я этому, кстати, так и не научилась. А ты ту поездку пропустил: из-за перелома.

Лена чиркнула взглядом по моей руке.

— Жаль, что тебе не приснился тот несчастный случай, когда ты повредил руку. Других ты спасал. А сам…

— Не было никакого перелома, — сообщил я.

Котова недоверчиво спросила:

— То есть, как это не было?

— Я его придумал. Лонгету мне наложили на здоровую руку. А справку от врача я купил.

— Зачем? — удивилась Лена. — Что за глупость? Почему ты с нами не поехал?

Я прикоснулся к папке и пообещал:

— Скоро узнаешь. Этот случай я тоже записал.

Котова пробежала глазами по письменному пересказу сна, в котором я заменил ею Ларису Широву. Покивала головой, будто согласилась с некими моими утверждениями.

— Ниночка в следующем году в школу пойдёт, — сообщила она. — Мне об этом Николай сказал. Она уже выучила алфавит. Читает по слогам. И считает до ста.

Лена улыбнулась и взяла следующий документ. Но посмотрела не на него, а на зеленоватый паспорт гражданина СССР, который лежал в папке, прикреплённый большой скрепкой к очередному комплекту записей.

Котова указала на него рукой.

— А это ещё что такое? — спросила она.

— Вещественное доказательство. Не отвлекайся.

Я сделал себе бутерброд. Неторопливо жевал его, пока Лена перечитывала пересказ интернетовской статьи о судьбе Анастасии Бурцевой. Наблюдал за тем, как брови Котовой снова сместились к переносице.

— Настя мне рассказывала об этом Фёдоре, — сказала Лена. — Описала его, как безобидного дурачка. А о том случае на скале говорила, как об обычной ссоре с пьяным приятелем. Чаще вспоминала, как гуляла той ночью с тобой.

Котова фыркнула.

Она отложила на кучу бумаг рассказ о теперь уже несостоявшейся судьбе Анастасии Бурцевой. И тут же потянулась к «документу» с паспортом. Отделила от бумаг паспорт и лотерейные билеты. Но в паспорт не посмотрела — взглянула на мои записи.

— Девятого сентября, — заметила она в тексте дату. — Это когда мы уже поехали в колхоз?

— Это тот случай, ради которого я «сломал руку».

Вкратце рассказал Котовой, как выслеживал лже-бородача.

Лена снова задела взглядом паспорт, но тут же вернула взгляд на «документ» и продолжила чтение.

Я допил кофе, сполоснул в раковине под краном чашки. Заметил, как Лена повернула голову.

— Серёжа, это правда? — спросила Котова. — У тебя есть два выигрышных лотерейных билета? По ним действительно можно получить новые машины?

— По ним можно получить тюремный срок, — сказал я. — Их бывший владелец его обязательно получит. Но только позже.

— Серёжа, а почему ты не отнёс билеты в милицию?

Лена постучала подушечкой пальца по столешнице рядом с паспортом и лотерейными билетами.

— Потому что мне они ещё пригодятся, — ответил я. — Для другого дела. В следующем году.

Я вытер о полотенце руки и добавил:

— К тому же, способ получения этих лотерейных билетов получился не самым законным.

Уточнил:

— В уголовном кодексе он значится, как «грабёж, соединённый с насилием, опасным для жизни и здоровья». Наказывается лишением свободы на срок от трёх до десяти лет. С конфискацией имущества или без таковой.

Лена поправила на груди рубашку. Будто почувствовала на себе взгляды судьи и прокурора.

— Но ведь ты же напал на преступника, — возразила она. — Предотвратил преступление.

— Сути случившегося это не меняет, — ответил я. — Ограбление, оно и в Африке ограбление. Хотя допускаю, что наличие этих билетов и паспорта немного скостит срок присужденного мне тюремного заключения. Но не обнулит его.

Снова уселся напротив Котовой — осторожно: на подоконнике за моей спиной стоял ощетинившийся длинными иглами кактус.

— Так тебя арестуют в мае из-за этих поддельных лотерейных билетов? — спросила Лена.

— Из-за этого случая с билетами меня могут задержать в любой день, — ответил я. — Но вероятность этого мала. Пока эти билеты и паспорт спокойно лежат в папке. В том числе и поэтому я их придержал пока у себя.

Вынул из папки листы с записями, сделанными мной четыре дня назад. Пару секунд разглядывал их, будто отыскивал в тексте орфографические ошибки. Бросил их на столешницу, подтолкнул к Котовой.

Сказал:

— Это событие ты точно не забыла.

— Что там?

Лена склонилась над моими записями. Опёрлась о стол локтями. Я наблюдал за тем, как она водила взглядом по строкам, покусывала губы, хмурилась, перелистывала страницы.

Котова дочитала, подняла на меня глаза.

— Жалею: не видела, как ты набил этому гаду Венчику морду, — сказала она. — Я бы ему глаза выцарапала. Ещё и плюнула бы в них. Жалко Ингу. Хорошая девчонка. Не заслужила такое. Она ведь действительно не вернётся к нам.

— Почему ты так решила?

Лена повела плечом.

— Она ведь комсорг… была. Гордая. А тут вдруг напилась до бесчувствия. Ведь все так и подумали. Да ещё и оказалась голой в квартире с тремя мужиками. Об этом в институте не знают. Но она сейчас уверена: узнают в любой момент.

Котова смахнула на стол прилипшую к странице хлебную крошку.

— И Кирилла жалко, — сказала она. — Он ведь ни в чём не виноват, а тоже пострадал. Мучается теперь. Прямо, как Наташка Торопова в сентябре. Последствия для него были бы куда хуже, если бы случилось, как здесь написано.

Лена постучала по бумаге.

— А Инга… нет, не вернётся она. Заберёт зимой документы, как это сделала летом Светка Миккоева. Думаю, комсоргом вместо неё выберем Лару. Широва ведь уже была комсоргом там, в своем прошлом институте.

Котова показала на папку, в которой осталось «документов» не меньше, чем лежало сейчас на столе (по соседству с недоеденными бутербродами и вазой с конфетами).

— Что там? — спросила Лена. — Тоже сны?

Я накрыл папку рукой, ответил:

— Это ещё не случилось.

— Кто-то умрёт?

— Да.

— Кто? Я их знаю?

— Кого-то знаешь. Кого-то нет.

Котова вздохнула. Она смотрела на прижатые моей ладонью серые листы. Будто силилась прочесть на них хоть что-то.

— Серёжа, тебе так часто снятся страшные сны? — спросила она. — Об убийствах, о кладбище, о несчастных случаях. Не представляю, как ты с этим справляешься. Я бы на твоём месте неделями не спала. Чтобы не видеть… всего этого.

Лена показала на папку. Я усмехнулся.

— Не только страшные. Всякие. И записал я воспоминания не только о трагедиях.

Я заглянул в папку, отыскал в ней нужные «документы». Протянул их Котовой.

— Вот, взгляни.

Лена пробежалась глазами по строкам на первой странице, удивлённо приподняла брови и спросила:

— Ты написал о том, как вы с отцом смотрели телевизор?

— Я написал о том, как мы с папой смотрели футбол. Матч за Кубок обладателей кубков УЕФА. Играли киевское «Динамо» и венгерский «Ференцварош». Это был финал турнира. Представляешь?

Котова дёрнула плечами. И тут же поправила рубашку.

— Что в этом необычного?

— Это финальный матч, который состоится в следующем году, в мае. Понимаешь? Наши победят! Футбольный клуб из СССР завоюет Кубок обладателей кубков УЕФА!

— Серьёзно? — удивилась Лена.

Она вновь взглянула на мои записи о «просмотре телевизора» и сказала:

— Мой папа и Олег обрадуются. Они любят футбол.

— Вся страна обрадуется, — заверил я. — Взгляни и вот на это. Здесь тоже о просмотре телепередачи.

Передал Котовой «документ».

— А там что?

— Международный музыкальный фестиваль «Золотой Орфей», который пройдёт следующим летом в Болгарии, — сказал я. — Алла Пугачёва получит там Гран-при — золотую статуэтку Орфея.

— Алла Пугачёва?

— Сейчас она выступает вместе с ВИА «Весёлые ребята».

Мои воспоминания о фестивале, транслировавшемся по Центральному телевидению СССР (четвёртого июля тысяча девятьсот семьдесят пятого года), Котова удостоила лишь мимолётным взглядом.

— Но там ведь у тебя остались записи не только о телепередачах? — сказала она, показала на папку.

— Не только.

Я взял следующий «документ», показал его Лене.

Сказал:

— Это событие произойдёт седьмого ноября. Через полторы недели. Это не про футбол и не про пение. Тут речь о человеческих жизнях. В этом деле мне понадобится твоя помощь.

Глава 2

О том, что случилось седьмого ноября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года в доме номер двадцать два по улице Щорса, мне рассказал часто заглядывавший в пункт приёма стеклотары «старичок» (так я в то время называл многих своих клиентов, хотя большинству из этих людей не исполнилось тогда и шестидесяти).

Я в очередной раз вспомнил об этом случае, пока Лена читала мои записи. Припомнил, что заглянул тот похожий на бездомного мужчина ко мне в середине марте. Он принёс на сдачу полмешка пустых бутылок. «Старичок» горделиво выставил их в ящики и взгромоздил ящики на мой прилавок для проверки. Я привычно осмотрел горлышки бутылок на наличие сколов.

В очередной раз сообщил мужчине, что не приму у него в следующий раз стеклотару, если он снова мне принёсёт её в таком виде, как сейчас: небрежно помытую, со следами от этикеток. Мужчина долго извинялся, выжидая, пока я отсчитаю ему деньги за бутылки. Шустро спрятал полученные от меня деньги в карман потёртых штанов.

* * *

— Не придирайся, Чёрный, — весело ответил лысоватый небритый «старичок», окатив меня душком перегара. — У меня позавчера был праздник, можно сказать. И не Восьмое марта, как ты подумал. Знаю: бабский праздник был неделю назад. Новоселье я праздновал. Потому что ремонт у меня дома закончился! Домой мы с моей старухой вернулись. Позавчера. Сюда, на Щорса, в двадцать третий дом. Слышал, небось, что там в прошлом ноябре случилось: в аккурат седьмого числа, когда все люди на демонстрацию ходили? Что, не рассказывали тебе? Не может такого быть. Не брешешь? Точно? Ладно, ладно, Чёрный. Не злись. Я ж это… только спросил. Сейчас я тебе всё расскажу. Всё, как оно тогда было. Пока народишко тебя своим нытьём не отвлекает.

— Значится так, Чёрный. Слушай. Я в том доме живу. Видишь? Что одной стороной на вон те тополя, а другой на Колхозный рынок смотрит. Да ты мимо него постоянно на работу с остановки топаешь. Мы со старухой там уже четвёртый десяток лет живём. Сразу после войны туда заселились. Но то не важно. То дела не касается. Я тебе про наш прошлогодний пожар рассказываю. Который точнёхонько в годовщину Октября случился. Повезло нам с этим. Не с пожаром, конечно. А с праздником. Будь то другой какой день, я бы сейчас тут перед тобой не стоял. А уже четыре с лишним месяца кормил бы своим жареным мясом червей на Нижнем кладбище. И старуха моя вместе со мной. А может, и другие соседи тоже. Как Нюрка Иванова и ейные близняшки.

— Вот, смотри, Чёрный. Снова по руке мурахи побежали. Я ж видел, как их из подъезда выносили. Нюрку, чернющую всю. И ейных пацанов. Те маленькие совсем были. Как поросятки. Как вспомню их… так сразу выпить чего покрепче охота. И запах помню, какой от них тогда шёл. Приятный такой. Как на пикнике, когда зайцев на костре жаришь. Не поверишь, Чёрный: я ж до сих пор жареное мясо не ем. Как почую его запашок — так нутро у меня воротит, и слеза на глазу выступает. Хорошо, что моя старуха их не видела. Она тогда за мостом была: за больным внуком присматривала, пока его родители на демонстрацию ходили. У нас тогда почти весь подъезд на демонстрации был. Потому и не сгорел никто, кроме моей соседки Нюрки и её деток.

— Вона, смотри туда, Чёрный. Отсюда плохо видать. Только вон тот фонарный столб выглядывает. Там, рядом с ним, дыра в заборе есть. Да ты наверняка её видел. Здесь все через неё на рынок шастают. Не топать же по дороге мимо поликлиники к центральному входу. Вот около той дыры я в последний раз и видел их: Нюрку с ейными дитями. Я к другану в мясной павильон тогда шёл. Он там рубщиком трудится. Мы с ним иногда… это… душевно беседовали, когда моя старуха куда уходила. Вот я и шёл на рынок. А Нюрка с малыми мне навстречу попалась. Поздоровалась со мной: приветливая девка была. Мы с друганом только-только по первой опрокинули. Когда слышу: бабы на рынке шумят и бегут куда-то. Сказали, что пожар в моём доме случился.

— Хочешь верь, Чёрный, хочешь не верь. Я сразу помчался к своему дому. А пожарные уже там работали. Поливали, ругались. Сказали, что газ у нас в подъезде полыхнул. Даже взорвалось что-то: потому как в соседних подъездах слышали хлопок, и стёкла у них здорово дребезжали. У нас три верхних этажа выгорели. А нижние этажи пожарные водой залили, да и провонялось там всё. Я в чём из дома вышел — в том и остался. Ни денег, ни документов. Думаешь, я сильно расстроился? Я когда увидел, что от Нюрки осталось, даже про свой крестик вспомнил, который мне покойная мать подарила. Подумал… В общем, Чёрный, повезло мне тогда. Всем нам повезло. Кроме Ивановых. Нюркин муж Петька сейчас у своих родителей живёт. Говорят, после похорон не просыхает.

— Я вот, знаешь, что думаю, Чёрный. А ведь мог же я тогда Нюрку с собой позвать. С дружком своим познакомил бы. Говяжьих косточек бы Ивановым на суп у другана выпросил. Время бы какое-то прошло. А его много и не надо было. Ведь мне сказывали, что они прямо в верхней одежде и сгорели. Она детям и обувку снять не успела — я сам слышал, как об этом пожарные трындели. Сколько она там на свой пятый этаж взбиралась? Мы бы и до мясного павильона за те минуты не дошли. Сказывали, она на детской площадке ещё немного задержалась: из окна её там видели. Но и там она с малыми-то пацанами не полчаса стояла. Вот такая вот история, Чёрный. У меня теперь седьмого ноября не только годовщина Октября. Но и второй день рождения. И поминки соседей.

* * *

Я наблюдал за тем, как большие капли слёз скатывались по лицу Котовой и падали на рубашку. Лена их будто не замечала. Она шмыгала носом и изредка пальцем смахивала с глаз влагу, которая мешала ей читать. Я не отвлекал её. И не заглядывал в собственные записи, где воспроизвёл тот рассказ, который услышал в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого года (в прошлой жизни), примерно через месяц после того, как устроился на работу в пункт приёма стеклотары. Я посматривал на приклеенные к кухонной стене рядом со столом листы бумаги — на них хозяйка квартиры составила для меня график полива комнатных растений. Прикидывал, какие цветы полью сегодня, а какие дождутся моего следующего визита.

Котова подняла на меня блестевшие от слёз глаза и спросила:

— Это что же получается… скоро случится пожар?

— Возможно.

— Погибнут дети?

— Если тот мужик во сне меня не обманул.

Я протянул Котовой заранее припасённый носовой платок. Лена стёрла со щёк влагу, высморкалась. Я отметил, что даже с припухшими глазами и носом Котова выглядела симпатичной, словно рыдала «на камеру».

— Серёжа, но ведь мы же… их спасём?

— Обязательно, — ответил я.

— Что мы сделаем?

— Дождёмся седьмого ноября.

Лена опустила взгляд на мои записи, словно решила, что перечитает их заново. Но не вернулась к первой странице. Котова просмотрела лишь те абзацы, где я по памяти воспроизвёл финальные фразы «старичка».

— Серёжа, я вдруг подумала: ты здесь нигде не упомянул, что пожар случится в этом году.

— Молодец, Лена. У нас есть только число и месяц. А ещё: адрес, фамилия и имя погибшей.

— Тут ещё про какие-то бутылки сказано. Как в пункте приёма стеклотары.

— Такой пункт приёма существует. Рядом с Колхозным рынком. Я проверил.

Котова снова высморкалась. И тут же взглянула на страницы «документа», словно искала там подтверждение моим словам. На её переносице проявилась тонкая неглубокая вертикальная морщина.

— Получается, что там, в своём сне, ты работал приёмщиком пустой посуды?

— Получается, что работал.

— А если пожар случится не в этом году? — спросила Лена.

— Через полторы недели мы это выясним. Когда приедем на улицу Щорса. Другого варианта я не вижу.

Котова кивнула, взяла из тарелки кусок желтоватого сыра, откусила от него кусок. Жевала, задумчиво смотрела на украшенное грязными пятнами оконное стекло. Морщина у неё на переносице стала глубже.

— Мы позвоним в службу газа, — заявила Лена. — Ноль четыре. И сообщим об аварии.

Я покачал головой.

— Ни в коем случае. Забудь об этом. Никому мы не позвоним.

— Почему? Ведь он же сказал, что слышал хлопок. А потом всё вспыхнуло. Это был газ. Я в этом почти уверена.

Котова ткнула пальцем в «документ». Подняла на меня глаза.

— Мы сами не устраним неисправность, — сказала она. — Или ты справишься?

— Даже не попытаюсь, — ответил я. — И тебе не советую. Мы никуда не звоним и ничего не исправляем.

— Почему? Ведь случится пожар.

— Обязательно случится. Не в этом году, так в следующем. Но именно седьмого ноября.

Лена постучала ладошкой по моим записям.

— Ведь он сказал, что там всё сгорит. Люди останутся без квартир и без вещей…

— Люди останутся живы, — перебил я. — Вещи они купят новые. Документы восстановят. А квартиры отремонтируют.

— Но… почему? Сергей, ты представляешь, каково им придётся?

Я вздохнул.

— Точно так же, как и твоей семье после того случая с самолётом. Это печально. Но не трагедия.

— Не трагедия? — переспросила Котова.

— Мы живём в Советском Союзе, — сказал я. — Тут людей не оставляют на улице.

Ухмыльнулся и добавил:

— Вот только мы пока не научились воскрешать умерших.

Лена вскинула брови.

— Но ведь никто не умрёт, если пожар не случится, — сказала она. — Разве не так?

— Вот именно это слово меня и смущает: «если», — ответил я.

Котова положила на тарелку недоеденный сыр и попросила:

— Серёжа, поясни, пожалуйста. Я не поняла.

— Всё просто. Как в математике для начальных классов. Если мы изменим условия задачи, то с большой вероятность изменится и ответ.

Я развёл руками и сообщил:

— Во-первых, мы не уверены на сто процентов, что взорвался именно газ. Во-вторых, далеко не факт, что люди из газовой службы приедут оперативно и ликвидируют неисправность. В-третьих, нет никакой гарантии, что мы сохраним после этого звонка инкогнито, и у нас не потребуют объяснений. Понимаешь, к чему я веду?

— Не совсем.

— Объясню иначе, — сказал я. — У нас сейчас есть определённые условия задачи. И её ответ, который нам заранее известен. И этот ответ заключается не только в том, что седьмого ноября погибнет Нюра Иванова и её сыновья. Другая его сторона в том, что кроме Нюры и близнецов при пожаре не погибнет никто.

Я указал рукой на «документ», спросил:

— Что произойдёт, если мы с тобой изменим условия? Приедут люди из службы газа. Исправят ли они утечку, хватит ли им на это времени — этого мы точно не знаем. Но они точно спровоцируют волнения среди жильцов подъезда. Я допускаю, что кто-то после этого задержится седьмого числа дома. И что мы получим?

— Они погибнут.

— Вполне вероятно. Возможны новые жертвы. И среди жильцов, и среди работников газовой службы. Считаешь, спасение нескольких холодильников и телевизоров стоят такого риска? Сейчас ситуация понятна и прогнозируема. Если верить рассказу того мужика. А значит, мы можем на неё повлиять. Так сделаем же это правильно, с умом.

Котова нахмурилась.

— Я об этом не подумала, — сказала она.

— Нельзя объять необъятное, — сказал я. — Спасение чужого имущества — это не то, ради чего стоило бы подвергнуть опасности чужие жизни. И под чужими жизнями я имею в виду не только жильцов того дома по улице Щорса. Каждый лишний шаг подвергает опасности и нас. Ведь мало кто поверит в правдивость этих моих воспоминаний.

Я положил руку на папку, где оставалось ещё немало «документов».

— Проще поверить в сознательную диверсию. Или в покушение на убийство. Точнее, в наши преступные намерения. Милиционеры ничего не докажут. Но мы привлечём к себе ненужное внимание и потеряем время: то самое время, которое потратили бы на другие важные дела. Стоят ли этого спасённые чужие пожитки?

— Нет.

— Вот и я так считаю.

— Что мы сделаем? — спросила Лена.

Я улыбнулся и ответил:

— Дождёмся седьмого ноября. Не пойдём на праздничную демонстрацию. Отправимся по адресу улица Щорса дом двадцать три. Спасём Нюру Иванову и её сыновей. Только и всего.

— Как мы это сделаем?

— Это сделаешь ты.

— Почему я?

Лена взмахнула ресницами. Морщина исчезла с её переносицы.

— Потому что у тебя это получится лучше, чем у меня.

— Что я должна буду сделать?

— Позже я тебе всё объясню. А пока предлагаю пару часов поспасть.

Я зевнул.

Котова взглянула на папку.

— Ты так и не объяснил, почему тебя арестуют в мае, — сказала она.

— И не объясню. Пока. По той же причине, по которой мы не позвоним перед седьмым ноября в службу газа.

Я выбрался из-за стола (осторожно, чтобы не насадить свою спину на иглы стоявшего на подоконнике кактуса). Убрал все документы в папку, соорудил из завязок папки бант. Шагнул к Котовой, склонился к её лицу.

Произнёс:

— С днём рождения, Лена.

Поцеловал Котову в губы.

* * *

В общежитие мы вернулись вечером. Транзитом через квартиру Коли и Марго, где сдали Маргарите Лаврентьевне украшения с рубинами (Котова там переоделась в повседневную одежду, а я за это время дважды обыграл Уварова в шахматы). Лена в «мужской» корпус не пошла, отправилась в свою комнату (понесла скучавшей там Тороповой угощения в честь своего дня рождения).

Кирилл и Артурчик ушли с юбилея позже меня. Кирилл вернулся в общежитие, а Артурчик и Лара Широва продолжили знакомство с родителями Артура: до позднего вечера воскресенья они гостили в квартире Прохоровых. Я застал своего младшего брата лежащим с библиотечной книжкой на кровати. Прохоров явился в комнату уже затемно: весёлый и пропахший табачным дымом.

В понедельник сбылось пророчество Котовой: на внеочередном комсомольском собрании мы избрали Ларису Широву временно исполняющей обязанности комсорга группы «ОиНТ-73» (временно — до тех пор, пока не прояснится ситуация с Ингой Рауде). Кандидатуру Лары предложил наш староста Андрей Межуев. Мы её поддержали единогласно: на место комсорга никто не метил.

Широва и Межуев взвалили на себя подготовку к ноябрьской демонстрации. К недовольству Прохорова, которому не нравилось общение Ларисы со старостой. Я подсказал Артурчику, что пока для волнения не было причин: не случайно же Лара объявила себя трезвенницей — она явно сделала ставку на «долгую и счастливую» семейную жизнь с сыном директора швейной фабрики.

Этой её ставкой я и воспользовался, когда в приватной беседе попросил Ларису, чтобы она «прикрыла» наш с Котовой прогул торжественного шествия по проспекту Мира, приуроченного к годовщине Великого Октября. Пообещал Ларисе, что в ответ на эту услугу «замолвлю словечко» в её поддержку перед Ильёй Владимировичем и Варварой Сергеевной. Широва охотно согласилась на сделку.

* * *

В субботу мы с Леной поехали «поливать цветы». О съёмной квартире я пока не рассказал ни Кириллу, ни Артурчику. Лена заверила, что не проболталась о ней Тороповой. Поэтому мы покинули общежитие, как шпионы. Я использовал легенду очередной встречи с официанткой Светочкой (за что выслушал ворчания своего младшего брата: тот настаивал, чтобы я остепенился… и женился на Котовой).

Лена по официальной версии отправилась на встречу с Маргаритой Лаврентьевной, чтобы помочь той в приготовлениях к свадьбе. Я сказал при Наташе Тороповой, что «подброшу» Котову до квартиры Николая и Марго. Подумал при этом: «Детский сад, штаны на лямках». От общаги мы вечером второго ноября рванули на Братце Чижике в направлении Калининского моста.

В воскресенье днём (всё ещё лёжа в постели) я провёл инструктаж-подготовку Котовой к запланированной на седьмое ноября «спасательной операции». Подробно объяснил Лене её роль в спасении Нюры Ивановой и детей. Зачитал Котовой по бумаге всю информацию, которую раздобыл на Нюру и на Петра Ивановых. Пояснил, почему эти сведения важны, и как мы их используем.

Напомнил Лене и о том, что многое в этой (записанной мною со слов «старичка») истории нам по-прежнему неизвестно. В том числе и время пожара. Мы сошлись во мнении, что случился тот в промежутке между началом и окончанием демонстрации. Наметили время, в которое займём стартовые позиции около дома двадцать три по улице Щорса. Я ознакомил Лену с уже заготовленным реквизитом.

Котова взяла в руки купленный мною в комиссионке яркий оранжевый платок, повертела его в руках, с нескрываемым сомнением в голосе поинтересовалась:

— Серёжа, ты уверен, что это хорошая идея? Может, сделаем, как предложила я? Без этого маскарада.

Я улыбнулся и ответил:

— Так надо, Лена. Даже не сомневайся в этом. Я уверен: ты прекрасно справишься со своей ролью.

Глава 3

Шестого ноября мы с Котовой не уехали из общежития: до полуночи провозились на кухне, выполняли заказ Ильи Владимировича Прохорова (изготовили три «цветочных» торта). После летнего (и сентябрьского) перерыва работа моего кулинарного цеха возобновилась, хотя она пока и не вышла на зимне-весенние объёмы производства. Я от заказов не отказывался. Пусть ещё и не истощил свои созданные в прошлом полугодии финансовые резервы, но они таяли буквально на глазах (чего стоил только пошив двух мужских костюмов и платья для Котовой). Впереди уже маячил Новый год с его закупкой подарков. И зимние каникулы, на время которых мы запланировали поездку в Москву. Да и походы в кафе и столовые никто не отменял, как и покупку зимней одежды.

В шесть утра мы с Кириллом передали торты Дмитрию, водителю директора швейной фабрики. Совершили традиционную утреннюю пробежку вместе с сонливо потиравшей поначалу глаза Котовой. О погоде на седьмое ноября в этом году я не помнил ничего. Потому что в прошлой жизни в ноябре я обживался в следственном изоляторе — погода меня тогда интересовала в последнюю очередь. Но сегодняшнее утро порадовало. Дул тёплый, совсем не осенний ветер (он стряхивал нам на головы с деревьев яркие жёлтые и красные листья). На небе торопливо проплывали редкие облака, не обещавшие дождь. В окнах домов отражался свет выглянувшего из-за крыш солнца. Я подумал, что и сам бы сегодня с удовольствием прогулялся по проспекту Мира в хорошей и весёлой компании.

Тёплой погоде я порадовался, ещё и потому что сегодня мы с Котовой планировали не меньше двух часов «дышать свежим воздухом» (ждать начала пожара). Места для наблюдения мы наметили заранее. Как и порядок действий в случае, если предсказание из моих записей сбудется именно сегодня. Лена допускала, что сегодня пожар не случится: её смущало упоминание в моих записях пункта приёма стеклотары, где я работал. Я же почти не сомневался в том, что описанный мне «старичком» несчастный случай произойдёт именно в этом году. Вместо похода на демонстрацию я с утра пораньше оседлал Братца Чижика. Котова ждала меня на автобусной остановке: из общежитий мы снова ушли в разное время и озвучили разные причины пропуска демонстрации.

* * *

Котова подкрасила ярко-красной помадой губы, спрятала её и зеркальце в сумку. Надела солнцезащитные очки. Пальцем спрятала под оранжевую косынку каштановый локон.

— Как я выгляжу? — сказала Лена.

Она повернулась в мою сторону. В чёрных стёклах я увидел отражение своего лица. Окинул взглядом наряженную в длинный плащ Котову, посмотрел на туфли с высокими каблуками.

— Превосходно. Даже я бы тебя сейчас не узнал.

Лена вздохнула.

— Может, всё же пойду без очков? — спросила она.

Я покачал головой, ответил:

— У тебя слишком примечательные глаза. Без очков от маскировки не будет никакого толку.

Лена дёрнула плечами — плащ зашелестел.

— Ну, я пошла?

— Иди, — сказал я. — Ни пуха, ни пера.

— К чёрту, — отозвалась Котова.

Лена поправила на плече ремешок сумки. Зашагала по безлюдной улице, цокая по тротуару каблуками. Я отметил, что у неё вполне осенний вид: яркий, как и у украшенных разноцветной листвой деревьев.

Я поддал газу. Мотоцикл тронулся с места и покатился по присыпанной опавшими листьями дороге. Братец Чижик быстро обогнал Котову. Краем глаза я заметил оранжевую косынку, когда свернул во двор пятиэтажки.

* * *

План действий по спасению Нюры Ивановой и её сыновей мы с Котовой в очередной раз проговорили сегодня утром, когда в нашей съемной квартире Лена наносила на лицо яркую косметику (тени для глаз и румяна для сегодняшнего маскарада я позаимствовал из коллекции Маргариты Лаврентьевны). Ещё вчера Лена мне доказывала, что я «перемудрил» с планом. Но сегодня она не спорила со мной, чётко повторяла вслух пункты сценария и придуманную мной «легенду». Будто заподозрила, что целью сегодняшнего мероприятия было не только спасение трёх человеческих жизней.

Согласно плану, мы с Леной утром дежурили около дома по улице Щорса двадцать три порознь. Я «ремонтировал» мотоцикл — место для ремонта присмотрел удобное: с него я видел и вход в подъезд (где сегодня случится пожар) и дыру в бетонном заборе (через которую местные жители проникали на территорию Колхозного рынка). Лена Котова же в это время «прогуливалась»: патрулировала тротуар на отрезке между поликлиникой и домом Ивановых. Куда Нюра утром поведёт детей, я не имел ни малейшего представления — поэтому и выбрал для себя наблюдательный пункт под самыми окнами дома.

Я проверил тормозную систему Братца Чижика, отрегулировал натяжение цепи. Изредка слышал со стороны поликлиники постукивание женских каблуков. Краем глаза следил за входом в подъезд, откуда поначалу то и дело выходили спешившие на праздничную демонстрацию жильцы дома. Нюра с детьми появилась из подъезда, когда я универсальным способом проверял давление в шинах (постукивал по ним ногой). Иванова вела своих мальчишек за руки. Прошла мимо меня — пацаны с любопытством поглазели на мотоцикл. Перевела детей через дорогу. Все трое шагнули через дыру в заборе.

Я взглянул на циферблат наручных часов — засёк время: сомневался, что утренняя прогулка Ивановых продлится больше часа. Стук каблуков стих. Я повернул голову и увидел, что Котова замерла в десятке шагов от поворота к дому. Она будто случайно задела меня взглядом, кивнула — но словно не мне. Я усмехнулся и подумал о том, что Лена вчера правильно заметила: мой план походил на сценарий к плохому шпионскому фильму. Я с ней не спорил. Но и от «шпионского сценария» не отказался. Хотя прекрасно понимал: выбрал излишне усложнённый способ спасения Ивановых. Вот только я выбрал его намеренно.

Знакомый мне по прошлой жизни «старичок» появился из подъезда через пятьдесят минут после Ивановых. Он огляделся: сощурил глаза, пробежался взглядом по двору. Подтянул вытянутые на коленях штаны. И торопливо зашагал в мою сторону. Я стрельнул взглядом в направлении окружавшего Колхозный рынок забора и убедился, что Котова заняла исходную позицию. Подал ей условный сигнал, на который Лена отреагировала наклоном головы. Вытер о тряпку руки, бросил её на дно бокового прицепа. Услышал доносившиеся со стороны Колхозного рынка звонкие детские голоса — заметил, как Котова поправила очки.

Ещё в воскресенье я объяснил Лене, для чего придумал ей столь яркий наряд. Сказал, что Нюра Иванова (да и остальные, кто увидит Котову около дома номер двадцать три по улице Щорса) запомнит в первую очередь оранжевый платок, длинный плащ, яркую губную помаду и солнцезащитные очки — всё то, от чего мы избавимся сегодня вечером (плащ я «на днях» верну Маргарите Лаврентьевне вместе с косметикой). Высказал сомнение, что Иванова узнает Лену при следующей встрече, если та когда-либо случится. К тому же, заверил я, подобный наряд вполне соответствовал сегодняшнему «рабочему» образу Котовой.

«Старичок» прошагал мимо меня, мазнул взглядом по мотоциклу и тут же устремил свой взор туда, где на тротуаре встретились Ивановы и отыгрывавшая свою роль Котова. Я примерно представлял, о чём сейчас говорили друг другу Лена и Нюра. Иванова работала нянечкой в детском саду. А её муж Пётр числился слесарем на тракторном заводе. Эти сведения я отыскал уже в этой, в новой жизни. Котова же сейчас изображала молодую работницу планового отдела тракторного завода (того самого, где трудились моя мама и Рита Баранова). По придуманной мною легенде, она была сейчас Юлей, любовницей Петра Иванова.

Лена прятала «бесстыжий» взгляд за тёмными стёклами очков. Она рассказывала Нюре, прижимавшей к себе двумя руками притихших трёхлетних мальчишек, о своей любви к её мужу. Я пояснил Котовой, что подобная тема наверняка заинтересует и задержит Иванову. Не ошибся: Нюра слушала Ленин рассказ и будто бы совсем не спешила домой. «Старичок» прошёл мимо беседовавшей с незнакомкой Ивановой и юркнул через дыру за грязно-серый бетонный забор. Застывшие на краю тротуара молодые женщины не обратили на него внимания. А вот мальчишки проводили «старичка» любопытными взглядами.

Я отметил, что Котова уверенно удерживала на себе внимание Ивановой. Щёки Нюры раскраснелись, будто на морозе или словно щедро намазанные румянами. Она прижимала к себе сыновей. Я видел, как изредка шевелились её губы. Но Котова говорила почти без остановки. Это я определил в том числе и по тому, как часто Лена жестикулировала. Шуршание листвы клёнов заглушали для меня звуки её голоса. Но Нюра её прекрасно слышала — это я понял по её менявшейся осанке: Иванова ссутулилась, точно ощутила на своих плечах тяжесть свалившихся вдруг на её семью проблем. Котова же стояла, горделиво приосанившись.

В моей прошлой жизни Иванова после встречи со «старичком» ненадолго задержалась во дворе дома. Я сверился с часами: «ненадолго задержалась» в моём представлении значило минут пять-семь. Затем Нюра вместе с детьми (а значит, неторопливо) взбиралась по ступеням — на это я выделил ещё пять минут. Всё это время Котова без видимого труда удерживала на себе внимание супруги Петра Иванова. Я снова взглянул на циферблат и надел мотошлем. С четвёртой попытки завёл Братца Чижика. Мотоцикл зарычал, задрожал. Я уселся на него — заметил, как Лена (будто невзначай) задела меня взглядом. Кивнул.

Хлопок в доме раздался, словно по моему сигналу. Краем глаза я приметил вспышку. Услышал звон. Он повторился через три-четыре секунды, но прозвучал уже в иной тональности: это сыпались на тротуар осколки оконных стёкол. Лена и Нюра замолчали. Повернули в мою сторону лица. Но посмотрели они не на меня, а на взметнувшееся над крышей пятиэтажки облако из огня и дыма. Нюра выпустила руку сына, прижала ладонь к губам (словно сдерживала крик), выпучила глаза. Котова поправила очки, потеряла к собеседнице интерес, резко развернулась. Лена торопливо зашагала по тротуару в направлении остановки.

Иванова о ней будто бы позабыла: не взглянула ей вслед, а поспешила к своему дому. Нюра и мальчишки пробежали мимо меня. Живые, пусть и испуганные. Я выждал почти минуту: смотрел на суетившихся во дворе людей, на выглядывавшие из окон верхних этажей языки пламени, на поднимавшиеся к небу клубы дыма. Убедился, что Иванова не рванула в подъезд. Видел, как Нюра и её дети, запрокинув головы, смотрели вверх — туда, где в квартире на четвёртом этаже горели их вещи. «…Знак ГТО на груди у него… — подумал я. — Или у неё?» Я аккуратно поддал газу. Братец Чижик плавно тронулся с места.

Под колёсами мотоцикла шуршали сухие кленовые листья. Рычал двигатель. Ветер шумел в кронах деревьев. Во дворе дома по адресу улица Щорса двадцать три звучали громкие испуганные голоса — они стихли первыми, когда я проехал мимо шагавшей по тротуару Котовой. Ближе к проспекту затихло и шуршание листьев под колёсами: здесь недавно поработали дворники. Не появился и шум проезжей части: проспект Мира рано утром перекрыли для проведения праздничной демонстрации (мы с Леной сегодня добирались до улицы Щорса не по проспекту, а виляли на мотоцикле по мелким улочкам).

В квартале от проспекта Мира я остановился: припарковал Братца Чижика около безлюдной автобусной остановки. Обернулся — взглянул на столб дыма, который поднимался над крышами домов и над верхушками деревьев. В кустах шиповника тревожно чирикали воробьи. Над ближайшей ко мне пятиэтажкой кружили вороны — они будто наблюдали с высоты за пожаром. «Старичок» в моей прошлой жизни говорил, что пожарные явились на вызов быстро. Но я пока не видел пожарных машин, не слышал рёв пожарных сирен. Слышал голоса птиц, шелест листьев и становившийся всё более отчётливым цокот каблуков.

Лену я ждал недолго. Издали заметил маячивший на фоне невзрачных фасадов хрущёвок яркий оранжевый платок. Отметил, что Котова шагала по тротуару, будто по подиуму: уверенно, невозмутимо и спокойно. Отбивала каблуками по асфальту монотонный ритм. Ритм не изменился, когда Лена уверенным движением сняла косынку и встряхнула головой, разбрасывая по плечам каштановые кудри. Котова сунула платок в сумку, туда же отправила и солнцезащитные очки. Она посмотрела мне в глаза, нерешительно улыбнулась. Но тут же прогнала улыбку со своего лица — будто Лена её устыдилась.

— Начался пожар, — сказала Котова. — Ты слышал этот хлопок?

Я кивнул, ответил:

— Слышал. Плевать. Скоро потушат.

Лена остановилась рядом со мной, дёрнула плечом.

— Наверное…

— Мальчишки живы, — напомнил я. — Ты молодец. Справилась со своей задачей.

Котова снова улыбнулась, её глаза блеснули.

— Да! — сказала она. — Они такие хорошенькие! На мать похожи.

Я указал рукой на боковой прицеп и скомандовал:

— Бросай сумку в люльку. Дома поболтаем. Поехали.

* * *

«Домой» мы вернулись ещё до полудня. При виде многочисленных зелёных комнатных растений я подумал о том, что мы явились из осени в лето. Котова замерла в прихожей около зеркала, стёрала с губ помаду.

— Как тебе сегодняшнее приключение? — спросил я.

Отражение Котовой посмотрело на меня из зеркала. Лена показала мне свою руку.

— Волновалась, — сказала она. — Смотри: у меня до сих пор пальцы дрожат.

Лена виновато улыбнулась.

— Это адреналин у тебя по телу гуляет, — сказал я.

Подошёл к Котовой, положил руки ей на плечи, поднёс губы к её уху.

— Скоро расслабишься, — пообещал я. — Сейчас мы найдём для твоей нерастраченной энергии достойное применение.

* * *

Я лежал на кровати, смотрел на потолок, где снова поселились маленькие жёлтые пятна солнечных зайчиков. Левой рукой обнимал прижавшуюся к моему плечу щекой Лену. Слушал урчание своего живота и голос Котовой.

— … Мы с Петенькой очень любим друг друга, говорю ей, и всё равно будем вместе, — пересказывала Лена мне свой диалог с Нюрой Ивановой. — Вы, говорю, нам не помешаете. Потому что для настоящей любви нет преград. В общем, я изображала не роковую женщину, а влюблённую дурочку, как ты мне и говорил. Думаю, у меня неплохо получилось.

Котова приподняла голову, пощекотала волосами мою руку, заглянула мне в лицо.

— Серёжа, как думаешь, Ивановы из-за этой моей выходки не разведутся? — спросила она.

Я ухмыльнулся.

— Эта твоя выходка сохранила им семью, а не разрушила. Дети и Нюра живы. Они не позволят Петру подналечь на спиртное. Трудности укрепляют отношения в нормальных семьях. В плановом отделе тракторного завода нет никакой Юли. Это я точно знаю. И Нюра об этом узнает, если захочет. Она вцепится в своего Петю ещё крепче, раз уж он теперь нужен не только ей.

— Ты так думаешь?

— Я уверен в этом.

Котова поцеловала мою руку и снова прижалась ко мне щекой.

— Ты прекрасно отыграла роль, Лена, — сказал я. — Молодец. Нюра и её сыновья сейчас живы во многом благодаря тебе и твоему актёрскому таланту. Ревность, сгоревшие вещи и временно непригодная для жилья квартира — это всё ерунда, это поправимо. Исправлением этих проблем займутся власти, родственники и коллеги Ивановых по работе.

Я погладил Лену по голове и спросил:

— Тебе понравилось спасать жизни детишек?

— Понравилось, — едва слышно ответила Котова.

— Вот и замечательно.

Я зевнул и поинтересовался:

— Помнишь, Лена, я говорил тебе, что в Москве познакомился с лейтенантом КГБ Михаилом Елизаровым?

— Ну… что-то такое помню, — ответила Котова.

— Елизаров коренной москвич. Он не на много старше меня: года на три. Боевой на вид: с небольшим шрамом и с пятном от ожога на лице — они его не уродуют. С веснушками. Высокий: примерно с меня ростом. Худощавый. Живёт в отдельной двухкомнатной квартире в самом центре Москвы — она ему досталась от родителей отца. Не женат.

Котова спросила:

— Серёжа, зачем ты мне всё это сейчас рассказал?

— Чтобы ты лучше представила Елизарова.

— Зачем?

— Потому что мне снова нужна твоя помощь, — сказал я.

Лена вновь приподняла голову, прижала тёплую ладонь к моим рёбрам. Солнечные зайчики на потолке задрожали.

— Что мне сделать? — спросила Котова.

Я пожал плечами. Посмотрел Лене в глаза.

— Понятия не имею. На этот раз не дам тебе никаких инструкций. Потому что пока не придумал их. Но уже знаю, какой мне нужен результат твоих… наших действий. Необходимо, чтобы после нашей зимней поездки в Москву у твоей подруги Насти Бурцевой случился роман с подчинённым её отца лейтенантом КГБ Михаилом Елизаровым.

Под моей спиной скрипнули пружины дивана. Едва заметно покачнула листьями стоявшая в углу комнаты финиковая пальма.

Котова удивлённо хмыкнула.

— Роман? — сказала она. — У Насти и лейтенанта? Для чего это нужно?

Между бровей у Лены появилась морщина.

— Чтобы мы с тобой спасли жизни ещё как минимум десятерых детишек, — ответил я.

Глава 4

Котова уселась на диван, провела рукой по своей голове и убрала со лба на затылок каштановые пряди волос. Она выпрямила спину, расправила загорелые плечи. Я отметил, что её поза выглядела эффектно на фоне похожего на виноградную лозу комнатного растения, что свисало со шкафа за спиной Котовой. Почудилось, что я сейчас смотрел не на реальную женщину, а на один из тех плакатов с юными красотками, которые развешивал у себя в рабочем кабинете Артурчик.

Лена разглядывала моё лицо.

— Серёжа, тебе приснилось, что погибнут дети? — спросила она. — Где? Когда? Этот сон есть в твоей папке?

— Я записал всё, что запомнил об этом происшествии. Но тебе эти записи пока не покажу.

— Почему?

Мне показалось, что морщина на переносице Котовой стала глубже.

— По той же причине, по которой мы сегодня не позвонили в службу газа. Чтобы мы сильно не повлияли на условия задачи: настолько сильно, что ответ станет непредсказуемым. Пока мы поработаем над получением инструментов для решения задачки. Подобных твоей оранжевой косынке и плащу Маргариты Лаврентьевны.

— Роман Насти и лейтенанта — это инструмент?

Лена подалась вперёд, положила руку мне на живот. Пристально смотрела мне в глаза.

— Это отличный способ для того, чтобы мы этот инструмент получили, — уточнил я. — Это один из найденных мною способов. Реальный и относительно безопасный.

Котова дёрнула плечами. Солнечные зайчики над её головой пошевелились.

— Ничего не поняла, — призналась Лена. — Что мы от этого романа получим?

— Помимо того, что наладим твоей подруге личную жизнь и заслужим благодарность лейтенанта Елизарова?

— Да.

— Повысим шансы на спасение детей, — ответил я. — Существенно повысим.

Поинтересовался, пока Котова не обрушила на меня новые вопросы:

— Сколько ты получила осенью писем от Бурцевой?

— Четыре… нет, пять, — ответила Лена. — Пятое пришло вчера. Я тебе о нём пока не рассказывала.

— Вот тебе и ещё один намёк на то, что наши усилия не станут напрасными, — сказал я. — Девчонка скучает, чувствует себя одинокой. Не знаю, какого жениха присмотрели для Насти родители. Если вообще присмотрели. Но пока их намерения ни во что конкретное не переросли. Что тебе Настя писала о своих ухажёрах?

Котова покачала головой.

— Ничего, — сказала она. — Настя всё больше о своём университете рассказывала. И о Москве. Пишет, что уже ждёт зимние каникулы. Когда мы к ней приедем. Обещала, что поведёт нас в Театр на Таганке на спектакль Высоцкого. Пишет, как москвичи радуются, что Летние Олимпийские игры восьмидесятого года пройдут в их городе.

Лена хмыкнула и добавила:

— Будто мы этому не рады.

— А об ухажёрах? — напомнил я.

— Об ухажёрах не написала ни слова, — сказала Лена.

Она снова улеглась на диван, прижалась к моему плечу.

Я вдохнул аромат её волос и сказал:

— Вот видишь, Лена. Подруга нуждается в нашей помощи не меньше, чем те детишки. Поэтому поразмысли над моей просьбой. Времени до января предостаточно. Очень надеюсь на твою помощь. Уверен, что к зимним каникулам мы с тобой придумаем простой и действенный план. И даже приступим к его выполнению.

* * *

Ночь с седьмого на восьмое ноября мы с Леной провели в съёмной квартире. Не выспались. Потому что утром к нам неожиданно нагрянули Коля Уваров и Маргарита Лаврентьевна. Николай громогласно поздоровался и по-хозяйски прошёл на кухню. Выгрузил на стол продукты из сумок (он справедливо рассудил, что я не затарил холодильник едой в расчёте на его визит). Коля складывал еду на полки холодильника. Марго загадочно улыбалась в ответ на наши расспросы — пока не завершил свою работу Николай. Уваров вытер о полотенце руки, улыбнулся. Он обнял Маргариту Лаврентьевну и объявил, что посовещался с невестой и решил: я и Котова будем свидетелями на их свадьбе, которая состоится в субботу двадцать третьего ноября.

Николай развёл руками.

— Серёга, ну а кто ещё… — сказал он.

Уваров пустился в пространные объяснения. Начал рассказ со дня его встречи с моим младшим братом (будто с сотворения мира). Напомнил о том, как я поздоровался с ним (ударом по печени). Рассказал о своей прошлой жизни, которая с его слов была печальна и беспросветна. Нашу с ним пьянку (и последовавший за ней заплыв) Николай обозвал едва ли не лучом света в тёмном царстве. Уваров признался, что до встречи со мной считал свою жизнь оконченной, тоскливо доживал её в полном одиночестве. Признался, что много лет уже (со дня гибели жены) не строил планы на будущее, плыл по течению («как… хм… да»). Но всё изменилось «в один прекрасный майский день», когда я приоткрыл дверь в его летнюю кухню, и туда «вошёл ангел».

Коля наклонился и поцеловал Маргариту Лаврентьевну в макушку.

— Не знаю, чем я это заслужил, — сказал Уваров.

Он рассказал нам, что с появлением в его доме Марго он будто пробудился от спячки или вышел из комы. Понял вдруг, что молод и полон сил. Вспомнил, что умеет смеяться. Снова задумался о жизни: о жизни в компании с прекрасной женщиной, которая «наполняла жизнь смыслом». Сказал, что не забыл о прошлом. Но уже не живёт только в нём — с оптимизмом и с уверенностью смотрит в будущее. Признался, что бросил пить («совсем бросил, Серёга») и похудел. Скоро он всё же получит высшее образование (к чему когда-то стремился, но «надолго похоронил то стремление в душе»). И сделает всё возможное, чтобы его «ангел» не пожалела о своём выборе. Марго прижалась щекой к Колиному плечу — в точности, как утром прижималась ко мне Лена.

— Ты это дело начал, Серёга, — сказал Коля. — Ты и продолжай.

Почувствовал толчок будущей жены и добавил:

— Вместе с Леной, конечно. М-да.

— Леночка, твоё новое платье снова пригодится, — сказала Марго. — Не пылиться же ему в шкафу.

* * *

В понедельник я снова заметил, как Кирилл бросил в почтовый ящик письмо. Имя адресата я на конверте не рассмотрел. Но не сомневался, что мой брат снова отправил послание Инге. Уже не первое. Ответного Кир пока не получил ни одного. Мой младший брат едва ли не каждый день наводил справки о Рауде у соседок по комнате нашего пока ещё официального комсорга. Но те утверждали, что тоже не получали от Инги никаких вестей.

О Рауде сейчас в институте вспоминали лишь перед комсомольскими собраниями (которые проводила теперь Лариса Широва). Главной темой для разговоров на переменах стала Летняя Олимпиада восьмидесятого года, которая пройдёт в Москве. Студенты не сомневались, что СССР на ней победит в «медальном зачёте». Фантазировали на тему того, как поедут через четыре года в столицу и поддержат выступление наших спортсменов.

Тема Олимпиады вклинивалась и в мои мысли. Она будила воспоминания. Я часто на этой неделе брал в руки гитару, перебирал струны, посматривал за окно и мурлыкал: «…До свиданья, наш ласковый Мишка, возвращайся в свой сказочный лес…». Тысяча девятьсот восьмидесятый год стал не худшим годом в моей прошлой жизни. Но я тогда не разделял общей радости. Хотя бы потому что всего лишь за год до Летней Олимпиады казнили Кирилла.

* * *

В воскресенье (рано утром, когда мы уже спокойно лежали на диване в съёмной квартире, но ещё не спали) Котова напомнила мне о нашем разговоре недельной давности. Призналась, что много думала о нём и сделала «кое-какие» выводы. Она резво выбралась из постели и босиком прошлёпала в прихожую, где на тумбе около зеркала стояла её сумка. Лена вернулась в комнату с большим блокнотом в руке. Уселась рядом со мной на край дивана, скрестила ноги.

Продемонстрировала мне блокнот и пояснила:

— Записала свои соображения, чтобы не забыла.

Лена пролистнула несколько страниц, кивнула и снова подняла на меня взгляд. Постучала пальцем по бумаге.

— Я тут прикинула, как начинались… некоторые отношения между мужчинами и женщинами. И пришла к выводу, что нам нужен Поступок. Поступок лейтенанта Елизарова, который впечатлил бы Настю.

Котова улыбнулась.

— Вспомни, Сергей, как мы с тобой познакомились. Ты похитил меня с порога моей собственной квартиры за минуту до того, как в мой дом врезался самолёт. Я тогда испугалась, но потом…

Лена не договорила, посмотрела в блокнот.

— Или вот случай с Кириллом и Ингой. Помнишь, как твой брат угнал в деревне мотоцикл и отвёз на нём Рауде в больницу? Очень смелый и впечатляющий Поступок. И он прекрасно сработал.

Котова хмыкнула.

— А как мой братец спасал от хулиганов Риту Баранову, помнишь? Как он героически размахивал скалкой! И ведь Олежек добился нужного нам результата. Летом они с Ритой поженятся.

Лена развела руками.

— Смелый и впечатляющий Поступок лейтенанта Елизарова, — сказала она, — вот что нам нужно. Именно Поступок: с большой буквы. Чтобы Настя увидела в нём своего героя. Понимаешь, Сергей?

Я ответил:

— Понимаю. Поступок это хорошо. Это интересная мысль. Но только нам нужен Поступок чётко по расписанию. До начала февраля. И лучше: не раньше Нового года, чтобы Настины родители не подпортили нам его последствия.

Лена кивнула.

— Я тоже так подумала, — сказала она.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Мы сами придумаем и подготовим этот Поступок.

— Придумала, как?

— Есть у меня подходящий вариант, — сказала Котова. — Мы с тобой подыщем в Москве нескольких хулиганов. Заплатим им, чтобы они напали на Настю, когда та будет вместе с Елизаровым. А лейтенант их поколотит.

Я хмыкнул и поаплодировал.

Заявил:

— Прекрасный вариант! Допускаю, что он сработает. Но ты кое-что не учла. Организация нападения на дочь полковника КГБ, внучку члена Политбюро ЦК КПСС. Это попахивает не только уголовщиной, но и политикой.

Котова нахмурилась, вздохнула.

— Я об этом не подумала, — призналась Лена.

Она покачала головой и заявила:

— Ладно. Время ещё есть. Придумаю что-то другое.

* * *

Двадцать третьего ноября я присутствовал на торжественной церемонии бракосочетания Николая Уварова и Маргариты Лаврентьевны. Марго заранее предупредила, что «грандиозной свадьбы» не будет. Состоится лишь «скромная гулянка» в Колиной деревне. Сказала, что «по-настоящему» они с Колей отпразднуют через год: «как и положено» в ресторане «Московский». Намекнула, что пока им в тот ресторан вход закрыт. Но за год она обязательно проложит своей семье путь в «Московский» («с помощью своего супруга, разумеется»). Тогда они и пригласят на торжество Колиных родителей.

— Пока мы просто распишемся, — сказала Марго. — Скромно. В тесном кругу.

«Круг» действительно оказался «тесным». В Зал торжественных церемоний (помимо молодожёнов) явились мы с Котовой, младшая сестра Маргариты Лаврентьевны с мужем и друг Николая (участковый) вместе с дочерью Ниночкой. Неожиданным для меня стало появление директора швейной фабрики Ильи Владимировича Прохорова с супругой. Пригласили на церемонию и моего младшего брата, который пришёл в компании наряженного в «джинсовую униформу» Артурчика. Но вопрос, «а где остальные», Марго ответила, что «остальных» они пригласят на годовщину свадьбы в следующем году.

Первыми в Зал вошли жених и невеста. Коля постукивал по ковровой дорожке тяжёлыми каблуками, то и дело одёргивал края пиджака. Рядом с ним бесшумно (словно плыла по воздуху) шла наряженная в белое свадебное платье Маргарита Лаврентьевна. Следом за молодожёнами порог зала переступили я и Котова. На меня снова надели красный (в золотистую полоску) галстук. А Лена нарядилась в красное платье, но не надела украшения с рубинами (отказалась от них: заявила мне, что рубины отвлекут внимание от наряда Марго). Родителей молодожёнов изображали сестра Маргариты Лаврентьевны и Илья Владимирович Прохоров.

— Вступают в брак граждане Союза Советских Социалистических Республик Николай Иванович Уваров и Маргарита Лаврентьевна Рамазанова! — объявила распорядительница церемонии. — Торжественный обряд бракосочетания проводит… депутат Совета народных депутатов…

Я отметил, что Коля слушал распорядительницу с серьёзным лицом, будто присутствовал не на свадебной церемонии, а на заседании суда. Маргарита Лаврентьевна улыбалась, в её глазах блестели слёзы.

Текли слёзы и по щекам Котовой.

— Рады приветствовать дорогих гостей в этом зале! — заявила депутат Совета народных депутатов. — В добрый час вы подали друг другу руки. Под мирным небом нашей Родины советский народ, руководимый партией Ленина, светлой дорогой идёт в коммунистическое грядущее. Вы — дети нашего народа…

Я слушал речь депутата и посматривал на лица молодожёнов. Коля по-прежнему не улыбался. Улыбка не исчезла с лица Марго, но на её щеках уже блестели влажные извилистые полоски.

— … Готовы ли вы, Маргарита, всю жизнь быть верной подругой Николаю?

— Да, — звонким голосом ответила Марго.

— Готовы ли вы, Николай, всю жизнь быть верным другом Маргариты?

— Готов, — чётко произнёс Уваров.

Коля протянул руку к красной подушке, которую держала в руках депутат Совета народных депутатов. Нацелился на кольца.

Но депутат убрала подушку в сторону, покачала головой.

— Примите эти обручальные кольца как символ вашей семейной верности и единства, — произнесла она. — Обручитесь ими.

И тихо добавила:

— Теперь можно.

Приподняла подушку — Коля тут же взял с него кольцо. Николай надел золотое кольцо на безымянный палец Маргариты Лаврентьевны. Марго надела кольцо на палец Николаю.

Я подумал о том, что в этой жизни я впервые присутствовал на свадебной церемонии. В той, в предыдущей, я только у Артурчика побывал на свадьбах трижды. Снова заиграла музыка.

— Прошу повторять за мной, — велела депутат.

— Перед лицом Закона нашей Советской Родины, — повторяли вслед за ней Коля и Марго, — перед своими родителями, друзьями и товарищами мы выражаем свою волю к совместной жизни.… Во имя блага нашего государства, бессмертия советского народа и личного счастья.

— Теперь прошу вас подойти к столу, — сказала депутат, — и скрепить свой семейный союз подписью.

Коля и Марго поочерёдно расписались в актовой записи о регистрации брака.

— Именем Закона Союза Советских Социалистических Республик, — провозгласила депутат, — подтверждается взаимное проявление воли граждан……Отныне вы — муж и жена, основоположники новой семьи и продолжатели рода своего во имя блага государства, личного счастья, бессмертия советского народа.

Вместо свадебного марша зазвучал Государственный гимн СССР…

…В Колину деревню мы поехали сразу же из Зала торжественных церемоний. Все, кроме Ильи Владимировича и Варвары Сергеевны. От имени семьи Прохоровых на свадебную гулянку отправился Артурчик.

Мы неплохо погуляли в деревне на свадьбе Уваровых. Было там хоровое народное пение и танцы под вздохи баяна. Случилась «традиционная» драка между двумя подвыпившими Колиными односельчанами.

Артурчик и участковый задумали скоростной заплыв через деревенский ставок (в конце ноября!) по примеру того, как мы с Колей проделали это в прошлом сентябре. Вот только сегодня мы с Николаем спиртное не пили. Убедили спорщиков в том, что до берега они не доплывут.

Домой мы из деревни уехали под утро. За рулём «Москвича» сидела Маргарита Уварова. Марго выглядела уставшей, но счастливой. Я снова пропустил утреннюю пробежку. Но на занятия (в институт) мы в понедельник не опоздали.

* * *

Двадцать девятого ноября я и Котова пошли в кино. Эту идею подала Лена — я не отказался. В очередной раз посмотрели фильм «В бой идут одни старики». Я только в этой, в повторной жизни видел его в третий раз. Но с удовольствием посмотрел снова. И не только я: по пути от кинотеатра «Октябрь» к общежитию Лена Котова то и дело тихо напевала песню о «смуглянке».

Она исполнила её в полный голос (без музыкального сопровождения) в «мужском» корпусе общежития (куда свернула вслед за мной) для бабы Любы. Любовь Федоровна сама попросила Котову об этом, когда услышала её мурлыканье. Вахтёрша под пение Лены повздыхала, смахнула с глаз слёзы и вознаградила Котову за выступление конфетой «Раковые шейки».

Мы с Леной поднялись на четвёртый этаж. По пути я пожимал руки едва ли не всем встречным студентам. Перекинулись «парой слов» с Вовой Красильниковым и с Пашей Мраморовым, которые отправились в кухню на перекур. Подошли к двери моей комнаты — Лена вдруг придержала меня за руку, поднесла к своим губам указательный палец, цыкнула.

Я удивлённо вскинул брови, осторожно приоткрыл дверь — та не была заперта.

— … Между прочим, Владимиру Ильичу Ленину понравился фельетон Уэллса «Марс и его каналы»… — доносился из комнаты голос Наташи Тороповой.

— Что за фельетон? — услышал я вопрос Кирилла.

— В этом фельетоне Уэллс доказывал, что Марс обитаем, а марсианские каналы — чудо техники…

Я посмотрел на Котову и спросил:

— Торопова? У нас в комнате? С Кириллом?

Лена улыбнулась, развела руками и ответила:

— Я тренируюсь. В сводничестве. Перед поездкой в Москву.

Она кивнула на дверь и добавила:

— По-моему, это дело у меня уже немного получается.

Глава 5

Я нарочно громыхнул дверью, прежде чем вошёл в комнату. Но шумел я напрасно — лишь прервал разговор между Тороповой и Кириллом. Увидел, что Наташа и мой младший брат находились в комнате на приличном расстоянии друг от друга: Кир лежал на своей кровати, а Наташа сидела за столом около электросамовара с книгой Герберта Уэллса в руке. Я не заметил, чтобы мы с Котовой отвлекли их от чего-либо более важного и интересного, чем обычный спор. При виде меня Кирилл махнул рукой (поприветствовал), а Наташа нахмурилась и тут же заявила: она явилась к нам в комнату «ненадолго» и исключительно в поисках Лены.

Котова и Торопова в нашей комнате не задержались. Вместе девчонки пробыли у нас в гостях не больше четверти часа. Лена за это время рассказала, как только что она пела «Смуглянку» на первом этаже для бабы Любы. Наташа снова объяснила причину своего появления в мужском корпусе (как мне показалось, говорила она это специально для меня). Затем подруги сбежали от нас, сославшись на позднее время. Кирилл попрощался с ними и вернулся к чтению. Я отметил, что мой младший брат сегодня вечером позабыл о хандре. Он поучаствовал в нашей беседе и даже несколько раз вяло улыбнулся. За вечер ни разу вслух не вспомнил об Инге.

В субботу после занятий в институте Торопова снова нагрянула в мою комнату. Теперь она пришла в сопровождении Лены Котовой. Наташа недовольно зыркнула на меня и положила на письменный стол рядом с Кириллом стопку библиотечных книг. На верхней обложке я прочёл фамилию автора: «Фенимор Купер». Торопова снова бросила в меня недовольный взгляд и пробурчала: «Я обещала». Кирилл закрыл тетрадь, где решал задания по математике, уронил на стол ручку. И тут же придвинулся к книгам. Спросил: «Так это всё про индейцев?» Я заметил, как радостно блеснули глаза моего младшего брата. Подумал: «Ну, прямо дитё малое».

* * *

Вечером мы с Леной вновь уединились в съёмной квартире.

Котова сварила мне и себе кофе, пригласила меня за стол. Придвинула ко мне чашку. Извлекла из сумочки блокнот, положила его рядом с собой на столешницу.

— Смотри, Сергей, — сказала она, постучала пальцем по обложке блокнота. — Я обдумала наш с тобой разговор о Поступке. И по-прежнему считаю, что в случае с Елизаровым и Настей без него мы не обойдёмся. Но! Я обнаружила и ещё один момент: даже Поступок не сработает, если у людей не будет общих интересов.

— Почему ты так решила?

Лена дёрнула плечом.

— На собственном опыте убедилась, — сказала она. — Серёжа, помнишь тот случай в колхозе на первом курсе, когда Кирилл поколотил Колю Уварова и забрал у него мотоцикл? Когда мы спасали Ингу Рауде. Я тогда… активно общалась с твоим младшим братом. И злилась на тебя. Меня тот поступок Кирилла восхитил. Но потом…

Котова покачала головой.

— У меня и у Кирилла не было общих интересов, кроме разговоров о тебе. Поэтому тот Поступок ни к чему не привёл. Я даже рада, что он повлиял на отношение Инги к твоему брату. Хотя тогда меня это и задело: я не ожидала подобного поворота событий. Вот я и подумала, что общие интересы важны. Ну, и… проверила свою догадку.

— На Тороповой и на Кирюхе?

Лена смущённо улыбнулась.

— Да… — ответила она. — Я спросила себя, почему люди общаются друг с другом. Вот мы с тобой, например. Или Прохоров и Широва. Составила список общих интересов. Получилось, что пересечений в них даже больше, чем я ожидала. Вот я и задумалась. Вспомнила о Наташе и о Кирилле. Они сейчас очень похожи друг на друга…

— Унылые страдальцы.

Котова встрепенулась, указала на меня пальцем.

— Видишь, Сергей, и ты это заметил! Вот я и составила список того, что нравится твоему младшему брату. Ведь я с Кириллом уже не первый день знакома. Записала я в блокнот и всё то, что помню о Наташке. Поначалу это было просто так, для проверки моей теории. Потом я сопоставила их интересы. И задумалась: нужен ли вообще Поступок.

Она открыла блокнот, отыскала нужную страницу, сказала:

— Вот, смотри. Поначалу мне показалось, что твой брат и моя подруга совершенно друг на друга не похожи. Кирилл романтик и фантазёр. Наташка… мягко говоря, в облаках не летает. Но в то же время, Кир смелый и решительный мужчина: не пасует перед трудностями. А Торопова пугливая, хотя и скрывает эту свою черту ото всех.

— Не замечал за ней такого.

Котова усмехнулась.

— Если хочешь знать, она тебя побаивается. Решилась в пятницу на поход в вашу комнату, только когда я её заверила, что уведу тебя в кинотеатр.

— Меня? Боится?

Я не донёс чашку до рта — поставил её на блюдце.

Сказал:

— Всегда считал, что она меня ненавидит. Только не понимал, по какой причине.

Лена покачала головой.

— Нет, это Наташка так свой испуг маскирует, — сказала она. — А вот Кирилл её не пугает. Хоть вы с ним и немного похожи. А после этого случая с Рауде, Наташка его даже вслух пожалела… наедине со мной, конечно. А я напомнила ей о том, как она ещё недавно сама страдала из-за Прохорова. Вот в этом своём вечно плохом настроении они с Киром сейчас и похожи.

Котова показала пальцем на одну из строк в своих записях.

— Ещё я вспомнила, что у нас в комнате вечно появляются всё новые и новые библиотечные книги. Сообразила, что Наташа и раньше частенько засиживалась за чтением. А теперь она так и вовсе чуть ли не каждый вечер шуршит страницами. Как и Кирилл. Вот и ещё одно их общее увлечение. Я подумала: у них точно будут общие темы для разговора. И вот.

Лена взмахнула ресницами.

— В четверг вечером мы с Наташей говорили о Рауде, — сообщила она. — Вспомнили и про Кирилла. Я сказала, что твой брат написал Инге уже не одно письмо. Но не получил от Рауде никакого ответа. Торопова обозвала поведение нашего комсорга свинством. Заявила: Кирилл в нашем институте надолго «бесхозным» не останется, а Инга ещё пожалеет, что «упустила такого парня».

Котова улыбнулась и призналась:

— Наташа сейчас недолюбливает комсоргов. Особенно нынешнего, пусть пока и только «исполняющего обязанности». У них с Шировой сейчас вооружённый нейтралитет. Может, именно поэтому поведение Инги её так разозлило. Вот я и напомнила ей, как она раньше вытирала носы малышам и заботилась о старушке-соседке. Напомнила, что и ей ещё недавно нужна была поддержка.

Лена развела руками.

— Я рассказала ей, что Кирилл сейчас много читает. И что ты привёз ему из Москвы две книги Уэллса. Оказалось: Наташа эти книги читала, когда ещё училась в школе. Представляешь? Вот я и предложила, чтобы она прогулялась в мужской корпус и взглянула на них. Сказала, что это прекрасный повод для встречи с Киром. И сама развлечётся, и ему поможет.

Котова сделала глоток из чашки (я отметил, что она не насыпала туда сахар).

— А что такого? — сказала Лена. — Пусть пообщаются. Не всё же им по вечерам вздыхать в одиночестве. Я не говорю, что из них получится хорошая пара. Кирилл симпатичный парень. Я тоже считаю, что скоро за ним приударят девчонки: если не сейчас, то на старших курсах точно. Наташка, конечно, хорошая девчонка. Но слишком уж она не уверенна в себе…

Лена вздохнула.

— Она вчера удивилась, кстати, почему я… мне нравишься ты, а не Кирилл. Так и сказала: я выбрала не того брата. Представляешь? Не слушала раньше, чтобы она отзывалась о Кире настолько хорошо. Всё же, мои усилия уже принесли плоды. Наташа говорила, что Кирилл добрый и честный. Прочёл правильные книги. Настоящий комсомолец.

Она не улыбнулась, но её глаза лукаво блеснули.

Я допил кофе и спросил:

— А я, по-вашему, злой обманщик?

— Я так не считаю, ты же знаешь, — сказала Котова. — А вот другие девчонки знают тебя не так хорошо. Не только Наташа о тебе так думает. Многие студенты из нашего института считают тебя очень строгим и скрытным. Говорят, это на тебя армия так повлияла. Но только женщинам это в тебе нравится. Они считают, что ты ко всему прочему ещё и загадочный.

Лена опустила взгляд на блокнот — я заметил, как дрогнули уголки её губ.

— Знаешь, я раньше часто общалась со своим дедушкой, — сказала она. — Он тоже был… строгим и на многие мои вопросы отвечал уклончиво. Кириллу его честность в отношениях с Рауде не помогла. Посмотрим, получится ли у него что-то с Наташей. Заодно и проверим, нужен ли для… «романа» Поступок. Или же без него у Кира и Наташи ничего не получится.

Она перевернула страницу и сообщила:

— Я тут записала вчера всё, что узнала о Насте Бурцевой. Что ей нравится, чем она увлечена. Список получился небольшим. Но я в прошлом письме задала ей несколько вопросов. В следующем поинтересуюсь другими темами. Посмотрим. Зима завтра только начнётся. До каникул мы с тобой наверняка придумаем толковый план. Быть может, в итоге и обойдёмся без Поступка.

* * *

Зима первого декабря началась не только календарная — вечером с неба посыпались снежинки. В общежитии то здесь, то там слышались восторженные возгласы: в Новосоветске зима длилась недолго, и снег горожанам не надоедал. Поэтому его обычно встречали радостно. Он будто бы улучшал настроение и напоминал о приближении Нового года, который в настоящее время был самым любимым праздником советских людей (неофициально, конечно). Снежинки словно напоминали жителям Новосоветска (и студентам МехМашИна в частности) о пузырьках шампанского в бокале, о запахе мандаринов, о нарядной ёлке и о салате «Оливье».

Уже в понедельник тема приближавшегося праздника уверенно вытеснила из разговоров студентов ещё вчера популярные рассуждения об экзаменах, о зачётах и о Летней Олимпиаде в Москве. Заговорила о празднике и Лена Котова. Она поинтересовалась моими праздничными планами. Я ответил ей, что мы наверняка в канун Нового года вновь получим с полсотни заказов на торты. Заявил, что я праздник встречу в посёлке вместе с родителями. Сказал: буду рад, если Лена к нам снова присоединится. Котова согласилась на моё предложение. И засыпала меня вопросами на тему новогодних поздравлений: кому и какие подарки я на этот раз подарю.

Десятого декабря снег уже не таял — за ночь он прикрыл тротуары и газоны тонким белым покрывалом. Для меня это случилось столь же неожиданно, как и для других студентов. Я невольно отметил, что и в институте мне сейчас стало не так скучно, как это было на первом курсе. Преподаватели теперь не изображали запрограммированных роботов: не повторяли на лекциях уже знакомые мне фразы и жесты. В этот же день (после занятий) на комсомольском собрании, мы официально провозгласили Ларису Широву нашим новым комсоргом. Проголосовали за неё единогласно. Потому что Инга Рауде вчера забрала из института свои документы.

Кирилл и Рауде вчера встретились. В общежитии. Пообщались примерно пять минут. Кирилл мне вечером пересказал содержание их беседы. Рауде заявила моему брату, что у неё «всё хорошо», что ни на кого она «не обижена», и что ей очень понравилось в родном городе, там она и продолжит обучение в следующем году. Кирилл рассказал, что Рауде говорила с ним спокойно и «холодно». Она ни в чём его не обвиняла, но и «ничего толком не объяснила». Мой младший брат закусил губу, почти две минуты смотрел в окно — я ждал продолжения разговора. Дождался. Кирилл вздохнул, блеснул влажными глазами и сказал: «Кажется… это всё. Мы расстались».

Сплетни о визите Инги интересовали наших одногруппников только один день. В среду я имя теперь уже бывшего нашего комсорга не услышал в институте ни разу. Мой младший брат на пару дней вновь погрузился в апатию. Немного оживал он только по вечерам, когда к нам в комнату приходили Лена и Наташа — он поддерживал беседу, отвечал на вопросы девчонок, вялой улыбкой реагировал на шутки. А в субботу в институте Кирилл вдруг попросил у меня пять рублей «до стипухи». Сообщил, что поведёт сегодня Торопову в кино. Ночью я рассказал об этом Котовой (когда мы с Леной уставшие, но довольные лежали в обнимку на диване в съёмной квартире).

Лена хитро улыбнулась и сказала:

— Не удивлюсь, если Наташа тоже встретит Новый год в доме ваших родителей.

Слова Котовой оказались пророческими.

В среду восемнадцатого декабря Кирилл заявил:

— Серый, я тут подумал… что приглашу к нам в посёлок на Новый год Наташу Торопову. Как думаешь, она придёт?

* * *

За десять дней до конца года я созвонился с Ильёй Владимировичем Прохоровым и узнал, что у того накопилось заказов на тридцать два «цветочных» торта. В сравнении с прошлогодним заказом эта цифра не выглядела впечатляющей. Но директор швейной фабрики заявил, что наверняка «будут ещё». Поэтому я заранее позаботился о работниках для своего кулинарного цеха. Все, кто участвовал в прошлогодней предновогодней работе над тортами, заявили, что с удовольствием потрудятся в моём кулинарном цеху снова. В том числе, пятикурсники Мраморов и Красильников. «Перед каникулами денежки не помешают», — заявил Вова.

В предпоследний понедельник года я всё же выбрался в поход за подарками. Прихватил с собой Котову и Артурчика (Прохорова — в качестве своеобразного пропуска в «закрома» магазинов). Сына директора швейной фабрики директора и заведующие встречали с улыбками и распростёртыми объятиями. Этот факт упростил мою задачу. Но не сделал её совсем уж лёгкой. Потому что в поисках «приличных» зимних сапог для моей мамы мы объездили едва ли не весь Новосоветск. Там, где были (припрятанные «для своих») подходящие модели обуви, не было маминого размера — где находили размер… сапоги выглядели жутковато.

Подарок для мамы я прикупил в неприметном магазинчике за Калининским мостом — туда мы с Прохоровым заглянули с подсказки Лены Котовой. Как ни странно, но и там Артурчика узнали. Старший продавец передала «привет» Илье Владимировичу. И поставила перед нами на прилавок вполне приличные югославские кожаные женские сапоги сорок первого размера. Мы тут же надели их на Котову — Лена прошлась вдоль прилавка, прислушалась к ощущениям, посмотрела на отражение своих ног в зеркале. Вынесла вердикт: «Хорошенькие». Сапоги мне обошлись всего лишь на десять рублей дороже их настоящей цены («из уважения к Илье Владимировичу»).

Из обувного магазина мы вышли за пару минут до его закрытия. С ощущением выполненного долга. Подождали, пока Прохоров выкурит сигарету (он это наше ожидание честно заслужил). Чёрные женские сапоги на сегодня стали нашей финальной покупкой. Финальной, но не первой. В комиссионке на проспекте Мира я прикупил для младшего брата десять чистых японских компакт-кассет (они мне обошлись дороже, чем мамины сапоги). В «Универмаге» по ходу поисков сапог затарился мелкими новогодними сувенирами для своих соседей по общаге. Там же прикупил хлопушки и бенгальские огни. Взял в комиссионке и пять «московских» хлопушек.

Подарок для семейства Уваровых я приобрёл ещё на прошлой неделе: фарфоровый чайный сервиз на шесть персон. Это была идея Лены. Она напомнила, что в квартире Коли и Марго явно недоставало посуды. Подарок для отца я забрал из ателье позавчера. С папой я обошёлся без сюрпризов: месяц назад предложил, что закажу ему джинсы («как у Кирилла»). Папа охотно согласился. И даже намекнул, что оплатит этот подарок из собственной «заначки» (если я не проболтаюсь о ней маме). Но я объяснил ему, что в таком случае подарок перестанет быть подарком. Да и не хотел, чтобы папа узнал: эти джинсы обошлись мне примерно в его месячную зарплату.

* * *

Двадцать четвёртого декабря я снова связался с Ильёй Владимировичем Прохоровым.

Узнал, что заказ на торты разросся до пятидесяти двух «изделий». Но он не дотянул до прошлогоднего количества. Выслушал короткую речь о том, как важно, чтобы «всё и на этот раз прошло гладко».

Я заверил:

— Справимся, дядя Илья.

— Забыл тебе сказать, Сергей, — вдруг спохватился Илья Владимирович. — Твою просьбу я выполнил. Заказ поездом прибудет из Москвы послезавтра. Я сам встречу его на вокзале. Дмитрий доставит тебе его, когда приедет за тортами. Меня заверили: там всё, как ты и просил. Как я и предупреждал, москвичи за него взяли две цены. Деньги немалые. Я их вычту из твоих денег за «изделия».

— Спасибо, дядя Илья! Порадовали.

* * *

Мой кулинарный цех отработал в субботу и в воскресенье вполне профессионально, по уже отработанному год назад сценарию. И почти в прежнем составе. Вот только на этот раз после полуночи мы поднимали через окно второго этажа не только Лену Котову, но и Наташу Торопову (за которую «замолвил словечко» мой младший брат).

Строгая Бригадирша не позволила никому расслабиться. Бисквитные коржи выпекались чётко по расписанию и в соответствии с рецептурой. Я заполнял полки холодильника элементами украшений из крема. Слышал, как Вова Красильников покрикивал на первокурсников (так и норовивших сунуть на кухню свои любопытные носы).

Последние в этом году изделия кулинарного цеха погрузили в машину Дмитрия в понедельник утром. На этот раз на пробежку не отправился даже я — заявил, что хотя бы пару часов вздремну до начала занятий. Но спать я улёгся лишь после того, как заглянул в доставленную мне Дмитрием ещё вчера маленькую картонную коробку.

Хмыкнул и подумал о том, что московские друзья Прохорова меня не разочаровали.

— К встрече Нового года готов, — пробормотал я.

Глава 6

В понедельник на консультации у профессора Баранова я часто зевал, то и дело посматривал за окно, где едва заметно покачивались украшенные пышными шапками снега ветви деревьев. Тёрла глаза и сидевшая рядом со мной Котова. Зевали Кирилл и Торопова, которые сегодня уселись за одну парту. Артурчик смотрел в тетрадь и глуповато улыбался, словно поднять его с кровати подняли, но разбудить забыли. Подпирал кулаком щёку и участвовавший на выходных в работе моего кулинарного цеха Вася Ковальчук.

Под монотонный бубнёж преподавателя я вдруг задумался о том, что в первом полугодии второго курса не заострял своё внимание на учёбе в институте. Хотя занятия посещал исправно, выполнял лабораторные работы и нечастые домашние задания. Но учился я словно автоматически — процесс обучения будто проходил сам по себе. Однако сейчас я вдруг отметил, что уже получил все зачёты и допуски к экзаменам: легко, будто играючи. А претензии ко мне со стороны преподавателей касались только моих не таких уж и частых прогулов.

Никакого страха перед сессией я не испытывал. О грядущих экзаменах вспоминал нечасто. Но уже прикупил у Васи наборы красиво оформленных конспектов и шпаргалок. Экзамены на втором курсе я в прошлой жизни не сдавал. И сейчас не вспомнил, что о них рассказывали мне Кирилл и Артурчик (если они вообще о них при мне говорили). «Тогда» эта сессия стала для моего младшего брата последней. Во время зимних экзаменов («тогда») в следственном изоляторе находился я — Кирилла отправили в СИЗО в мае.

Профессор Баранов нас в понедельник надолго не задержал. Он попрощался с нами до следующего года. Поздравил нас с «наступающим». Я и Лена догнали его уже в коридоре. Я сунул профессору в руки новогодний подарок: завёрнутую в газету «Правда» бутылку армянского коньяка. Передали мы поздравление и для его дочери Риты: мы с Котовой купили ей фотоальбом с украшенной бархатистой тканью обложкой. Виктор Константинович принял подарки: «из рук Лены, по-родственному».

Преподаватели института тоже преподнесли нашей группе прекрасный новогодний подарок: ни один из них не назначил нам занятия или консультацию на тридцать первое декабря. Поэтому мы с Котовой уехали из общежития ещё тридцатого числа вечером. Но уже после того, как я доставил в посёлок к родителям своего младшего брата и торт. Торт для родителей Лены мы спрятали на ночь в холодильник в нашей съёмной квартире. От ужина мы решительно отказались. Добрались до дивана… и уснули.

* * *

В последний день декабря я познакомился с родителями Лены. Сам к ним явился: сопровождал домой их дочь. Приехали мы на мотоцикле. Котова меня представила родителям, как своего друга. Родители Котовой, заметив её смущение, переглянулись. Я громко поздоровался. Пожал крепкую руку Лениного отца, вручил ему коробку с тортом. Галантно (совсем не по-комсомольски) поцеловал руку Лениной маме, которая мне показалась повзрослевшей (но не постаревшей) копией своей дочери. От предложенной мне Котовым «соточки» «за наше знакомство» отказался: пояснил, что «за рулём». Но согласился выпить чашку кофе (мама Лены не предложила мне чай — я сделал вывод, что она уже имела представления о моих гастрономических пристрастиях). Пошёл на кухню.

Пил кофе, беседовал с отцом Котовой — Лена и её мама оставили нас, удалились «по девичьим» делам. Я отчитался перед Котовым, где родился, где учился и где служил. Обсудил с родителем Лены «обидное» второе место московского «Спартака» на прошлогоднем чемпионате СССР по футболу. Спрогнозировал, что киевляне и в следующем году получат золотые медали чемпионата. Поделился ожиданиями от Летней Олимпиады в Москве. Выразил уверенность, что наши спортсмены и на Олимпийских играх в Канаде выиграют медальный зачёт — Котов со мной согласился. Во время разговора с отцом Лены меня не покидало ощущение, что я беседовал с собственным родителем. Словечки из лексикона Котова уж очень походили на те, которые я часто слышал от папы.

Присоединившаяся к нашему разговору Ленина мама расспросила меня о нашей запланированной на вторую половину января поездке в Москву. Я подробно объяснил ей, кто именно нас пригласил в столицу. Поделился своими впечатлениями от своего сентябрьского визита к Бурцевым. Рассказал о походе в Театр сатиры — во время этой части моего рассказа мама Лены мечтательно улыбалась, словно представляла себя сидящей в первых рядах зрительного зала московского театра и наблюдающей за игрой знаменитых актёров. Упомянул я и своём походе за кулисы, где добыл для Лены автографы. Пробыли мы с Леной у неё дома почти полтора часа. Я выпил за это время три чашки кофе, поборолся с её папой на руках: победил. Унесли мы оттуда миску с салатом «Мимоза».

Ещё не отошли от квартиры Котовых, как я услышал приглушённый дверью голос Лениного отца:

— Серёга нормальный мужик. Одобряю выбор дочери. Внуки от него будут крепкими и здоровыми.

Котова развела руками, усмехнулась. На её щеках и на скулах вспыхнул румянец.

— Это мой папа, — сказала Лена. — Он такой. Совсем не похож на моего брата Олежку.

Она вздохнула, покачала головой.

— Твой папа умный человек, — заявил я. — И дальновидный. Точно тебе говорю.

Улыбнулся и тут же добавил:

— А твоя мама настоящая красавица. Она мудрая женщина. Ты на неё очень похожа.

* * *

Мы с Леной приехали в посёлок и обнаружили, что Наташа Торопова явилась туда раньше нас и уже вовсю помогала моей маме на кухне. Папа и Кирилл колдовали около телевизора — тот объявил бойкот: угрожал, что мы не увидим ночью «Голубой огонёк». Лена задержалась в женской компании, надела фартук. А я присоединился во «второй» гостиной к ремонтникам (они тут же предложили мне «соточку», но я согласился лишь на «пятьдесят»). Папа вручил мне шоколадную конфету в качестве закуски и поинтересовался, «что нового» (явно намекал на то, что Кирилл явился сегодня уже с другой подружкой). Я покачал головой и ответил, что у меня «всё по-старому». Папа похлопал меня по плечу, покачал головой — в его взгляде мне померещилось сочувствие.

Телевизор «сдался», когда опустели обе чекушки, припрятанные папой в серванте. Отец вернул на место предохранитель — экран телевизора тут же засветился, а из динамиков полилась исполняемая симфоническим оркестром музыка. Суетившаяся в «первой» гостиной мама тут же явилась на эти звуки, поцеловала мужа в щёку и заявила, что у того «золотые руки». Папа демонстративно смахнул со лба невидимые капли пота, вытер «золотые» руки о майку. Ответил маме: «Я же обещал». Уселся в кресло напротив экрана и объявил: «Пару минут отдохну и соберусь с мыслями». Мама вернулась к праздничному столу, где в компании с Леной и с Наташей протирала полотенцем тарелки и столовые приборы. Папа подмигнул нам и шепнул: «Учитесь, студенты».

За два часа до полуночи папа поинтересовался у жены: «Не пора ли за стол?» Его вопрос послужил сигналом. Который продублировал взрывом хлопушки мой младший брат — он тут же по маминой команде помчался за веником. Кирилла выручила Наташа: Торопова молча, но решительно отобрала у Кира орудия уборки и очистила пол второй гостиной от конфетти. Чем заслужила от папы похвалу. Отец украдкой показал Кириллу поднятый вверх большой палец (я не понял, что именно он одобрил: характер Тороповой, или же позу, в которой Наташа размахивала веником). В конце года мы поболтали об учёбе, о Летней Олимпиаде восьмидесятого года, о грядущей поездке в Москву. Ровно в полночь выслушали телевизионное новогоднее поздравление, пригубили бокалы с шампанским.

Первыми раздали подарки мои папа и мама. Я и Кирилл получили от них новые рубашки, Лена и Наташа стали счастливыми обладательницами тюбиков с губной помадой (мама явно не сомневалась, что мы с Киром и в этот раз приведём с собой подружек). Затем папа и мама вручили подарки друг другу. И лишь после этого раздали подарки мы с Кириллом. Мама при виде сапог воскликнула: «Вы с ума сошли! Они ж рублей сто стоят, не меньше!» Мы с Котовой умолчали об истинной стоимости обуви. Я напомнил маме, что «в прошлом году» подрабатывал у Ильи Владимировича Прохорова и поэтому «могу себе позволить». А вот папа при виде джинсов не возмущался — он тут же их надел и заявил маме, что теперь его точно украдут у неё «поселковые бабы».

Кир при виде «чистых» компакт-кассет выдохнул радостное «ух, ты!». И обнял меня, когда в нагрузку к ним получил кассету с записью песен «Ливерпульской четвёрки», которую по моей просьбе раздобыл Артурчик. Тороповой я подарил пачку бенгальских огней и хлопушку. А Котовой вручил новенькую коробочку с духами «Иоланта». За что Лена меня тут же расцеловала в щёки и заявила, что её духи «уже почти закончились, а новые в магазине не нашла». Я ответил, что идею подарка мне подсказала Торопова (Наташа тут же удостоилась от Котовой дружеского поцелуя), а раздобыл духи Артур Прохоров (Артурчику, наверняка, сейчас икнулось). Торопова тоже получила от Кира духи: коробочку с флаконом «Ландыш серебристый» (от покупки духов «Тайна рижанки» я брата отговорил).

Кириллу Наташа вручила шариковую ручку в красивом футляре. Котова мне подарила клетчатый мохеровый шарф с надписью «Made in Scotland». При виде шарфа папа изумлённо присвистнул. За что получил от жены тычок локтем под рёбра. «Не свисти дома, денег не будет», — шепнула мама. Отец привстал, протянул руку. Потрогал шарф, взглянул на бирку. И поинтересовался, «откуда такая роскошь». Лена призналась, что купила шарф в комиссионном магазине — «подруга помогла». И уточнила уже специально для меня: «Маргарита». Папа пробормотал, что такой шарф здорово бы смотрелся вместе с его джинсами; задумчиво посмотрел на жену. «Ага, — ответила ему мама. — Он пол моей зарплаты стоит. А то и больше. Я лучше сама тебе шарф свяжу. Шерстяной. Чтобы тебя не украли».

После вручения подарков мы допили шампанское. С полчаса смотрели «Голубой огонёк». В этом году исполнится тридцать лет Победе Красной армии и советского народа над нацистской Германией в Великой Отечественной войне. А потому в «Голубом огоньке» сегодня большинство песен имели военную тематику. Примерно в час ночи мама пошепталась с Леной и Наташей. Девчонки окружили Кирилла и попросили, чтобы тот включил свой магнитофон. Папа покорно выключил на телевизоре звук. Кирилл поставил в магнитофон кассету с песнями Джо Дассена (он потратил на неё почти всю ноябрьскую стипендию). Из динамиков магнитофона зазвучала ритмичная музыка, приятным голосом запел популярный сейчас в СССР французский певец. Лена схватила меня за руку и повела танцевать.

После часа танцев папа объявил перерыв — он позвал нас за стол, чтобы «восстановить силы». Пусть не все охотно, но мы откликнулись на его призыв. Я заметил, как мама носовым платком стёрла со своего лба влагу. Подумал: эта новогодняя ночь запомнится мне не только тем, что я провёл её не в СИЗО, и что я во время медленных танцев целовался с Котовой. Но и тем, что я полюбовался на танцы моих родителей. Сейчас я даже не вспомнил, когда видел такое в прошлой жизни. А «тогда» после ареста Кирилла мама точно не танцевала и почти не улыбалась. За столом я не засиделся — позвал Лену «подышать воздухом». Но повёл Котову не на крыльцо, а в прихожую. Где вручил ей маленькую коробку: тот самый «заказ», который Илье Владимировичу передали из Москвы.

Поцеловал Лену.

— Это тоже тебе, — сказал я. — С Новым годом.

— Что это?

Лена вынула из коробки красный подарочный футляр, отбросила его крышку — в тусклом свете электрической лампы блеснули мелкие тёмно-красные рубины.

— Серёжа…

— Здесь серьги, кольцо и подвеска на цепочку, — сказал я. — Не такой роскошный гарнитур, в каком ты была на свадебном юбилее у Прохоровых. Но он тоже подходит к твоему новому платью. И к моему галстуку.

Лена не отводила взгляда от рубинов (которые ей словно игриво подмигивали). Помотала головой.

— Нет. Серёжа, я не могу…

— Можешь, — сказал я. — Скоро мы пойдём в театр. Через пару недель. И пообщаемся там с Высоцким. Понимаешь? Как ты появишься в Москве перед Владимиром Семёновичем в новом платье, но без новых серёжек?

Лена вздохнула. Вынула из коробки золотую подвеску с красным камнем.

Взглянула на меня и спросила:

— А можно, я покажу её Наташке?

И тут же заверила:

— Твои родители не увидят.

— Покажи.

Лена сжала подвеску в кулаке, поцеловала меня в губы. Обронила «я быстро» и поспешила в гостиную.

Вернулась она, действительно, очень скоро, словно развернулась прямо за порогом. Я заметил во взгляде Котовой удивление.

Спросил:

— Что случилось?

Лена осторожно прикрыла дверь и сообщила:

— Они целуются.

— Родители? — уточнил я.

Котова покачала головой.

— Нет, твои папа и мама в другой комнате, рядом с телевизором… наверное. Кир и Наташа целуются. Около печки.

Она показала на дверь, улыбнулась.

И тут же заявила:

— Вот видишь, Сергей, в их случае Поступок не понадобился.

А я подумал: «Как интересно. Кирилл и Торопова закрутили роман — всё вернулось на круги своя. Неужто и в этот раз в мае на Кирюхиной одежде найдут Наташину кровь?»

* * *

Из посёлка мы с Леной уехали первого января вечером.

А уже третьего числа пошли в МехМашИн на экзамен.

* * *

Последний экзамен (в этой сессии) я сдал в пятницу семнадцатого января — получил за него «отлично», как и за предыдущие, как и за все экзамены на первом курсе. Я прикрыл дверь, отошел от кабинета. Принял привычные поздравления от одногруппников. Уселся на подоконник в ожидании, пока сдадут экзамен оставшиеся в кабинете Кирилл и Лена. Посмотрел на столбик схожих записей (в графе «оценка») в своей зачётной книжке. Выслушал пропитанную незлой завистью шутку Артурчика по поводу того, что я «зубрила». Поймал на себе задумчивый взгляд Ларисы Шировой. Захлопнул зачётку, сунул её в карман.

— Чёрный, ты молодец, — сказал Андрей Межуев. — Третья сессия на одни пятёрки! Ты в нашей группе один такой. Поздравляю!

— Спасибо, — ответил я.

Староста остановился напротив меня, скрестил на груди руки.

— Чёрный, как ты это делаешь? — спросил он. — Я же знаю: ты даже не заглядывал в лекции перед экзаменом. Шпаргалки? Ладно на одном экзамене… Но не третью же сессию подряд. Не верю.

Межуев сощурил глаза. Я пожал плечами.

Собравшиеся в коридоре около двери в кабинет студенты притихли. Они смотрели на меня и на старосту.

Я улыбнулся им и ответил:

— Товарищи, тут никакого секрета нет. Честное слово. Всё просто. Дело в том, что я очень умный. Невероятно вежливый. Чертовски обаятельный. И необычайно скромный.

Котова сдала экзамен на «хорошо». Но Лена не расстроилась. Одна четвёрка у неё в этом полугодии уже была: по математике. Профессор Баранов таким нехитрым способом показал Котовой, что не делал поблажек даже своим будущим родственникам. Артурчик сегодня тоже удостоился отметки «хорошо». А вот Кирилл и Наташа заработали «отлично» (не зря вчера вместе зубрили). На пересдачу в этот раз отправился только Вася Ковальчук. Будто он продал (или сдал в аренду) все имевшиеся у него в запасе шпаргалки, не оставил себе ни одной. Вася по этому поводу не расстроился — способы «пересдач» он отработал ещё на прошлом курсе.

После экзамена мы дружной толпой ввалились в кафе «Весна» (вместе со мной туда пошли не только Кирилл, Наташа и Лена — отправились с нами и Лара с Артурчиком). Молочными коктейлями мы отметили «закрытие» сессии. Но об учёбе быстро забыли — главной темой наших разговоров стала поездка в Москву. Билеты на поезд (в купейный вагон) я купил ещё в декабре. Сам прогулялся на вокзал к кассам, не доверил это дело экономному Прохорову. Ещё тогда сообщил Артурчику, что Широва с нами не поедет. Пояснил, что Лару в Москву не пригласили. А для нас уже забронировали номера в гостинице — об этом Лене написала Настя Бурцева.

* * *

В субботу утром мы с Котовой проснулись в съёмной квартире.

Лена приготовила завтрак. Мы поели.

Котова убрала грязную посуду в раковину, оставила передо мной на столешницу чашку с кофе и принесла свой блокнот.

Она уселась напротив меня за стол и заявила:

— Серёжа, я проанализировала Настины письма. Вспомнила всё, что она мне рассказывала о себе летом. Выписала в блокнот всё, что ей нравится, и чем она увлечена.

Лена покачала головой.

— Даже не представляю, что у неё с этим лейтенантом КГБ может быть общего. Что будем делать? Времени почти не осталось, а плана у нас по-прежнему нет.

Я пригубил кофе, поставил чашку на стол и сказал:

— Озвучь весь список. Послушаю. Быть может, что-нибудь и придумаю.

Глава 7

Лена листала страницы блокнота, переворачивала их указательным пальцем. Хмурила брови. Плотно сжимала губы, словно строгая учительница. Я поймал себя на мысли: мне действительно интересно, к каким выводам она пришла, пока изучала интересы и привычки Насти Бурцевой. Хотя в прошлой жизни я по пальцам рук пересчитал бы среди своего окружения тех, чьи рассуждения вызывали у меня интерес. Я наблюдал за Котовой со своего места около кухонного окна (сидел спиной к хищно ощетинившемуся колючками кактусу). Пил маленькими глотками из чайной чашки горячий кофе. Слушал шуршание листов блокнота.

— Вот, — сказала Лена.

Она указала пальцем на страницу. Резким движением отбросила с лица прядь каштановых волос. Взглянула на меня, но тут же опустила взгляд на свои записи.

— Серёжа, мне кажется: главная Настина черта в том, что она очень легка на подъём, как сказал бы мой папа. Любит путешествия и приключения. Вспомни, как она примчалась к тебе в Новосоветск. Одна, в незнакомый город, к малознакомым людям. А эта её поездка на море с подругой? Или путешествие вместе с отцом в ту же Венгрию, где она беседовала с Высоцким. Сомневаюсь, что она отправилась туда вынужденно — скорее поверю, что это она вынудила папу взять её с собой в эту поездку.

— Она экстраверт, — сказал я. — Не устаёт от перемены мест и жаждет новых впечатлений.

Котова кивнула. Заметила направление моего взгляда — поправила у себя на груди рубашку (по съёмной квартире Котова обычно расхаживала в моих рубашках, будто те ей нравились больше, чем домашний халат).

— Новые впечатления её не утомляют, — согласилась Лена. — Она ищет их если не в поездках и в новых приключениях, то в книгах. Вспомни, какую книгу она подарила Кириллу на море. «Одиссея капитана Блада» — это не лучший выбор для девицы, но хороший вариант для любителя приключений. А эти её книги по философии! Настя штудирует их, будто моя мама журналы «Крестьянка» и «Работница». Но не в поисках кулинарных рецептов. Бурцева ищет там новые идеи и впечатления: пищу для своего мозга.

— Согласен с тобой, — сказал я. — Сейчас ты описала Настю, как идеальную спутницу жизни для офицера КГБ.

— Ты думаешь?

— Я уверен. Будут ей и новые впечатления, и заграничные поездки, и приключения, и встречи с интересными людьми. Если Елизаров служит в отделе Настиного отца. Он ведь не армейский лейтенант. И не парнишка из советской глубинки, раз живёт в отдельной квартире в центре Москвы. Сомневаюсь, что его пошлют в далёкий гарнизон посреди тайги или в военную часть на краю пустыни. У него уже сейчас приключений вагон и маленькая тележка. То билеты в театр достаёт, то сопровождает внучку члена Политбюро ЦК КПСС.

Котова взглянула на свои записи и озадаченно хмыкнула, будто взглянула на собственные выводы под иным углом. Я допил кофе, отодвинул от себя чашку. Потрогал пальцем верхнюю губу, на которой уже вторую неделю отращивал усы.

— Тогда второй пункт моего списка тоже в пользу лейтенанта Елизарова… получается, — сказала Лена. — Бурцева мне часто говорила о своём отце. Намного чаще, чем о маме. Настя восторгалась им. И при наших беседах, и в письмах. Даже говорила, что ты на него немножко похож. Но я почти уверена… теперь, что лейтенант Елизаров тоже походит на Настиного папу. Уже хотя бы тем, что тоже служит в Комитете государственной безопасности СССР. Да и сопровождает её часто: ты сам об этом говорил.

Я развёл руками, улыбнулся.

— А ты утверждала, что у них ничего общего. Да они почти родственные души! Что там у тебя дальше в списке?

Котова провела пальцем по строкам.

— Настя читает на трёх иностранных языках. Обожает философию и литературу. Восторгается высокими и сильными мужчинами…

— Это про Елизарова.

— Он читает труды философов? — спросила Лена.

— Понятия не имею, что он читает. Но он с меня ростом. И явно не слабак.

Котова кивнула и продолжила:

— Бурцева любит животных; но у Настиной мамы аллергия и на собачью, и на кошачью шерсть.

Лена накрыла страницу рукой, подняла на меня глаза.

— Может, щенка Елизарову подарим? — спросила она. — Или котёнка?

Я пожал плечами.

— Как вариант. Возможно.

Снова потрогал свои пока ещё лишь едва наметившиеся усы и сказал:

— Котёнок это здорово. Твой список мне внушает надежду на успех нашей операции. Меня смущает другое: почему они всё ещё не вместе? Ведь ты сама видишь, что Кириллу и Наташе хватило меньшего: они лишь пару раз поболтали о книгах и уже поцеловались. Вуаля! Молодые организмы. Природа им шепчет: «Любите и размножайтесь». Елизаров и Бурцева знают друг друга не первый день. Миша не женат. Настя болтала о каком-то Володьке, но это всё несерьёзно, я уверен. Чего же им не хватает?

— Поступка?

— Возможно, Лена. Вполне возможно.

Я постучал пальцем по столешнице, усмехнулся и сказал:

— Ещё меня удивило вот что: сейчас, когда ты озвучила свой список. Бурцева и Елизаров вполне подходят друг другу. Во всяком случае, как любовники. Высокий овеянный ореолом приключений мужчина и жадная до новых впечатлений девица. А Настин отец, я уверен, совсем не глупый человек. И понимает всё то, что мы только что с тобой проговорили. Настя и Миша не сегодня, так завтра проснутся в одной постели. Не верю, что полковник этого не осознаёт. Но если он это понимает… то тут у нас вырисовывается два варианта.

— Он запретил Михаилу даже думать о романе со своей дочерью? — спросила Лена. — Запугал его? Приказал?

— Возможно. Очень даже. Это первый из возможных вариантов.

— А какой вариант второй?

— Второй вариант, — сказал я, — это что Бурцев нарочно подсовывает дочери этого высокого лейтенанта. И точно так же, как и мы с тобой, недоумевает: почему Анастасия всё ещё не клюнула на такую привлекательную наживку. Квартира в центре Москвы… Кем работают родители этого лейтенанта? Кем были его дед и бабка, которые оставили внучку такую роскошь? Почему именно его приблизил к себе Настин отец? Я тут подумал… уж не Мишу ли Елизарова назначили Бурцевы главным кандидатом в Настины мужья?

— Ты думаешь?

Котова выпрямила спину — стул под ней скрипнул.

— Я надеюсь на это.

— Почему? — спросила Лена.

Она закрыла блокнот.

— Потому что в этом случае Евгений Богданович Бурцев и его жена не помешают нашим замыслам, — ответил я. — А мы с тобой окажем им услугу. О которой они, очень надеюсь, узнают не сразу.

* * *

Я купил билет не на самый популярный поезд до Москвы. Раньше я этим рейсом не пользовался. Обычно из Новосоветска выезжал утром, чтобы примерно в то же время приехать в столицу. Но теперь я предпочёл, чтобы мы явились в столицу вечером. Объяснил это Котовой и Кириллу тем, что в такое время Насте будет проще нас в понедельник встретить. Да и для нас так лучше: приедем в гостиницу, поужинаем и завалимся на кровати. А уже утром с новыми силами ринемся на покорение столицы.

На вокзал в воскресенье мы отправились вчетвером — Артурчик пообещал, что доберётся туда самостоятельно. Меня и Кирилла девчонки загрузили вещами. Словно они ехали в Москву не на экскурсию, а перебирались в столицу на постоянное место жительства. Лена и Наташа заверили нас, что прихватили с собой только «самое необходимое». Мы с братом невольно переглянулись, словно задумались о том, почему у женщин «самого необходимого» обычно едва ли не в два раза больше, чем у мужчин.

Моё предложение вызвать такси ни Кирилл, ни Лена и Наташа не поддержали. Назвали его напрасной тратой денег, которые мы «с большим толком потратим в Москве». В салоне трамвая я загрустил об оставшемся у родителей в посёлке Братце Чижике. Так же, как ещё недавно с грустью вспоминал о своём оставшемся в прошлой жизни внедорожнике. Признался себе, что уже снова отвык от толкучки в общественном транспорте. Потому что теперь ездил на мотоцикле даже по заснеженным дорогам.

Поезд следовал через Новосоветск транзитом и останавливался у нас только на пять минут — поэтому Лена и Наташа переживали, что те самые «пять минут» случатся не по расписанию. Благодаря их тревогам мы три четверти часа просидели в здании вокзала в компании таких же страдающих повышенной тревожностью людей. Там нас и нашёл Артур Прохоров, приехавший на такси за четверть часа до посадки в вагон. Артурчик с ухмылкой посмотрел на наши чемоданы, поставил рядом с ними свою сумку.

— Вы только представьте, товарищи комсомольцы, — сказал он, — уже на этой неделе мы с вами увидим Высоцкого.

* * *

Непрезентабельный внешний вид нынешних советских поездов сегодня меня не удивил. Я уже насладился им во время летней поездки к морю. Вдохнул привычный запах поезда. Спокойно выслушал скрип и скрежет двери вагона. Посмотрел на раскрасневшиеся щёки выглянувшей наружу молодой проводницы. Почувствовал запах табачного дыма, вареных яиц, копчёной колбасы и жареной курицы. Проводница ловко спустилась по лесенке на перрон, скрипнула валенками по снегу. Поздоровалась с нами, выдохнула клубы пара.

В спину меня подтолкнул нетерпеливый Артурчик. Я сделал шаг вперёд — проводница запрокинула голову, доверчиво мне улыбнулась. Её тут же потеснили ринувшиеся в вагон нетерпеливые Кирилл и Наташа. Лена взобралась в вагон следом за подругой. Ей едва ли не на пятки наступал Артурчик. Я подмигнул проводнице (румянец у той на щеках стал заметно гуще и ярче). Забросил в вагон свою сумку (где её подхватил Артур Прохоров). Резво взобрался по ступеням с громоздким чемоданом Котовой в руке.

Споров на тему того, кто и на каких местах поедет, не было. Потому что я сразу заявил: «Мальчики сверху, а девочки снизу». Сказал, что усажу всех своих подопечных комсомольцев в седьмое купе («чтобы были на виду»), а сам поеду на верхней полке в шестом. Котова не порадовалась моему решению. Но согласилась с ним. Я прошёлся мимо зашторенных окошек по коридору. Добрался до приоткрытой двери, из-за которой звучали громкие голоса Тороповой и Артурчика. Замер в дверном проёме, поставил на пол чемодан.

При моём появлении споры в купе закончились. Комсомольцы привычно выполнили мои распоряжения: разложили по указанным мною местам сумки и чемоданы. Свои вещи я пристроил в этом же купе: решил, что не побеспокою пока соседей. Снял шапку и куртку, повесил их около двери. Уселся — потеснил Котову. Выслушал тихое хоровое «ура!», когда поезд дернулся, а за окном медленно поплыли в сторону привокзальные часы и здание новосоветского вокзала. Почувствовал, как пальцы Лены сжали мою руку.

Поезд едва отъехал от перрона, как к нам в купе наведалась проводница. Она взглядом посчитала нас по головам, выслушала мои объяснения о том, что «я из соседнего купе». Забрала у нас билеты, ловко сложила их и рассовала по кармашкам своей папки. Сразу же взяла с нас плату за пользование постельным бельём. Заявила, что принёсёт нам чай, если попросим — взглянула при этом мне в лицо. Я ответил ей, что с чаем определимся чуть позже. Проводница мне мило улыбнулась, не взглянула на сидевшую радом со мной Лену.

Проводница ушла, оставила дверь приоткрытой. Я повернул голову, посмотрел ей вслед и встретился взглядом с глазами проходившего по коридору подростка. Мы с парнем смотрели друг на друга примерно секунду. Тот показался мне хмурым и серьёзным. Именно таким я его и помнил. Подросток прошёл мимо — я услышал, как громыхнула дверь соседнего купе (того самого, в котором находилось моё двадцать четвёртое место). «Как интересно», — подумал я. Сообщил своим спутникам, что прогуляюсь: покажусь соседям.

Сказал Котовой:

— Иди за мной. Я тебя кое с кем познакомлю.

— С кем? — спросила Лена.

— Сейчас узнаешь.

Я вышел в коридор. Бросил взгляд через плечо — проверил, что Котова последовала за мной. Подошёл к шестому купе, постучал в дверь. Убедился, что Лена вышла в коридор, поманил её к себе рукой. Котова неуверенно улыбнулась, выполнила мою просьбу. Я взял её за руку и сдвинул дверь шестого купе в сторону. Услышал тихие голоса, которые тут же смолкли. Сидевшие в купе около стола люди повернули в мою сторону лица: два худых похожих друг на друга черноволосых подростка и женщина пенсионного возраста.

Я поздоровался с ними и порадовал известием, что я их сосед. Похлопал по верхней полке рукой, заявил: у меня билет на двадцать четвёртое место. Отметил, что и подростки, и женщина не пришли в восторг от моего сообщения. Только младший из парней (он смотрел на меня с любопытством) сдвинулся ближе к окну, словно освобождал для меня место. Второй парень (серьёзный и неприветливый с виду) скрестил на груди тонкие руки и нахмурился. Седовласая женщина улыбнулась и устало вздохнула.

Я чуть посторонился — взгляды моих соседей по купе сместились на замершую позади меня Котову.

— Знакомься, Лена, — сказал я. — Это братья Смирновы.

Подростки и женщина вновь перенесли фокус своего внимания: они снова уставились на меня.

— Вот это Павел. Ему четырнадцать лет.

Я показал на старшего парня.

— А это Никита. Ему уже исполнилось двенадцать.

Теперь я показал на младшего, который сидел под моим спальным местом.

— Здравствуйте, — произнесла Лена.

Седая женщина и подростки её словно не услышали — они не спускали с меня глаз.

— Откуда вы нас знаете? — спросил Паша. — Мы с вами знакомы?

Я почувствовал, как моё сердце при звуках его голоса пропустило удар. Парень смотрел на меня без испуга и словно вызывающе. Он убедил меня этим взглядом, что я не ошибся: передо мной сейчас действительно был тот самый Паша Смирнов, которого Артурчик прозвал Мирным за его колючий характер, и которому мы в тысяча девятьсот девяносто втором году поставили мраморный памятник в полный рост на Ваганьковском кладбище. На том памятнике Мирный смотрел хмуро, исподлобья: в точности, как делал это сейчас.

— Мы не знакомы, — ответил я. — Это фокус такой. Называется «чтение мыслей».

Поинтересовался:

— Так я угадал, парни? Вы Павлик и Никитка Смирновы из Москвы?

— Павел, — поправил меня старший из братьев Смирновых (он ненавидел, когда его называли «Павликом»).

— Угадали, — сказал Никита.

Он тут же удостоился недовольного взгляда от старшего брата.

Но не обратил на него внимания, спросил:

— А вы любые мысли умеете читать? Или только имена угадываете?

— Читать мысли невозможно, — ответила ему седая женщина.

Покачала головой. Я посмотрел на неё и догадался, от кого Мирный унаследовал свой знаменитый хмурый взгляд.

— Вы правы, — сказал я. — Это просто фокус. Как в цирке.

— А как вы его делаете? — сказал Никита. — Расскажите, пожалуйста!

Он не обращал внимания ни на брата, ни на седую женщину — пристально смотрел на меня.

— Это секрет, — тихо ответил я.

Поднял руки и заявил, что «может быть» свой секрет и раскрою. Но сделаю это точно не сейчас. Потому что в соседнем купе меня дожидались друзья. Пояснил: сюда я пришёл, чтобы ночью меня не приняли за грабителя, когда полезу на свою полку. Младший из братьев Смирновых улыбнулся в ответ на мою шутку — старший и бровью не повёл, как и сопровождавшая их женщина. Я улыбнулся, попятился в коридор и прикрыл дверь в купе, закрыл себя от пристальных взглядов черноволосых подростков и седой женщины.

Котова дёрнула меня за руку, вопросительно вскинула брови.

— Серёжа, что это за фокус такой? — спросила она. — Ты знаком с этими людьми? Как ты узнал их имена?

Я приложил палец к губам, отошёл от двери соседского купе — Котова последовала за мной.

Тихо сказал:

— Я видел только Павла Смирнова. Но выглядел он тогда лет на десять старше, чем сейчас.

— Старше? — спросила Лена. — Как такое может быть?

И тут же ответила на свой вопрос:

— Ты видел его во сне?

Она сжала мою руку.

— Я говорил тебе, что скоро погибнут дети. Помнишь?

Лена кивнула.

— Среди этих детей будет Никита Смирнов, — сказал я и указал на дверь шестого купе. — Мне об этом рассказал его старший брат Павел. И даже показал фотографию Никиты. На ней Никита был в точности, как сейчас: двенадцатилетним мальчишкой.

О той фотографии я вспомнил, едва только увидел пару минут назад Смирновых. Мирный всегда носил с собой чёрно-белую фотографию покойного младшего брата. В кармане около сердца. Часто смотрел на неё, несколько раз показывал её и мне, и Артурчику. Рассказывал нам, что чувствовал свою вину в смерти брата. С этой фотографией мы его и похоронили. Я лично сунул это фото, пропитанное Пашкиной кровью, ему в нагрудный карман пиджака. В фотографии тоже была дыра от пули, как и в груди Мирного.

— Но ведь… он не умрёт? — произнесла Лена. — Мы же с тобой его спасём? Как и других детей?

Она смотрела мне в глаза.

— Обязательно спасём, — ответил я. — В том числе и для этого мы с тобой сейчас едем в Москву.

— Это случится сейчас?

Котова напряглась. Я покачал головой.

— Нет. Весной. Но уже сейчас мы подготовимся к их будущему спасению. Я тебе объяснил, как. Всё будет хорошо.

— Серёжа, а что с ними случится? — спросила Лена. — Почему они умрут… могут умереть?

— Сейчас тебе об этом не скажу, — ответил я. — Рано. Но обещаю: ты прочтёшь рассказ Павла Смирнова сразу же, как только мы вернёмся из Москвы в Новосоветск.

Глава 8

Ни я, ни Артурчик не взяли с собой в Москву гитары. Поэтому мы вечером в поезде обошлись без концерта с песнями Владимира Высоцкого. Не прихватил свой магнитофон и Кирилл (брат прислушался к моему совету). Зато мы взяли с собой в дорогу игральные карты. А Прохоров прихватил флягу с коньяком, которую мы впятером опустошили меньше чем за час. Болтали, смеялись, строили планы на поездку. Выясняли (игрой в карты), кто чаще останется «дураком». За этот титул не на шутку схлестнулись Наташа и Кирилл: они проигрывали чаще других. Потому что мы с Леной подыгрывали друг другу, а Артурчик «мухлевал». Мой младший брат и Торопова играли честно — за что и страдали (поочерёдно проигрывали).

Первой из игры вышла Наташа. Обозвала нас жуликами и отправилась к проводнице за чаем. Кирилл покинул игру в знак солидарности с Тороповой — поспешил за ней следом к каморке проводницы. Артурчик шёпотом обозвал их «два сапога пара». За что и оставался «в дураках» пять игр подряд: теперь я пресекал его попытки выдать даму за короля, а пики за трефы. Через час Артурчик в очередной раз бросил карты на стол, обвинил меня и Лену в мошенничестве и побрёл в тамбур на перекур. Я погасил в седьмом купе верхний свет и объявил комсомольцам, что им пора спать. Услышал тихое ворчание Тороповой и шуточный ответ Котовой: «Да, папочка». Кирилл молча сбросил ботинки и полез на верхнюю полку. Я чмокнул Лену в губы и ушёл на своё место.

Ночью я спал спокойно, сквозь сон слышал, как изредка хлопала дверь соседнего купе — это Прохоров бегал курить. Утром меня разбудили яркие лучи солнца, что отражались в зеркале на двери и светили мне в лицо. Братья Смирновы оперативно обнаружили моё пробуждение — Никита тут же пристал ко мне с расспросами о моём вчерашнем «фокусе». Я объяснил подросткам, что при помощи слов, физики или математики «настоящую магию» объяснить невозможно. И тут же сообщил парням, что они оба отдыхали летом прошлого года в спортивном лагере в Феодосии. Никита одарил меня очередным «как вы узнали?», а Павлик махнул рукой и с заметным разочарованием в голосе заявил, что я наверняка видел их летом в лагере.

В прошлой жизни мы с Пашей Смирновым познакомились через общих друзей-боксёров. Разговорились мы с ним о боксе и теперь. О боксе и о спортивных достижениях (своих и старшего брата) первым заговорил Никита. Он и втянул нас с Пашей в беседу. Я честно поведал парням о своём спортивном прошлом. Снова услышал о том, что Паша Смирнов в прошлом году взял призовое место на городских юниорских соревнованиях. А Никита грозился, что весной повторит достижение старшего брата. Ещё я узнал, почему парни только сейчас возвращались домой от бабушки: они поехали на зимние каникулы в Ростов-на-Дону и переболели там «краснухой». «Выписались» только позавчера — и сразу же отправились в сопровождении бабушки домой.

Торопова утром от игры в карты отказалась. Поэтому мы играли «два на два»: я и Лена против Кирилла и Артурчика. «Красота» и «опыт» без особого труда раз за разом обыгрывали «честность» и «болтливость». Торопова всё это время за игрой не следила, читала рассказ Брайана Олдиса «Кто заменит человека?» в прошлогоднем журнале «Техника молодёжи». Открыто она ни за кого из нас не болела. Словно не решила, кто именно заслужил её поддержку (Лена или Кирилл). Но я видел на Наташином лице улыбку всякий раз, когда Прохоров всердцах бросал на стол игральные карты и уходил на перекур. Карточные игры сменились игрой в «балду». Бессменным балдой зарекомендовал себя мой младший брат. Поиграли мы и в «города», и в «морской бой».

За окнами вагона уже стемнело, когда наш поезд подобно гигантской полудохлой гусенице неторопливо вполз в столицу СССР. Свои вещи мы к тому времени уложили в сумки и чемоданы, притихли «на низком старте». Посматривали в окно на городские огни. Мне Москва вновь показалась блеклой и слабо освещённой. Моим спутника столица Советского Союза виделась яркой и светлой. Они то и дело замечали в окно броские светящиеся надписи на медленно проплывавших мимо нас зданиях, указывали на них руками, восторженно восклицали и ахали. До перрона вокзала мы пробирались через город больше получаса. Словно Москва занимала едва ли не десятую часть того пространства, что отделяло Павелецкий вокзал от Новосоветска. Поезд в очередной раз вздрогнул и замер.

— Приехали, — хором выдохнули Кирилл и Артурчик.

* * *

Настю Бурцеву мы увидели на том же месте (в начале перрона), где она встречала меня в сентябре. Анастасия поочерёдно поцеловала нас в щёки (первой в очереди оказалась Котова, а Прохоров удостоился скромного поцелуя последним). Бурцева повела нас уже известным мне маршрутом к стоянке автомобилей. Вот только привела нас Настя не к чёрной «Чайке», а к двум салатовой окраски автомобилям ГАЗ-21 «Волга» с «шашечками» и буквой «Т» на передних дверях.

Курившие на улице водители такси при виде нас неохотно бросили под бордюр недокуренные сигареты, рассовали по багажникам наши сумки и чемоданы. Я оперативно разделил нашу группу: усадил в первую машину Торопову, Прохорова и Кирилла. Сам уселся в другое такси. Позади меня на диване разместились радостно улыбавшиеся Лена и Настя. Девчонки поспешно обменивались информацией, будто вот-вот расстанутся на годы, если не навсегда.

Я улавливал лишь обрывки их разговоров.

— … Куда мы поедем? — спросила Котова.

— В гостиницу «Россия»… — ответила Анастасия.

— … Красивая?

— … Самый большой гостиничный комплекс в мире…

— … Просто?

— … Дедушку попросила. Два номера…

Я краем уха слушал болтовню девчонок и просматривал за окно на московские улицы. Сообразил, что мы ехали в «Зарядье», где сейчас пока ещё возвышалась над стенами Московского Кремля гостиница «Россия». В прошлый раз я останавливался в этой гостинице дважды. И оба раза в жил в западном корпусе с видом на Кремль, который считался самым престижным. Хотя идти от него до метро «Китай-город» было дольше всего: сперва обогнуть западный вестибюль, а потом ещё топать вдоль всего северного до Варварки.

Мои прошлые попутчики (с которыми я ехал в Москву в сентябре) рассказывали, что «так просто» в гостиницу «Россия» сейчас не попасть. А уж тем более в номер с видом на кремлёвские стены (в номер «повышенной комфортности» — «стандартных», по их словам, в том корпусе не было). Но Бурцева в разговоре с Леной упомянула своего дедушку — поэтому я всё же предположил, что номера в гостинице нам предоставят не с видом на внутренний двор. Не удивился, когда машина в итоге подъехала именно западному корпусу.

— … Красиво!..

— … Вам понравится…

— … Концертный зал?

— … Папа пообещал, что нас тут встретят…

К стойке регистрации мы не пошли. Ещё у входа нас встретил невысокий гладковыбритый мужчина. Он поздоровался с Настей, прощупал нас строгим цепким взглядом. Указал нам место у стены — мы поставили там сумки и чемоданы и приготовились к долгому ожиданию. Наше участие в регистрации не понадобилось (мы лишь вручили Бурцевой свои документы и четверть часа рассматривали вестибюль). Настя вернулась к нам уже без спутника, вернула нам паспорта и скомандовала, чтобы мы следовали за ней к лифтам.

В лифте я узнал, что разместили нас в двух комнатах на шестом этаже. Порылся в памяти, поискал там информацию о трёхместных номерах в «России» (ещё и «повышенной комфортности»). Допустил, что такие существовали (раз нам их предоставили). Слушал восторженные возгласы Кирилла и Артурчика, которые будто малые дети радовались любой необычной мелочи. Видел, что и Лена с Наташей не скрывали свой восторг от пребывания в «самом большом гостиничном комплексе мира» (но они вели себя скромно и тихо).

— Вот наши номера, — сообщила Настя.

Она показала на две ничем не примечательные деревянные двери.

— А кто где будет жить? — спросил Кирилл.

— Мальчики налево, девочки направо, — скомандовал я.

Со мной не спорили. Лена и Настя улыбнулись. Торопова пожала плечами. Прохоров ломанулся «обживать» «левую» комнату — Кирилл поспешил за ним. Я тоже переступил порог, вдохнул спёртый воздух. Окинул взглядом тесную прихожую (слева стенной шкаф, а справа дверь в санузел). Снял обувь, прошёл в комнату. Увидел три кровати, стол со стулом, зеркало и светильники на стенах, непонятного назначения маленький столик с круглой столешницей около зашторенного окна. «Повышенной комфортности» не почувствовал.

Странная расстановка кроватей в комнате меня поначалу озадачила. Я заподозрил, что третью кровать сюда принесли недавно: она не вписывалась в интерьер, выглядела в этом номере чужеродным элементом. Запоздало сообразил, что стоявшая ближе других к окну кровать — это обычная советская раскладушка. Она выглядела ниже других кроватей, да и стояла явно не на своём месте. Рядом с ней и остановились гости из Новосоветска: комсомольцы Кирилл и Артур. Будто лишь эта раскладушка стоила их пристального внимания.

— Кто здесь ляжет? — спросил Кир.

Он посмотрел на меня.

— Разыграем кровати на спичках, — предложил Артурчик. — Кто вытянет короткую, тот и ляжет на раскладушке.

Он вынул из кармана спичечный коробок.

Я кивнул и сообщил:

— Согласен. Разыгрывайте. Моя кровать — та, что ближе к входу.

Я подошёл к приглянувшемуся мне спальному месту и поставил рядом с ним сумку. Мой младший брат и Прохоров переглянулись, вздохнули. Но промолчали.

Раскладушку «выиграл» Артурчик.

* * *

Через час после заселения в гостиничный номер мы (чистые и пахнущие мылом) отправились в гости к девчонкам. Те нас встретили громким весёлым щебетом. Бурцева сидела на стуле (единственном в комнате), наряженная в короткий халат. Лена и Наташа восседали на кроватях, будто восточные мудрецы: скрестив ноги, с тюрбанами из полотенец на головах. При нашем появлении девчонки прервали беседу, поспешно поправили свои наряды. Я скользнул взглядом по комнате — около раскладушки увидел сумку Тороповой. Подумал: «Она проиграла, как Прохоров? Или получила своё спальное место в приказном порядке?»

— Когда мы пойдём на концерт Высоцкого? — с порога спросил Артурчик.

Я увидел, как Настя печально вздохнула и покачала головой.

— На концерт Высоцкого мы в этот раз не пойдём, — сказала она.

Посмотрела при этом не на Прохорова, а на Котову — будто бы взглядом просила у Лены прощения.

— У Владимира Семёновича сейчас тяжёлый период в жизни, — сообщила Бурцева. — Как сказал Аристипп: «Не позорно предаваться удовольствиям, позорно не найти сил отойти от них». Папа говорит, что Высоцкий сейчас не участвует даже в спектаклях. А в конце этой недели он так и вообще улетит во Францию.

Прохоров всплеснул руками и произнёс:

— Я так и знал!

Настя пожала плечами.

— Простите, — сказала она. — Но папа раздобыл для нас билеты на спектакль «Ревизор», что идёт сейчас в Театре сатиры. Это постановка Валентина Плучека по пьесе Николая Васильевича Гоголя. Я смотрела её уже трижды. С удовольствием схожу на неё снова вместе с вами. У нас билеты на пятницу. Хорошие места…

— «Ревизор»? — переспросил Артурчик и недовольно скривил губы. — По Гоголю?

— В этой пьесе играет Анатолий Папанов, — сказала Настя, — Вера Васильева, Спартак Мишулин, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт, Михаил Державин, Зиновий Высоковский и ещё много прекрасных актёров…

— … Которых ты, Артурчик, видел пока только по телевизору и в кинотеатре, — вклинился в разговор я. — Кого из них ты не хотел бы увидеть вживую? И когда ещё у тебя возникнет такая возможность?

Прохоров вскинул брови.

— Папанов? — спросил он и потёр пальцем верхнюю губу. — Миронов? Так это…

Он посмотрел на Бурцеву.

— … Я же и говорю, что «Ревизор» — это здорово, — заявил Артурчик. — Обожаю эту пьесу!

Настя улыбнулась.

— А ещё мы можем посмотреть «Безумный день, или Женитьба Фигаро»… если захотите, — сказала она. — Тоже прекрасный спектакль с прекрасным актёрским составом. У Сергея спросите, если не верите мне: он эту комедию уже видел. Думаю, что папа раздобудет нам билеты. Если я его об этом попрошу.

— А куда мы пойдём завтра? — спросил Кирилл.

— Да куда хотите, — ответила Бурцева. — Можем прогуляться по Красной площади и по Александровскому саду. Посмотрим на Государственную библиотеку СССР имени Ленина…

Вопрос экскурсий мы обсудили ещё в купе поезда.

— В ГУМ, в ЦУМ, в «Пассаж» и в универмаг «Москва», — озвучил наш общий выбор Артурчик.

— И в Московский Дом Книги! — добавил Кирилл.

* * *

Первая ночь в гостинице «Россия» прошла спокойно. Никто на нашем этаже не орал и не хлопал дверью. Даже Артурчик не мстил мне и моему младшему брату «за раскладушку» своим раскатистым храпом. Прохоров этой ночью почти не издавал звуков. Лишь изредка он и Кирилл тихо и неразборчиво говорили во сне, будто переговаривались.

Утром я выбрался из постели за час до официально намеченного времени пробуждения. Подошёл к окну, посмотрел на стены Московского Кремля и на купола Храма Василия Блаженного. Оделся и умылся. Постучал в соседний номер. Открыла мне дверь Бурцева. Настя щурила глаза, куталась в халат. Узнала меня — удивилась.

— Мы проспали? — спросила она.

Я покачал головой.

— Нет. Это я встал пораньше.

Бурцева приподняла брови.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Ничего не случилось, — ответил я. — Скажи Лене, что мне нужен её блокнот и ручка. Это срочно.

Настя пару секунд смотрела мне в лицо, будто обдумывала мою просьбу. Убрала за ухо прядь волос.

— Ладно, — сказала она. — Сейчас.

Дверь Бурцева не прикрыла. Но я не вошёл в номер — дожидался Настиного возвращения за порогом.

В комнате раздались тихие, но встревоженные голоса. Анастасия вернулась с блокнотом в руке — вручила его мне.

— Вот, — сказала Бурцева. — Держи. Зачем он тебе сейчас?

Я дёрнул плечом и пояснил:

— Запишу кое-что. Пока не забыл.

Взмахнул блокнотом и ручкой.

— Спасибо, — сказал я.

И тут же спросил:

— Кстати, Настя, ты не знаешь, в этой гостинице был пожар?

Бурцева пожала плечами. Огляделась, словно поискала взглядом в коридоре дым.

— Не знаю, — ответила она. — Не помню о таком случае. А почему ты об этом спросил?

— Так, просто.

Я улыбнулся, повторил:

— Спасибо.

Тут же резко развернулся и поспешил в свою комнату.

* * *

В номере я зажёг висевший на стене светильник, уселся на скрипучий стул. Положил блокнот перед собой на столешницу и раскрыл его на чистой странице, пролистнув сделанные красивым почерком Котовой записи.

Секунд пять я раздумывал над первой фразой. Хотя ещё четверть часа назад она уже вертелась у меня в голове. Но с тех пор я придумал ещё парочку вариантов. Поэтому не сразу выбрал наиболее удачный.

Решил, что зря мудрю — записал то начало повествования, которое мне пришло на ум первым…

* * *

Я не делал перерывов — без устали, но неторопливо записывал на странице всё новые слова. Не смотрел по сторонам. Но слышал звучавшие в комнате фразы.

— … Мы проснулись, — говорил Артурчик, — он уже так сидел…

— … Что он пишет? — это спросила Бурцева.

— … Какой-то свой сон записывает, — ответил ей Кирилл. — Так сказал нам. Но ничего толком не объяснил…

— Серёжа, мы идём на завтрак, — сообщила мне Лена.

Я повернул в её сторону лицо. Сфокусировал взгляд на лице Котовой.

Сказал:

— Хорошо. Идите. Я допишу. Так надо. Ещё немного осталось.

— Мы тебя подождём, — заявил Кирилл.

Я посмотрел на своего младшего брата, улыбнулся, покачал головой и повторил:

— Идите. Я не голоден. Булку мне принесите. Или пирожок. Всё. Не отвлекайте.

Я вновь склонился над блокнотом. Добавил на страницу новую строку.

— Ладно, Серый, — ответил Кирилл. — Как скажешь.

Он кашлянул.

— Пусть себе пишет, — заявил Артурчик. — Жалко вам, что ли? А в какой ресторан мы пойдём?

…Я услышал, как дважды щёлкнул запертый снаружи на ключ замок. И лишь после этого уронил на страницу блокнота ручку, потёр глаза и зевнул. Выбрался из-за стола, подошёл к окну.

Пробормотал:

— Надеюсь, что про булку для меня они всё-таки не забудут.

* * *

Большую часть первого дня пребывания в столице мы потратили на осмотр всего лишь одного магазина: ГУМа. Комсомольцы из Новосоветска этот магазин не просто осматривали — они увлечённо толкались в шумных многолюдных галереях и тратили на всевозможные «дефициты» полученные от родителей и заработанные в моём кулинарном цеху перед Новым годом деньги.

Активно участвовали в этом увлекательном мероприятии даже Котова и Прохоров. Кирилл едва ли не на весь день позабыл о книгах. Он рассматривал вместе с Тороповой одежду, примерял обувь. Из Государственного универсального магазина мы вернулись в гостиницу под вечер. Загруженные покупками. Уставшие. Единогласно решили, что на сегодня нам экскурсий по Москве хватит.

После ужина в ресторане мы разошлись по комнатам.

Но вскоре ко мне подошла Бурцева и спросила:

— Сергей, а что ты утром записывал в блокнот Лены?

— Так… — ответил я. — Приснилось кое-что интересное. Я записал это, пока не забыл.

— Ты всё утро конспектировал свой сон? — удивилась Настя.

Я пожал плечами. Погладил пальцем пока ещё жидковатые усы.

— Это был очень интересный сон. Я решил, что сделаю из него рассказ. Потом… когда-нибудь.

— А можно я его прочитаю? — поинтересовалась Бурцева. — Сейчас.

Она улыбнулась и пояснила:

— Я спросила у Лены — она ответила, что даст мне свой блокнот только с твоего разрешения.

Я пожал плечами, посмотрел Насте в глаза и заявил:

— Читай. Конечно. Но только с одним условием…

— С каким условием?

Бурцева кокетливым жестом заправила за ухо волосы.

— Пообещай, что ты не расскажешь об этом моём сне своему отцу, — сказал я.

Глава 9

Бурцева вернулась в свою комнату. А вместе с ней туда же ушли Кирилл и Артурчик. Мой младший брат отправился к Наташе Тороповой. Прохоров вынул из куртки пачку сигарет и поплёлся на перекур: я курить в нашей комнате запретил, поэтому Артурчик дымил в комнате у девчонок (за компанию с Настей). Я подошёл к окну, взглянул на вечернюю Москву. Солнце уже спряталось за горизонтом. Но освещения даже в нынешней столице хватало, чтобы я рассмотрел и кремлёвскую стену, и купола собора.

В одиночестве я пробыл недолго. Услышал решительный стук, обернулся — дверь тут же приоткрылась.

Явилась Лена. Она поинтересовалась, действительно ли я разрешил Бурцевой чтение своих утренних записей.

Я махнул рукой.

— Дай ей блокнот, — ответил я. — Пусть читает.

— Уже дала, — сказала Лена.

Она вздохнула и заявила:

— Пойду, проконтролирую её. В том блокноте ведь не только твой сон. Но и те записи, которые Насте видеть не положено.

Котова поцеловала меня в губы и убежала к Бурцевой. Я улёгся на кровать, зевнул.

Сам себе признался, что устал сегодня от новых впечатлений: нынешняя Москва выглядела непривычно, будто искажённое отражение той Москвы, которую я помнил. Я прикинул, что именно находилось сейчас рядом с моим пока ещё не построенным домом. Бывшие владельцы моего земельного участка (как я вспомнил) хвастали, что по соседству с ними проживал когда-то Солженицын (на даче у Мстислава Ростроповича), и что именно там он писал свой «Архипелаг ГУЛАГ».

«Уже написал, — подумал я. — И укатил за границу». Слово «укатил» напомнило мне о моей коллекции автомобилей, оставшейся в подземном гараже где-то там, в пока ещё далёком будущем. Согласно моему завещанию они перешли в собственность детей и внуков Артура Прохорова. Мы вместе с Артурчиком прикидывали, кому из его потомков какой автомобиль отпишем, когда составляли моё завещание. Потому что других «родственников» у меня тогда не было.

Я почти задремал, когда в комнату ворвалась пропахшая табачным дымом Бурцева. Следом за ней вошла Котова.

Настя взмахнула блокнотом и заявила:

— Это… удивительно! Я не ожидала, Сергей, что у тебя такой образный и зрелый слог. Это… просто восхитительно! Как сказал Сократ: «В каждом человеке солнце. Только дай ему светить».

Она замерла рядом с моей кроватью, смотрела на меня широко открытыми глазами. Я взглянул на Лену — та пожала плечами.

— У тебя превосходное воображение, Сергей, — сказала Бурцева. — Я прочла твой сон на одном дыхании! Даже позабыла о том, что сидела с сигаретой в руке. Прости. Я слегка испачкала пеплом страницы.

Настя показала мне серо-коричневое пятно на странице — я подумал, что сегодня удачный день.

— Сергей, твои записи уже сейчас выглядят прекрасным черновиком будущего рассказа, — сообщила Анастасия. — Этот пожар в нашей гостинице — интересная придумка. У меня при мысли о нём до сих пор мурашки по коже пробегают. Люди охотно желают верить тому, чему желают верить, говорил Цезарь. Я в твой рассказ поверила с первых строк. Поверят и другие. Я даже в какую-то минуту подумала, что просто обязана срочно предупредить папу и дедушку… обо всём об этом.

Бурцева махнула блокнотом. И тут же прижала его к груди, словно великую ценность.

— У меня всё ещё звучат в ушах слова этого твоего пожарного, который прибыл сюда первым: «Тут номер пятый!» Представляю, как он смотрит на вырывавшиеся из окон гостиничных номеров языки пламени. Это замечательная находка: рассказ от лица обычного человека, якобы участвовавшего в этих событиях. Его рассказу я поверила — поверят и другие читатели. Особенно в эту твою выдумку о том, как связывали лестницы, чтобы попасть на верхние этажи гостиницы.

Настя покачала головой.

— А эта выдумка о том, что Аркадий Исаакович Райкин на полтора часа продлил свой концерт, чтобы около гостиницы не случилось столпотворение — это настоящая находка. Советские граждане обожают Райкина. Им такой сюжетный поворот понравится. Как говорится абсит инвидиа вэрбо — пусть сказанное не вызовет неприязни. Вот этот твой ход мне понравился: ты упомянул, что на пожар прибыли Устинов, Щёлоков, Андропов и даже сам товарищ Косыгин. Ты молодец.

Бурцева улыбнулась и тут же добавила:

— Но кое в чём, Сергей, ты просчитался. Во-первых, я бы в рассказе изменила дату пожара.

Она ткнула пальцем в блокнот, словно указывала на конкретное место в тексте.

— Сергей, ты написал, что пожар случился двадцать пятого февраля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Эту дату в самом начале произнёс твой главный герой. Но я советую тебе перенести её лет на пять или на семь. Ведь это фантастический рассказ. В нём ты, якобы, описываешь будущее. А тысяча девятьсот семьдесят седьмой наступит буквально сразу, как только твой рассказ доберётся до читателей. И они подумают, что ты их обманул. Да! и пусть всё это случится после Летней Олимпиады в Москве.

Бурцева дёрнула плечом.

— И ещё, — произнесла она. — Серёжа, мой тебе совет: сделай концовку рассказа не такой мрачной. Твой герой упомянул, что на том пожаре погибли сорок три человека. Это неправильно. В нашей стране такого бы не произошло. Да и читатели в такой авторский произвол не поверят. Пусть уж лучше эти сорок человек не умрут, а получат ожоги. Вот это будет реалистично. Ведь тушением пожара, как ты написал, руководили Андропов и Косыгин. Наша жизнь есть то, что мы думаем о ней — это сказал Марк Аврелий.

Настя вздохнула. Улыбнулась.

— А ещё бы я немного поработала над текстом. Выбросила бы из него повторяющиеся слова и бесчисленные местоимения. Добавила бы красочных сравнений и вставила бы несколько метких цитат из работ Ленина. Сделала бы в рассказе акцент не только на подвиге советских пожарных, но и на умелом руководстве Юрия Владимировича и Алексея Николаевича. Тогда бы твой рассказ точно напечатали в журнале «Парус» или даже в «Юности». Но я бы сперва всё же показала его моему папе…

— Ты обещала, — напомнил я. — Помнишь? Отцу о содержании моих записей ни слова.

Я указал на Бурцеву пальцем. Настя кивнула.

— Конечно, — сказала она. — Никому ничего не скажу. Клянусь.

И тут же процитировала Аркадия Гайдара:

— Что это за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат своё твёрдое слово?

* * *

В среду мы посетили Центральный универсальный магазин и «Пассаж». Там гости из Новосоветска уже не так бурно реагировали на «богатство» столичных витрин и прилавков. Вели себя относительно сдержано. Они не хватали с полок дефициты, а присматривались к ним и приценивались. Новосоветские комсомольцы сообразили, что в Москве эти товары не вызывали среди местных жителей ажиотаж. Даже девчонки сегодня не спешили с покупками (тем более что большую часть денег они потратили ещё вчера).

В итоге мы посетили два магазина, а не один, как вчера. Но всё равно вернулись вечером в гостиницу нагруженные покупками и уже морально подуставшие от шопинга. После ужина в ресторане Лена и Наташа даже заговорили о Красной площади (вчера мы по ней скорее пробежали, а не погуляли), вспомнили о существовании Третьяковской галереи и Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Но их фантазии присмирил Кирилл, который твёрдо заявил, что завтра у нас на повестке дня Московский дом книги.

Утром в четверг мы после завтрака отправились на проспект Калинина (который я по привычке мысленно называл Новым Арбатом). Шли туда с превеликим удовольствием. Все. Кирилл и Наташа спешили за вожделенными книжными новинками. Котова и Бурцева тоже планировали, что подыщут в «самом большом книжном магазине страны» что-то интересное для себя. Я шёл поглазеть на сам магазин. Прохоров отправился вместе с нами, потому что рядом с книжным находился магазин «Мелодия».

В Доме книги Кирилл занял у меня «до стипендии» двадцать пять рублей. Потому что остаток своих денег он и Торопова потратили (пока ещё только мысленно) буквально за первый же час пребывания в заставленных книжными стеллажами залах. Я заподозрил, что СССР сейчас действительно самая читающая страна в мире, при виде той горы из книг, куда мой младший брат и Наташа всё ещё складировали свои будущие покупки. Напомнил Кириллу, что книги придётся не только читать, но и везти в Новосоветск.

В пятницу утром мы после завтрака отправились на Красную площадь. Прошлись мимо Мавзолея, прогулялись вдоль кремлёвской стены. Настя взвалила на себя роль нашего экскурсовода. Она болтала без умолку, буквально засыпала нас историческими фактами и цитатами о Москве из произведений советских и дореволюционных российских писателей. Мы пообедали пирожками в Александровском саду. А ближе к вечеру вернулись в гостиницу. Потому что на сегодняшний вечер у нас были билеты в театр.

* * *

До Театра сатиры мы доехали в такси. Не сунулись в метро. Потому что девчонки облачились в свои лучшие одеяния. Настя отвесила не один десяток комплиментов красному платью Котовой, которое Лена ещё и дополнила золотыми украшениями с рубинами. Похвалила она и наряд Тороповой (хотя Наташина блуза и чёрная юбка в сравнении платьем Лены смотрелись более чем скромно). Бурцева тоже принарядилась, словно на приём к королеве: в приталенное перламутровое платье. Мы с Кириллом надели пошитые осенью костюмы. Прохоров облачился в синие джинсовые штаны и рубашку — он единственный из нас выглядел «современно».

В театр мы вошли за полчаса до начала спектакля. Разделились по парам. На этот раз Бурцева шла под руку с Артурчиком. Настя здоровалась едва ли не со всеми встречными. А эти «встречные» называли её по имени и отвешивали ей комплименты. Перепадали комплименты и нам — особенно Котовой, в которой явно заподозрили представительницу нынешней «золотой» молодёжи. Я мысленно поставил «плюс» Марго. С фасоном платья для Лены она явно угадала. Гости театра то и дело задевали Котову взглядами. Женщины с почти нескрываемой завистью и интересом разглядывали наряд Лены. Мужчины плотоядно посматривали на фигуру Котовой.

Лена чужие взгляды словно не замечала. Она отвечала улыбкой на улыбки, комплиментами на комплименты. Не выглядела смущённой. Хотя я чувствовал, как она крепко сжимала мою руку: словно Лена боялась остаться среди этих людей в одиночестве. Вслед за Бурцевой и Прохоровым мы неторопливо прошли в зрительный зал. Спустились к своему ряду. Там я снова окунулся в уже знакомую атмосферу, которой наслаждался ещё в сентябре. Заметил, как заблестели глазища Котовой при виде театрального занавеса (прятавшего за собой сцену). Мне почудилось, что Лена затаила дыхание. Я улыбнулся. Потому что примерно на такую её реакцию и рассчитывал.

Артурчик шутил, Кирилл и Наташа шушукались, Бурцева сыпала историческими справками и цитатами из пьесы Гоголя. Котова молчала, лишь изредка невпопад кивала в ответ на вопросы, рассматривала занавес, лица зрителей, потолок зрительного зала. Она будто онемела в ожидании представления. Сверкала глазами, водила взглядом по сторонам, холодными пальцами сжимала мою руку. Она едва заметно, одними лишь уголками губ улыбалась мне, когда наши взгляды встречались. И вновь поворачивала лицо в сторону сцены. Поднялся занавес, музыка сменила ещё минуту назад звучавшие в зале голоса. На пока ещё слабо освещённой сцене появились актёры.

— Я пригласил вас, господа, — произнёс городничий (которого играл Анатолий Дмитриевич Папанов), — с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.

* * *

Во время антракта я спросил у Лены, которая всё ещё заворожено смотрела на занавес:

— Ты хотела бы выйти на эту сцену?

Котова моргнула и взглянула на меня.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы быть по другую сторону занавеса. Участвовать в спектакле, а не смотреть на него из зала.

Лена неуверенно улыбнулась и сказала:

— Там такие актёры… Я рядом с ними выглядела бы глупой неумёхой.

— Это тебе так только кажется, — заверил я. — Ты бы прекрасно смотрелась рядом с ними.

— Эй, проснитесь! — окликнул нас Артурчик. — Мы сейчас в буфет идём. Пока там всё без нас не съели.

* * *

После спектакля Бурцева схватила Лену за руку и увела за кулисы. Нас они с собой не позвали — поэтому мы вместе с подавляющим большинством заряженных положительными эмоциями зрителей побрели к выходу из театра. Я пообещал Лене и Насте, что мы дождёмся их около входа в театр. Но у самого входа места для нас не нашлось: нас оттеснили едва ли не к углу здания. Наташа и Кирилл делились друг с другом впечатлениями о спектакле. Прохоров курил (первую сигарету он выкурил едва ли не в три затяжки, а вторую раскуривал неторопливо, выпускал клубы дыма поверх голов сновавших мимо театра советских граждан).

Котова и Бурцева задержались в театре на сорок минут.

За это время мы не отморозили носы, но уже рассуждали вслух о тёплом укрытии.

До гостиничного комплекса снова ехали в машинах такси.

Поздно вечером, в гостинице, Лена мне рассказывала, с кем из актёров Настя её сегодня познакомила. Перечислила имена и фамилии. Поделилась впечатлениями от общения со знаменитостями.

— Представляешь, Серёжа, — сказала она, — Ширвиндт и Миронов вспомнили, как подписывали для меня фотографию. Настя им меня представила. Они посмотрели на меня и воскликнули: «Так вы и есть та самая Лена⁈»

Котова мне сообщила, что завтра, в субботу, Бурцева познакомит её со своим отцом. Настя пригласила Котову к себе домой в гости: только её — нас (меня, Наташу, Кирилла и Артурчика) Бурцева в гости не позвала.

— Завтра там будет и лейтенант Елизаров, — шепнула Котова. — Настя сама мне об этом сказала.

* * *

В субботу Лена и Настя уехали из гостиницы на такси сразу после завтрака. Лишь на пару минут они заглянули перед этим в свой номер: там девчонки переоделись. Котова не нарядилась в красное платье — предпочла скромный наряд. Она поцеловала меня в щёку. Я пожелал ей удачи. Лена в ответ кивнула и показала мне скрещенные пальцы, будто отправлялась не в гости к подруге, а на сдачу важного и ответственного экзамена.

Мы попрощались с Настей и Леной — Артурчик побрёл в комнату девчонок на перекур. А я улёгся на кровать, положил на живот журнал «Техника молодёжи». Наблюдал за тем, как в нашем номере Кирилл и Наташа рассматривали купленные в прошедший четверг книги. Они спорили, смеялись. Шуршали страницами. Звенели монетами — ссыпали в общую кучу всю оставшуюся у них в закромах наличность и обсуждали, какие ещё книги они купят.

Я отметил, что Торопова и мой младший брат не делили книги на «мои» и «твои», словно те сейчас были их общим имуществом. Так же они считали и бюджет, который уже будто бы стал «семейным». Почти не спорили — скорее, вместе планировали. Я не вспомнил, были ли у них подобные отношения «тогда». Потому что в своей прошлой жизни я жизнью младшего брата и Тороповой не интересовался… до того дня, когда Кира арестовали.

После обеда я снова одолжил своему младшему брату деньги: десять рублей. Эту сумму я дал брату «до Наташиной стипендии» (Торопова кивнула, подтвердила долговые обязательства). Обрадованные моей щедростью Кирилл и Наташа снова повели меня в Московский дом книги. Пошёл вместе с нами и Прохоров. Но книжный его не заинтересовал. Артурчик отделился от нашей компании на проспекте Калинина: он свернул в магазин «Мелодия».

Десять рублей растворились в магазине за считанные минуты. Потому что с покупками Кирилл и Наташа определились ещё в гостинице. Но в «Россию» мы из Московского дома книги не пошла — снова отправились на Красную площадь, прогулялись мимо кремлёвских стен. Чуть позже я отвёл комсомольцев из Новосветска к зданию Библиотеки имени Ленина, рядом с которой пока ещё не сидел на камне печальный Фёдор Михайлович Достоевский.

* * *

Котова и Бурцева вернулись в гостиницу затемно. Девчонки поприветствовали нас, Бурцева передала мне устный «привет от папы». Настя отправилась на перекур вместе с Артурчиком, а Лена схватила меня за руку и вывела из комнаты.

Она отвела меня по коридору на десяток шагов от двери номера. Посмотрела мне в лицо, радостно улыбнулась. Я посмотрел в её глаза, вдохнул базовый аромат духов «Иоланта» и едва уловимый запашок коньячного спирта.

— Серёжа, я нашла его, — заявила Котова. — Представляешь? Нашла.

Лена улыбнулась, в радостном порыве обняла меня и расцеловала в щёки.

— Что ты нашла? — спросил я.

Котова приблизила губы к моему уху и прошептала:

— Поступок.

Глава 10

Лена держала меня под руку. Мы неторопливо шли по ярко освещённому коридору западного корпуса гостиничного комплекса «Россия» — той самой гостиницы, на месте которой (как без устали подсказывала мне память) в будущем располагался парк «Зарядье». Ковровая дорожка приглушала наши шаги. А двери номеров приглушали звучавшие в комнатах голоса постояльцев гостиницы. Я не прислушивался к чужим разговорам. Сосредоточил внимание на тихом голосе Лены. Наслаждался его звучанием. С удовольствием вдыхал аромат рижской «Иоланты», затмивший сейчас гостиничные запахи.

Котова рассказывала о своём походе к Бурцевым. Рассказывала, как встретил её «очень милый» полковник КГБ; описала внешность Настиной мамы (с которой я пока не встречался). Делилась впечатлениями от квартиры, где проживали Настины родители (особенно поразила Лену высота потолков). Призналась: её насмешила реакция Настиного отца на бесконечное повторение его дочерью высказываний известных писателей и философов. Сказала, что улыбка Настиной мамы была едва ли не точной копией улыбки её знаменитого деда. Лена описала мне, и как выглядел сегодня лейтенант Елизаров.

Мишу Елизарова она назвала «интересным мужчиной», а его веснушки — «симпатичными». Предположила, что Настины родители действительно симпатизировали молодому лейтенанту. Сказала, что они общались с лейтенантом по-дружески, без высокомерия. А вот Настя его поначалу словно не замечала. Будто Елизаров был привычным элементом мебели в квартире Бурцевых. Сам Михаил, по словам Котовой, разговаривал мало: в основном отвечал на вопросы — кратко, по делу. За послеобеденным чаем Лена поинтересовалась у лейтенанта, как и когда у него на лице появился шрам и пятно ожога.

Михаил ответил ей, что произошёл несчастный случай.

А Настин отец уточнил: «Геройствовал он. Кота спасал. Из горящего дома».

Котова посмотрела мне в лицо, улыбнулась.

— Я тогда сразу поняла, — заявила Лена. — Вот оно! То, что нам с тобой нужно. Настоящий Поступок.

О спасении Елизаровым кота Лене (и Насте, которая, как оказалось, о том случае раньше не слышала) рассказал Евгений Богданович Бурцев. Котова призналась, что Настин отец говорил о «приключении» лейтенанта насмешливо, словно о глупой выходке. По словам Бурцева, летом тысяча девятьсот семьдесят второго года Мишу Елизарова «занесла нелёгкая» «под Шатуру, где тогда горели торфяники». Бурцев сообщил, что «в тех пожарах» погибли люди… а Елизаров полез на чердак горящего дома «за котом». Михаил «чуть собственную голову там не оставил» и «всю шкуру себе пожёг».

Лена рассказала: смущённый словами начальника лейтенант признался, что следы от ожогов у него есть и на спине, и на руках. Михаил показал пальцем на шрам около уха и сообщил, что к пожару тот «отношения не имеет» — это его оцарапал тот самый кот, на спасение которого Елизаров ринулся в горящее здание. По словам Котовой, Настя Бурцева тут же осмотрела белую полоску на шее у конопатого лейтенанта и со знанием дела заявила: шрам слишком велик для кошачьего когтя. На что Михаил возразил, что тот кот был здоровенным, совсем не похожим на обычных, домашних.

— Сергей, представляешь, этот кот сейчас живёт у Миши в квартире! — сообщила Лена. — До сих пор. Уже третий год. Он сам туда пришёл, будто бы по следам Елизарова. Из Подмосковья, через пол Москвы! Миша нам так сказал.

Она хитро усмехнулась.

— Ты бы видел, как Настя расспрашивала Елизарова о том звере, — сказала Лена. — И о том, что именно лейтенант чувствовал, когда входил в горящее здание. А как она на него при этом смотрела!..

Котова покачала головой — её глаза блестели в свете электрических ламп.

— Серёжа, ты только подумай, как всё удачно совпало. Молодой симпатичный лейтенант по собственному желанию, не по приказу, ринулся в горящий дом… за котом. Это же не просто Поступок, а настоящий подарок для нас с тобой!

Она загнула на руке палец, сказала:

— Проявленная Мишей на пожаре смелость — это раз.

Загнула второй палец.

— Спасение котика — это два. Ты же помнишь, я говорила: Настя обожает кошек и собак.

Она загнула третий палец.

— Елизаров буквально светился от счастья, когда Настя разглядывала его раны и сочувствовала ему. Понимаешь? Не безразлична она нашему лейтенанту. Точно тебе говорю.

Мы замерли у поворота к лифтам. Лена по-прежнему держалась за мою руку. Мне почудилось, что я заметил в её взгляде оттенок грусти. Я взглянул поверх головы Котовой на окна, за которыми царила уже окутавшая столицу ночная мгла. Со своего места я не видел звёзды ни на небе, ни на шпилях башен Московского кремля. Вспомнил, что и раньше не часто видел в Москве звёздное небо.

Под белым плафоном на потолке моргнула электрическая лампа — она будто игриво подмигнула нам.

— И вот, — сказала Котова, — завтра вы снова останетесь здесь вчетвером…

Она дёрнула плечами — будто бы виновато. Вздохнула.

— … Без нас, — сказала Лена. — А за нами заедет Миша Елизаров. Утром, после завтрака. На служебной машине. Мы с Настей поедем к лейтенанту в гости. До вечера. Так Бурцева захотела. Познакомимся там с Бегемотом.

Она улыбнулась и сообщила:

— Представляешь, Миша Елизаров своего кота Бегемотом назвал. То ли он обиделся, что кот оставил ему на память о знакомстве царапину. То ли кот действительно очень большой. И всё же… очень странное для кота имя. Не находишь?

* * *

В субботу вечером никто не спросил Настю Бурцеву о билетах на спектакль «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Как признался мне Кирилл: «Выпрашивать нехорошо». Он сказал, что мы уже один раз посетили театр бесплатно — «хватит». На покупку же билетов в театр у студентов из Новосоветска попросту не осталось денег. Деньги сейчас были только у меня и у Котовой. Прохоров, Кирилл и Торопова подчистую растратили даже те финансы, которые взяли у меня в долг. Лена в воскресенье после завтрака (который всем оплатил я) уехала «смотреть на Бегемота». А мы (я, Кирилл, Наташа и Артурчик) воскресный день посвятили прогулкам по зимней Москве. В отсутствии Бурцевой, я взвалил на себя роль гида. Первым делом повёз студентов из Новосоветска на ВДНХ.

Двадцать шестого января погода в столице СССР установилась прекрасная: безветренно, солнечно, не холодно (температура, по моим ощущениям, была чуть ниже нуля). Мы потолкались в метро, полюбовались на красоты подземных залов, покатались на эскалаторах. Вышли из подземки — я тут же отыскал взглядом Останкинскую телебашню, пока ещё самую высокую телебашню в мире. Увидел и монумент «Покорителям космоса», в котором пока ещё не открыли музей космонавтики. Убедился, что гостиница «Космос» пока не существовала (как и памятник Шарлю де Голлю). Арка Главного входа ВДНХ оказалась на своём обычном месте, и выглядела она привычно. К ней мы и направились, оставляя позади себя следы на покрытом подтаявшим снегом асфальте.

Интересным открытием для меня стал тот факт, что вход на ВДНХ сейчас был платным. Мы отстояли небольшую очередь в кассу и приобрели четыре двадцатикопеечных билета (за мой счёт, разумеется). Сразу же за главным входом я снова потратился, но на этот раз отдал более ощутимую сумму. Потому что мы заметили упряжку с северными оленями. Оленевод призывно махнул нам спрятанной в большой рукавице рукой. Я взглянул на сияющие от восторга глаза своих спутников. И тут же сунул руку в карман за деньгами. Катание по ВДНХ оказалось на удивление весёлым времяпровождение. Я слушал звонкий смех Кирилла и Наташи, обменивался шутками с Прохоровым. А после катания (на волне хорошего настроения) я накормил своих приятелей в ресторане «Ташкент».

* * *

Лена и Настя вернулись в гостиницу на полчаса позже нас. Они выглядели весёлыми и счастливыми. Словно Бурцева и Котова тоже прокатились по ВДНХ на упряжке с северными оленями, поели в ресторане «настоящий узбекский» шашлык, прикоснулись к основанию Останкинской телебашни и дважды прошлись по Крымскому мосту.

Анастасия раскурила за компанию с Прохоровым сигарету, а Котова явилась ко мне и шепнула:

— Он такой большой!

— Кто?

— Бегемот. Кот Елизарова. Я таких огромных котов даже по телевизору не видела.

Лена рассказала мне о том, как она провела время в гостях у конопатого лейтенанта КГБ. В подробностях: вплоть до «он сказал», «она ответила». Сообщила, что Бурцева быстро поладила с Бегемотом, который (к удивлению Елизарова) позволил Анастасии гладить себя за ушами. Заявила, что «наладились» у Насти отношения и с Михаилом.

— … Дело сделано, — сказала Котова. — Они сегодня под вечер смотрели друг на друга… влюблёнными глазами. Процесс пошёл, точно тебе говорю. Настя меня к своему Мише сегодня несколько раз приревновала. Это было забавно. Я им сегодня только мешала. Серёжа, не удивлюсь, если уже на следующем свидании они поцелуются.

Лена улыбнулась, потёрла ладонь о ладонь и посмотрела мне в глаза.

— Правда: я молодец? — спросила она.

— Лена, ты умница! — заверил я.

* * *

В понедельник после обеда мы все дружно поехали в Московский зоопарк. Запланировали эту поездку вчера, после катания на оленях. Настя Бурцева поддержала наше решение. Она отправилась «смотреть на зверей» вместе с нами. Настя с удовольствием взяла на себя роль нашего гида (оказалось, что о жизни животных Анастасия знала не меньше, чем о жизни философов и классиков литературы). Бурцева водила нас по заснеженным дорожкам зоопарка от вольера к вольеру, сыпала всевозможными сведениями и историями. Даже я с интересом послушал её длинный рассказ о деятельности Московского зоопарка (и о судьбе его сотрудников и подопечных) в годы Великой Отечественной войны.

* * *

Рано утром двадцать восьмого января мы покинули гостиничный комплекс «Россия» (у Лены и Наташи при этом в глазах блестели слёзы). В двух машинах такси (куда с трудом затолкали свои сумки и чемоданы) мы отправились на Павелецкий вокзал. Там, стоя на перроне рядом с нашим вагоном, пустила слезу и Настя Бурцева.

Ещё вчера вечером Котова и Бурцева договорились, что летом Настя приедет в Новосоветск. Кирилл и Артурчик даже прикинули, что из нашего города мы все вместе могли бы «махнуть» на море. А следующую поездку в Москву девчонки запланировали на август — я им вслух не возразил (но и не поддержал это предложение).

В купе поезда мы столпились около окна. Разглядывали одиноко стоявшую на перроне Настю. Гримасничали, махали Бурцевой руками (переговаривались с ней жестами). Девчонки размазывали по щекам слёзы, Кирилл и Артурчик тоскливо вздыхали. Поезд вздрогнул и тронулся с места — плачущая Бурцева уплыла в сторону.

* * *

По пути в Новосоветск воспоминания о столице и о наших приключениях в Москве постепенно сменились разговорами о делах насущных: о скором начале учёбы, о планах на грядущие праздники (двадцать третье февраля и восьмое марта). Прохоров заявил, что явится в общежитие только тридцать первого января вечером — до этого времени он поживёт «у отца». Торопова и Кирилл решили, что вернутся в общагу уже завтра к вечеру. Мы с Леной переглянулись, промолчали.

Шумного веселья на этот раз в купе не было, словно у нас за неделю жизни в столице накопилась усталость от веселья. Кир и Наташа увлечённо обсуждали список купленных в Москве книг, Прохоров рассматривал обложки пластинок. Мы с Леной подолгу стояли в коридоре плечо к плечу, рассматривали проплывавшие за окном ландшафты. Котова мне шёпотом призналась, что ей понравилось в Москве. Я заверил её, что мы очень скоро туда вернёмся.

Новосоветск встретил нас холодным ветром и мокрым снегом, который уже на перроне отхлестал меня по лицу (будто приводил в чувство после суток почти полного бездействия). Артура Прохорова на вокзале встретил Дмитрий (водитель директора швейной фабрики). Он же на служебной машине отвёз домой и девчонок. Мы с Кириллом отправились на трамвайную остановку. Но уже вечером я заехал за Котовой на мотоцикле — мы поехали в нашу съёмную квартиру.

* * *

Оконные стёкла слегка вздрагивали и потрескивали под напором бушевавшего за окном ветра. Большие мокрые снежинки то и дело врезались в кухонное окно (снаружи). Они на секунду-две прилипали к стеклу. Затем медленно соскальзывали к подоконнику, оставляли после себя мокрые полосы. Витавший в воздухе кухни запах кофе заглушал все прочие ароматы.

Лена мазнула взглядом по стоявшим на подоконнике растениям (хотя мы ещё вечером убедились, что Маргарита Лаврентьевна в наше отсутствие поливала цветы). Поставила на стол чашки, откуда валил пар. Уселась рядом со мной, прижала под столом колено к моей ноге. Посмотрела на папку, что лежала около меня на столешнице. Поправила на своей груди рубашку.

Часы на кухонной стене монотонным тиканьем отсчитывали секунды. Я вынул из папки скрепленные большой канцелярской скрепкой серые листы (исписанные моим размашистым почерком) и положил их рядом Котовой. Лена тут же накрыла полученные от меня «документы» ладонью (будто испугалась, что их унесёт сквозняком), взглянула мне в лицо.

— Это тот самый сон? — спросила она. — О гибели детей?

Котова пристально смотрела в мои глаза, не моргала.

— Как я и обещал.

* * *

Лена водила взглядом по странице.

А я снова вспомнил, что рассказывал Мирный.

* * *

— … Веришь ли, Чёрный, тогда я думал, что нам с братом крупно повезло. Во время той игры мы сидели на козырных местах: на первом ярусе, во втором ряду. Всю игру канадцы оборачивались, разбрасывали жвачку и наклейки. Мы всё это хватали, рассовывали по карманам. Чувствовали себя настоящими счастливчиками и богачами. Я помню, как Никита улыбался. Вот так же, как на этой фотографии. Мы радовались из-за этой дурацкой жвачки. Веришь ли? Я её с тех пор в руки не беру…

— … Не всё тогда до нас долетало. Многое падало на пол. Но там были менты и солдатики — они не позволяли нам ничего подбирать. Чуть выше, в девятом ряду тоже сидели иностранцы. К ним нас не пускали. Мы с братом видели, как канадцы бросали жвачку на балкон. Но туда она почти не долетала, падала вниз. Наши ещё проигрывали два три, когда народ уже двинулся к выходу, рядом с которым стояли канадские автобусы. Все говорили, что канадцы и там будут жвачку швырять…

— … Наши хоккеисты отыграли шайбу. Матч закончился ничьёй. Как только раздалась сирена, все пацаны с нашего и с соседних рядов ломанулись к тому балкону. Мы с братом тоже туда пошли. У нас были с собой значки — думали, что поменяемся с канадцами. Мы вместе с толпой побежали по лестнице. В сторону первого выхода. Когда погас свет. Никита был рядом со мной. Я точно это помню. И помню, как впереди кто-то закричал: «Остановитесь!» Наверное, тогда всё и началось…

— … Помню, как рядом со мной кто-то упал. Образовалась свалка. Я оглядывался по сторонам, искал Никиту. Меня толкали со всех сторон, буквально несли в сторону первого выхода. Сзади парни кричали: «Давай, иди!» Они не знали, что ворота закрыты. Получился живой пресс. Никто не понимал, что происходило. Хаос, темнота, крики пацанов и чьи-то стоны. Я тоже кричал: ругался, звал брата. Меня толкнули в спину, повалили на пол. Там уже кто-то лежал, подо мной. Мне наступили на живот…

— … Махал кулаками. Кровища текла по лицу. Мне кажется, я слышал голос Никиты. Он прозвучал там, около накопительной площадки. Нас толкали вперёд. Я почти не дышал. Слышал, как справа от меня хрипел какой-то пацан — я не видел его лицо. Слышал, как стонала девчонка. Где именно она была, я не понял: то ли впереди, то ли внизу. Я её не искал: я высматривал в этом аду своего брата. Не помню, сколько всё это длилось. Наверное, с полчаса. Может больше. Может и меньше…

— … Открыли ворота. Мы дружно двинулись вперёд. Темно. Мне кажется, я на кого-то наступал. Всё это было словно во сне. Мне и сейчас это иногда снится. Стало вдруг больше воздуха. Я вдохнул полной грудью и будто опьянел от счастья и восторга. Смотрел на лица вокруг. Видел пацанов из нашей школы. Они меня встретили около выхода. Сказали, что у меня разбито лицо. Я даже не понял, когда мне сломали нос. Болели рёбра. Они и сейчас временами болят после того случая…

— … Выносили людей. Кто-то сломал руку или ногу. Кому-то пробили голову. Складывали на снег и мёртвых. Я видел парня из своего двора — ему выдавили глаз. Но я тогда к нему не подошёл. Потому что искал Никиту. Подумал, что он пошёл к автобусу канадцев. Или рванул домой: вдруг, он решил, что я уже там. А потом я увидел брата на снегу. Мёртвого. У него была кровь на губах и на подбородке. Ему продавили грудную клетку. Я склонился над Никитой. Взял его за руку…

— … А потом кто-то громко сказал: «Мы его забираем!»…

* * *

Котова оторвала взгляд от документа, всхлипнула, вытерла платком слёзы.

Посмотрела на меня.

— Серёжа, как такое может быть? — спросила Лена. — Как такое может быть у нас, в СССР?

Глава 11

По стеклу за моей спиной всё ещё стучал мелкими льдинками бушевавший на улице ветер. Стрелки висевших на кухонной стене часов показывали начало второго ночи. Я сварил новую порцию кофе, пока Лена читала «документ» (проделал это аккуратно, без шума). В кухне нашей съёмной квартиры кофейный запах вновь затмил все прочие (даже аромат духов Котовой). Из украшенных красными маками чайных чашек поднимался пар, похожий на дымок двух крохотных пожаров. Моя чашка наполовину опустела. Но Лена к своей чашке пока ни разу не прикоснулась. Словно не замечала её. Она носовым платком стирала со своего лица слёзы, шмыгала носом. Я заметил пару мокрых пятен от её слёз и на серой странице «документа».

— Серёжа, неужели такое действительно произойдёт? — спросила Котова, всхлипнула. — У нас в стране? В Москве? Этот мужчина… в твоём сне говорил… погибнут двадцать один человек. И ещё примерно столько же получат увечья.

С её подбородка сорвалась капля, блеснула в свете электрической лампы и упала на столешницу (в сантиметре от края «документа»). Лена снова мазнула платком по глазам.

— Десятого марта этого года во дворце спорта «Сокольники» состоится товарищеский матч хоккейный команд, — озвучил я главную информацию из своего «документа». — Сыграют юниорская сборная СССР и команда юниоров из Канады. Во время игры иностранцы будут бросать в толпу зрителей на трибуны жевательную резинку и прочую ерунду. На тот матч соберётся много народу: в основном, подростки. Многие из них придут туда именно за жвачкой. А после игры около запертого выхода из ледовой арены возникнет давка. В которой погибнут двадцать один человек. Из них — больше десятка детей. Ещё человек двадцать-тридцать получат всевозможные увечья. Среди погибших во дворце спорта «Сокольники» будет двенадцатилетний Никита Смирнов, с которым мы недавно познакомились в поезде.

Я сделал глоток из чашки, смочил горло тёплым горьковатым напитком. Лена шмыгнула носом.

— И всё это случилось из-за какой-то жвачки? — сказала она. — Из-за такой… ерунды? Разве… такое может быть? Серёжа, ведь это же очень глупо. Неправдоподобно. Ужасно. Ведь он же говорил, что там была милиция. И солдаты. Как они такое допустили?

Котова развела руками. Приподняла брови.

Я ответил:

— Мирный… Павел Смирнов сказал, что начальник отделения милиции и его заместитель за этот случай получили тюремные сроки. Я так подозреваю, что за проявленную преступную халатность. Я думаю, что милиционеры хотели, как лучше…

— Халатность⁈ — воскликнула Котова.

Я указал на лежавший рядом с Леной уже слегка намокший «документ».

— Тот хоккейный матч среди юниорских команд будет уже третьим по счёту, как сказал Павел. Дети и подростки к тому времени уже узнают, что на двух предыдущих матчах канадцы раздавали жвачку. Думаю, что в «Сокольниках» в тот день соберётся много подростков из ближайших московских школ. Как Паша и говорил, они принесут с собой значки и прочую мелочёвку для обмена с иностранцами. Хоккейный матч не будет их главной целью. Туда придут несколько тысяч школьников, которые отчаянно жаждут заполучить жвачку и наклейки. Плюс там будут иностранцы: представители команд, игроки и их родители, журналисты. А сколько во дворце спорта в тот день на матч пришлют милиционеров? Сомневаюсь, что туда отправят хотя бы полсотни. Скорее, не больше пары десятков.

— И что с того?

Котова нахмурилась. Я пожал плечами и указал на «документ».

— Милиционеры и солдаты попросту не готовились к тому, что в итоге произошло. Они присматривали, прежде всего, за сохранностью иностранных гостей. Ограждали их от общения с нашими подростками. Служили живым ограждением между представителями разных стран. В меру сил поддерживали во дворце спорта порядок. Но в первую очередь, я уверен, всё же оберегали канадцев. Которые тоже внесли свою лепту в ту трагедию. Я говорю о поведении иностранцев во время этого хоккейного матча. Представляю, как их забавляло поведение наших размечтавшихся о дармовщине детишек. Они моральные уроды и сволочи: те иностранцы. Это бесспорно. На них лежит немалая доля вины за случившуюся во дворце спорта «Сокольники» трагедию. Но есть и два других обстоятельства.

— Каких?

Я снова кивнул на «документ».

— Обрати внимание: Паша сказал, что выход, который вёл к автобусам канадцев, закрыли за пару минут до окончания хоккейного матча. Думаю, это сделали не случайно. Советские начальники не хотели, чтобы иностранные СМИ стали свидетелями нашего позорного попрошайничества. Вот и преградили зрителям путь к автобусам иностранцев. Мне кажется, на пути к тому выходу они всё же поставили двух-трёх милиционеров. Чтобы те препятствовали движению зрителей к запертому первому выходу. Хотели, как лучше. Но тут вмешалось второе обстоятельство: кто-то погасил во дворце спорта свет. Толпа школьников в кромешной тьме ринулась по узкому коридору за вожделенной жвачкой. Я уверен, что они в темноте и не заметили тех милиционеров — попросту смели их со своего пути.

Я махнул рукой, словно сбросил со стола на пол хлебные крошки.

— Не сомневаюсь, что милиционеры знали: юго-восточный выход закрыт. Иначе бы они немедленно приняли необходимые меры по устранению препятствий на пути у толпы зрителей, замок с выхода быстро бы сняли. Да и вообще, перекрывать выход нужно было ещё на подходе, а не в самом низу. Темнота, неизвестность. Как быстро люди у других выходов узнали о той трагедии? Пока милицейские начальники соображали, к чему привели их меры предосторожности, в возникшей у запертых ворот давке погибали люди. Сколько всё это длилось? Не знаю. Павел сказал, что полчаса. Но я всё же думаю, что меньше. Больше тысячи человек напирали на тех, кто оказался около запертого выхода. Получилась современная версия давки на Ходынском поле. Из-за бесплатной жевательной резинки.

За моей спиной задребезжало оконное стекло, я услышал завывание ветра.

— Серёжа, но мы ведь этого не допустим? — сказала Лена. — Правда?

Она провела носовым платком по своим щекам. Смотрела мне в глаза.

— Разумеется, — ответил я и улыбнулся.

Котова заметила на столе чашку — взяла её в руки, сделала глоток кофе. Она на две секунды замерла, будто задумалась.

Лена снова подняла на меня взгляд и спросила:

— Как мы поступим?

— Канадцев мы с тобой не перевоспитаем, — ответил я. — Да и чёрт с ними. Хотя, я бы с превеликим удовольствием заставил бы их сожрать всю ту жевательную резинку вместе с наклейками. Смотрел бы, как они давятся этой гадостью. Пока бы у них эта гадская жвачка из ушей не полезла бы. Или из других мест.

Котова усмехнулась. Я развёл руками.

— Вот только сделать это мне не позволят те самые милиционеры и солдаты, что проворонили давку во дворце спорта. Поэтому я иностранцев не трону. Подойду к решению этой проблемы с иной стороны. Во-первых, как ты уже догадалась, в марте мы с тобой поедем в Москву. Да, да. Вместе. Я и ты.

Я показал пальцем сперва себе в грудь, затем ткнул им в сторону Котовой.

— Мне понадобится твоя помощь, — сказал я.

Прикоснулся рукой к краю «документа», добавил:

— И этим людям она тоже нужна.

Котова кивнула — её волосы блеснули. Задрожала тень на стене у её левого плеча.

— Я готова, — сказала Лена. — Что мне сделать?

— Наша задача, — сказал я, — спасти всех этих людей.

Скользнул ладонью по серой странице. Кончиками пальцев прикоснулся к руке Котовой.

— Для этого мы с тобой десятого марта явимся в Москву.

Я произносил слова тихо, но чётко. Лена снова тряхнула головой.

— Вижу два момента в этой истории, которые мы можем и должны исправить, — сказал я. — Юго-восточный выход должен быть открыт, пока из дворца спорта «Сокольники» десятого марта не выйдут все зрители. Это главное.

Я положил свою ладонь поверх Лениной руки. О стекло за моей спиной снова ударилась льдинка.

— И ещё: всё это время во дворце спорта «Сокольники» должен гореть свет, — сказал я. — Везде. Не только около выходов. На всякий случай. Я уверен, что исправлю эти два момента. Этого хватит, чтобы Никита и другие двадцать человек выжили.

Котова кивнула и тут же спросила:

— Серёжа, а причём здесь Настя и лейтенант Елизаров? Зачем мы их… сводили. Ты говорил: это поможет спасти детей. Но я пока не поняла, какое отношение Миша и Настя имеют ко всему вот этому происшествию.

Лена взглядом указала на «документ».

Я покачал головой и ответил:

— Никакого отношения не имеют. Елизаров и Бурцева никак не связаны с этим случаем во дворце спорта «Сокольники». Но!

Я поднял вверх указательный палец. Котова перевела на него свой взгляд.

— Мне от лейтенанта кое-что нужно, — сказал я. — Кое-какая вещь, которая поможет мне спасти всех этих людей.

— Что именно?

Лена снова взглянула мне в лицо. Я дёрнул плечом.

— Его служебное удостоверение.

— Что⁈

Котова нахмурила брови. На её переносице появилась морщина.

— Не понимаю, — сказала Лена. — Зачем оно тебе?

Я постучал пальцем по «документу».

— Милиция, КГБ, военные — на том матче будет много представителей власти. Никто не удивится, если там объявится ещё один лихой и наглый лейтенант. Лейтенант КГБ Михаил Елизаров, наделённый вымышленными «полномочиями». Перед поездкой в Москву мы с тобой свяжемся по телефону с Бурцевой. И сообщим ей о своем скором визите. Озвучим достоверную причину. Или не совсем достоверную. А сразу по приезду в Москву мы встретимся с ней и с Михаилом. Очень надеюсь, что к тому времени они станут неразлучны. А дальше… я что-нибудь придумаю. Но во дворец спорта «Сокольники» поеду уже с удостоверением офицера КГБ. Это сильно упростит мою задачу. Как говорила Настя, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Приду на тот матч под видом Юпитера.

Я развёл руками. Видел поверх Лениной головы, как тонкая стрелка на циферблате настенных часов отсчитывала секунды.

— Но ты не похож на Мишу Елизарова, — заявила Котова. — Серёжа, тебе никто не поверит.

Она выпрямила спину, смотрела на меня широко открытыми глазами.

Я усмехнулся.

— В начале марта я подстригусь. Да и мои усы к тому времени станут пышнее. А усы, между прочим, меняют внешность человека — это тебе любой скажет. Поэтому на моё отличие от фото никто не обратит внимания. Тем более, при той суете, что будет десятого марта в «Сокольниках». Я справлюсь со спасением людей и без корочек КГБ. Поверь мне. Но с корочками мне будет гораздо проще. А Миша, если заметит потерю, то даже не испугается последствий: мы «найдём» его удостоверение сразу же, как только я вернусь с хоккейного матча. Он от моих махинаций точно не пострадает, как и Настя Бурцева. А я уж как-нибудь договорюсь со своей совестью. Даже не сомневаюсь в этом. Особенно если узнаю, что Никита Смирнов весной всё же выиграет соревнования по боксу и повторит достижение своего старшего брата.

* * *

В субботу первого февраля я совершил утром привычную пробежку. И снова пошёл на учёбу в институт. По пути к учебному корпусу МехМашИна мысленно поздравил себя с тем, что главную касавшуюся учёбы задачу я в этой жизни выполнил: меня не отчислили со второго курса до весны тысяча девятьсот семьдесят пятого года.

Подумал: уже второе полугодие второго курса, а я по-прежнему носил на груди комсомольский значок (и исправно платил членские взносы), за руку здоровался с профессорами и доцентами (Чёрного знали в лицо едва ли не все преподаватели МехМашИна), сокурсники не бледнели при виде меня и за глаза не называли меня «уголовником».

Я улыбнулся в ответ на шутку шагавшей слева от меня Лены Котовой. Зажмурил глаза от яркого блеска выпавших сегодня ночью снежинок, что вновь покрыли кроны деревьев, кусты и припорошили асфальт. Вспомнил, что в этот день (но в прошлой жизни) случилась моя первая смена в пункте приёма стеклотары.

* * *

В первое воскресенье февраля я вместе с Котовой навестил чету Уваровых. Мы вручили Маргарите и Николаю привезённые из Москвы сувениры. Котова рассказала о нашем походе в театр; подробно описала наряды, которые увидела в Театре сатиры на здоровавшихся с Настей Бурцевой женщинах. Мы с Колей сыграли две партии в шахматы, пока женщины обсуждали длину юбок и форму рукавов. Оба раза победил я — от третьей партии Уваров отказался.

Коля сварил кофе. За чашкой ароматного напитка я послушал о работе Николая в горкоме КПСС Новосоветска. Коля отзывался о своей нынешней деятельности без ноток восторга в голосе. То и дело повторял, что у него на работе «всё путём». Из-за чего я заключил, что горкомовская должность Уварову не нравилась. Мои подозрения подтвердила Марго. Она поцеловала мужа и призвала его потерпеть, пока «все эти старые хрычи уйдут на пенсию».

* * *

В пятницу седьмого февраля Котова буквально ворвалась в мою комнату, размахивая надорванным конвертом. Она убедилась, что в комнате я один (Кирилл повёл Наташу Торопову на прогулку). Уселась рядом со мной на кровать — я закрыл книгу.

— Я же говорила! — сказала Лена. — Они уже целовались.

Она показала мне конверт, где в графе «индекс предприятия связи и адрес отправителя» я увидел слово «Москва». Лена резко наклонилась и чмокнула меня в губы. Пощекотала моё лицо прядями своих волос.

— Серёжа, у нас получилось, — сказала она. — Настя и Елизаров теперь встречаются.

— Это прекрасно, — ответил я.

Обнял Котову, повалил её на себя. Вдохнул запах её волос и остаточный аромат духов. Посмотрел в похожие на чёрные дыры зрачки. Провёл руками по спине Лены. Котова улыбнулась, прижалась к моей груди.

— Напиши Насте, что мы с тобой скоро приедем в Москву, — сказал я. — В понедельник после занятий махнём на вокзал, купим билеты на поезд. Выезжаем восьмого марта вечером.

— Ладно, — едва слышно ответила Лена. — Напишу.

Она наклонила голову, прикоснулась губами к моим губам (я почувствовал сладковатый вкус карамельки, которую Лена съела по пути в мой корпус). Но Котова тут же прервала поцелуй.

— Серёжа, а если Настя спросит, — сказала она, — зачем мы поедем в Москву? Что я ей на это отвечу?

— Скажи: решила, что летом поступишь в театральный институт, — ответил я.

Котова резко отстранилась, взглянула на меня едва ли не с испугом.

— Я? — спросила Лена. — В какой институт?

— Государственный институт театрального искусства, думаю, сгодится.

Я провёл ладонями по плечам Лены, спрятанным под тёплым халатом. Котова недоверчиво приподняла брови.

— Но ведь… это неправда?

— Тогда скажи, что это я настаиваю на твоём поступлении в театральный. Назови меня тираном и домостроевцем. Пожалуйся на меня, в конце концов.

Лена чуть склонила набок голову. Её волосы, будто блестящая штора, отгородили мою голову от стены.

— А ты настаиваешь?

— Настаиваю, — ответил я. — И ещё как!

Котова прижала ладони к моей груди. Смотрела на меня своими глазищами. Не моргала.

— Почему? — спросила она.

— Потому что ты прирождённая актриса, а не экономист. Работа в бухгалтерии предприятия — это не для тебя. Твоё рабочее место — театральная сцена. Я же видел, как ты на неё смотрела. И ты, Лена, на ней тоже будешь смотреться превосходно.

— Ты так думаешь?

— Я уверен в этом.

— А если я не поступлю? — спросила Котова. — Что если у меня не хватит для этого таланта?

Я улыбнулся.

— Таланта у тебя предостаточно. А я позабочусь о том, чтобы у тебя хватило и удачи.

— Как это?

— Удача, — сказал я, — это дело наживное. Я знаю, как её привлечь на свою сторону. У меня в этом деле огромный опыт. Мы справимся. Не сомневайся.

— А ты… ты поедешь со мной?

Котова царапнула мою грудь ногтями.

— Конечно. Не оставлю же я тебя без своей поддержки.

— А потом? — спросила Лена. — Во время учёбы? Я буду в Москве одна? Без тебя?

Мне показалось, что её голос дрогнул. Заметил: Котова затаила дыхание.

— Нет, конечно, — заверил я. — Мы будем там вместе, как и сейчас.

* * *

В понедельник я купил два билета до Москвы. В купейный вагон. На тот же рейс, каким мы добирались до столицы СССР в январе.

А за неделю до конца февраля Котова снова получила из Москвы письмо.

Лена показала его мне.

— Я спросила у Насти, — сообщила она, — можем ли мы две ночи провести в квартире Миши Елизарова.

— И что Бурцева?

— Ответила, что Миша нам это разрешил. Но только Настя предложила, чтобы мы приехали не девятого марта вечером, а восьмого. Говорит, что она и Михаил приглашают нас в ресторан. Чтобы мы там вместе с ними отметили праздник.

Я покачал головой и заявил:

— Не получится.

— Почему?

— Утром восьмого марта мы должны быть в Новосоветске, — сказал я. — Поздравим с праздником одну нашу общую знакомую. Мы с тобой подарим ей подарок именно восьмого числа: это важно.

— Кому? — спросила Котова. — Какой подарок?

Она взмахнула длинными ресницами.

— Бабе Любе, — ответил я. — Вахтёрше из мужского корпуса.

Я взял Лену за руку, заглянул ей в глаза. Улыбнулся.

Сказал:

— Восьмого марта мы с тобой сделаем ей хороший подарок: мы продлим её жизнь.

Глава 12

О гибели бабы Любы Артурчик Прохоров в моей прошлой жизни упомянул в разговоре вскользь и как бы между прочим. Причём, говорил Артур о ней едва ли не в контексте шутки. Два момента в том его коротком рассказе я чётко запомнил. Мне они тогда показались нелепыми, и действительно походили на чёрный юмор. Бабу Любу сбила машина скорой помощи. Это обстоятельство уже само по себе выглядело абсурдно. Но прибавил ему «запоминаемости» и тот факт, что погибла Любовь Фёдоровна утром восьмого марта (когда шла от трамвайной остановки на работу в студенческое общежитие). Я точно запомнил, как подумал после слов Артурчика о том, что баба Люба получила не самый лучший подарок на Международный женский день.

— Это очень печально, — произнесла Лена, когда я пересказал ей слова Артурчика. — Ты прав, Серёжа: седьмого марта нам ехать в Москву никак нельзя. Бедная баба Люба.

Она покачала головой и вздохнула.

— Знаешь, Серёжа, — сказала Котова. — Я вдруг подумала, что именно Артур Прохоров тебе часто рассказывает об ужасных событиях. Он является к тебе во снах исключительно с дурными вестями.

Я усмехнулся и возразил:

— Не только с дурными. Иногда Артурчик мне рассказывал и просто интересную информацию. Не о чужих смертях.

— Например?

— Ну, он… о Высоцком иногда говорил.

Котова хмыкнула.

— Узнаю Артурчика, — сказала Лена. — И что он тебе о нём рассказывал?

— О!…

Я снова усмехнулся: вспомнил, что в моей прошлой жизни Артурчик был большим поклонником Владимира Семёновича Высоцкого. Как и сейчас. Но только тогда у него для поиска интересных сведений о любимом певце, поэте и актёре в двухтысячных годах появился интернет. Артурчик с годами не утратил интерес к жизни и к творчеству Высоцкого. Он постоянно извлекал из сети всё новые «важные» и «интересные» сведения, которые касались его кумира. И обязательно рассказывал их мне. Потому что его дети и внуки творчеством Владимира Семёновича Высоцкого не интересовались; а к увлечению Артурчика они относились, как к нелепой стариковской причуде. Я же зачастую выслушивал очередные «открытия» Прохорова даже без ироничной улыбки на лице.

— Ну, например, — сказал я, — он говорил: Высоцкий сейчас ездит на импортном автомобиле БМВ 2500 серо-голубого цвета. Но уже в следующем году увлечётся автомобилями «Мерседес». Пригонит себе серо-голубой «Мерседес» из-за границы: в точности такой же, какой стоит в гараже у Леонида Ильича Брежнева, и на каком ездит сейчас поэт Сергей Михалков.

— Как он об этом узнал? — спросила Лена.

Я пожал плечами и пообещал:

— Обязательно у него об этом спрошу. Когда снова увижу его во сне.

* * *

В четверг шестого марта мой кулинарный цех вновь заработал в усиленном режиме. Илья Владимирович в этом году принял для меня заказы на двадцать четыре торта. Я вновь объявил в студенческом общежитии набор на вакантные должности кулинаров. Явились на мой зов все те же кандидаты, что работали над «продукцией» цеха и перед Новым годом.

Два с половиной десятка тортов мы без особого напряга изготовили к вечеру пятницы. Последнюю партию «продукции» мы отгрузили Дмитрию уже затемно. Оставили в холодильнике лишь один торт — его я украсил нестандартно (тюльпанами и мимозами из крема) и приберёг для завтрашнего поздравления вахтёрши. Мы с Леной рассудили, что баба Люба уже второй год нюхала ароматы нашей выпечки — пора бы ей наши торты и попробовать.

* * *

В этом году ранняя весна не порадовала нас теплом. Я не видел на деревьях и намёков на зелёную листву (почки на ветвях пока даже не набухли). Замечал на рассвете: в прошлогодней траве ещё поблёскивал иней, а под ногами на асфальте хрустел тонкий лёд. Снег растаял ещё в конце зимы (в марте этого года он не выпал ни разу). Но шапки студенты МехМашИна пока не спрятали, да и не все ещё сменили зимнюю одежду на демисезонную.

Восьмого марта утром Кирилл, я, Лена Котова и Наташа Торопова (теперь она тоже бегала с нами, пусть и не ежедневно) отправились на пробежку. Мы с Кириллом поздравили девчонок с праздником: устно и поцелуями. Заверили их, что подарки обязательно будут, но «позже», когда вернёмся в общагу. Я ещё перед началом забега заявил, что занимаемся мы сегодня по сокращённой программе — никто не вступил со мной по этому поводу в спор.

На обратном пути Котова сказала:

— Серёжа, я подсчитала, что сегодня баба Люба не работает. Её смена начнётся завтра в восемь утра.

— Работает, — сказал я. — Вот увидишь.

В общежитие мы с Леной не пошли. Сказали Кириллу и Наташе, что немного прогуляемся — те взглянули на нас с удивлением, но не полезли с расспросами. Я уже выяснил, что Любовь Фёдоровна приходила на работу за пятнадцать минут до начала смены. Времени до встречи с ней у нас с Леной оставалось предостаточно. Поэтому мы направились в сторону проспекта неторопливо. Котова держала меня под руку. Пересказывала мне содержание очередного письма Бурцевой.

Я давно уже нарисовал у себя в воображении тот маршрут, который сегодня пройдёт (и несколько раз в неделю проходила) Любовь Фёдоровна. Я пару раз нашу вахтёршу о нём расспрашивал. Да и сам прикинул, что иным путём к общежитиям от трамвайной остановки не пройдёшь. Поэтому мы с Леной двинулись именно по нему. Перешли дорогу (что проходила параллельно проспекту) в том самом месте, где баба Люба (в теории) повстречается с машиной скорой помощи.

Остановились, огляделись.

— Жду её здесь, — сказал я. — Мимо этого места она точно не пройдёт. Это единственная дорога между общагой и проспектом, где её могла сбить машина.

— А я? — спросила Лена.

Она прижала ладонь к чуть покрасневшему от холода кончику своего носа.

— Ты иди в конец этого квартала. Жди её на том перекрёстке.

Я указал рукой вправо, добавил:

— Это на тот случай, если она сегодня приедет на автобусе. С автобусной остановки она может пойти и там. Это маловероятно. Но лучше уж мы подстрахуемся.

* * *

Любовь Фёдоровна появилась со стороны трамвайной остановки. Через пару секунд после того, как я отметил: она опаздывала. Я увидел её в полусотне метров от себя. Она как раз прошла мимо приметного каштана с причудливо изогнутым стволом. Баба Люба шагала по тротуару со стороны проспекта. В коричневом пальто, прятала седые волосы под серым шерстяным платком. Шла быстро, уверенно — не по-старушечьи. Словно совершала марш-бросок. Она чуть склонила вперёд голову. Помахивала тряпичной сумкой, в которой наверняка лежали бутерброды, печенье и небольшой кулёк с карамельками «Раковые шейки». Она не смотрела по сторонам, стучала по тротуару каблуками ботинок. Резкие звуки её шагов отражались от фасадов зданий и уносились во дворы.

Я почувствовал, что сердце в моей груди чуть успокоилось: замедлило ритм сокращений. В очередной раз взглянул на часы. Прикинул, что таким темпом Любовь Фёдоровна как раз и явится на работу в обычное время. Хмыкнул и подумал о том, что не вложил в свои расчеты скорость её ходьбы: меня ввёл в заблуждение возраст бабы Любы. Любовь Фёдоровна стремительно приближалась. Смотрела в мою сторону (и словно сквозь меня), никак не реагировала на моё присутствие у неё на пути. Я невольно почувствовал себя бестелесным призраком. Выждал, пока вахтёрша окажется в пяти шагах от меня, окликнул её. Она меня словно не услышала. Зато я услышал всё усиливавшийся вой сирены справа от себя — это стремительно приближалась машина скорой помощи.

— Любовь Фёдоровна! — повторил я.

Преградил вахтёрше дорогу и тут же схватил её за плечи, пока она не врезалась носом в мою грудь. Любовь Фёдоровна замерла. Но не издала ни звука: не возмутилась моей бесцеремонностью, не поздоровалась. Будто робот-пылесос, который уткнулся в стену. Я держал её крепко, на вытянутых руках. Смотрел на выглянувшую из-под серого платка седую прядь. Заметил, как Баба Люба вздрогнула (словно тот лунатик, которого вдруг разбудили во время ночного путешествия). Она запрокинула голову, взглянула мне в лицо. Пару секунд Любовь Фёдоровна хмурилась и точно не понимала: кто я такой и где она сейчас находилась. Моё сердце в это время отсчитывало секунды до появления машины скорой помощи. Но я не повернул голову — рассматривал лицо вахтёрши. И не ослабил хватку.

— Чёрный? — произнесла баба Люба.

Она удивлённо приподняла белёсые брови. У меня за спиной, промчалась машина скорой помощи. Звуки сирены почти заглушили вопрос вахтёрши, но я прочёл его по губам.

— Здравствуйте, Любовь Фёдоровна, — сказал я. — С праздником вас!

И только теперь убрал руки с женских плеч.

— Спасибо, Сергей.

Я улыбнулся и спросил:

— Что ж вы, Любовь Фёдоровна, не смотрите по сторонам? Чуть меня не затоптали. Едва не прошлись по мне, как по коврику.

Баба Люба хмыкнула.

— Ага, тебя затопчешь. Бугай. Скорее бы лоб о тебя расшибла.

Она убрала со лба седой локон, спрятала его под платок. Тяжело вздохнула.

— Вид у вас сегодня невесёлый, — сказал я. — Что-то случилось? Не выспались? Или на работу не хочется?

— Не хочется, — сказала баба Люба. — Не выспалась. И уже опаздываю.

Я увидел, как баба Люба строго сжала губы.

Предложил:

— Провожу вас. Чтобы хулиганы вас не обидели.

Баба Люба сверкнула в меня голубыми глазами и усмехнулась.

— Проводи, Серёжа. Проводи.

Она взяла меня за руку и спросила:

— А твоя глазастенькая не заревнует?

Я сохранил серьёзное выражение лица. Пожал плечами.

— Не знаю, баба Люба. Она может. Но я придумаю оправдание, не сомневайтесь.

Любовь Фёдоровна запрокинула голову, посмотрела на меня.

— Женишься-то ты на ней когда? — спросила вахтёрша. — Ждёт ведь девка. А ты, небось, ещё ей и предложение не сделал.

— Не сделал, — согласился я. — Пока. Но женюсь.

Вздохнул и сообщил:

— Летом женюсь. Точно. Обещаю.

Баба Люба дёрнула меня за руку — мы остановились. Она заглянула мне в глаза.

Пару секунд мы смотрели друг на друга, молчали.

— Верю, — сказала вахтёрша. — Тебе, Сергей, верю. Молодец.

Мы снова двинулись в сторону общежития. На асфальт впереди нас приземлилась ворона. Она следила за нашим приближением, вертела головой, вычерчивала кончиком клюва в воздухе зигзаги. Мы поравнялись с ней — птица преспокойно наблюдала за нами. Затем будто бы разочаровано каркнула нам в след. Я услышал хлопанье крыльев, но не обернулся.

— Так что у вас случилось, баба Люба? — спросил я. — Вы сегодня сама на себя не похожи. Плохо себя чувствуете? Или заболел кто-то из родственников?

Любовь Фёдоровна покачала головой.

— Не знаю, Серёжа, — сказала она. — Может и заболел. Не знаю.

Вздохнула. Провела пальцем по лбу; проверила, не выглянули из-под платка волосы.

И вдруг запрокинула голову, посмотрела на моё лицо и сообщила:

— Сын меня с праздником не поздравил. Ни открытку не прислал, ни письмо не написал. Никогда такого не было.

Любовь Фёдоровна пожала плечами.

— Не похоже это на него. Переживаю. Совсем старая, наверное, стала.

Она махнула сумкой, невесело улыбнулась.

— Ещё со вчерашнего дня навыдумывала невесть что. Глаз этой ночью не сомкнула. Рада, что хоть сменами на сегодняшний день поменялась. А то сидела бы дома одна. Извелась бы вся.

* * *

Я довёл бабу Любу до «мужского» корпуса. Пообещал, что скоро загляну в её каморку на чай. Вернулся за Котовой.

В комнату вахтёрши я и Лена пришли уже после девяти утра. Принесли коробку с тортом.

Ещё с порога комнаты вахтёров я заметил, что настроение у бабы Любы изменилось. Любовь Фёдоровна встретила нас улыбкой. Её глаза задорно блестели.

— Сын позвонил, — сообщила она. — Обрадовался, что застал меня на работе…

Баба Люба сказала, что сын «огорошил» её новостью: у неё вчера родилась ещё одна внучка. Призналась, что не ожидала подобного известия: сыну уже почти «стукнуло» пятьдесят лет.

— Любочкой её назвали, как меня, — сказала она.

Поругалась на работу почты СССР: сын заверил её, что отправил поздравительную открытку ещё в начале прошлого месяца вместе с письмом, где сообщал о будущем пополнении в семействе.

— Просит, чтобы я приехала в Ленинград, — сказала баба Люба. — Говорил, что для них ребёнок тоже стал неожиданностью. А у его супруги важная работа.

Усмехнулась и добавила:

— Действительно важная, раз она обо мне вспомнила. Старших детей она мне не доверила.

Махнула рукой.

— Вот брошу всё и уеду к внучке!

— Езжайте, баба Люба! — хором сказали я и Котова.

Мы подарили вахтёрше торт. Любовь Фёдоровна пожаловалась, что «жалко резать такую красоту». Но разрезала «красивущий» торт недрогнувшей рукой.

Будто по волшебству у неё в комнатушке вслед за нами нарисовались Вова Красильников и Паша Мраморов. Я заметил их голодные взгляды. Сообразил, что торт точно не пропадёт: не успеет.

* * *

Вещи в поездку я собрал ещё вчера. Много одежды с собой не взял — только самое необходимое: из расчета на два дня пребывания в столице. Обратные билеты я купил на вечер одиннадцатого марта (на этот раз проигнорировал утренние рейсы).

Сегодня я лишь завершил приготовления (когда мы с Леной остались в моей комнате одни). Я растёр в порошок три таблетки из тех, что осенью забрал у Венчика (он ими усыпил Ингу Рауде). Растворил порошок в чекушке водки «Русская», закупорил её пробкой.

— Зачем тебе это? — спросила Котова.

— С собой эту водку возьму. В Москву.

— Бурцеву и Елизарова усыпишь, чтобы забрать у Миши удостоверение?

— Как вариант, — ответил я. — Если другие варианты не сработают.

* * *

Вечером восьмого марта мы приехали на вокзал в машине такси. Сразу отправились на перрон, куда уже через десять минут прибыл наш поезд. Мы предъявили билеты строгой розовощёкой проводнице, взобрались по ступеням в вагон и окунулись в ароматы креозота, табачного дыма и жареной курицы.

С попутчиками нам повезло: в купе нас встретила молодая супружеская пара. Они будто бы и не расстроились из-за того, что мы нарушили их уединение. Супруги бодро поздоровались с нами и уже через минуту мы с ними болтали, будто с давними знакомыми: обсуждали новости, шутили и смеялись.

Наши соседи по купе в Москву ехали впервые. Поэтому мы с Леной прочли им лекцию на тему главных достопримечательностей столицы (ГУМ, ЦУМ, «Пассаж», Московский дом книги…). Лена посоветовала им посетить ВДНХ: пообедать в ресторане «Ташкент» и обязательно прокатиться на оленьей упряжке.

* * *

На Павелецкий вокзал наш поезд прибыл без опоздания. Хотя по Москве он снова едва ехал, словно подкрадывался. Мы разглядывали через окно вагона столицу. Наши соседи глазели на город с нескрываемым восхищением. Мы с Леной посматривали за окно со слабым интересом бывалых путешественников. Обсуждали, во что одеты москвичи (они всё ещё не избавились от зимних облачений). Прикидывали «температуру за бортом». Обнаружили, что снег в Москве ещё сохранился: под кустами и под деревьями. Но дороги и тротуары от него уже очистились, на асфальте блестели лужи.

С попутчиками мы попрощались уже на перроне. Пожелали им удачи и влились в толпу спешивших к зданию вокзала советских граждан. Шли следом за носильщиком, катившим загруженную сумками и чемоданами металлическую тележку. То и дело проходили сквозь застывшие в воздухе клубы табачного дыма. В самом начале перрона, на привычном месте, ещё издали увидели Настю Бурцеву. Она стояла около металлического ограждения в одиночестве, скользила взглядом по лицам проходивших мимо неё людей. Анастасия заметила нас, радостно улыбнулась, встрепенулась и помахала нам рукой.

Лена и Настя поприветствовали друг друга радостными возгласами, обнялись, поцеловали друг друга в щёки. Достался поцелуй и мне — дружеский, едва ощутимый. Мы сразу же свернули в сторону от входа в вокзал, направились к стоянке автомобилей. Котова и Бурцева на ходу обменивались информацией. То и тело восклицали «а ты помнишь⁈», а «ты знаешь⁈». Засыпали друг друга вопросами — торопливо, будто подозревали, что через пару минут снова расстанутся. Я слушал их щебет и посматривал поверх голов шагавших впереди нас людей на стоянку. Высматривал там «Чайку» или чёрную «Волгу».

Но с «Чайкой» мы снова «пролетели». На стоянке нас ожидала «Волга». Но не чёрная, а салатовая с «шашечками». Анастасия подвела нас к ней. Черноволосый улыбчивый таксист блеснул золотым зубом и учтиво приоткрыл перед девчонками дверь автомобиля. Он поправил на голове кепку, взглянул на мою ношу. Обошёл машину и распахнул багажник. Торопливо затолкал туда наши вещи. Я почувствовал, что от него пахло чесноком и тройным одеколоном. Мужчина окинул стоянку взглядом, будто мысленно уже прокладывал через неё маршрут. Мы с ним одновременно забрались в салон и хлопнули дверями.

— Куда поедем, красавицы? — спросил таксист.

Посмотрел он на меня.

Настя озвучила ему свой домашний адрес. Водитель повернул ключ в замке зажигания.

— Разве мы не к Мише Елизарову поедем? — спросила Лена.

— Миша позавчера уехал в командировку, — сообщила Настя. — Неожиданно. На две недели. Он оставил нам ключи от своей квартиры. Но папа сказал: вы поживёте эти дни у нас.

Глава 13

Запах тройного одеколона и чеснока смешался в салоне такси с табачным дымом. Бурцева курила и пересказывала нам «последние новости». Табачный дым подобно туче собирался у потолка и протягивал тонкие щупальца к приоткрытым окнам. Я больше по привычке, чем из необходимости краем глаза следил за дорогой. Посматривал и в окно на вечернюю Москву, освещённую сейчас лишь светом фонарей и автомобильных фар. Думал о том, что уже почти привык к виду нынешней столицы (почти лишённому привычных для меня по прошлой жизни ярких разноцветных огней и столичного лоска). Замечал, как таксист то и дело с любопытством смотрел через зеркало заднего вида на пассажирок. Слушал Настины рассказы.

Бурцева сообщила нам, что «Мишеньку» в канун Международного женского дня откомандировали в одну из стран соцлагеря (на это Насте намекнул её отец). Она гадала, каким подарком её порадует Елизаров по возвращении и одновременно сожалела о том, что мы «все вместе» не посидим в её любимом ресторане «Прага», где подавали блюда чехословацкой кухни (при упоминании названия ресторана наш водитель скосил на меня взгляд и выпрямил спину, словно исполнил команду «смирно»). Анастасия сказала, что её мама ещё с прошлых выходных работала у деда на даче: там «много свежего воздуха», и была «необходимая ей для работы» тишина. А вот Настин отец остался сегодня дома и «с нетерпением» ждал гостей.

* * *

Мы поднимались по ступеням к квартире Настиных родителей, когда Лена мне шепнула:

— Елизаров уехал. Что будем делать?

Я шепнул в ответ:

— Разберёмся. Не переживай.

* * *

Евгений Богданович Бурцев встретил нас в прихожей. Невысокий, крепкий, гладковыбритый, с большими «умными» залысинами. Наряженный в тёмно-синий халат, из-под которого выглядывали спортивные штаны с белыми лампасами. От него пахло табачным дымом и крепким чаем. Евгений Богданович будто между делом обменялся со мной рукопожатиями и тут же сосредоточил своё внимание на Котовой. Бурцев сходу выдал Лене полдюжины комплиментов, поцеловал её руку. Перекинулся парой фраз со своей дочерью. И едва ли не у порога квартиры озвучил наше расписание на этот вечер: душ, ужин, отдых.

Хозяева выделили нам с Леной гостиную — ту самую комнату, где я ночевал в сентябре, и где громко отсчитывали секунды настенные часы. Котова то и дело показывала мне то на обои, то на телевизор, то на потолок и шептала: «Серёжа, смотри какая прелесть. Как красиво смотрится. Чудно, правда?» А я поймал себя на том, что не восторгался роскошной по нынешним временам квартирой Бурцевых: свежи были воспоминания о том доме «на Рублёвке», в котором я обитал в последние два десятка лет прошлой жизни. Импортный телевизор, «клёвые» обои на стенах и «высокие» потолки меня сейчас не впечатляли.

На помывку я отправился первым — пока Лена и Настя без умолку обменивались «важной» информацией. Нарядился в чистую футболку и в почти новые треники. Скромно стоял у стены в столовой и наблюдал за тем, как Настя и её отец накрывали на стол. Обсуждал с Евгением Богдановичем уже озвученные правительством планы по подготовке столицы к пока ещё далёкой Летней Олимпиаде тысяча девятьсот восьмидесятого года. Вслух рассуждал о перспективах московского «Динамо» на стартующем через месяц чемпионате СССР по футболу. Выслушал от Насти инсайдерскую информацию о том, какие новые фильмы скоро выйдут на экраны страны.

Уселись ужинать — Котова первым делом восхитилась красивой сервировкой стола («как в ресторане»). Чем вызвала довольную и горделивую улыбку на лице Бурцева. А вот Ленины похвалы расставленным на столе красиво украшенным блюдам не попали в намеченную цель. Настя печально улыбнулась и сообщила, что все салаты и холодные закуски она купила в ресторане гостиницы «Украина». Бурцева призналась, что плохо готовила. Анонсировала, что «папину яичницу мы попробуем завтра утром». Пообещала, что в финальной части ужина подаст нам «настоящий индийский» кофе, который она сварит на плите специально для нас.

Блюда из ресторана московской гостиницы мне понравились меньше, чем те, которые подавали в новосоветском ресторане «Московский». Но Котова их нахваливала. Пусть и не так активно, как она восторгалась гостеприимством хозяев квартиры. С салатами и с закусками мы покончили быстро. Настя и Лена ушли на кухню — варить кофе. Евгений Богданович прогулялся к почтовым ящикам — проверил, не принесли ли «важную корреспонденцию». Вернулся он ещё до появления на столе чашек с кофе, довольный и благоухающий свежим запахом табачного дыма. От явившейся из кухни Анастасии тоже попахивало сгоревшим табаком.

К кофе Бурцева подала нам коробку с конфетами.

— Попробуйте, — сказала она. — Это очень вкусно.

— Птичье молоко, — прочла Лена название конфет на коробке.

Взглянула на меня и заявила:

— Серёжа, они называются так же, как и твой торт.

Она взяла из коробки одну конфету, надкусила её. Прислушалась к вкусовым ощущениям.

Я не заметил на её лице восторга.

— И по вкусу похожи… немного, — сказала Лена.

Тут же поспешно добавила:

— Действительно, вкусно. Попробуй, Серёжа.

Бурцева взглянула на меня.

— А что за торт? — спросила она.

— Его Сергей тоже назвал «Птичье молоко», — сообщила Лена. — Один такой он подарил мне на день рождения в позапрошлом году. Очень вкусный был торт. Серёжа украсил его шоколадной розой.

Евгений Богданович хмыкнул и заявил:

— Дорогой подарок. Мне говорили, что Чернов просит за свои торты по сорок рублей.

Он покачал головой, сощурил глаза.

— Хорошо живут советские граждане в Новосоветске, — сказал Бурцев. — Раз у них есть средства на покупку таких тортов.

Настя пожала плечами.

— Сорок рублей? — сказала она. — И что тут такого?

Она посмотрела на отца, перевела взгляд на меня.

Сообщила:

— Я бы с удовольствием тоже купила себе такой тортик.

Взгляды всех сидевших за столом людей скрестились на моём лице. Я неспешно сделал из чашки глоток кофе.

Поставил чашку на блюдце, поднял на Настю глаза и заявил:

— Мы с Леной с огромным удовольствием изготовим для вас торт «Птичье молоко». Завтра. Днём. Если найдём необходимые продукты и инструменты. Это будет всего лишь маленькая благодарность за ваше гостеприимство.

* * *

Ещё за ужином мы спланировали расписание на десятое марта. Я сразу же заявил, что на вечер запланировал «встречу с приятелем». А утром мы с Леной отправимся в Малый Кисловский переулок, чтобы Котова взглянула на ГИТИС. Бурцева тут же заявила, что пропустит завтрашние занятия в университете и поедет в театральный институт вместе с нами.

— А что такого, папа? — сказала она в ответ на укоризненный взгляд отца. — В универе завтра ничего важного не будет. А Лена и Сергей приехали к нам всего на один день.

Настя пообещала, что сама проведёт для нас экскурсию по Государственному институту театрального искусства. И попросила, чтобы я составил список всего, что мне понадобится для приготовления торта. Я сразу же исполнил её просьбу — Бурцева сунула составленный мною список в руки своего отца. Заявила, что всё необходимое для торта «купит папа».

Она пожала плечами и заявила:

— Ты сам виноват, папочка. Где есть вина, там должна быть и кара. Я попросила бы Мишу, если бы ты не отправил его в эту дурацкую командировку.

* * *

К театральному институту мы отправились в понедельник утром (после того, как расправились с приготовленной полковником КГБ яичницей). Обошлись без услуг московских таксистов — доехали в метро до станции «Арбатская». В вагоне метро было многолюдно, душно и шумно. Настя ещё в пути взвалила на себя функции нашего экскурсовода и рассказывала нам о Государственном институте театрального искусства (приправляла своё повествование многочисленными «мудрыми» цитатами и «крылатыми» выражениями). Из её лекций я узнал, что находился ГИТИС сейчас в здании усадьбы восемнадцатого века. И что в том здании Наполеон Бонапарт «устроил конюшню», когда в тысяча восемьсот двенадцатом году «ненадолго» захватил Москву.

До Малого Кисловского переулка мы дошли от выхода из метро хорошо мне знакомым по прошлой жизни маршрутом. На этих улочках я «тогда» бывал много раз. Потому что в середине девяностых годов мы с Артурчиком «получили» помещение в Среднем Кисловком переулке, где разместили один из своих московских офисов. Тогда я неоднократно проезжал мимо ГИТИСА — частенько видел рядом с ним знакомые мне по советским и российским фильмам лица актёров. На этот раз мы по пути к институту никого из нынешних или будущих знаменитостей не встретили. На территорию бывшей усадьбы попали без проблем. Настя Бурцева повела нас прямиком к центральному входу театрального вуза, на ходу зачитывала лекцию.

— … Это первый в мире вуз, который давал высшее образование актёрам драматического театра, — рассказывала Настя. — На первом и на втором этажах здесь находится актёрский факультет. На третьем режиссерский. А сзади этого здания театроведческий факультет, где учится моя хорошая подруга, о которой я вам уже рассказывала…

В главном корпусе института я первым делом расстегнул куртку — тут было тепло и душно, как в метро. С верхних этажей доносились приглушённые расстоянием человеческие голоса. Настя повела нас к центральной лестнице. Но я остановился и заявил, что дальше не пойду. Сказал, что Бурцева и без меня «всё» здесь Лене прекрасно покажет и расскажет. Попросил у Котовой шариковую ручку и блокнот, который Лена теперь постоянно носила у себя в сумке. Заявил девчонкам, что подожду их «внизу». Бурцева растеряно моргнула и вдруг сощурила глаза. Посмотрела на блокнот и спросила: уж не сюжет ли для нового рассказа я придумал. Я ответил ей, что «не то чтобы придумал». «Запишу, пока ничего не забыл», — сказал я и присел на корточки около лестницы.

Девчонки с пониманием отнеслись к моей просьбе. Настя мне улыбнулась, Лена легонько прикоснулась к моему плечу. Котова и Бурцева развернулись и ушли на второй этаж. А я расположился у лестничных перил, открыл на чистой странице блокнот и взялся за составление очередного «московского сна» (тему которого придумал ещё в Новосоветске). В стенах театрального института работалось быстро, легко и с вдохновением. Висевшие на стенах портреты театральных деятелей своими строгими взглядами будто подстёгивали работу моей памяти и помогали в работе. То и дело проходившие к лестнице студенты рассматривали меня с интересом, но не отвлекали вопросами. А вот я временами отвлекался — бросал взгляды на стройные ноги поднимавшихся по ступеням будущих актрис.

* * *

В квартиру Бурцевых мы вернулись незадолго до полудня. И обнаружили, что Евгений Богданович возвращался сюда до нас. На кухонном столе мы увидели часть моего вчерашнего заказа — прочие продукты я нашёл в холодильнике. Я тут же мысленно пробежался по хранившемуся у меня в памяти списку ингредиентов для торта «Птичье молоко». Убедился, что и необходимое для работы над тортом оборудование теперь было в наличии. Проверил работу газовой плиты. Облачился в тот самый фартук, в котором меня встретил Настин отец, когда я явился в эту квартиру впервые (в сентябре прошлого года). Поднял взгляд на лица наблюдавших за мной девчонок (Бурцева и Котова скромно стояли около кухонного окна).

Заявил:

— Работаем.

* * *

Тесто для шоколадного брауни делала Котова. Под моим чутким руководством. Приготовленную Леной кремообразную массу я вылил в сковороду и отправил в духовку.

Объявил перерыв. Наблюдавшая за нашими кулинарными трудами Настя Бурцева покинула свой пост у окна и сварила нам кофе. Она расставила на столе чашки.

— Сергей, — сказала Бурцева, — а можно я почитаю то, что ты записал сегодня в ГИТИСе?

Я пожал плечами, ответил:

— Читай. Блокнот у Лены. Но условие прежнее.

Настя кивнула.

— Я не расскажу о твоих рассказах папе, — сказала она. — Честное комсомольское.

* * *

Котова под моим присмотром разрезала на две половины уже чуть поостывший брауни, когда на кухню вернулась Бурцева. От Насти пахло табачным дымом. Бурцева выждала, пока Лена завершит работу по разделению коржа.

Анастасия взглянула на меня.

— Мрачные у тебя, Сергей, сюжеты для рассказов, — произнесла она. — Взрыв в вагоне московского метро. На Арбатско-Покровской линии. И снова семьдесят седьмой год. Семеро погибших. Кошмар.

Я заметил, как вздрогнула Котова. Лена стрельнула в меня взглядом, но тут же опустила взгляд на шоколадный брауни.

Бурцева покачала головой и процитировала:

— Мозг есть то место, в котором возникают удовольствия, смех и радости. Из него же происходят тоска, скорбь и плач. Это сказал Гиппократ.

Она вздохнула и заявила:

— Сергей, но ведь я тебе уже говорила, что тысяча девятьсот семьдесят седьмой год для фантастического рассказа это слишком рано. Перенеси действие рассказа в восьмидесятые. Иначе читателям будет сложно такое представить…

* * *

Яичные белки для суфле взбивала Лена. Делала она это ручным механическим миксером, который я обнаружил в хозяйстве Бурцевых (его наличие Настю удивило — до нашего с Леной появления на этой кухне миксер уже несколько лет не извлекали из шкафа). Я тем временем растапливал на водяной бане плитки шоколада.

— И что это будет? — спросила Настя, когда я рисовал на клеёнке детали для объёмного пазла.

— Скоро увидишь, — пообещал я.

Форму для торта я снова сделал из сита (нового, купленного сегодня Настиным отцом в магазине). Варил инвертный сироп для шоколадного теста, пока Лена укладывала в форму брауни и выливала на него первую порцию суфле. Со своей частью работы Котова покончила быстро — наблюдала за тем, как я готовил шоколадное тесто.

* * *

Шоколадные танки (уже собранные из деталей) отправились в морозильную камеру. Шоколадное тесто для розы остывало на столе. Зажатое между двумя коржами брауни суфле «Птичье молоко» застывало в холодильнике.

Я объявил очередной перерыв.

Котова сварила кофе. Мы уселись вокруг кухонного стола, обсуждали кулинарные рецепты. Бурцева курила — спешила «заправиться» никотином до возвращения с работы отца (при нём она к сигаретам не прикасалась).

* * *

Завершали мы работу над тортом «Птичье молоко» уже под присмотром вернувшегося с работы Бурцева. Евгений Богданович с нескрываемым любопытством наблюдал за тем, как я соединял шоколадные лепестки розы. Поглядывал, как Лена покрывала торт глазурью. Задавал касавшиеся нашей работы вопросы, словно перенимал опыт. Запах табачного дыма в кухне он будто не замечал. Но и сам при дочери не дымил — выкурил сигарету, когда Лена и Настя ушили в гостиную.

За финальными штрихами в работе над тортом наблюдали и Настя, и Евгений Богданович. Они замерли плечо к плечу около окна, смотрели, как я уложил поверх ещё не застывшей глазури шоколадную розу («Как настоящая», — шепнула Бурцева). Рассматривали установленные по разные стороны от стебля розы танки («На тридцать четвёрки похожи», — заявил Бурцев). Я пояснил, что нынешнюю композицию создал впервые; и что название для неё пока не придумал.

— Очень красиво получилось, — сказала Настя. — Не та красива, у которой хвалят руку или ногу, а та, у кого весь облик не позволит восхищаться отдельными чертами. Это Сенека.

— И когда мы эту красоту разрежем? — спросил Бурцев.

— Папа!

— А что такого? Это ведь торт.

Евгений Богданович пожал плечами.

— Красивый торт, — произнёс он. — Но… красота — это королева, которая правит недолго. Это твой Сократ сказал, между прочим.

— Я знаю.

Бурцева с удивление взглянула на отца — тот улыбнулся и сообщил:

— С кем поведёшься…

Я посмотрел на часы — убедился, что пока не опаздывал.

— Суфле ещё плохо схватилось, — сказал я. — Пусть постоит в холодильнике. Но к утру торт будет готов.

* * *

Ещё вчера объяснил Бурцевым, что встречусь сегодня с «одним очень хорошим человеком», с которым познакомился ещё в январе. Пообещал, что вернусь «не поздно». Лена и Настя проводили меня в прихожую. Котова поцеловала меня на прощание. Я почувствовал, как Лена что-то сунула мне в карман куртки, где уже лежала чекушка с водкой, приправленной снотворным.

— Тебе это пригодится, — шепнула Котова.

И уже громче добавила:

— Удачи тебе, Серёжа. Не задерживайся.

Я спустился на два лестничных пролёта и только после этого извлёк из кармана полученный от Лены предмет. Удивлённо хмыкнул при виде отпечатанного на красной картонной обложке герба Советского Союза и надписи «КГБ СССР». Я открыл удостоверение, взглянул на чёрно-белую фотографию и тут же перевёл взгляд на слова: «Полковник Евгений Богданович Бурцев».

Произнёс вслух:

— Молодец, Котова. И когда только успела?

Глава 14

На улице уже почти стемнело. Звёзды на небе не появились, но уже зажгли фонари. Я вышел из подъезда и торопливо зашагал вдоль дома. Сегодня днём в Москве была плюсовая температура. Но я всё равно надел кепку. Надвинул на лоб козырёк, приподнял воротник куртки. Подумал о том, что зря не раздобыл себе шляпу, в какой щеголяли киношные гангстеры, шпионы и разведчики. Сунул руки в карманы — в левом лежала чекушка «Русской», а в правый карман я переложил полученное от Лены удостоверение. По сторонам я не смотрел, шёл целеустремлённо (изображал серьёзного делового человека, какие в этом доме в большинстве и проживали). Вышел к автомобильной дороге и сразу же направился в направлении светофора.

Отметил, что автомобильное движение сейчас было слабым. Из центра ехали лишь редкие машины — большее количество машин направлялось именно в центр (хотя я ещё пару минут назад представлял, что в это время ситуация на дороге будет противоположной). Под моими ногами был уже очищенный от снега асфальт. Порывы холодного ветра подталкивали меня в спину. Справа от меня светились окна домов, слева мелькал свет автомобильных фар. В воздухе я почувствовал не только запахи выхлопных газов и бензина, но и ощутил явственный аромат прелой листвы (какой обычно появлялся не ранней весной, а поздней осенью). Мимо меня проехал дребезжащий автобус. Навстречу мне прошагала группа шумных подростков.

Москва, как и в моей прошлой жизни, даже сейчас (в тысяча девятьсот семьдесят пятом году) казалась излишне шумной. А жители и гости столицы выглядели торопливыми и суетливыми, будто обитатели растревоженного муравейника. Я легко вписался в царившую на центральных московских улицах суету. Резво вышагивал вдоль дороги мимо ещё не покрывшихся листвой (но уже избавившихся от снежных шапок) деревьев. Не рассматривал пешеходов (я насмотрелся на нынешних москвичей ещё в январе). Но изредка посматривал на дорогу. С удивление отметил, что мимо меня ещё не проехала ни одна машина такси. Зато уже дважды прогромыхали автобусы. Добрался до светофора, когда на том загорелся красный сигнал.

Я остановился и взглянул в сторону замерших на дороге машин. Отметил, что со стороны центра города к светофору подъехали только два автомобиля: бежевая «Волга» ГАЗ-21 и серо-голубой БМВ 2500. Немецкий автомобиль на советской улице сейчас выглядел экзотикой; не только в Новосоветске — даже в Москве. Хотя здесь я вчера заметил больше двух десятков иномарок. Но светло-голубой БМВ увидел впервые. Я шагнул на проезжую часть, прошёл мимо «Волги» (её водитель проводил меня укоризненным взглядом). Подошёл к творению немецкого автопрома и остановился перед закреплённым на капоте логотипом с надписью «BMW». Посмотрел сквозь лобовое стекло на водителя и продемонстрировал ему обложку удостоверения.

Пробормотал:

— Как интересно.

Подошёл к передней пассажирской двери, постучал пальцем по стеклу — водитель послушно открыл мне дверь. Двигатель БМВ утробно рычал, словно недовольный моим неожиданным появлением. Я потянул дверь за ручку, вдохнул запах табачного дыма и незнакомого мужского парфюма. Увидел, как водитель поспешно убрал с переднего сидения свою кепку. Я склонился и решительно забрался в салон. Не без труда, но всё же поместился в пассажирском кресле (тут же отрегулировал кресло — пространства впереди сразу же стало больше). Повернулся к наблюдавшему за моими действиями водителю и снова предъявил ему удостоверение полковника Бурцева: теперь уже в раскрытом виде. Шумно захлопнул «корочки» и сунул их в карман.

— Здравствуйте, Владимир Семёнович, — сказал я. — Комитет государственной безопасности СССР. Вы и ваш автомобиль поступаете в моё распоряжение на время выполнения спецоперации.

— Да что вы говорите? — отозвался Высоцкий.

Он усмехнулся, задел моё лицо взглядом и тут же переключил внимание на светофор, где в этот момент сменился световой сигнал. Я отметил, что голос Владимира Высоцкого звучал очень знакомо. И что у меня вдруг возникло ощущение нереальности происходящего (едва ли не впервые с того момента, когда я очнулся в поезде после падения вместе с самолётом в Средиземное море). Высоцкий передвинул рычаг переключения передач, машина тронулась с места и поехала параллельным курсом с бежевой «Волгой». Но вскоре «Волга» нас обогнала и умчалась вперёд — БМВ Высоцкого не наращивал скорость. Владимир Семёнович вновь бросил взгляд на меня, сощурил глаза и хмыкнул. Будто я напомнил ему о чём-то забавном.

— Как там вас зовут, мужчина? — спросил он. — Полковник Бурцев… Дальше я не прочёл. Не успел.

БМВ переместился в правый ряд. Нас то и дело обгоняли автомобили. Промчался мимо нас даже горбатый «Запорожец».

— Евгений Богданович, — подсказал я. — Бурцев Евгений Богданович.

Поправил козырёк кепки. Владимир Семёнович снова удостоил меня ироничного взгляда.

— Что же вам нужно от меня, Евгений Богданович? — спросил Высоцкий.

Я отметил, что щёки и подбородок Высоцкого гладко выбриты, его причёска слегка растрёпана. Прикинул, что Владимиру Семёновичу сейчас не было ещё и сорока (подсчитал: двадцать пятого января ему исполнилось тридцать семь лет). Он и выглядел примерно на свой нынешний возраст. Паутина тонких красных вен на белках глаз, небольшие отёки под глазами. Я рассмотрел у него на шее клетчатый мохеровый шарф, похожий на тот, который мне подарила Котова. Заметил хлопья сигаретного пепла на чёрном меховом воротнике куртки. Пробежался взглядом по салону — около лобового стекла увидел кожаные перчатки, немного помятую бело-красную сигаретную пачку с надписью «WINSTON» и металлическую зажигалку.

— Владимир Семёнович, отвезите меня к дворцу спорта «Сокольники», — сказал я.

Высоцкий усмехнулся, дёрнул головой. Плавно повернул рулевое колесо. Автомобиль сместился на правый край дороги и замер у самого тротуара.

— Выходите, мужчина, — сказал Владимир Семёнович (его голос звучал спокойно). — Не задерживайте меня. У меня нет времени на все эти игры. Притворюсь, что не видел вас. И не видел то краденое удостоверение, которым вы размахивали.

Он коснулся взглядом моего лица, но тут же снова посмотрел на дорогу.

Проходившие мимо БМВ пешеходы с любопытством посматривали на детище немецких автопроизводителей. «Это они ещё не заметили, кто сейчас находится в салоне этой бэхи», — подумал я.

— Выходите, выходите. Не знаю, кто вы такой. И знать это не хочу. Но вы точно не полковник Бурцев. Мало того, что вы в силу своего юного возраста не похожи на полковника. Вам не повезло: с Евгением Богдановичем я лично знаком. Вы — точно не он.

Высоцкий приподнял руки и снова уронил их на рулевое колесо. Я отметил, что кисти рук у него небольшие, а ногти на пальцах аккуратно острижены.

— Владимир Семёнович, возраст — это не показатель. Аркадий Гайдар в шестнадцать лет уже командовал полком. Я в свои годы при таком раскладе генералом мог бы стать. А внешность на фото обманчива. Да и усы меня сильно изменили.

Я увидел, что Высоцкий снова усмехнулся и опять задел мои глаза взглядом.

— Вы ещё скажите, что в Комитете государственной безопасности хорошо кормят, — сказал он, — поэтому вы не только помолодели, но и подросли за полгода. Летом Евгений Богданович Бурцев был примерно моего роста. Может, на пару сантиметров выше меня.

— Летом, — сказал я, — это когда вы видели Евгения Богдановича и его дочь в доме офицеров в Венгрии? Рад, что не ошибся, и вы действительно лично знакомы с полковником Бурцевым. А я привлёк к себе ваше внимание вот этим.

Вынул из кармана удостоверение и снова показал его Высоцкому.

— Владимир Семёнович, вспомните, — сказал я, — что вы написали в Венгрии на открытке по просьбе Насти… Анастасии Евгеньевны Бурцевой. «Артурчик, жду тебя на концерте». Вспомнили? Жаль, я не прихватил с собой ту открытку.

Высоцкий вновь взглянул на меня — я не заметил в его взгляде ни растерянности, ни удивления.

— Владимир Семёнович, встречу с вами я запланировал на лето. Но раз уж увидел вас раньше — воспользовался ситуацией. Уделите мне пару минут. Уверяю, это время потерянным вы не посчитаете. Да и у меня в запасе осталось примерно…

Я взглянул на наручные часы.

— … Двадцать минут.

Высоцкий чуть прищурил глаза и спросил:

— Вы и есть тот Артурчик?

— Нет. Я Сергей. Но я друг Артурчика. И друг Насти Бурцевой. Приехал сегодня в Москву. По делу. Остановился у Бурцевых. Стащил у Евгения Богдановича служебное удостоверение. Не для того, чтобы показать его вам. В планах на сегодня встреча с вами не значилась.

— Двадцать минут? — переспросил Высоцкий.

Я кивнул.

— Не больше. Ведь вам же интересно, сколько пластинок с вашими песнями выпустит «Мелодия» в этом году?

Владимир Семёнович взял в руки пачку с сигаретами и зажигалку. Закурил. Чуть приоткрыл окно — дым тут де устремился через образовавшуюся в двери щель на улицу.

— И сколько же?

— Только одну, — ответил я. — Да и то: мягкую. Которая не отличается хорошим качеством.

Высоцкий повернул лицо в мою сторону.

Я тут же добавил:

— Знаю, Владимир Семёнович, что вы в январе были у министра. И знаю, что он при вас позвонил на «Мелодию», распорядился, чтобы те ускорили выпуск вашей пластинки. Но это решение уже отменили.

— Почему же?

Высоцкий дёрнул рукой — в воздухе в клубах дыма закружили крупинки сигаретного пепла.

— По вашей вине, разумеется, — сказал я. — Ведь вы же понимали, чем обернётся ваш визит на вручение премии Синявскому? Чему теперь удивляетесь? Мы в ответе за все свои поступки…

— Вы мне угрожаете? — спросил Высоцкий.

Он посмотрел на меня сощуренными глазами, затянулся табачным дымом.

Я покачал головой и сказал:

— Владимир Семёнович, вы не поняли меня. Это была не угроза — просто интересная прежде всего вам информация. Ещё я знаю, что вот эту машину вы в следующем году продадите и купите вместо неё «Мерседес»: такой же, какой стоит в гараже у Брежнева, и на каком ездит поэт Сергей Михалков. Я знаю много интересного… для вас интересного. И расскажу вам это прямо сейчас. Если пообещаете, что сохраните мои слова в тайне хотя бы до мая этого года.

— Это что, — сказал Высоцкий, — вы мне какие-то предсказания говорите?

Я показал ему удостоверение Бурцева (в закрытом виде) и процитировал его же стихотворение:

— Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах…

И тут же сказал:

— Я не услышал ваше обещание, Владимир Семёнович.

Высоцкий покачал головой.

— Я не верю гадалкам и предсказателям, — сказал он.

Мне показалось, что он ответил мне репликой персонажа спектакля — не своей. Я пожал плечами.

— Мне ваша вера и не нужна. А только обещание. Пообещайте, что никому не перескажете наш сегодняшний разговор до мая. И я расскажу вам о том, что дом на Малой Грузинской, где вы купили кооперативную квартиру, сдадут в этом году. Но вы в него сразу не въедете. Потому что придётся в квартире многое переделать. И это время вы проведёте в квартире вашего приятеля на Кутузовском проспекте. В мае вы приступите к репетициям пьесы «Вишнёвый сад»…

Я резко замолчал, посмотрел на сверлившего взглядом лобовое стекло Высоцкого и спросил:

— Вам интересна подобная информация?

— «Вишнёвый сад»? На Таганке?

Я поднял руки, будто сдавался в плен.

— Не спрашивайте меня, почему её именно там поставят, Владимир Семёнович. Подобные детали мне не известны. У меня есть общая информация. Знаю, к примеру, что вы написали баллады для кинофильма «Стрелы Робин Гуда». Прекрасные песни, между прочим. Тем обиднее, что они не попадут в кинокартину: ни одна из них. Да, да, Владимир Семёнович. Сочувствую. Я тут точно ни при чём. Но четыре из этих баллад в восемьдесят втором году попадут в фильм «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго».

Высоцкий спросил:

— Что, песни из кино выкинут тоже из-за моей встречи с Синявским?

Я рассматривал Высоцкого — невольно вспоминал его в роли Глеба Жеглова из фильма «Место встречи изменить нельзя», поведению которого когда-то подражал Артурчик.

— В декабре приказом по театру на роль Гамлета назначат нового актёра, — сказал я. — Эта информация вам интересна?

— Гамлета⁈ Кому?

Высоцкий повернул в мою сторону лицо — я заметил в его взгляде возмущение и тревогу.

— Не волнуйтесь, Владимир Семёнович. Этот актёр не сыграет Гамлета ни разу. Роль останется за вами. А через пять лет спектакль и вовсе снимут с репертуара Театра на Таганке.

Высоцкий недоверчиво нахмурился.

— Почему снимут? — спросил он.

— В связи со смертью исполнителя главной роли. Владимир Семёнович, двадцать пятого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года вы умрёте. Во время Летней Олимпиады в Москве.

— И что же со мной случится?

Прозвучавшая в его голосе ирония показалась мне неискренней.

— Не слышу вашего обещания, Владимир Семёнович, — сказал я. — Пообещайте, что сохраните наш разговор в тайне. До мая.

Высоцкий затянулся табачным дымом и тут же выдохнул его в приоткрытое окно.

— Ладно, — сказал он. — До мая. Обещаю. Рассказывайте.

* * *

Я пересказывал Владимиру Семёновичу информацию, касавшуюся его будущего именно в тех объёмах, в каких когда-то получил её от Артура Прохорова. Даже сам удивлялся своей осведомлённости. Потому что не помнил сейчас многие важные даты даже своей жизни. Но важнейшие (с точки зрения Артурчика) реперные точки жизни Высоцкого выдавал тому, почти не напрягая память. Говорил я спокойно, как будто пересказывал Котовой рецепты тортов. В споры не вступал. В ответ на многие уточняющие вопросы Высоцкого пожимал плечами. Заявлял: «Говорю, что знаю. Чего не знаю, то не выдумываю». Не уточнил и то, откуда у меня появилась информация. «Плохие» известия чередовал с «хорошими». Отмахивался от летавших в воздухе перед моим лицом клубов табачного дыма (Владимир Семёнович докурил одну сигарету, выбросил окурок в окно и закурил следующую).

О смерти Высоцкого мне в июле тысяча девятьсот восьмидесятого года рассказал Артурчик. Случилось это в субботу. После сообщения о расстреле Кирилла, меня подобные известия уже не сбивали с ног. А вот Прохорова смерть любимого поэта шокировала. Помню, как мы ехали тогда вместе с Прохоровым в трамвае. Артурчик был уже порядком пьян, то и дело утирал с лица слёзы. Он несколько раз прокричал на весь салон: «Высоцкий умер! Люди! Вчера умер Высоцкий!» Но на его пьяные вопли многие не обращали внимания, отворачивали лица. А кто-то тогда ему ответил: «Сто раз уже такое говорили. Всё с ним нормально. Скоро появится в новом кино». Я едва удержал тогда Прохорова на месте, не позволил ему ринуться на пассажиров с кулаками. Всю ночь мы с Артуром заливали горе водкой и до утра слушали проигрыватель пластинок, из динамиков которого звучал хрипловатый голос.

Этот же голос я слышал и сейчас, сидя в салоне автомобиля БМВ 2500. Он то и дело прерывал мой рассказ вопросами и восклицаниями. Сыпал возражениями и едкими остротами. Высоцкий словно уже вжился в свою будущую роль старшего оперуполномоченного, начальника оперативной бригады отдела по борьбе с бандитизмом МУРа Глеба Жеглова. Будто бы вёл мой допрос. Я в ответ пожимал плечами и выдавал Владимиру Семёновичу новую порцию некогда полученных от Артурчика сведений. Мысленно отмечал, что так же подробно я рассказал бы сейчас лишь о собственной «прошлой» жизни, да ещё о «той» жизни Артура Прохорова (которая теперь уже наверняка не повторится в точности). Этот разговор я спланировал давно. В моём плане фигурировало лишь другое время встречи с Высоцким. Я посматривал на часы: следил, чтобы встреча с Высоцким не помешала моим прежним планам.

Вздохнул и сказал:

— Всё, Владимир Семёнович. Время нашего разговора истекло. Мне пора.

Я сунул в карман удостоверение полковника Бурцева, которое держал в руке во время беседы с Высоцким. Снова приподнял воротник своей куртки, поправил кепку.

— Владимир Семёнович, я ведь вас не обманул: мне сейчас действительно нужно во дворец спорта «Сокольники». Если опоздаю туда, то погибнут люди. Как минимум двадцать один человек. Из них тринадцать — младше шестнадцать лет.

Развёл руками, сообщил:

— Встреча с вами была приятной неожиданностью. Печально, что она оказалась столь короткой. Не сомневаюсь, что пожалею об этом. Да что там… уже жалею. Но ничего не поделаешь. Лучше я пожалею об этом, чем…

Я не договорил, покачал головой и протянул Высоцкому руку.

Сказал:

— Приятно было с вами познакомиться и пообщаться, Владимир Семёнович. Теперь точно будет о чём рассказать на старости лет моим детям. Очень надеюсь, что подставился не напрасно: мои слова вам помогут.

Высоцкий не прикоснулся к моей руке. Он посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на моё лицо.

— Ты интересный человек, Сергей, — сказал Владимир Семёнович. — И отличный актёр: за весь наш разговор я ни разу не уловил в твоих словах фальши. Тебя превосходно подготовили. Даже завидую.

Высоцкий хмыкнул, покачал головой. Выбросил в окно недокуренную сигарету.

— Я ценю хорошую актёрскую работу, — сказал он. — Я хорошо в ней разбираюсь. Ты был хорош, признаю. Поэтому я выполню твою просьбу: довезу тебя до «Сокольников». Отплачу за твоё отличное выступление.

Владимир Семёнович повернул руль, БМВ плавно тронулся с места.

— Так зачем тебе, Сергей, нужно в «Сокольники»? — спросил Высоцкий. — Кто там сейчас погибнет и почему? Рассказывай. Ты убедительно предсказываешь будущее. Времени на разговоры у нас в пути будет предостаточно.

Глава 15

БМВ медленно катился мимо здания дворца спорта. Владимир Высоцкий придерживал руль левой рукой. В правой руке он держал ещё не прикуренную сигарету. Сквозь приоткрытые окна в салон проникали уличные звуки: шуршание по асфальту шин, рычание моторов проносившихся по проезжей части автомобилей и далёкие, приглушённые стенами и расстоянием голоса людей (хоккейный матч в «Сокольниках» ещё не закончился — судя по времени, игра была в самом разгаре). Я отметил, что на территории спорткомплекса ярко светили фонари. Их свет отражался в окнах припаркованных около забора автомобилей. Горел свет и в самом дворце спорта. А вот звёзды на небе пока не появились, хотя облаков над Москвой я сейчас не видел.

— Владимир Семёнович, видите те автобусы? — сказал я. — Думаю, что это транспорт для иностранцев. Вон там метро: за теми деревьями. Вон та узкая лестница и есть злополучный юго-восточный выход.

— Сергей, ты в этом уверен? — спросил Высоцкий. — Ты раньше-то здесь уже был?

Я покачал головой.

— Не доводилось. Но автобусы иностранцев стоят. И к метро этот вход ближе других. Мне сюда. Это точно.

БМВ ускорился, словно определился с маршрутом. Свет автомобильных фар скользил по трещинам в асфальте, по местами разбитому бордюрному камню и по газонам, где блестели остатки сугробов. Он добрался до спускавшегося со второго этажа дворца спорта лестничного пролёта (в самом начале которого я приметил металлические ворота). БМВ замер в трёх метрах от массивной бетонной колонны, что подпирала здание будто свая. Свет его фар растворился в уличном освещении, которого сейчас около юго-восточного входа было предостаточно. К нашей машине от распахнутых ворот устремилась невысокая человеческая фигура (контролёр?). Она тут же повернула назад, когда я приоткрыл окно и выставил напоказ корочки с надписью «КГБ СССР».

Высоцкий закурил — свет зажигалки на секунду осветил его лицо. Я увидел, что Владимир Семёнович задумчиво смотрел на лестницу, с которой начинался вход (номер один) во дворец спорта. По пути в «Сокольники» я подробно пересказал Высоцкому тот самый составленный мною «документ», что касался давки «из-за жвачки» в «Сокольниках». Выдал ему примерно ту же информацию, какую получила Котова. Не ответил лишь на вопрос о том, откуда я сам эти сведения о грядущем событии получил. Заявил Высоцкому, что у меня «нет материальных доказательств». Поэтому я «никого ни о чём не прошу» и «никому ничего не доказываю». «Всё сделаю сам», потому что иного варианта у меня сейчас попросту не было. И потому что «не могу поступить иначе».

— Сколько сейчас человек на матче? — спросил Владимир Семёнович.

Он запрокинул голову, посмотрел на освещённые изнутри окна дворца спорта. Я пожал плечами.

— Думаю, не меньше четырёх тысяч человек. Это третья игра канадцев. Уже пол Москвы знает, что они раздают жвачку. Детский билет на игру всего десять копеек стоит. Я полагаю, что на сегодняшней игре аншлаг.

— Может быть, может быть…

Высоцкий опустил глаза. Он курил, шарил взглядом по территории вблизи лестницы. Посматривал он и на автобусы.

Владимир Семёнович стряхнул за окно пепел (тот полетел в направлении метро) и спросил:

— Каков твой план? Что ты сделаешь дальше?

Я отмахнулся от табачного дыма.

— Директор дворца спорта сейчас в больнице. Его заместитель ушла или скоро уйдёт домой — ещё до окончания матча. Там сейчас электрик и максимум пара человек из персонала. Это не считая милиции и солдат.

— И комитетчиков.

— Наверное, — сказал я. — Мне важно, чтобы во дворце спорта не погасили свет. И чтобы не закрыли вот эти ворота. Позабочусь об этих вещах — решу основную часть проблемы. Хотя и сомневаюсь, что даже в этом случае всё завершится без трагедий.

Я показал на лестницу, над которой в этот миг взлетел похожий на маленькое облако дымок — это курил контролёр.

— Толпа будет большая. Места здесь мало. Кто-то наверняка пострадает, когда тут ломанётся народ. Перестроить выход я сейчас не смогу. Но то, что могу, обязательно сделаю. Надеюсь, что сегодня обойдётся без жертв. А кости срастутся. И синяки заживут.

Я взглянул на Высоцкого — тот рассматривал лестницу юго-восточного входа.

В лобовом стекле отражался яркий красный кончик его сигареты. По салону машины в направлении приоткрытых окон расползались щупальца из табачного дыма.

— Кто закроет эти ворота, ты знаешь?

Владимир Семёнович сигаретой указал на лестницу. Я отметил, что он уже вслух не сомневался в моём предсказании. Будто узкая лестница и доносившиеся из дворца спорта голоса убедили его в правдивости моих слов.

— Понятия не имею, — ответил я.

Развёл руками. Кресло подо мной тихо скрипнуло.

— А если комитетчики? — спросил Высоцкий. — Ты ведь сам сказал, что свет в здании погасят пораньше, чтобы помешать иностранным фотографам. И этот вход, наверняка, запечатают с той же целью. Без указания сверху, администрация так бы не поступила.

Я дёрнул плечом и заявил:

— Сегодня эти ворота не закроют. Пока люди не покинут дворец сорта. На фотографии в иностранной прессе мне наплевать. Обидно, конечно. За нашу страну. Так по-глупому опозоримся из-за какой-то фигни. Но мы сами виноваты.

— В чём? — спросил Высоцкий.

Мне показалось, что спрашивал он серьёзным тоном — я не услышал в его голосе ноты иронии.

— Космические корабли запускаем. Танки строим. А жевательную резинку для детей не производим. Чем не позор? Стыдно. Мы сегодня наверняка опозоримся. Но я не откуплюсь от этого позора детскими жизнями. И другим этого не позволю.

Я тут же добавил:

— Даже если мой поступок кому-то покажется непатриотичным. Пускай. Наплевать.

Владимир Семёнович стрельнул в меня взглядом и тут же вновь повернул лицо в сторону лобового стекла. Он постучал рукой по рулевому колесу, затянулся табачным дымом и прищурил правый глаз.

— Что ты придумал, Сергей? Как справишься с электриком и с… тем, кто закроет эту дверь? Застрелишь их?

Высоцкий указал на лобовое стекло. Я заметил, что он ухмыльнулся.

— Есть варианты, Владимир Семёнович.

Я достал из кармана чекушку и показал её Высоцкому.

Сказал:

— Для электрика у меня есть вот это.

— Водка? Тёплая, небось. Гадость.

— Выпьет. Я его уговорю. Я это умею. Через полчаса он уснёт. До окончания матча.

Высоцкий вскинул брови.

— Спецсредство КГБ? — спросил он.

Владимир Семёнович уронил на пол автомобиля сигаретный пепел, но будто не заметил этого.

— Водка со снотворным, — ответил я. — «Русская». Не лучший выбор, понимаю. Для нашего электрика сойдёт. Я растворил в ней три таблетки. Импортное средство. Вреда не нанесёт. Но усыпит гарантировано. Что мне и нужно.

Я надавил пальцем на пробку, показал Высоцкому этикетку на бутылке. Виктор Семёнович кивнул.

— Как пройдёшь мимо контролёра? — спросил он.

— Покажу ему удостоверение Бурцева, — ответил я. — В закрытом виде, разумеется. Не засвечу здесь фото полковника.

— Второго тоже водкой угостишь? Того, что закроет ворота.

Светящийся кончик сигареты показал на юго-восточный вход во дворец спорта. Над лестницей снова взлетело и умчалось в направлении автобусов облако дыма.

— Со вторым я договорюсь иначе. Не сомневайтесь, Владимир Семёнович: ворота он не закроет.

Я улыбнулся, надел кепку, поднял воротник куртки.

Сообщил:

— Дальше я уже сам. Спасибо, что подвезли меня, Владимир Семёнович. Рад, что пообщался с вами. Знаю теперь, чем похвастаюсь детям и внукам. Вы гениальный поэт и артист. Удачи вам. Не болейте.

Я протянул Высоцкому руку — тот её снова проигнорировал. Он выдохнул за окно дым.

Владимир Семёнович повернул голову, посмотрел на меня и сказал:

— Ладно, Сергей, давай мне свою бутылку.

Он махнул рукой, разбросал по салону пепел.

— Поднимусь к твоему электрику, — сказал Высоцкий, — напою его водкой. Уж со мной-то он выпить точно не откажется.

Владимир Семёнович хмыкнул.

— Даже если это всего лишь розыгрыш, я хоть развлекусь за счёт КГБ, — заявил он. — Жаль, что они на хороший коньяк не расщедрились. Его бы я и сам выпил. Ну да ладно. Не сегодня. Повеселил ты меня, Сергей. И озадачил. Давно меня так никто не озадачивал.

Теперь уже Высоцкий протянул ко мне руку. Я передал ему чекушку.

Владимир Семёнович поморщил нос и произнёс:

— «Русская». Тёплая. Ты уверен, что электрик не отправится после этой выпивки к праотцам?

— Не отправится, — заверил я. — Проверено на бывшей невесте моего младшего брата.

— Бывшей, говоришь? Это в смысле, что она… того?

Высоцкий глазами указал на небо.

— Это в том смысле, что они расстались. Но она после этих таблеток прекрасно себя чувствовала. И выглядела неплохо.

Владимир Семёнович сунул чекушку в карман. Поправил шарф.

— Возьмёте удостоверение? — спросил я.

Высоцкий покачал головой.

— Нет, благодарствую. Это уже совсем другая статья. Такие проблемы мне сейчас ни к чему. Я и без того всех нормальных пластинок в этом году лишился. Отберут ещё и эту… мягкую. Сергей, да и зачем мне это удостоверение? Меня в Москве каждая собака знает.

Владимир Семёнович выбросил за окно окурок. Убрал в карман зажигалку и пачку с сигаретами. Провернул в замке зажигания ключ — заглушил двигатель.

В салоне сразу стало тише. Я услышал, как тикали мои наручные часы.

Услышал это и Высоцкий — потому что он опустил на них глаза и спросил:

— Сколько у нас осталось времени?

— Сорок пять минут, — ответил я.

Не взглянул на циферблат.

— Пора.

Высоцкий дёрнул головой и заявил:

— Волнуюсь. Как в молодости перед началом спектакля. Рассчитываю, что усну сегодня в своей постели, а не там, наверху. Тёплая водка. Нет, принципиально вообще ни глотка этой гадости не выпью. Постараюсь.

Он взглянул на окна дворца спорта. Вздохнул. Протянул мне руку — я осторожно её пожал.

— Удачи тебе, Сергей. Клянусь: до мая месяца я о встрече с тобой никому ни полслова. Как и обещал.

— Даже Евгению Богдановичу Бурцеву?

Высоцкий тряхнул головой.

— Ему тоже ничего не скажу.

Владимир Семёнович усмехнулся и сообщил:

— Надеюсь, что ты всё же пошутил: на полу в квартире на Кутузовском проспекте нам с Мариной спать не придётся. Проверю это. Скоро. Твой адрес я запомнил. Новый автограф для твоего друга Артурчика я тебе пришлю, обещаю.

Мы выбрались из машины — я аккуратно захлопнул дверь (чем заслужил благодарность Высоцкого). Владимир Семёнович втянул голову в плечи, сунул руки в карманы и поспешил к входу во дворец спорта. Он стучал по асфальту высокими массивными каблуками. По пути ни разу не оглянулся. Я наблюдал за ним, стоя около серо-голубого БМВ. Придерживал рукой воротник: прятал шею от холодного ветра. Этот ветер вскоре донёс до меня хрипловатые звуки голоса Высоцкого — когда Владимир Семёнович прошёл через ворота. Я расслышал лишь обрывки фраз. Но не уловил их смысл. Вновь раздался стук каблуков: теперь он доносился со стороны ступеней. Я огляделся по сторонам и неспешно прогулялся до стены дворца спорта.

Остановился на тёмном островке за массивной колонной, куда не добирался свет фонарей. Как я и прикинул ещё в машине, отсюда были прекрасно видны незапертые пока ворота юго-восточного выхода (и висевший сейчас на правой от меня створке большой амбарный замок). Контролёра я около выхода не увидел. Но заметил, что над ступенями поднимался серый сигаретный дым — ветер тут же уносил его в направлении припаркованных на площадке около дворца спорта автобусов. Долгого ожидания в моих планах на сегодняшний вечер не было. Но встреча с Высоцким внесла в них правки. Поэтому я спрятался за колонной от ветра и от посторонних взглядов. Поглаживал пальцем спрятанное в левом кармане удостоверение.

* * *

Четырежды за время моего ожидания мимо моего укрытия проезжали автомобили. Свет их фар беспомощно упирался в широкую колонну, не добирался до служившего мне укрытием тёмного островка. Дважды я видел на ступенях лестницы невысокую фигуру контролёра (ту самую, которую я недавно отпугнул от БМВ красными корочками «взятого на прокат» удостоверения). Изредка менял направление ветер — тогда до меня долетал от первого выхода резкий горьковатый запах табачного дыма. Я то и дело возвращался взглядом к воротам. Убеждался, что они открыты нараспашку, а замок по-прежнему висел на правой створке.

* * *

В очередной раз я взглянул на циферблат часов, когда заметил суету около автобусов для иностранцев (поднёс часы ближе к глазам — присмотрелся к положению стрелок). Тут же прикинул, что до окончания матча осталось около десяти минут (время окончания матча я знал лишь приблизительно, со слов Мирного). Снова просканировал взглядом пространство вокруг себя. Людей я увидел только рядом с автобусами. Отметил, что давно не подавал о себе вестей контролёр. Его фигура уже минут пять не мелькала на фоне ступеней. Не взлетали над лестницей клубы дыма, не доносилось со стороны юго-восточного входа и шарканье шагов.

Шаги я услышал за семь минут до предполагаемого окончания хоккейного матча. Донеслись они со стороны лестницы юго-восточного выхода. Я увидел, как через ворота вышли три подростка (лет по пятнадцать-шестнадцать на вид). Они свернули вправо от лестницы, в сторону газонов. Закурили. Я слышал обрывки их разговоров, смех. Фонарь рядом с парнями мигнул и погас. На территорию вокруг дворца спорта словно легла гигантская тень. Она накрыла собой газоны, дорожки, замершие на стоянке автобусы. Я посмотрел на лобовое стекло БМВ — в нём отражался свет, что по-прежнему лился из окон дворца спорта «Сокольники».

Курившие неподалёку от первого выхода подростки не прервали разговор. Они будто не заметили, что исчезло уличное освещение. Я отметил, что оно исчезло только рядом с дворцом спорта: фонари за деревьями около дороги работали. Свет из окон слегка освещал и газоны, и тротуары. Со второго этажа на лестницу первого выхода тоже падал свет. Но он почти не добирался до металлических ворот. Теперь я лишь с трудом видел очертания сворок. А висевший на них замок словно растворился в полумраке. Я присмотрелся. Но замок из своего засадного места так и не увидел. Зато заметил, как на фоне створки ворот мелькнула тень, похожая на человеческую фигуру.

Мне почудилось, что на фоне звонких голосов подростков и тихого завывания ветра под крышей я различил скрежет отпираемого замка. Он повторился. Но в тот же миг его заглушил смех подростков. Я снова заметил около выхода из дворца спорта похожего на тень человека. Услышал, как жалобно пискнули петли ворот. Вынул из карманов руки, втянул голову в плечи и сошёл с места. Ринулся к воротам — ступал бесшумно, будто во время охоты. Увидел, что створки ворот поочерёдно пришли в движение. Теперь я уже чётко видел рядом с ними человеческую фигуру — она выделялась на фоне скудно освещённой лестницы, ведущей на второй этаж.

Мужчина — это я определил ещё на ходу по очертаниям фигуры и по её движениям. Прикинул, что спустился этот человек из дворца спорта по той самой лестнице юго-восточного выхода. Иначе бы я почти со стопроцентной вероятностью заметил бы его приближение раньше. Створки чиркнули друг о друга — снова скрипнули несмазанные петли ворот. Я краем глаза увидел, как зажглись фары автобусов. Их свет проредил тьму на стоянке около дворца спорта. Я чётко рассмотрел автомобиль Высоцкого и стоявших в десятке шагов от БМВ подростков. Увидел я и спину человека, который замер около ворот первого выхода. Я тихо свистнул.

Человек резко обернулся. Я увидел блеск его глаз и очертания его лица. «Двоечка» сработала превосходно. Как и всегда. Мужчина дёрнул головой. Его тело обмякло — я ухватил его за воротник куртки. Звякнул упавший на землю у моих ног замок. Звон повторился, но прозвучал теперь в другой тональности (приземлился ключ?). Я придержал человека, усадил его около ворот. Сунул руку ему под воротник, нащупал его пульс. Вцепился в куртку мужчины двумя руками, приподнял его и оттащил в левую сторону от выхода (в противоположную той, где дымили подростки). Усадил бесчувственное тело, прислонил его спиной к лестнице.

Вытер о свою куртку ладони и пробормотал:

— Я же сказал, что и с этим договорюсь.

Вернулся к воротам и открыл их нараспашку. Подобрал с земли замок. Нашёл и ключ от него — ключ я сунул себе в карман. Взглянул наверх. Прислушался. Новые звуки не услышал — по-прежнему лишь справа от юго-восточного выхода звучали разговоры подростков, да тихо завывал вверху ветер. Я одёрнул куртку, поправил на голове кепку. Прогулочным шагом отошёл к БМВ. Зашвырнул на газон замок — тот беззвучно приземлился на прошлогоднюю траву. Парни заметили меня, замолчали. Уронили сигареты (или папиросы?), растоптали их подошвами ботинок. Неспешно двинулись в направлении дороги (наверняка, к метрополитену).

Я запрокинул голову, взглянул на окна дворца спорта «Сокольники» — там по-прежнему горел свет.

— Превосходно, — пробормотал я. — Молодец, Владимир Семёнович.

Сердце у меня в груди билось спокойно и монотонно — будто отчитывало секунды до окончания хоккейного матча. Я повернулся лицом к юго-восточному выходу из дворца спорта, прислонился бедром к холодному металлическому корпусу БМВ. Прохладный ветер погладил мои нос и щёки, взъерошил мне на затылке волосы.

Я скрестил на груди руки и тихо сказал:

— Ворота открыты. Свет горит. Заканчивайте уже свой матч, товарищи хоккеисты.

Глава 16

Ринувшиеся по окончании хоккейного матча к первому выходу зрители не заставили себя долго ждать. Я услышал голоса, шаги. А затем и увидел вверху на лестнице первую группу подростков. Они выбежали за ворота и тут же устремились к стоянке, где светили фарами автобусы. Звонкие детские голоса будто устроили перекличку. Они звучали теперь и со стороны стоянки, и со второго этажа дворца спорта, откуда появлялись всё новые группы детей и беспрепятственно проходили мимо гостеприимно распахнутых металлических створок ворот. Топот ног, смех ругань, крики, споры. Пространство около юго-восточного выхода из дворца спорта «Сокольники» заполнилось звуками. То и дело вспыхивали огоньки на спичках. Будто туман, в направлении метро устремился табачный дым.

Выходившие из дворца спорта зрители не обращали на меня внимания. Почти никто из них не шёл в сторону притаившегося в тени БМВ. Почти все дети, подростки и взрослые шли в противоположную от меня сторону: кто-то на стоянку к автобусам, но большинство сразу направлялись в сторону метро. Услышал я и жалобные крики, и плач: людская толпа валила через узкую лестницу мощным потоком — не обошлось без травм. Я невольно представил, как весь этот поток из людей упёрся бы в запертые на замок железные ворота. Вообразил, какие бы звуки я сейчас слушал при таком повороте событий. Покачал головой. И тут же вспомнил рассказ Мирного о лежавших «тогда» на газоне неподвижных телах. Вспомнил, как Мирный со слезами в голосе повторил чужие слова: «Мы его забираем!»

— Пацыки! — услышал я пронзительный крик. — Они уезжают!

На фоне шума голосов я различил рычание двигателей. Свет фар на стоянке стал ярче. Он пришёл в движение — это двинулись с мест автобусы. Они поехали медленно, лучами фар словно отодвигали в стороны стоявшие у них на пути человеческие фигуры (фигуры детей и подростков). Звонкие крики сменились разочарованным гулом. Я смотрел на автобусы и на копошившихся рядом с ними людей. Подумал о том, что водителей уже предупредили: канадцы появятся не через этот выход. Наверняка, их предупредили об этом и «тогда». И «тогда» они вот так же тронулись с места и преспокойно уехали? В то самое время, когда за воротами первого выхода творилось настоящее сумасшествие? Я посмотрел на первый выход — из него всё ещё валил бурный и шумный людской поток.

Автобусы неторопливо поехали вдоль стен дворца спорта (к другому выходу?). Они выстроились в колонну, двигались по узкой дороге подобно поезду. Примерно каждый третий из скопившихся на стоянке детей и подростков ринулись за ними следом. Другая треть разочаровано зашагала в сторону метро, влилась в поток людей, что сразу же направлялись к метрополитену от юго-восточного выхода. Оставшиеся около дворца спорта человеческие фигурки разбились на группы и замерли. Они обменивались впечатлениями и демонстрировали друг другу свою «добычу». Одна из таких групп (пять человек разного роста и возраста) остановилась в пяти метрах от меня у края тротуара. Их резкие возгласы привлекли моё внимание. Я посмотрел в их сторону, увидел знакомые лица. Махнул рукой.

— Мирный! — окликнул я. — Смирнов!

Оба Смирнова дёрнули головами и посмотрели на меня. Поспешно спрятали в карманы пачки жевательной резинки, которые только что горделиво демонстрировали своим приятелям. Свет из окон дворца спорта пусть и едва добирался до них, но всё же падал на их лица. Я убедился, что не обознался. Паша Смирнов сейчас ещё больше походил на хорошо мне знакомого Мирного (в полумраке он выглядел старше, чем тогда в поезде). Я заметил, что парни насторожились: и Паша Смирнов, и его младший брат Никита (он сейчас стоял около газона, а не лежал на нём, прикрытый белой простынёй). Они будто напружинились, готовые ринуться не то в бегство, не то в бой (на защиту своих добытых во время хоккейного матча богатств: ярких наклеек и импортной жевательной резинки).

— Паша, Никита, привет, — сказал я. — Это я, Сергей. Мы с вами недавно в поезде познакомились. В январе, когда вы от бабушки возвращались. Вспомнили?

Я снял кепку, чтобы Смирновы получше меня рассмотрели. Парни немного расслабились, уже не походили на готовых мгновенно вспорхнуть с места птиц. Поздоровались со мной.

— Ты усы отрастил? — сказал Никита.

Я потрогал пальцем растительность на своей верхней губе.

— Шикарные, правда? — спросил я.

На полшага отошёл от БМВ. Паша усмехнулся, а его младший брат помотал головой.

— Не, не правда, — сказал Никита. — Не шикарные, а противные. На толстую гусеницу похожи.

Стоявшие рядом со Смирновыми подростки отреагировали на его слова громким смехом. Они не бросились в рассыпную, когда я подошёл к ним. Смотрели на меня, запрокинув головы.

— Паша, я слышал: ты на хоккейном матче жевательной резинкой разжился, — сказал я. — Добыл сразу несколько пачек. Молодец. Не продашь мне одну? За червонец.

Я вынул из внутреннего кармана куртки десятирублёвую купюру, продемонстрировал её парням. Павлик при виде денег нахмурил брови, словно задумался. Но тут же решительно качнул головой.

— Нет, — сказал он. — Не продам. Не могу.

Паша вновь настороженно посмотрел мне в лицо и сунул руки в карманы куртки. Будто проверил, не потерял ли свою добычу. Я извлёк из своего внутреннего кармана второй червонец, приложил его к предыдущему.

Спросил:

— А за двадцать рублей?

Старший из братьев Смирновых удивлённо вскинул брови. Он взглянул на деньги в моей руке. Мне почудилось, что он и его приятели вдруг перестали дышать.

— Двадцать рублей за одну пачку риги? — переспросил Паша.

Поднял на меня глаза, моргнул.

— Двадцать рублей, — подтвердил я. — За одну пачку.

— А давай!

Пашка (пока ещё не ставший Мирным) махнул рукой. Он извлёк из кармана маленькую упаковку с пятью пластинками жевательной резинки «Wrigley» и протянул её мне. Получил из моих рук две купюры по десять рублей.

Смирнов недоверчиво осмотрел деньги и поспешно спрятал их в карман брюк. Он тут же приосанился. Горделиво взглянул на приятелей, будто новый миллионер — те всё ещё изумлённо таращили глаза.

— Дядька, а у меня тоже есть рига! — воскликнул стоявший слева от Никиты Смирнова ушастый паренёк (его уши выглядывали из-под вязаной шапки). — Гони деньгу, дядька! Только я тебе за двадцать не продам. Четвертак давай! Вот.

Парень показал мне слегка изогнутую пачку жевательной резинки (извлёк он её будто из воздуха, как настоящий фокусник). Но я покачал головой и заявил, что одной пачки жвачки мне вполне хватит. Ушастый разочарованно вздохнул.

— Так бы и сказал, что у тебя денег больше нету, — проворчал он.

Я спросил у Смирновых:

— Много на матче сегодня было народу?

— Прилично, — сказал Паша. — Почти полный зал набился.

— Там же жвачку раздавали! — сообщил Никита. — Из моего класса пятеро пришли. А из Пашкиного почти все пацаны явились и даже две девки. И из нашего двора пацаны были. Мы удачно сидели. Канадцы прямо в нас жвачку бросали. Повезло…

Никита рассказывал мне о том, как иностранцы швыряли в зрителей хоккейного матча «ригой» (жевательной резинкой «Wrigley»). Похвастал, что поймал почти столько же пачек, сколько и его старший брат («только на одну ригу меньше»). Пожаловался, что милиционеры и солдаты запрещали собирать упавшую на пол жевательную резинку («но мы с пацанами её всё рано всю смели»). Рассказал он и о том, чьи жалобные крики я недавно слышал: однокласснику Никиты после матча «раздавили» руку (парень упал, и по нему «прошла толпа»). Никита тряхнул карманом куртки, в котором звякнули друг о друга значки. Сообщил мне, что надеялся на «обмен» с иностранцами (потому они с братом и рванули из дворца спорта в первых рядах), а те «не пришли к автобусам».

Я слушал торопливый рассказ младшего из братьев Смирновых; видел, как предлагавший мне жвачку за «четвертак» ушастый паренёк подошёл к капоту машины Высоцкого и чиркнул спичкой.

— Вэ, Мэ и английская Вэ! — громко прочёл парнишка надпись на логотипе автомобиля.

— БМВ, — поправил его Паша Смирнов. — Это немецкая машина. Из ФРГ. Мне батя рассказывал, что Высоцкий на БМВ сейчас ездит. Папка сам это видел. Но только у Высоцкого не серая машина, как эта, а синяя.

Ушастый паренёк потрогал логотип БМВ пальцем.

— Пацаны, дайте мне ножичек, — попросил он. — Я эмблемку эту отдеру. Медаль себе из неё сделаю. Клёвая медалька получится!

— Я тебе сейчас уши отдеру, — отозвался я. — Свали от машины, малой!

Я угрожающе топнул ногой. Ушастый паренёк на шаг попятился и от БМВ, и от меня.

— Дядь, а тебе что, жалко? — спросил он. — Или это твоя ВэМэВэ?

— Это моего друга машина, — сказал я. — Такие машины в Москве есть только у него и у Владимира Высоцкого. Вон, Паша знает.

Смирновы (оба) кивнули. Паша призывно махнул рукой.

— Поехали по домам, пацаны, — сказал он. — К автобусам не пойдём. Мне сказали, что у канадцев с нашими ещё одна игра будет. Там мы с ними и махнёмся. А сейчас их искать уже нету смысла: они, наверное, уже уехали.

Парни попрощались со мной, поочерёдно пожали мне руку (в том числе и ушастый парнишка). Они обменялись друг с другом короткими репликами и зашагали к метро, куда всё ещё направлялась вереница советских граждан, начинавшаяся около юго-восточного выхода из дворца спорта «Сокольники». Я отметил, что поток выходивших через распахнутые ворота первого выхода людей уже ослаб. Но он не закончился: люди по одному или небольшими группами всё ещё спускались по узкой лестнице. Фонари около дворца спорта по-прежнему не светили. Но света из окон здания хватало для того, чтобы люди видели дорогу под ногами. А горевшие в стороне метро огни служили теперь уже бывшим болельщикам хоккейного матча своеобразными маяками.

Я вернулся к БМВ, вновь прислонился к нему и наблюдал за спускавшимися по лестнице людьми: высматривал среди них Владимира Высоцкого. Ещё во время разговоров со Смирновыми я отметил, что света в окнах дворца спорта «Сокольники» не стало меньше даже после того, как большая и самая торопливая часть зрителей покинули трибуны ледовой арены. На газонах рядом с первым выходом на этот раз не появились накрытые белыми простынями тела. А во всё ещё звучавших на территории спорткомплекса голосах слышались веселые, а не горестные ноты. Я нащупал у себя в кармане ключ. Подумал о том, что явившийся с этим ключом к юго-восточному выходу человек (отправленный мною в качественный нокаут) наверняка уже ушёл от лестницы и растворился в толпе.

Через полчаса после окончания матча я всё же утратил терпение и направился к лестнице. По ходу убедился, что нокаутированного мной человека слева от выхода сейчас не было. Не увидел я на ступенях и контролёра. Навстречу мне спускалась троица старшеклассников. Парни выглядели невесёлыми (будто рыбаки, которые возвращались с рыбалки трезвыми, уставшими и без улова). Я мазнул взглядом по их лицам, поправил на голове кепку. По лестнице я взбирался неохотно, всё ещё поглядывал вверх и прислушивался к голосам и топоту шагов (но постукивание тяжёлых каблуков Владимира Высоцкого не услышал). Лестница, а потом и коридор (по которым я шёл) показались мне даже теснее и уже, чем я представлял раньше. На полу под моими ногами шуршали фантики от жвачек и от конфет.

Дорогу мне преградила невысокая худощавая фигура (мужчина выглядел худощавым даже в куртке).

— Товарищ, вы куда? — спросил у меня мужчина. — Матч закончен. Вход в спорткомплекс закрыт.

Я коснулся его лица скучающим взглядом и вынул и кармана удостоверение Бурцева. Показал худощавому надпись на обложке. Тот замер, будто увидел направленное ему в глаза дуло пистолета или заметил у себя на груди красное пятно лазерного прицела.

— Старший лейтенант КГБ Елизаров, — представился я. — Вы здесь работаете?

Мужчина судорожно сглотнул слюну и тут же кивнул головой. У него за спиной мигнула на потолке лампа.

— Я… — произнёс он. — Да. Я… работаю. Здесь.

— Прекрасно, — сказал я. — Где ваше начальство?

Пристально посмотрел мужчине в глаза. Сверху вниз. Сунул удостоверение в карман куртки. Почувствовал, что от худощавого пахло табачным дымом и спиртным. Сурово нахмурил брови.

— Так это… в больнице наш директор.

— А его заместитель?

— Она… тут была, — сказал мужчина.

Он неуверенно указал рукой в конец коридора. Где появилась очередная группа задержавшихся во дворце спорта подростков. Те шумно переговаривались, показывали друг другу упаковки жевательной резинки и яркие картинки наклеек. Мимо нас с худощавым они прошли, будто вода мимо скалы — обошли нас с двух сторон, внимания на нас обратили не больше, чем на обычные безликие камни.

— Веди меня к начальнице, — потребовал я, когда шумная компания молодёжи свернула на лестницу.

Худощавый проводил подростков взглядом и печально вздохнул (словно расстроился, что парни не взяли его с собой). Он поднял взгляд на моё лицо. Снова вздохнул: на этот раз жалобно.

— Она была… — сообщил он. — Но уже ушла. Недавно! Вы чуть-чуть не успели.

Я покачал головой — мужчина вжал голову в плечи.

— Ты электрик? — спросил я.

— Нет, я…

— Электрик где?

Мужчина замолчал, его взгляд заметался по коридору.

— Так… у себя, — сказал худощавый. — Наверное.

И с надеждой спросил:

— Так вам наш электрик нужен?

— И он тоже, — ответил я.

Вновь отыскал взглядом блестевшие в свете электрических ламп глаза мужчины и сказал:

— Где он? Тоже ушёл? Что у вас здесь происходит⁈

Мужчина всплеснул руками. На шаг попятился от меня. Покачал головой, от чего у него на шее то с правой стороны, то с левой вздувались под кожей длинные тонкие жилы.

— Нет, — сказал он. — Электрик у себя. Я отведу!

Я две секунды сверлил его глаза взглядом, молчал. Недовольно скривил губы. Будто с неохотой кивнул.

— Ладно. Веди.

Худощавый мужчина тут же суетливо развернулся на сто восемьдесят градусов и указал рукой вперёд.

— Пожалуйте, товарищ, — сказал он. — Вперёд. Тут недалеко. Он у себя. Наверное. Я вам покажу.

Мужчина торопливо зашагал по коридору. Он обходил по дуге разбросанные на полу фантики и мятые билеты, будто непроходимые преграды. Я пошёл за ним следом. Со строгим выражением на лице оглядывался по сторонам. Отыскивал взглядом на полу и на стенах пятна или потёки крови, которые наверняка здесь были «тогда» (после оставшейся теперь только в моих воспоминаниях трагедии десятого сентября тысяча девятьсот семьдесят пятого года). Я подумал, что в нынешней реальности сегодняшний матч запомнится лишь тем, что сегодня в составе юниорской сборной СССР на ледовой арене дворца спорта «Сокольники» играла целая плеяда будущих звёзд советского хоккея, многие из которых станут олимпийскими чемпионами, чемпионами мира и Европы.

— Вот его комната, — указал пальцем вперёд мой провожатый.

Он ускорился и подошёл к невзрачной деревянной двери. Мужчина решительно дёрнул за ручку — дверь не открылась.

Худощавый поднял на меня растерянный взгляд и произнёс:

— Заперто. Странно. Но он был здесь. Я видел!

Мужчина кулаком постучал в дверь. И тут же прижал к ней ухо, прислушался.

Худощавый пожал плечами и пробормотал:

— Уснул он там, что ли?

Мужчина посмотрел на меня. Виновато. Я нахмурил брови, покачал головой и указал на дверь пальцем.

— Ключ от этой комнаты где?

— Есть ключ! — встрепенулся худощавый. — Конечно, есть! На стенде висит. Там есть ключи от всех дверей. Я принесу?

— Неси, — разрешил я.

Мужчина сорвался с места, будто после выстрела стартового пистолета. Помчался по коридору, разрывая тишину громкими гулкими звуками своих шагов. Я проводил его взглядом. Спина худощавого мужчины исчезла за поворотом — я достал из внутреннего кармана куртки завёрнутые в большой белый носовой платок похожие на крохотные хоккейные клюшки отмычки (те самые, которые я в сентябре изготовил для вскрытия замка в квартире Венчика). Подумал: «Так и знал, что они мне сегодня пригодятся». На вскрытие замка потратил меньше минуты. Приоткрыл дверь. Усмехнулся и отметил, что сегодня установил собственный рекорд: обычно на непрофильную для меня работу медвежатника я тратил значительно больше времени.

В комнате электрика горел свет. У потолка в тесной комнатушке висело облако табачного дыма. Я взглядом уткнулся в лежавшего на полу человека. Лицо его не увидел: оно смотрело в противоположную от меня сторону. Но не склонился над этим человеком и не проверил его пульс: мужчина громко посапывал, чего обычно не делали мертвецы. Я повернул голову, мазнул взглядом по стене комнаты. Увидел рубильники, провода… и сидевшего за столом Высоцкого. Владимир Семёнович склонился над столешницей, прижимался к ней правой щекой. Он спал — я слышал его сопение. Пустую бутылку из-под водки «Русская» я нашёл около ножки стола. Я поднял её с пола, сунул себе в карман. Туда же положил сигареты и зажигалку Высоцкого.

— Нам пора, Владимир Семёнович, — тихо сказал я.

Наклонился и рывком забросил тело Высокого себе на плечо.

* * *

Я уложил Владимира Семёновича на заднее сидение БМВ. Сел в водительское кресло, настроил его положение под свои габариты. Завёл двигатель. Мотор автомобиля радостно загудел, фары осветили лестницу юго-восточного выхода из дворца спорта «Сокольники» — людей я рядом с ней не увидел.

— Давненько я не сидел за рулём иномарки, — произнёс я.

Поправил зеркало заднего вида, взглянул на безмятежно спавшего Высоцкого.

— Поедем к Насте в гости, Владимир Семёнович? — сказал я.

Сам себе ответил:

— Молчание — знак согласия. Поехали.

* * *

Дверь мне открыла Настя Бурцева (голос работавшего в гостиной телевизора стал громче). Она посмотрела на моё лицо, улыбнулась. Опустила взгляд на лежавшего у меня на руках спящего Владимира Семёновича и приоткрыла рот.

Настя ни о чём меня не спросила. Она лишь взмахнула ресницами и попятилась вглубь прихожей, когда я повернулся к ней боком и перешагнул порог квартиры. Я занёс Владимира Семёновича в квартиру Бурцевых головой вперёд.

Из-за плеча Анастасии выглянула Котова.

— Лена, ты хотела увидеть Высоцкого? — спросил я.

Не дождался ответа Котовой и заявил:

— Вот. Пожалуйста. Я его тебе принёс.

Глава 17

Высоцкого я отнёс в гостиную и уложил на диван (на котором я провёл прошлую ночь). Таблетки Венчика сделали своё дело: Владимир Семёнович спал крепко, никак не реагировал на внешние раздражители. Я вернулся в прихожую, оставил там свою куртку и кепку. Ответил Бурцевой и Котовой, что всё им обязательно расскажу, но позже. Вернулся в гостиную к Высоцкому. Настя и Лена замерли в дверном проёме, следили за тем, как я снимал с Владимира Семёновича обувь и верхнюю одежду. Все эти вещи я вручил Котовой.

Распорядился, чтобы Бурцева сварила мне кофе. Настя кивнула и убежала на кухню. Я неспешно переоделся. Пришла Лена. Я вслух удивился тому, что пока не встретил в квартире Настиного отца. Котова просветила меня, что Евгений Богданович заперся у себя в комнате и «читает перед сном». Лена забрала у меня удостоверение полковника КГБ. Я не проследил, куда она его отнесла: пошёл на кухню, откуда уже расползался по квартире аромат кофе. Почувствовал запах табачного дыма, когда проходил мимо спальни Бурцева.

За чашкой вечернего кофе я поведал Насте и Лене историю свей сегодняшней встречи с Высоцким. Причём, сказал им правду: только слегка подсократил её, от чего она изменилась до неузнаваемости. Сказал, что «тормознул» на шоссе автомобиль — то оказался БМВ Высоцкого. Владимир Семёнович «любезно подвёз» меня до дворца спорта «Сокольники» на встречу с Пашей Смирновым. Там Высоцкий заглянул к «кому-то из работников ледовой арены» — я в это время общался с Пашей и с его младшим братом Никитой.

— … Смотрю, что его машина всё ещё стоит, — сказал я. — Подумал: попрощаюсь с ним. И может, для Артурчика автограф возьму. Пришёл, а он там спит за столом. Устал человек за день. Такое случается.

Я пожал плечами. Тут же махнул рукой, отогнал к окну табачный дым (что струился из Настиной сигареты).

Сказал:

— Ну не за столом же ему всю ночь спать. Там неудобно. Да и неприлично. Вот я и погрузил его в машину. Человек мне помог. Прокатил меня через пол Москвы. Не брошу же я его там. Привёз сюда.

— Ты умеешь ездить на автомобиле? — спросила Бурцева.

Я хмыкнул. Отсалютовал Насте кофейной чашкой.

— У меня и права есть, — сказал я. — Категория «А» и «В». С удовольствием прокатился на иномарке. Когда у меня ещё появится такая возможность? Здорово было. Володин БМВ — это не машина, а мечта.

* * *

Ночью я заподозрил: советские раскладушки придумали для того, чтобы у иногородних визитёров не возникло желания задержаться в гостях надолго. Прошлую ночь на этой раскладушке спала Лена. Но сегодня Котова ночевала в Настиной спальне. Потому что «мой» диван занял Владимир Высоцкий. А я перебрался на теперь уже бывшее ложе Котовой.

Полночи я скрипел пружинами раскладушки в попытках найти удобное для сна положение и поместить себя на узком, коротком ложе. Слушал монотонное тиканье настенных часов и сопение своего соседа по комнате. В дремоту я погрузился лишь под утро. Но вскоре снова открыл глаза, потому что услышал шорохи — это проснулся Владимир Семёнович.

Я поздоровался с ним — при виде меня Высоцкий усмехнулся.

— Ой, где был я вчера — не найду днём с огнём, — сказал он. — Только помню, что стены с обоями…

Владимир Семёнович ощупал свою голову, будто проверял целостность черепа.

— А неплохое снотворное было в водке, — сказал он. — Не помню, как отключился.

Высоцкий покачал головой — прислушался к своим ощущениям.

— Прекрасное состояние. Не напился вчера, не куролесил. Вовремя уснул. Выспался. И голова не болит.

Владимир Семёнович усмехнулся.

— Что это за чудо-таблетки? — спросил он. — Хочу такие же.

— У меня осталось шесть штук, — сказал я. — Импортное средство. Отдам, если вам они нужны.

— Не откажусь. Возьму.

Высоцкий снова пробежался глазами по комнате. Задержал взгляд на импортном телевизоре.

— Хорошо, что вдова всё смогла пережить, — сказал он, — пожалела меня и взяла к себе жить…

Почесал затылок и спросил:

— Сергей, шутки шутками, а где мы с тобой сейчас находимся? Не узнаю это место.

Я озвучил адрес Бурцевых и добавил:

— Тут проживает полковник Евгений Богданович Бурцев вместе с женой и дочерью.

— Полковник КГБ Бурцев, — уточнил Высоцкий. — Тот самый.

— Да.

Владимир Семёнович покачал головой и спросил:

— Сергей, ты вчера мои сигареты не прихватил?

* * *

Завтракали мы яичницей, которую приготовил Евгений Богданович. Появление Высоцкого Бурцев воспринял спокойно (я решил, что дочь его уже подготовила к этой «неожиданности»). Владимир Семёнович обменивался с хозяевами квартиры бодрыми репликами. Пожаловался им, что стал вчера жертвой своего «тщедушного» телосложения (при этом он взглянул на меня, демонстративно запрокинув голову). Но подробностей нашей с ним встречи не сообщил — обрушил на Настю и на Лену лавину комплиментов.

С нескрываемым аппетитом Владимир Семёнович набросился на яичницу, расправился со своей порцией примерно за полторы минуты. Не отказался Высоцкий и от кофе. Выглядел он бодрым и весёлым. Шутил, смеялся над Настиными шутками. Вёл себя скромно, но раскованно. Он пригубил чашку с кофе, вынул из пачки сигарету и закурил (предварительно спросив на это разрешение у хозяев квартиры). Настя и Евгений Богданович за сигаретами не потянулись, хотя смотрели на Высоцкого с плохо скрываемой завистью.

За завтраком Анастасия заявила, что и сегодня не пойдёт в университет. Сказала, что не так уж часто к ней в гости заходил «сам Владимир Высоцкий». Да и её «друзья из Новосоветска» ещё не уехали — она заверила, что не бросит нас. На возражения отца Настя ответила, что «никаких важных» предметов в её сегодняшнем учебном расписании не значилось. Бурцев напомнил дочери, что прогулы в МГУ не приветствовались. Анастасия улыбнулась ему и пообещала, что позвонит вечером «дедушке», и тот «что-нибудь придумает».

После яичницы мы пили кофе и ели торт. «Птичье молоко» сегодня в битве за внимание безнадёжно проиграло Владимиру Высоцкому. Торт всем понравился. Так же, как и яичница Бурцева. Но мы с Леной за его изготовление удостоились лишь скупых и мимолётных похвал — внимание Бурцевых (да и моё тоже) с торта быстро переключилось на рассказы Владимира Семёновича о том, как обслуживали клиентов во французских кафе, что во множестве присутствовали (по его словам) в Париже около Эйфелевой башни.

Свой кусок торта Настя съела быстро. Она взглянула на часы и заявила, что у неё появилась хорошая идея. Вскочила из-за стола и выбежала из столовой. Мы слышали звуки её шагов; услышали, как хлопнула входная дверь. Евгений Богданович тут же извлёк из кармана пачку сигарет «Новость» и закурил. Он откинулся на спинку стула, молчал, слушал наши разговоры (я рассказывал Высоцкому, что Котова поступит летом в театральный институт; и что мы с Леной вчера ездили в ГИТИС — Настя провела там для нас экскурсию).

Бурцева вернулась в столовую с гитарой в руках (Евгений Богданович к тому времени уже «замёл» следы своего курения). Настя заявила, что выпросила музыкальный инструмент «у соседей». Сказала, что «едва успела», пока те не ушли на работу. Она протянула гитару Высоцкому и попросила, чтобы тот спел «что-нибудь». Владимир Семёнович покачал головой и заявил, что пока не способен «на концертную деятельность». Заявил, что пожалеет наши уши. Пошутил, что «по утрам полезен кофе, а не потужные хрипы Высоцкого».

На Настином лице отразилось разочарование. Мне даже показалось, что Бурцева обиделась. Я вынул из кармана купленную вчера у Паши Смирнова пачку жевательной резинки «Wrigley». Открыл её и раздал по одной пластинке всем сидевшим за столом (не обделил ни себя, ни Бурцева, ни Высоцкого). Сказал, что получил жвачку вчера от приятеля. Девчонки жвачке обрадовались. Евгений Богданович отдал свою пластинку дочери. Владимир Семёнович — Котовой. Я попросил у Насти гитару. Проверил её настройку.

Сказал:

— Мы с Леной недавно готовили подарок на свадьбу друзей. Песню. Если не возражаете, мы её сейчас исполним. Сам я пою отвратно. Но голос Лены сгладит острые углы.

Я посмотрел на Котову — Лена кивнула, выбралась из-за стола и встала у меня за спиной. Высоцкий снова закурил. Бурцева уселась рядом со своим отцом, следила за моими перебиравшими струны пальцами. Евгений Богданович откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки. Котова положила руку на моё плечо.

— Что тебе подарить, — пропел я, — кроме верной любви…

Голос Лены звучал у меня над головой. Я чувствовал, как пальцы Котовой сжимали моё плечо.

Первый раз Владимир Семёнович и Бурцевы прослушали припев молча.

Мы исполнили припев во второй раз — они улыбались…

…Под конец песни Высоцкий и Бурцевы нам в три голоса подпевали:

— … Что тебе подарить, человек мой дорогой. Как судьбу благодарить, что свела меня с тобой…

Я отметил, что у Евгения Богдановича неплохой голос (уж точно не хуже моего). А вот Насте не помешали бы уроки вокала — пела она старательно, но ужасно фальшивила. Я сыграл финальный аккорд — заглушил звучание струн. Котова наклонилась и поцеловала меня в щёку, уселась рядом со мной за стол (прижалась под столом коленом к моей ноге). Мы выслушали бурные Настины хвалебные возгласы, аплодисменты Владимира Семёновича и скупые похвалы Евгения Богдановича. Высоцкий поинтересовался, не сам ли я сочинил эту песню. Я покачал головой и ответил, что песня не моя. Признался, что «нагло спёр» её у неизвестного мне автора («услышал эту песню „случайно“ и перепел на свой лад»).

Бурцева поинтересовалась, знаем ли мы с Леной «что-нибудь такое же».

Я задумчиво потёр подбородок, посмотрел на Высоцкого.

— Владимир Семёнович, — сказал я, — вы не возражаете, если спою одну из ваших песен? Ту, которую вы написали для фильма «Стрелы Робин Гуда». «Балладу о любви».

Владимир Семёнович с десяток секунд пристально смотрел мне в лицо. Молчал. Будто вспоминал наш с ним вчерашний разговор.

Затем он вдруг сказал:

— А давай. Я тоже послушаю. Любопытно.

Вынул из пачки очередную сигарету, прикурил её. Зажмурил глаз, когда мимо его лица пролетела струйка дыма.

Я отыграл вступление.

— Когда вода всемирного потопа, — скорее проговорил, а не пропел я, — вернулась вновь в границы берегов, из пены уходящего потока на берег тихо выбралась любовь…

Старался, чтобы мой голос не хрипел в подражание Высоцкому (не уподобился Артурчику). Смотрел на лица слушателей, перебирал гитарные струны. Видел, что Владимир Семёнович слушал моё пение с интересом. Но он явно не наслаждался моим исполнением его творения. А вот Насте и Лене песня нравилась — это читалось на их лицах. Слушал меня и Бурцев, не без удовольствия отыгрывая при этом роль пассивного курильщика (за столом сейчас курил только Высоцкий). Я вспомнил, что «Балладу о любви» Артур Прохоров обычно исполнял, когда снова влюблялся. А влюблялся Артурчик часто: даже когда был в очередной раз женат (причём, влюблялся он обычно не в свою жену). По звучанию этих строк я и определял, что мой друг снова «попал».

— … Я дышу — и значит, я люблю! — пропел я. — Я люблю — и значит, я живу!

Резко замолчал, накрыл ладонью струны. Вновь почувствовал прикосновение Лениного колена к моей ноге под столом. Посмотрел на Высоцкого, который будто позабыл о наполовину истлевшей сигарете.

— Какая замечательная песня, — сказала Бурцева.

Она повернулась к Высоцкому и заявила:

— Володя, вы гениальный поэт! Я не устану вам это повторять. Я согласна с Наполеоном Бонапартом, который говорил: «Гениальные люди — это метеориты, призванные сгореть, чтобы озарить свой век». Володя — вы один из тех немногих метеоритов, которые озаряют наш век! Спасибо вам.

Мне показалось, что Высоцкий вздрогнул. Владимир Семёнович взглянул на Бурцеву.

Он натянуто улыбнулся и сообщил:

— Очень надеюсь, Анастасия Евгеньевна, что я сгорю не так быстро, как этого бы многим моим завистникам хотелось.

— Володя, а что это за баллады, о которых сказал Сергей? — спросила Бурцева. — Спойте нам хотя бы ещё одну! Пожалуйста! Сергей хорошо пел. Но я бы послушала эти песни в вашем исполнении. Я вас очень прошу, Володя!

Высоцкий ухмыльнулся.

— Пока мои баллады для кинокартины «Стрелы Робин Гуда» существуют только на бумаге, — сказал он. — За исключением «Баллады о любви», разумеется. Но и она… эээ… в черновой версии, которую я обязательно доработаю.

Он протянул ко мне руки — я через стол передал ему гитару. Владимир Семёнович осмотрел музыкальный инструмент, покачал головой.

Высоцкий посмотрел на Настю и сказал:

— Но я спою вам пару других песен. Написанных недавно. По сути, это не песни, а стихи под музыку. Я не певец, а поэт. Но если вы, Анастасия Евгеньевна настаиваете…

Владимир Семёнович провёл пальцем по струнам — те послушно откликнулись на его прикосновение.

Евгений Богданович вскинул руку.

— Так, стоп, — произнёс он. — Раз уж такое дело, что моя дочь уговорила спеть Высоцкого… Я позвоню на работу и предупрежу их, что сегодня там не появлюсь.

Он пожал плечами, усмехнулся.

— В конце концов, чем я хуже Насти? — спросил Евгений Богданович. — В крайнем случае, позвоню тестю и попрошу, чтобы он и для меня «что-нибудь придумал».

* * *

Владимир Высоцкий покинул квартиру Бурцевых ближе к вечеру: повёз меня, Лену и Настю на Павелецкий вокзал. Мы попрощались с Владимиром Семёновичам на стоянке около вокзала. Поблагодарили его за «потраченное на нас» время. Володя (Владимир Семёнович сам предложил, чтобы мы его так называли) заявил, что рад нашему знакомству. Он оставил короткую записку и автограф для Артурчика. Пожелал Лене, чтобы она летом непременно поступила в театральный институт. Заявил, что он однажды «обязательно» выйдет вместе с ней на сцену если не как партнёр по спектаклю, то как зритель (пообещал: подарит ей по окончании спектакля огромный букет цветов). Высоцкий сказал, что непременно снова увидится с нами этим летом, когда мы вернёмся в Москву.

На перроне Бурцева повторила пожелание Высоцкого. Она призналась: с нетерпением ждёт, когда Котова поступит в московский вуз. Настя в очередной раз заверила, что учёба в ГИТИСе Лене понравится. Она расцеловала нас в щёки. Напутствовала нас цитатами Платона и Аристотеля. За пять минут до отправления поезда мы с Котовой всё же забрались в полупустой вагон. Из своего купе мы помахали руками Насте Бурцевой, оставшейся в одиночестве на перроне вокзала. Поезд тронулся, но в купе мы с Леной сидели одни. Обе нижние полки были нашими — на верхние полки пока никто не претендовал. Весёлая молодая проводница забрала наши билеты и пообещала, что принесёт нам чай (как только раздаст постельное бельё). Котова проводила проводницу взглядом, прикрыла дверь.

Она уселась на полку напротив меня и сказала:

— Наконец-то мы одни. Ну же, Сергей! Рассказывай, как там вчера всё прошло.

— Мне неожиданно пригодились разговоры с Артурчиком о Владимире Высоцком…

Я поведал Котовой о событиях вчерашнего вечера. Рассказал ей о своей встрече с Высоцким. «Лена, ты сама видела, что Прохоров меня не обманул: Высоцкий сейчас действительно ездит на серо-голубом БМВ». Признался, что я пересказал Владимиру Семёновичу касавшиеся его предсказания Артурчика. «Володя хороший человек, — заверил я Котову. — Ему это пригодится». О том, что Высоцкий «хороший человек» Лена со мной не спорила. Сама повторила эту фразу, когда узнала, как Владимир Семёнович вчера мне добровольно помог в «Сокольниках». Она печально вздохнула, когда услышала историю о «раздавленной» вчера руке одноклассника Никиты Смирнова. Улыбнулась, когда я признался, что добытое ею удостоверение мне очень помогло.

Я вынул из кармана большой чуть заржавевший ключ, положил его на стол рядом с Котовой.

Сказал:

— Возьми. Это тебе. На память.

— Что это за ключ? — спросила Лена. — От чего он?

— Он от того замка, которым вчера не закрыли юго-восточный выход из дворца спорта «Сокольники».

Котова секунд пять задумчиво рассматривала ключ. Затем подняла глаза, посмотрела мне в лицо.

— Серёжа, — сказала она, — ты вчера спас много людей…

— Мы спасли. Ты тоже в этом поучаствовала. Не забывай об этом.

— Ну… да… — произнесла Лена. — Но ведь меня там не было. Вчера. А ты рисковал. Ударил человека. Да и вообще…

Она замолчала, дёрнула плечом. Вздохнула.

— Серёжа, а тебе не обидно, — сказала она, — что никто тебя за это даже не поблагодарил? Я тут подумала… ведь никто и никогда не узнает, зачем и ради чего ты вчера всё это сделал. Ну, кроме меня и Владимира Семёновича.

Котова взмахнула ресницами.

— А ведь ты настоящий герой, Серёжа, — заявила она. — Ты столько всего сделал ради других людей! И ничего за это не получил. Я уж не говорю про орден или про медаль. Ты и премию не получишь. И даже благодарственную грамоту.

Я усмехнулся и развёл руками.

— Вот такая наша геройская участь, Леночка, — сказал я. — Стараемся не для себя и не для своего кошелька. А для советских людей. Чтобы дети не плакали. И ради мира во всём мире.

Договорил — и захотел (после произнесённых пафосных слов) помыть с мылом собственный язык.

Котова взяла со стола ключ, сжала его в кулаке. Её глазища смотрели мне в лицо.

— Я люблю тебя, Серёжа, — сообщила Котова. — Очень сильно люблю. И мне тоже… медали и грамоты не нужны. Потому что у меня уже есть всё, что мне нужно: у меня теперь есть ты.

Глава 18

Весь путь от Москвы до Новосоветска мы с Леной проехали в купе вдвоём: к нам никто так и не подсел. Болтали, играли в морской бой, разглядывали полученные от Бурцевых подарки. Настя подарила мне набор открыток с видами Москвы. А Лена получила от неё ярко-красный фотоальбом с бархатистой обложкой. Котова положила фотоальбом на столик в купе. Перелистывала страницы и рассказывала мне о том, что на выходных вклеит в этот альбом все свои фотографии. Сообщила, что у неё скопилась целая «гора фоток». Они сейчас лежали у Лены дома в чёрных конвертах от фотобумаги (в них фотографии сестре приносил Олег Котов).

Сутки в поезде прошли спокойно, без неприятных происшествий.

Новосоветск в среду встретил нас моросящим дождём.

В этот же вечер я сбрил уже порядком поднадоевшие мне усы.

* * *

О своём обещании Котова не забыла. Уже в субботу мы привезли альбом и пачки фотографий на нашу съёмную квартиру. В субботу вечером и ночью у нас до них «не дошли руки» — мы предпочли другие занятия. Но в воскресенье днём Лена уселась на кухне за столом и приступила к сортировке содержимого чёрных конвертов.

Я сварил кофе (привёз из Москвы зёрна арабики) и вместе с Котовой рассматривал фотографии. Особенно я заинтересовался той, где увидел сразу несколько знакомых лиц (групповой портрет, сделанный летом или весной во дворе дома Котовых). Я показал фотографию Лене и поинтересовался, что за люди были на ней.

— Ну… меня и Наташку ты, наверное, узнал, — сказала Котова. — Это Олег нас фотографировал. Смотри, какие молодые здесь мои родители. Мама красивая. А папа в кои-то веки выглядит серьёзным. Вот это Наташкин младший брат. Здесь он совсем мелкий, но сейчас ему уже семь лет исполнилось. В сентябре пойдёт в первый класс.

Она ткнула пальцем в фото.

— Это мой дед, который уже умер. Я тебе о нём рассказывала. Вот бабушка, папина мама. Она в деревне живёт. А эти двое с краю — это Наташины родители.

Я посмотрел на лица Тороповых. Вспомнил, что мать Наташи (позабыл её имя) я «тогда» встретил на суде, когда Кирилла приговорили к расстрелу. Не разговаривал с ней. И сейчас уже не злился на неё за те фразы, которые она бросала в адрес моего младшего брата. А вот Наташиного брата и отца я в прошлой жизни не видел. Даже на фотографиях. Ни живых, ни мёртвых.

* * *

Тридцать первого марта я возвратился из института — на первом этаже общежития меня окликнула баба Люба. Я послушно свернул в комнату вахтёров, почувствовал там аромат свежезаваренного чая и резкий запах валерьяны. Навстречу мне шагнула Любовь Фёдоровна. Одной рукой она поправила на плечах серый платок — другой рукой протянула мне необычный конверт, украшенный яркими марками (с изображением Эйфелевой башни) и штампами с надписями на иностранном языке. Я увидел на конверте адрес общежития, свои имя и фамилию. Отправителем конверта значился некий Володя (имя было написано на русском языке) из французского города Париж (обратный адрес указали по-французски).

— Сергей, это письмо принесли сегодня, — сообщила вахтёрша. — Из заграницы пришло. Убрала его со стола, где складирую вашу корреспонденцию. Сопрут ведь наши балбесы. Хотя бы из-за этих вот красивых марок.

— Спасибо, — сказал я.

Баба Люба взглянула на конверт и спросила:

— Кто это тебе из Парижа письма шлёт? Что за Володя такой? Твой родственник? Потомок белоэмигрантов? Ты у нас, Чёрный, случайно не наследный граф или князь? Или, может быть, настоящий принц?

Любовь Фёдоровна улыбнулась — её глаза остались серьёзными.

Я пожал плечами.

— Баба Люба, да какой из меня принц? Вы на рожу мою рабоче-крестьянскую поглядите. Нет во мне благородных кровей. Я потомственный простолюдин. Красивый только очень. И умный.

Взгляд бабы Любы оттаял. Она снова посмотрела на конверт.

— Это приятель написал, вспомнил обо мне, — сообщил я. — Владимир Семёнович Высоцкий. Слышали о таком? Он на француженке женился. Навещает её теперь в Париже, выполняет супружеский долг.

Любовь Фёдоровна фыркнула, махнула рукой.

— Ты всё шутишь, Чернов, — сказала она. — Привык своими шуточками девкам мозги пудрить. Чаю со мной выпьешь? Я вчера коржики в нашем «Универсаме» купила. Песочные. Или ты куда-то спешишь?

Я сунул письмо в карман.

— Конечно, выпью, баба Люба.

Демонстративно нюхнул воздух и сказал:

— Вы, как я чую, не только чаем, но и валерьянкой сегодня балуетесь. Случилось что-то?

— Случилось, — ответила Любовь Фёдоровна.

Она стрельнула в меня печальным взглядом, вздохнула. Расставила на столе рядом с парящим чайником две чашки.

— Я ведь сегодня последний день работаю здесь, в общежитии, — сказала баба Люба. — Уезжаю я в эту среду, Серёжа. В Ленинград поеду, к сыну. Уже билет на поезд купила. Сыну сообщила, чтобы встретил. В Ленинграде поживу. Не знаю: долго ли. Сколько меня там невестка вытерпит? Посмотрим.

— Так ведь это же хорошо, — сказал я. — Детей увидите. Внуков понянчите.

— Хорошо-то оно хорошо, — согласилась вахтёрша.

Она подняла на меня взгляд, вздохнула.

— Только скучать я по вам буду, — сказала баба Люба. — И по тебе, Сергей. И по твоей глазастенькой. И даже по Вовке Красильникову. Привыкла я к вам. Мне всегда грустно, когда вы заканчиваете учёбу и уезжаете. Но я рада, что вы взрослеете. А теперь — вот как оно получилось. Теперь я сама от вас уеду.

* * *

Конверт с посланием от «Володи» я распечатал, когда поднялся в свою комнату. Уселся на кровать, вынул из конверта чёрно-белую фотографию… и билет в театр. Билет пока отложил в сторону, взглянул на счастливые лица Владимира Высоцкого и Марины Влади. Марина выглядела на пару сантиметров выше Владимира Семёновича (была в сапожках на высоком каблуке). Держала мужа под руку. Смотрела ему в глаза таким же влюблённым взглядом, каким на меня часто глядела Котова. Высоцкий улыбался. Прятал левую руку в карман — явно позировал для съёмки. Выглядел довольным и здоровым. Я заметил на нём знакомую мне куртку с чёрным меховым воротником и клетчатый мохеровый шарф. Взглянул я и на Эйфелеву башню, что возвышалась позади супружеской пары.

На обратной стороне фотографии я увидел написанные знакомым почерком слова: «Срок жизни увеличился — и, может быть, концы поэтов отодвинулись на время! Владимир Высоцкий». Я хмыкнул, снова посмотрел на башню, на Влади и на Высоцкого. Подумал, что обязательно сфотографируюсь вместе с Котовой на этом же месте в Париже. Взял в руки театральный билет. Пробежался взглядом по отпечатанным на нём надписям: «Главное управление культуры исполкома Моссовета. Московский театр драмы и комедии на Таганке. ВЕЧЕР. ПАРТЕР. Ряд 5, место 19. Цена 1 ₽ 80к.» Заметил отпечаток штампа с датой: «16 мар 1975». Цифру семьдесят пять зачеркнули шариковой ручкой и сверху над ней написали: «85». На обратной стороне билета я увидел: «Гамлет. В роли Гамлета — Высоцкий».

Я усмехнулся.

Потому что отметил: надпись на билете сделали тем же почерком, каким подписали фотографию.

* * *

В пятницу четвёртого апреля я побывал на железнодорожном вокзале. Купил там два билета до Москвы на второе мая. Один билет я взял на утренний поезд — другой на вечерний рейс.

* * *

На следующий день мы с Леной после занятий в институте поехали к Уваровым. Вчера у Николая был день рождения. Но Коля и Марго пригласили нас к себе в субботу. Лена у меня выспрашивала ещё утром, много ли к Николаю сегодня явится народу (я в ответ пожимал плечами). Котова нарядилась в привезённую из Москвы чехословацкую кофточку, надела серьги с рубинами (которые так и не продемонстрировала Высоцкому). Она переживала, что вновь окажется в кругу «обеспеченных» граждан (как в октябре на годовщине свадьбы Прохоровых). Уговорила и меня облачиться в костюм. Но наши модные наряды оценили только Николай и Маргарита Лаврентьевна: мы с Леной сегодня в квартире Уваровых были единственными приглашёнными гостями.

Главной темой разговора во время застолья стало желание Котовой поступить в театральный институт (моё «предложение» к сегодняшнему дню трансформировалось в Ленино «желание»). Котова описала чете Уваровых красоты и преимущества ГИТИСа, пересказала им Настины байки об этом учебном заведении. Маргарита Лаврентьевна слушала её с интересом, будто тоже мечтала о театральных подмостках. Вздыхала. Она заявила, что Лена приняла правильное решение. Обозвала Новосоветск болотом, где «нормально» живут лишь «жабы и змеи». В очередной раз сообщила нам, что они с Николаем тоже переберутся в Москву «когда-нибудь». И «непременно, сразу же» купят билет в театр на спектакль, в котором у Котовой будет главная роль.

Чай мы пили с «цветочным» тортом — первым, который «от и до» изготовила Лена. Котова вчера долго пыхтела над кремовыми украшениями. Не всё у неё получилось идеально, но в целом композиция «Райский сад» выглядела неплохо. Вчера вечером изделие Котовой нахваливал я — сегодня это же сделали Николай и Марго. Коля спросил, уверенна ли Лена, что её призвание театр, а не «благородное ремесло кондитера». Заслужил этим укоризненные взгляды женщин. Он тут же вскинул руки и заявил, что «просто пошутил». Я (больше из вежливости, нежели из любопытства) поинтересовался Колиными успехами на работе. Увидел, как помрачнел после моих слов взгляд Уварова — я понял, что задел неприятную для Николая тему.

— Коле сейчас тяжело, — ответила за мужа Марго. — Из-за меня. Дружки моего бывшего мужа стараются. Да и горкомовские старожилы пьют из него кровушку. Не признают за своего. Бесятся. А сделать ему ничего не могут: ничего серьёзного.

Николай ухмыльнулся и махнул рукой. Стул под ним жалобно скрипнул, на столе пугливо задребезжала посуда.

— Да ладно, — сказал он. — Переживу. М-да. И не такое видал. Справлюсь. Что ж я не мужик, что ли?

Уверенности я в голосе Уварова не услышал — скорее, раздражение и злость. Почувствовал, как сидевшая слева от меня Лена прикоснулась рукой к моему локтю.

— Папа бы поставил их всех на место, — сообщила Марго, — если бы был сейчас с нами. Он всех наших начальников держал в кулаке. Даже первый ему редко перечил. Ты, Коленька, тоже таким будешь. Я уверена. Характер у тебя есть. А умение придёт с опытом.

Николай усмехнулся и, будто стопку водки, опрокинул в рот остатки чая из чашки. Марго ободряюще улыбнулась своему мужу и вдруг встрепенулась, расправила плечи.

— Кстати! — сказала она. — Вы уже слышали хорошую новость?

Маргарита Лаврентьевна посмотрела на меня. Вопросительно приподняла брови.

Не дождалась ответа — сообщила:

— Наиль Рамазанов свою машину разбил. «Жигули», которые ему мой папа купил. В дребезги! Живой остался, отделался парой царапин. Но машина не подлежит восстановлению. Об этом мне утром сестра рассказала. Её муж видел Рамазанова вчера в «Московском».

Маргарита Лаврентьевна улыбнулась, решительно положила себе и мужу в тарелки ещё по одному куску торта.

Сказала:

— Это ему за то, что он никак не оставит нас с Колей в покое, гадит у нас за спиной. Земля круглая — всё ему вернётся сполна. Отольются кошке мышкины слёзки. Мы с Колей уедем в Москву. А Рамазанова посадят. Точно вам говорю: так и случится.

Марго погладила Николая по руке. Одарила мужа улыбкой.

— Мой Коля сильный и умный, — сказала она. — Он не отступит и не сдастся. Всегда добьётся своего. Я в этом абсолютно уверена. Он как та гора, которую не подвинут. Большой и крепкий, неприступный. Эти старики из горкома сломают об него свои гнилые зубы.

* * *

Свой день рождения я не планировал отмечать сегодня. Думал, что (как и в прошлом году) совмещу его празднование с празднованием дня рождения Кирилла. Двадцатого апреля (в воскресенье) мы с Леной проснулись в съёмной квартире. Котова меня поздравила, подарила мне подарки. А ровно в полдень наше уединение нарушили нагрянувшие к нам без предупреждения Николай и Марго. Они подарили мне позолоченный зажим для галстука (заявили, что в Москве он мне пригодится). Лена в спешном порядке принарядилась (перед приходом Уваровых мы с ней валялись в постели) и поспешила на кухню.

Мы с гостями разглядывали в гостиной (она же спальня) цветы, пока Лена накрывала на стол. Я демонстрировал Марго и Николаю пустившуюся вдруг весной в бурный рост финиковую пальму. Вручил им для ознакомления подаренные мне Бурцевой открытки с видами Москвы. Похвастался фотографией стоящих на фоне Эйфелевой башни Владимира Высоцкого и Марины Влади. Маргарита Лаврентьевна посмотрела на фотографию из Парижа и вдруг снова вспомнила о своём бывшем муже. Она продолжила ту же тему, которую поднимала две недели назад при похожих обстоятельствах.

Марго вернула мне фото Высоцкого и сообщила, что Наиль Рамазанов недолго оставался без личного автотранспорта.

— Рамазанов купил новую машину? — спросил я (для поддержания разговора, а не из любопытства).

— Выиграл в лотерею, — ответила Марго. — Негодяй.

— Повезло ему, — сказала я.

Маргарита Лаврентьевна усмехнулась. Покачала головой.

— Да какой там, повезло, — произнесла она. — Это Валерий Борисович подсуетился. Его водитель. Наиль его в Москву отправил. С деньгами. За подержанным «Жигули». А Валерий Борисович привёз ему выигрышный лотерейный билет.

Марго вздохнула, нахмурила брови.

— Валерий Борисович этот билет купил в Москве. У какого-то гражданина, которому автомобиль не понадобился. Заплатил за него почти вдвое дороже, чем этот гражданин получил бы за свой выигрыш от государства. Наиль похвастался билетом мужу моей сестры.

Николай хмыкнул, но промолчал.

«Как интересно», — подумал я.

Поинтересовался:

— Что за машину выиграл Рамазанов?

Увидел, как Маргарита Лаврентьевна нахмурила брови.

— Новую «Волгу», — ответила Марго. — ГАЗ-24. Такую машину сейчас просто так не купишь. Только если по специальному разрешению из Москвы. Ну, или в лотерею выиграть. Рамазанов вчера хвастал, что выигрышный билет ему всего лишь в двадцать тысяч обошёлся.

Она сверкнула глазами и заявила:

— Надеюсь, что он разобьёт эту «Волгу» так же, как и свои «Жигули».

* * *

Поездку к родителям я откладывал до самого конца апреля. Поехал в посёлок вечером во вторник двадцать девятого числа. Мама и папа удивились моему внезапному визиту; поинтересовались, что у меня случилось.

Я усадил их на диван во «второй» гостиной и сказал:

— Случилось. Точнее, скоро случится. Но вы не пугайтесь и ни в коем случае не рассказывайте никому то, что сейчас услышите.

Рассказал родителям придуманную ещё зимой историю, в которой участвовало КГБ в лице Евгения Богдановича Бурцева и представитель высших эшелонов КПСС в лице дедушки Насти Бурцевой. Я заявил папе и маме, что участвую в важной «секретной правительственной операции» по борьбе с коррупцией и предательством партийного руководства нашего города. Причём, являюсь в этой операции важнейшим звеном: «законспирированным агентом». Преподнёс папе и маме свои поездки в Москву в новом свете: признался, что ездил в столицу не только ради развлечения.

Намекнул, что «там» с меня взяли «подписку о неразглашении секретных сведений». Пояснил, что сообщаю родителям эту «сверхсекретную информацию» только из-за боязни, что у мамы от волнения пошатнётся здоровье (в моей прошлой жизни мама в первый раз «слегла» с предынсультным состоянием на следующий день после ареста Кирилла). Пообещал родителям, что вскоре они услышат обо мне много лживой и «грязной» информации. Заявил, что это станет первым этапом «борьбы спецслужб СССР с новосоветскими коррупционерами и иностранными агентами влияния».

— Мама, тебя это особенно коснётся…

Я стребовал у мамы обещание, что она даже под строжайшим секретом не сообщит никому ни в посёлке, ни на работе о моём участии в «разгроме ячейки предателей». Пояснил ей, что от этого будет зависеть не только моя жизнь, но и «ход всей операции». Снова напомнил, что этим разговором я «ставлю под удар» не только себя, но и «московских товарищей». Накапал маме валерьяны. Поцеловал её в лоб. Похлопал по плечу непривычно бледного отца. Сообщил родителям, что я их очень люблю. И что я «честно выполню свой долг перед Родиной — назло всем врагам и предателям».

* * *

Первого мая я отправился вместе с сокурсниками на демонстрацию (нарядный, с блестящим комсомольским значком на левой стороне груди). Этот факт удивил не только старосту и комсорга моей группы, но и Артура Прохорова. Артурчик ухмыльнулся и заявил, что присутствие на торжественном шествии Чёрного — «это не к добру».

Мы с Кириллом пронесли по проспекту мира огромный красный транспарант с белой надписью «Да здравствует Первомай — праздник солидарности трудящихся». От похода с Артурчиком в кафе я отказался. После демонстрации мы с Котовой приехали в нашу съёмную квартиру. Там я сообщил Лене, что этой ночью она уедет в Москву.

Глава 19

Лена словно не замечала стоявшую перед ней на кухонном столе чашку с кофе. Она недоверчиво смотрела на моё лицо. Будто высматривала на нём признаки того, что я пошутил, когда сообщил ей о ночной поездке в столицу. Котова так и не принесла в нашу съёмную квартиру халат — она упрямо носила здесь мои рубашки. Сейчас Лена сидела за столом в голубой венгерской рубашке, которую я в январе приобрёл в ГУМе. Её каштановые кудри блестели. В глазах Котовой отражался проникавший с улицы в кухню яркий солнечный свет. Я вдыхал запах кофе, смешавшийся с ароматом духов «Иоланта». Слушал тиканье часов, чириканье прятавшихся в листве деревьев птиц и рычание проносившихся по шоссе автомобилей.

— Серёжа, зачем нам в Москву? — спросила Котова. — Ты говорил: в мае что-то случится. Что-то, из-за чего тебя могут арестовать. Это произойдёт в Москве? Ты обещал, что расскажешь мне об этом.

Лена взглядом указала на папку с «документами», которую я положил на кухонный стол.

— Ты расскажешь мне об этом сейчас? — спросила она.

— Расскажу, — пообещал я. — А ночью ты уедешь. В Москву.

Котова вскинула брови.

— Одна?

Я открыл папку, достал оттуда билет на поезд, протянул его Котовой. Лена взяла его, прикоснулась к моей руке холодными кончиками пальцев. Она опустила взгляд на билет, но тут же вновь посмотрела мне в лицо.

— А как же ты?

Котова накрыла мои пальцы своей ладонью. В её взгляде я прочёл тревогу.

Ответил:

— Этой ночью я уехать не смогу.

— Почему? — спросила Лена. — Что именно завтра случится? Скажи, Серёжа. Ты обещал.

Она тряхнула головой. Я высвободил руку из-под её холодной ладони, достал из папки соединённые канцелярской скрепкой листы серой бумаги, исписанные моим размашистым почерком. Положил этот «документ» на столешницу рядом с Котовой.

— Прочти. Это описание судебного заседания. На котором я присутствовал.

Лена спросила:

— Ты присутствовал на нём во сне?

— Тогда мне казалось, что я всё это увидел и пережил наяву.

Котова опустила взгляд на «документ», прочла несколько строк — я заметил, как она вздрогнула. Лена пальцем пометила строку, на которой прервала чтение и вскинула на меня глаза.

— Это суд над Кириллом? — спросила она. — Что он натворил?

— Читай. Там всё написано.

Я выбрался из-за стола и сообщил:

— Сварю ещё кофе.

* * *

За кухонный стол я не сел. Налил себе в чашку новую порцию ароматного напитка, замер около окна (в шаге от ощетинившегося колючками кактуса). Ветерок поглаживал меня по голове. Я пил кофе. Наблюдал за тем, как Котова переворачивала страницы и роняла на них слёзы. Слушал всхлипывания Лены, шуршание бумаги, тиканье часов и птичье чириканье. Время от времени Котова смотрела на меня блестевшими от влаги глазами — я сказал, чтобы она не спешила с вопросами.

После отчёта о заседании суда я положил перед Леной пересказ моего разговора с младшим братом, который случился уже после вынесения приговора (Кир мне тогда показался сломленным, лишённым надежды). Вслед за вторым «документом» я вручил Лене ещё один: написанный, якобы, со слов Артура Прохорова (там я от лица Артурчика высказал собственные предположения). Затем четвёртый — мой разговор с отцом, случившийся в прошлой жизни после маминых похорон.

* * *

Котова помотала головой.

— Этого не может быть, — заявила она. — Кирилл так не поступит.

Лена положила руку на стопку «документов», будто отвергала содержавшуюся в них информацию. Её глаза влажно блестели, губы всё ещё едва заметно дрожали.

— Кирилл любит Наташу, — заявила Котова. — Я это точно знаю. И он не убийца.

Она шмыгнула носом, моргнула (по щекам скользнули две большие капли) и дрогнувшим голосом спросила:

— Ведь… правда? Он этого не сделает? Он ведь не виноват?

Я покачал головой.

— Не виноват.

— Почему же тогда…

Лена не договорила, приподняла руку и посмотрела на прижатые сейчас к столешнице лишь тенью от её руки «документы». И тут же вновь подняла взгляд на меня.

— Наташа умрёт? — едва слышно спросила она.

По её щекам вновь наперегонки заскользили к подбородку слёзы. Котова судорожно всхлипнула. Она встала со стула, подошла ко мне и прижалась лицом к моему плечу.

Я обнял её, погладил по спине. Запустил пальцы в волосы на её затылке. Почувствовал, как Лена вздрогнула. Она беззвучно рыдала. Тельняшка у меня на плече намокла от слёз.

— Не умрёт, — ответил я. — Ни Наташа, ни её брат, ни их отец. Обещаю. Завтра я отправлюсь туда и во всём разберусь. Узнаю, что случилось… тогда. И кто в этом был виноват.

Котова запрокинула голову, заглянула мне в лицо.

— А если… это Кирилл? — спросила она.

Я покачал головой.

— Кирилл этого не делал. Что бы там ни говорили. И не сделает. Ты же прочла: он сам об этом сказал. Я ему верю.

Убрал прилипшие к влажным щекам Котовой каштановые локоны. Вдохнул аромат духов.

Сказал:

— Я мало кому доверяю. Такой уж я недоверчивый. Но своему брату верю.

Котова вздохнула.

— Сергей, а мне ты тоже веришь? — спросила она. — Так же, как и Кириллу?

Я почувствовал, как она напряглась в ожидании моего ответа. Улыбнулся, поцеловал её в лоб.

— Тебе верю, — произнёс я. — В том числе и поэтому ты сегодня ночью поедешь в Москву.

Взглянул поверх головы Котовой на циферблат настенных часов.

Лена спросила:

— Сергей, но почему ты говорил, что тебя арестуют?

— Могут арестовать, — поправил я. — Потому что мы понятия не имеем, с кем именно я столкнусь в квартире Тороповых.

Я уселся на стул — Лену усадил к себе на колено.

— Наташин отец оказал сопротивление, — сказал я, — перед тем, как его убили. Ты сама знаешь: он крепкий мужчина. Но погиб. Как и Наташа, которая тоже не робкая беззащитная девица.

— Так может, ты пойдёшь туда не один? — спросила Лена. — Я позову Олега. Мой брат тебе поможет. К тому же, он милиционер…

— Не надо, Лена. Я справлюсь. Сам.

— Серёжа, но ведь ты говоришь…

— Я говорю, что допускаю: Тороповых убил не один человек. Это во-первых. А во-вторых, сколько бы их ни было, я не отпущу их из той квартиры целыми и невредимыми. Понимаешь? Я слишком долго жил с мыслью о том, что из-за этих людей умрут Тороповы, расстреляют Кирилла, а в итоге и раньше положенного срока умрут мои родители.

Я покачал головой.

— У милиции не будет повода для задержания этих людей. Ведь мы же не позволим им убить Наташу? От Олега в этом случае не будет никакого толку. Он только заработает неприятности из-за того, что я там сделаю. А я не отпущу тех людей из квартиры Тороповых целыми и невредимыми. Ни в коем случае. Это было бы величайшей глупостью.

Котова вздохнула.

— Сейчас они безнаказанно уйдут, — сказал я. — Но кто поручится за то, что они не вернутся в другой день? Сейчас я им помешаю, но через неделю они всё равно добьются своего. Разве не так? Придут в квартиру Наташи и совершат задуманное. Кто при этом пострадает? Наташи, наверное, в тот день не будет дома. Но вместо неё погибнет её мама? Разве это хороший вариант?

Я вопросительно вскинул брови. Лена покачала головой.

— Нет, — едва слышно ответила она.

В уголках её больших глаз вновь скопилась влага.

— А потом они снова подбросят нож… или это уже будет пистолет… в вещи моего брата, — сказал я. — Или сюда, в эту нашу квартиру, чтобы в смерти Наташиной семьи обвинили меня. Мы будем знать, кто это сделал. Но кто же нам поверит? Милиционеры раскроют тройное убийство «по горячим следам». Получат повышение по службе, звёзды на погоны и премии.

Усмехнулся и тихо добавил:

— А меня или моего брата расстреляют. Как это случилось вон там.

Я указал на папку с «делами».

Добавил:

— Если, конечно, мы сюда не приплетём ещё и Олега. Тогда, вполне возможно, что ты и твои родители тоже пройдёте через все эти разбирательства, через какие прошли мои папа и мама. Ты помнишь, что рассказывал мой отец? О том, что они пережили до и после казни Кирилла. Ты ведь не хочешь поучаствовать в этих событиях… наяву?

Лена помотала головой, всхлипнула.

Я пожал плечами и сказал:

— Вот поэтому я так и поступлю. Другого выхода я не вижу. Кто бы завтра ни пришёл к Тороповым, на свих ногах они из той квартиры не выйдут. По-другому нельзя. Ты и сама это теперь понимаешь. Я не убью их, обещаю. Но обвинения в нанесении особо тяжких телесных повреждений заработаю. Жалости у меня к этим людям нет. Я их ещё не знаю, но уже ненавижу.

Лена размазала по щеке слезу. Её пальцы сжали моё плечо.

— Неужели нет другого выхода? — спросила Котова.

Я покачал головой.

— У нас есть только один верный шанс спасти Наташу, её семью и моего младшего брата. Он будет завтра. И другой возможности уже не случится, если мы спугнём или упустим эту. Поэтому я раньше тебе ни о чём и не говорил. Чтобы мой рассказ не повлиял на завтрашние события. Всё случится, как сказано в моих записях. Вот только завтра никто не умрёт.

Я пальцем смахнул с Лениного подбородка слезу и уточнил:

— Потому что я этого не допущу.

Котова вздохнула. Склонила голову.

— Серёжа, ты гонишь меня в Москву, чтобы я завтра ничего не испортила? — спросила она.

— Ты поедешь в Москву, потому что завтра начнутся очень неприятные вещи. Меня задержат и посадят под замок: я не сбегу и не стану прятаться. В общежитии и в институте обо мне будут говорить очень неприятные для нас с тобой вещи. Не хочу, чтобы ты всё это слушала и во всём этом участвовала. Если ты побудешь у Насти — тебя к этому всему точно не приплетут.

Я погладил Лену по спине.

— Погостишь немного у Бурцевых. Я рассчитываю, что пробуду под замком недолго: один или два дня. Вижу вариант решения этой проблемы. Использую его. Но стопроцентной гарантии моего скорого освобождения из-под стражи он не даст. Поэтому ты отправишься в Москву и возьмёшь с собой вот это. На всякий случай.

Я показал рукой на белу картонную папку с «документами» (на её уже потёртой обложке всё ещё не было никаких надписей, кроме стандартной «Дело №_»).

— Её наверняка изымут при обыске. Я не хочу, чтобы она затерялась. Ведь тогда произойдёт многое из того, что мы с тобой пока не предотвратили. Погибнут люди: много людей — наших, советских. Почти наверняка. Потому что я уже не сомневаюсь, что описанные в моих «документах» события случатся на самом деле.

Лена повернула ко мне лицо.

— Серёжа, ты хочешь, чтобы я их спасла? — спросила она. — Сама?

Я покачал головой.

— Нет, конечно. Это слишком опасно. Да и не все эти события можно изменить в одиночку.

Заглянул в карие глаза Котовой.

— Отвези эту папку в Москву к Бурцевым, — сказал я. — Погости у Насти, посмотри на Москву. Попрошу Марго, чтобы раздобыла тебе справку-освобождение от занятий. Жди моего звонка. Я позвоню тебе, как только разберусь… здесь. Надеюсь, что позвоню тебе в день твоего приезда в Москву, либо в воскресенье или в понедельник.

— А если ты не позвонишь? — спросила Лена. — Ведь такое может случиться?

Я кивнул.

— Вероятность такого поворота событий существует. Поэтому я попрошу Николая или Марго, чтобы они тебе об этом сообщили. Оставлю им Настин домашний телефон. Как бы всё не обернулось, ты об этом обязательно узнаешь. Обещаю. В худшем случае… если я не дам о себе знать в течение недели, отдашь эту папку Евгению Богдановичу Бурцеву.

Котова шмыгнула носом.

— И что я ему скажу? — спросила она.

— Правду, — ответил я. — И только правду. Обо всём. Ничего не скрывай. Мы с тобой преступлений не совершали. Стыдиться нам нечего. Самое страшное, что случится — тебе попросту не поверят. Настя и её отец признают твои слова ложью, а мои «документы» обзовут фантастическими рассказами. Я бы и сам в такое не поверил.

Я похлопал рукой по папке и добавил:

— Но другого варианта нет. Если не мы…

Я пожал плечами.

Сказал:

— Надеюсь, что у меня всё получится. И мы с тобой через пару дней увидимся. Тогда Бурцевы о моей папке ничего не узнают.

* * *

После полуночи я отвёз Котову на железнодорожный вокзал. Поезд до Москвы останавливался на нашей станции в два часа ночи. До его прибытия мы с Леной стояли около Братца Чижика (рядом со зданием вокзала). Держались за руки, будто пионеры на первом свидании. Смотрели друг другу в глаза. Я вновь и вновь повторял Лене, что «всё будет хорошо». Котова кивала мне в ответ, смотрела на меня встревожено и едва ли не жалобно. У меня никак не получалось согреть её пальцы, будто сейчас был январь, а не май месяц. Вещи для поездки Лена уложила в мою дорожную сумку (взяла с собой лишь ту одежду, что была в нашей съёмной квартире). Она оповестила родителей о своём отъезде из Новосоветска вчера вечером. Вчера же она позвонила и Насте Бурцевой.

Поезд известил нас о своём приближении протяжным гудком — Лена вздрогнула, сжала мои пальцы. Я улыбнулся, достал из бокового прицепа мотоцикла сумку. Мы обошли здание вокзала, направились к платформе. Смотрели, как длинная вереница вагонов проползала мимо застывших на перроне пассажиров. Поезд в очередной раз вздрогнул, громыхнул и остановился — люди на перроне ожили, схватили сумки и чемоданы, ринулись кто вправо, кто влево. Вагон Котовой замер напротив привокзальных часов. Дверь в него со скрипом приоткрылась. Выглянула сонная проводница, спустилась по ступеням на землю. Она смотрела на нас с надеждой, что мы протопаем мимо вагона. Но мы её разочаровали: направились к ней. Котова показала проводнице билет.

Та взглянула на него одним глазком и буркнула Лене:

— Проходите.

Но Котова не пошла к ступеням. Она обернулась, посмотрела мне в глаза. Я поцеловал её. В губы. Лена не оттолкнула меня — прижалась ко мне, положила руки на мои плечи. Раньше она стеснялась подобных поцелуев (на глазах у посторонних). Но сейчас позабыла о стеснении. Не отпускала мои губы, смотрела на меня сощуренными глазами.

— Вы как будто навсегда прощаетесь, — буркнула проводница.

Она не отводила взгляда — следила за нашим поцелуем.

Я прервал поцелуй и шепнул:

— Скоро увидимся.

Лена кивнула, провела ладонью по своей щеке. Она не взглянула ни на проводницу, ни на стоявших рядом с нами выбравшихся из вагона «подышать» пассажиров поезда. Котова схватилась за поручень и ловко взобралась по ступеням; приняла из моих рук сумку. Я увидел, что на её лице сверкали в свете уличных фонарей слёзы.

Сказал:

— Всё будет хорошо.

* * *

От железнодорожного вокзала я поехал по проспекту Мира. Но не к Калининскому мосту, за которым находился дом с моей съёмной квартирой — повернул в противоположную сторону. Проехал мимо главного здания Новосоветского механико-машиностроительного института, но не направил Братца Чижика к общежитиям. Мчался по ночному городу, прислушивался к шуму ветра и к рычанию мотоцикла. Сердце в груди билось размеренно, спокойно. Слева от меня мелькали огни автомобильных фар, справа проплывали силуэты покрытых листвой деревьев и островки света под уличными фонарями.

К дому Уваровых я приехал до рассвета: на небе ещё не было и намёка на скорый восход солнца. Братец Чижик прокатил меня мимо фасада дома, следившего за нами чёрными пятнами окон. Во дворе я увидел непривычное для современного Новосоветска скопление автомобилей. Проехал мимо притаившихся рядом с аккуратно подстриженными кустами машин, отыскал между ними место для стоянки своего мотоцикла. Припарковал Братца Чижика. Отметил, что рядом с автомобилями «Волга», «Жигули» и «Москвич» мой ИЖ-56 выглядел бедным родственником, приехавшим в город из деревни.

Мотошлем я оставил в коляске. В очередной раз порадовался, что горожане пока не закрывали на замок подъезды своих домов. Поднялся к квартире Уваровых, решительно вдавил кнопку дверного звонка.

Дверь мне открыл Николай, наряженный в длинные (почти до колен) красные трусы. Он сонно и недовольно сощурил глаза, почесал пальцем свой голый живот. Коля узнал меня — устало и обречённо вздохнул.

Он не поздоровался, спросил:

— Серёга, ты знаешь, сколько сейчас времени?

— Конечно, знаю, — ответил я. — Сейчас самое время выпить по чашке кофе. И поговорить.

Шагнул через порог — Уваров посторонился. Я почувствовал в квартире запах женских духов и едва уловимый аромат кофе. Мой желудок тоскливо заурчал.

Я сбросил обувь и сказал:

— Не беспокойся, друг Коля. Кофе я сам сварю. И себе, и вам. Буди жену. Жду вас на кухне.

Паркет под моими ногами скрипнул. Я прикрыл входную дверь. Зашагал по скудно освещённому коридору — у меня за спиной прозвучал горестный Колин вздох.

Николай и Маргарита Лаврентьевна вошли на кухню, когда я уже разливал по маленьким кофейным чашкам ароматный горячий напиток. Коля пропустил вперёд жену, застыл в дверном проёме, скрестил на груди руки. Марго поздоровалась со мной, уселась за стол, поправила на груди халат.

— М-да, — произнёс Николай. — Рассказывай, Сергей. Что у тебя случилось?

Я пожал плечами и сообщил:

— Лену только что отвёз на вокзал. Она уехала в Москву.

Уваровы переглянулись.

— Вы поссорились? — спросила Марго.

— Нет, — ответил я. — У нас всё нормально. Я к вам по другому поводу нагрянул.

Уселся за стол, придвинул к себе чашку. Посмотрел на хмурого Николая и тут же перевёл взгляд на Маргариту Лаврентьевну.

— Марго, — сказал я, — ты говорила: твой отец собрал компромат на наших городских начальников. Помню, что этот архив после смерти твоего папы присвоил себе Наиль Рамазанов. Не знаешь, где именно Рамазанов эти бумаги сейчас хранит?

* * *

На кухне в квартире Уваровых я просидел до рассвета. Николай и Марго составили мне компанию. Мы пили кофе, разговаривали, спорили (спорили между собой Коля и Маргарита Лаврентьевна — я в споры с ними не вступал). Я составил для Коли и его жены инструкцию на грядущий день (отменил поездку Уваровых в Колину деревню). Написал им на листе отрывного календаря номер телефона московской квартиры Бурцевых. Нагнал в свои речи туману, который очень не понравился Николаю (но который нисколько не смутил Марго). Небо за окном расцвело красноватым заревом, когда я всё же воспользовался приглашением уже подрастерявших сонливость хозяев квартиры и вздремнул пару часов на диване в гостиной.

Проснулся я за пару секунд до того, как прозвучал сигнал будильника. Протёр глаза и тут же взглянул на циферблат. Подсчитал, что до убийства семьи Тороповых осталось чуть меньше пяти часов.

Глава 20

О задержании Кирилла в прошлой жизни я узнал третьего мая вечером. О нём мне и моим родителям сообщил Артурчик. Рассказал нам Прохоров и об убийстве семьи Тороповых (всех, кроме Наташиной мамы, которая на майские праздники уехала к своей матери в деревню). Артур тогда приехал в посёлок — первым делом заглянул во двор моих родителей. Сейчас я уже не помнил, чем именно я в тот день занимался. Но хорошо запомнил тот вечер, когда я примчался в отделение милиции, где содержали под стражей моего младшего брата.

В отделении я устроил небольшой погром, за который едва не схлопотал «реальный» срок вместо «условного», висевшего на мне с начала года (за избиение сына второго секретаря Новосоветского горкома КПСС). Моё так и не родившееся «дело» тогда замял приехавший на зов Артурчика дядя Саша Лемешев. Меня под утро отпустили. Но не моего брата. Дядя Саша тогда покачал головой и заявил, что Кирилла нам «не отмазать». Он сказал, что «скоро явятся из Москвы». Да и улик, что указывали на вину моего младшего брат, «слишком много».

Случившееся с Наташей Тороповой и её семьёй было трагедией. А вот то, что произошло с Кириллом, выглядело чередой нелепостей, случайностей и… чьим-то злым умыслом. Второго мая тысяча девятьсот семьдесят пятого года (в день убийства Тороповых) мой младший брат вместе с Артурчиком и дядей Сашей Лемешевым во второй половине дня уехали на рыбалку с ночёвкой (в тот самый дом, где в подполье я нашёл уже в этой жизни Илью Владимировича Прохорова). Но перед рыбалкой Кирилл побывал в квартире Наташи Тороповой.

Мой брат говорил, что приходил предупредить Наташу о той поездке. Потому что рыбалку Кирилл и Артурчик задумали едва ли не спонтанно, уже после того, как Торопова первого мая уехала к родителям. Третьего числа Кирилл и Наташа договорились, что встретятся утром. Поэтому мой младший брат и рванул к своей невесте: перенёс встречу на вечер — так он сказал не только мне, но и следователю на допросе. Он твердил, что пробыл в квартире семьи Тороповых «чуть больше получаса». Наташа в это время готовила обед, а её отец смотрел телевизор.

Кирилла видела соседка Тороповых, когда спускалась утром по ступеням. Как и когда Кир от Тороповых уходил — этого никто в тот день не заметил. Зато живший через стену от Наташиных родителей (но в соседнем подъезде) пенсионер слышал, как в квартире Тороповых ругались. Он чётко различил мужские голоса, которые спорили на повышенных тонах. И женский — Наташин — который пригрозил, что вызовет милицию. Один из мужских голосов (во время следственного эксперимента) показался пенсионеру похожим на голос моего младшего брата.

Следствие выяснило, что убийца явился в тот день в квартиру Тороповых один (об этом я Котовой не сказал). Предположили, что это был «крупный и сильный мужчина» (мой младший брат подошёл под это «описание»). Из оставленных в квартире следов и со слов соседа-пенсионера выяснили обстоятельства убийства и предшествовавшие ему события. Я выслушал предположения и выводы следствия во время судебных заседаний. Тогда они мне показались вполне логичными. За исключением того момента, что убийцей «назначили» Кирилла.

По версии следствия, убийцу в квартиру впустили хозяева (следов взлома на замке входной двери не обнаружили). Из этого заключили, что человек был либо хорошо знаком Тороповым, либо представился представителем власти (от этого варианта милиционеры отмахнулись, как от маловероятного). Человек прошёл в квартиру и вступил в спор с Наташиным отцом (в тот самый спор, который слышал проживавший по соседству с Тороповыми пенсионер). Спор перешёл в драку (экспертиза показала, что хозяина квартиры дважды ударили по лицу).

Далее последовала угроза со стороны явившейся из кухни Наташи (которая в это время варила обед) — прозвучали те самые слова, воспроизведённые после соседом: Торопова пообещала гостю, что вызовет милицию. Тогда (по версии следствия) и появился нож — его принесла из кухни Наташа, чистившая им овощи (она прибежала на звуки драки с ножом в руке и с неочищенной морковью, найденной потом на полу рядом с Наташиным телом). Действия в квартире сместились в прихожую, где на полке около настенного зеркала стоял телефонный аппарат.

Наташа добралась до телефона (на тумбе обнаружили следы от моркови). Но не позвонила. Потому что гость ударил её по лицу (на этот факт указала судмедэкспертиза). Следствие предположило, что Торопов бросился на защиту дочери… которая упала на пол и выронила из руки кухонный нож с прочным стальным лезвием. Беспорядок в прихожей намекал, что там случилась потасовка между гостем и Наташиным родителем. Но хозяин квартиры гостя не бил — следов от ударов на его руках не нашли. Мужчины боролись. Гость подобрал с пола в прихожей нож.

Торопова дважды ударили ножом в правую руку, ещё четыре удара пришлись в печень. Следствие предположило, что тогда и раздался «истошный» женский вопль, о котором после рассказал милиционерам сосед Тороповых (после этого вопля пожилой мужчина оделся и поспешил на автобусную остановку, где стояли таксофонные будки — вызвал наряд милиции). Наташу убили двумя точными ударами в сердце. Она будто оцепенела от страха, не мешала своему убийце прицелиться. Третьим получил ножевые удары выглянувший из своей комнаты семилетний Наташин брат.

Кирилла задержали, когда он третьего мая примчался (по возвращении с рыбалки) к дому Тороповых. Он наткнулся на опечатанную дверь Наташиной квартиры. Сам подошёл к милиционерам, опрашивавшим около подъезда жильцов. Поинтересовался, «что случилось». Соседи Тороповых тут же окрестили его Наташиным ухажёром: тем самым, кого видели в подъезде «тогда» (в день убийства). Сопротивления при задержании мой младший брат не оказал. Он добровольно отправился в отделение милиции. Где ему и предъявили обвинение в тройном убийстве.

В воскресенье утром в комнате Кирилла (в общежитии) и в доме наших родителей провели обыски. У родителей ничего «подозрительного» не нашли. Хотя я после прикидывал, что годился на роль злобного убийцы больше, чем мой младший брат. Но второго мая меня видели и слышали едва ли не все обитатели посёлка (тогда я знатно погулял) — времени на поездку к Наташиному дому у меня попросту не нашлось бы. А вот у Кирилла алиби не было. Более того: соседка второго мая действительно видела, как он поднимался на Наташин этаж.

У Кирилла в общежитии нашли футболку со следами Наташиной крови и «тот самый» завёрнутый в чужое полотенце кухонный нож. Кровь на футболке принадлежала Тороповой: этого не отрицал и Кирилл. Он сказал, что Наташа «разволновалась» во время разговора с ним, и у неё пошла носом кровь. Он доказывал, что подобное «бывало и раньше». Вот только Наташина мама и соседки Тороповой по общаге заявили: с Наташей подобного раньше не случалось. В этой (в новой) жизни ни я, ни Котова подобных случаев с кровью Тороповой пока тоже не замечали.

Кровь на белой футболке моего младшего брата «тогда» выглядела подозрительно (даже для меня). Но её там было мало: всего лишь одно пятно размером с пятикопеечную монету. А позже (в девяностых годах) я убедился, что «мясники», зарезавшие даже одного человека, обычно выглядели не столь опрятно. Поэтому и тогда, и сейчас я больше верил Кириллу, нежели его обвинителям. Да и пятно крови в те годы (насколько я сейчас помнил) почти не исследовали. Только определили группу крови, которая совпала с Наташиной. Но группа была далеко не редкой.

Главной уликой против Кирилла на суде стал окровавленный нож. Его обнаружили в комнате Кирилла и Артурчика (в шкафу с одеждой). Артурчику (как и мне) повезло: его алиби на время Наташиного убийства было «железным». А вот для Кирилла этот нож в шкафу (вместе с показанием соседки, кровью на футболке и тем фактом, что сосед-пенсионер «узнал» голос Кира) стал приговором. Никого на суде не удивил тот факт, что хранение в шкафу орудия убийства — идиотский поступок, свойственный только слабоумному и психически нездоровому человеку.

Я своего младшего брата слабоумным не считал, как не замечал у него и прочих психических отклонений (кроме наивности и излишней честности). Для меня этот нож в шкафу всегда выглядел наглой и откровенной «подставой». Об этом я во весь голос кричал и на судах (меня трижды выводили из зала). Я не сомневался в том, что нож Кириллу подбросили. Вот только тогда не представлял, кто это сделал. Хотя и предполагал, что мой брат стал жертвой «подставы» неслучайно: уж очень удобной кандидатурой он оказался. Удобной, в том числе и для следствия.

«Тройное убийство в Новосоветске» раскрыли в показательно короткий срок. Прибывшая из Москвы следственная группа на страницах городской газеты похвалила своих коллег за «хорошую работу». Милиционеры поделили награды, партийные работники отчитались «на самый верх» о результатах своих трудов во благо спокойствия жителей Новосоветска. Кирилла приговорили к «исключительной мере наказания» и в начале тысяча девятьсот семьдесят девятого года расстреляли. Моя мама слегла с инсультом. Отец запил. А я лишь каким-то чудом в то время не угодил в тюрьму.

После я осознал, что от «необдуманных действий» меня в те годы удерживала забота о родителях. Я понимал, что очередные «плохие» известия моя мама попросту не переживёт. Поэтому до перестройки я вёл себя относительно скромно. Пока были живы родители. Хотя и в те годы о Чёрном знали не только в Новосоветске. Вот только теперь (в новой жизни) у меня были иные планы на будущее. В которых расстрел Кирилла и убийство семьи Тороповых не значились. Да и Чёрный в этой реальности был иным: моя озлобленность на мир не исчезла, но она давно не руководила моими действиями.

Мой подход к «делам» со времён прошлой юности изменился. Я уже не мчался на своих врагов с шашкой наголо. И не приступал к «работе» без тщательной подготовки. Артурчик поговаривал, что «на старости лет» я стал осторожным и «слишком продуманным», не похожим на «прежнего» Чёрного. Но я давно уже сравнивал любой свой «бизнес» с изготовлением тортов. Помнил, что во всех делах, как и в кулинарии, важен правильный выбор «ингредиентов» и хорошее оборудование. Теперь я не допускал спешки. Уделял много времени и внимания подготовке.

* * *

Сегодня утром (проснувшись в квартире Уваровых) я отметил: подготовка к очередному «делу» вошла в завершающую стадию. Остались лишь финальные штрихи. Но и они уже значились в моём заранее заготовленном «рецепте».

* * *

Второго мая (за час до полудня) я приехал на мотоцикле к дому Тороповых. Наташины родители проживали в первом подъезде. Я к нему не поехал. Пристроил Братца Чижика в глубине двора под ветвями каштана, неподалёку от ароматного контейнера с мусором. Отсюда я прекрасно видел подходы к подъезду. Но меня здесь заметить Наташиным гостям было бы сложно. Я бросил в боковой прицеп мотошлем, зевнул. Пару минут наблюдал за тем, как сидевшие в центре двора за столом мужчины «забивали козла». Послушал споры игравшей в «ножички» (в десятке шагов от меня) ребятни. Потёр глаза и развернул взятую в квартире Уваровых газету («Советский спорт» за тридцатое апреля этого года).

Прочёл на первой странице газеты заметку «Чествуют чемпионов». Там сообщали: «Вчера в Москве в спортивном дворце ЦСКА в присутствии трёх тысяч зрителей состоялось чествование хоккеистов сборной СССР — 14-кратных чемпионов мира и 17-кратных чемпионов Европы. Под звуки популярной песни „Трус не играет в хоккей“ на льду появились герои Мюнхена и Дюссельдорфа…» Я пробежался по тексту заметки глазами. Узнал, что «за выдающиеся спортивные показатели в чемпионате мира и Европы 1975 года, проявленные высокие моральные качества, стойкость мужество и самоотверженность сборная СССР по хоккею награждается переходящим Красным знаменем ЦК ВЛКСМ».

Чтение не отвлекало меня от слежки за подъездом. Хотя я и представлял, что в ближайшие полтора часа ничего интересного (для меня) около дома Тороповых не увижу. Просмотрел газету в поисках отчёта о матче нынешнего Чемпионата СССР по футболу между московскими клубами «Спартак» и «Динамо». Коля мне утром сообщил, что москвичи сыграли между собой вничью. Но в газете об этом не было ни слова. Зато я нашёл заметку о том, что «соперники киевских динамовцев в предстоящем 14 мая в швейцарском городе Базеле футбольном матче розыгрыша Кубка обладателей кубков — футболисты будапештского „Ференцвароша“ выиграли очередной матч чемпионата Венгрии у команды „Печ“…»

Я улыбнулся: вспомнил, как смотрел вместе с папой в «том» мае матч между киевским «Динамо» и клубом «Ференцварош» из Будапешта. Финал Кубка обладателей кубков. На время матча мы с отцом даже позабыли о свалившихся на нашу семью неприятностях. Дружно вопили от радости, когда Владимир Онищенко забил первый гол. Радовались, и когда Онищенко ещё в первом тайме удвоил преимущество «Динамо». Нашему счастью не было предела после третьего гола в ворота «Ференцвароша». Его забил Олег Блохин, ставший лучшим бомбардиром Чемпионата СССР по футболу тысяча девятьсот семьдесят пятого года и вторым после Льва Яшина советским футболистом обладателем награды «Золотой мяч».

Я свернул газету в трубочку, посмотрел на часы. Провожал взглядом пролетавших над детской площадкой птиц и спешивших по своим делам пожилых женщин, помахивавших сетками-авоськами. Уже в прошлом месяце я догадался, кто именно сегодня явится в квартиру Тороповых. Его я сейчас и высматривал — не обращал внимания на случайных прохожих. Ни подростки, ни пенсионерки не вызывали у меня подозрения. Не подозревал в преступных намерениях я и игравших сейчас в домино мужчин (но не выпускал их из поля своего зрения — на всякий случай). За час до предполагаемого времени убийства я заметил шагавшего через двор человека. Невольно вскинул от удивления брови. Потому что узнал своего младшего брата.

Кирилл шагал через двор неторопливо и словно нехотя. Смотрел себе под ноги — не по сторонам. Выглядел задумчивым и печальным. Он шёл к Тороповым. Я в этом убедился, когда Кирилл вошёл в первый подъезд.

— Как интересно, — произнёс я.

И тихо спросил:

— Каким ветром тебя сюда занесло, малой?

Спросил я сам у себя. Потому что Кирилл меня, наверняка, не услышал. Мой младший брат сейчас уже поднимался по ступеням лестничных пролётов к квартире родителей Наташи Тороповой.

* * *

В подъезде, где находилась квартира Тороповых, мой младший брат пробыл тридцать семь минут (время я засёк по своим наручным часам). На улицу Кирилл вышел хмурый. Он нервно покусывал нижнюю губу. Прятал руки в оттопыренных карманах брюк. Меня Кир заметил не сразу. А лишь когда я его окликнул (с ветвей абрикоса, что рос около первого подъезда, вспорхнула стая испуганных звуками моего голоса и отчаянно чирикавших воробьёв). Кирилл обернулся, отыскал меня взглядом. Я прочёл удивление в его взгляде. Заметил, как Кирилл неуверенно улыбнулся. Переступил бордюр, шагнул на заасфальтированную дорожку, подошёл к брату.

Пробежался взглядом по его одежде. Заметил на боку белой футболки Кира бурое пятно: размером примерно с пятикопеечную монету. Там же, где оно было и «тогда». Пятно крови. Свежее.

— Серый? — сказал Кирилл. — Как ты здесь оказался?

Кир пристально посмотрел мне в глаза. Он не вынул из карманов руки. Я отметил, что Кирилл не прятал взгляд. Мой младший брат выглядел удивлённым, слегка смущённым. Но не испуганным.

— Лена попросила меня заглянуть к Тороповым, — ответил я. — Ну а ты-то, малой, здесь что делаешь? Или ты забыл, о чём мы с тобой договорились?

Глава 21

Росший около подъезда Тороповых абрикос давно отцвёл, покрылся зелёной листвой. Он сейчас скрывал от меня два окна второго этажа, из которых доносилась бодрая музыка, и где голос диктора телевидения зачитывал новости. В эти звуки радио и телевидения вплеталось чириканье прятавшихся в листве абрикоса птиц и звучавшие на детской площадке звонкие голоса.

Я отметил, что за такой какофонией вряд ли кто-то из собравшихся во дворе людей услышал бы раздавшиеся на четвёртом этаже в квартире Тороповых крики. Да и не заметили бы они входящих в первый подъезд людей: до детской площадки от него было далеко, а от игравших в домино мужчин вход в подъезд (как и подходы к нему) загораживали давно не стриженые высокие кусты.

Кирилл щурил глаза от яркого солнечного света (солнце застыло в небе почти над нашими головами). Он не отводил взгляда от моего лица. Смотрел на меня смущённо, но с затаённым вызовом. Будто ребёнок, что ослушался строгих родителей и теперь держал перед ними ответ. Мой младший брат вынул из кармана правую руку и пригладил волосы у себя на голове (словно оттягивал время ответа).

— Серый, я помню, что ты говорил, — произнёс Кирилл. — Я сегодня почти никуда и не ходил. Только в нашей общажной столовке поел. И к родителям в посёлок не поехал. Но… это… я же договорился с Наташкой. Она бы завтра меня ждала.

Мой младший брат пожал плечами.

— Я сюда буквально на пару минут заскочил, — сообщил он. — Только предупредил Торопову, что в ближайшие дни к ней не приду. Чтобы не искала меня. И чтобы не волновалось. Мало ли что она обо мне подумает. Зачем мне сейчас проблемы?

Кирилл дёрнул плечом и заявил:

— Ты же сам говорил, что женщины всякое могут нафантазировать. Вот я ей всё и объяснил… ну, не всё, конечно. А только то, что можно было сказать. Сказал, что уеду на пару дней. Пообещал, что привезу ей подарки. Ну и… поцеловал.

Я покачал головой. Кирилл не выдержал мой взгляд, опустил глаза. Заметил пятно у себя на футболке, всплеснул руками.

— Блин! Вот это я вляпался.

Мой младший брат прикоснулся пальцем к бурому следу у себя на одежде.

— Ещё не высохло, — сообщил он.

Приподнял лицо, встретился взглядом с моими глазами. Смущённо улыбнулся.

— Наташка обиделась, что её с собой не возьму, — сказал он. — Психанула так, что даже кровь у неё из носа пошла. С ней такое бывает. Иногда. Блин. Хорошо хоть без вещей сюда поехал. Переоденусь в общаге.

Я взглянул на часы. Отметил, что сейчас Кирилл явился к дому Тороповых раньше, чем пришёл «тогда» (примерно на сорок минут). Дверь подъезда за спиной моего младшего брата скрипнула, на улицу вышла пожилая сутулая женщина: та самая соседка Тороповых, которая видела поднимавшегося по ступеням Кирилла в прошлый раз. Она мазнула по нашим лицам любопытным взглядом.

Женщина протопала мимо нас утиной походкой (переваливаясь с ноги на ногу). От неё пахло чесноком и расплавленным воском. Птицы на дереве пугливо притихли. Наташина соседка окинула двор строгим взглядом, снова посмотрела на нас. Поджала губы, нахмурилась. Но не выразила недовольство нашим присутствием около подъезда словами — лишь грозно фыркнула и зашагала к углу дома.

— В общаге не задерживайся, малой, — сказал я. — Николай и Маргарита Лаврентьевна тебя ждут. Марго тебе объяснит, куда и к кому ты поедешь. Слушай её внимательно, запоминай. От тебя теперь многое зависит, братишка.

Я похлопал Кирилла по плечу — тот кивнул.

— Да всё будет нормально, — ответил Кир.

Он посмотрел мне за спину (туда, где около мусорного контейнера притаился Братец Чижик) и спросил:

— Может, подбросишь меня до общаги? Я подожду. Тут, во дворе.

— Не смогу, — ответил я.

Покачал головой и пояснил:

— Дел сегодня по горло. А времени на всё про всё осталось мало.

Кирилл разочаровано вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Увидимся вечером, Серый.

Я снова похлопал своего младшего брата по плечу и ответил:

— Обязательно увидимся, малой.

* * *

Кирилл зашагал в направлении шоссе. Я проводил его взглядом. Посмотрел на циферблат наручных часов, как только фигура моего брата скрылась за углом дома. Вспомнил, что в прошлой жизни в это время Кир только-только явился в квартиру Наташиных родителей. Прикинул, что до появления убийцы Тороповых осталось не меньше получаса. Взглянул на свой мотоцикл, на солнце, на приветливо махавшие мне ветви абрикоса. Из квартиры на втором этаже по-прежнему доносились звуки радио и включенного на полную громкость телевизора (будто там проживали плохо слышащие граждане). Взглядом отыскал окна квартиры Тороповых. Отметил, что форточки в них приоткрыты, а их походившие сейчас на зеркала стёкла отражали безоблачное ярко-голубое небо.

«Ладно, — подумал я. — Пора. Меняю дислокацию». Около этой пятиэтажки я в прошлой жизни бывал неоднократно (общался с проживавшими в ней пацанами, выяснял подробности произошедших «тогда» событий). Но в этот подъезд вошёл впервые. Отметил, что он мало чем отличался от подъезда дома Котовых (или того дома, где проживал Венчик). Здесь всё ещё ощущался оставленный Наташиной соседкой запах чеснока, к которому добавился запашок табачного дыма. По ступеням я взбирался неторопливо, рассматривал выцарапанные надписи на давно некрашеных стенах (они поведали мне о взаимоотношениях жильцов подъезда). Ступал почти бесшумно, прислушивался. Но и здесь все прочие звуки заглушали крики телевизора из квартиры на втором этаже.

На четвёртом этаже я остановился около двери квартиры Тороповых. Взглянул на металлическую табличку с изображением цифры двенадцать. На фоне коричневого дерматина она выглядела броско и нарядно, будто новогоднее украшение на ёлке. К ручке двери я не прикоснулся. Прижал ухо к холодной коричневой обивке. Мне почудилось, что звучавшие на втором этаже звуки из телевизора эхом отзывались и в квартире Тороповых. Я мазнул взглядом по дверям на четвёртом этаже — дверных глазков на них не увидел. Направился к лестнице и поднялся на один пролёт. Остановился на лестничной площадке между четвёртым и пятым этажами, под окном (за грязным стеклом виднелась безоблачное небо). Взглянул на разбросанные по полу окурки, на смятую пачку от папирос «Казбек».

Пробормотал:

— Как интересно.

Снова взглянул на часы и подумал: «Полчаса осталось. Примерно. Подождём».

* * *

Я простоял сорок две минуты на лестничной площадке между этажами среди окурков папирос. Прежде чем услышал тяжёлые и торопливые шаги. Они доносились с нижних этажей. Я шагнул под прикрытие лестницы (та заслонила меня от двери квартиры Тороповых), скрестил на груди руки. Прислушался — шаги приближались. От запаха сырого табака у меня зудело в носу. Я уже дважды прочихался, пока находился в этой посыпанной остатками папирос засаде. Предчувствовал, что скоро снова чихну. Я помассировал большим и указательным пальцем переносицу — зуд не исчез, но слегка ослаб. Гулкие звуки шагов приближались, я слышал их всё отчётливее. И уже чётко выделял их на фоне всё ещё кричавшего на втором этаже телевизора.

Сердце в моей груди ускорило ритмы сокращений. Но не от волнения, а будто бы от радости. Я пристально смотрел на бетонные ступени лестницы. Точно представлял, что вот-вот увижу сквозь них обитую коричневым дерматином дверь, радом с которой остановился поднявшийся на четвёртый этаж человек (его шаги внезапно стихли). Я то ли действительно услышал, то ли вообразил протяжную трель дверного звонка (телевизор на втором этаже в это время радовал мой слух очередным хитом советской эстрады). А вот щелчки отпираемого замка я на самом деле различил. Они словно продублировали удары моего сердца. Я не увидел, но вообразил, как приоткрылась сейчас дверь квартиры Тороповых. Услышал громкие мужские голоса.

— Наиль Русланович? — прозвучал незнакомый мне голос. — Здравствуйте. Неожиданно.

— Здравствуй, Валера, — ответил ему голос бывшего мужа Марго. — Впустишь меня? Поговорим.

— Конечно. Входите. Я вас сегодня не ждал. Выходной ведь. Что-то случилось?

— Случилось, Валера. Случилось. Объясни-ка мне, дорогой…

Дверь, похоже, прикрыли. Потому что я не расслышал окончание фразы.

Я улыбнулся, потёр подбородок. Невольно воскресил в памяти лицо Наташиной мамы, заявившей на суде, что у её дочери никогда от волнения не шла носом кровь. Вспомнил, с какой ненавистью и злобой она смотрела на моего младшего брата и на меня. Подумал, что буду помнить об этом всегда, даже когда она теперь встретит нас милой улыбкой. Мысленно пообещал себе, что терпеливо снесу все её «улыбки» на свадьбе у Кирилла, которая теперь наверняка состоится. Похлопал руками по оттопыренным карманам брюк — проверил, что не выронил и не оставил в прицепе мотоцикла заготовленное для сегодняшнего «дела» оборудование. Спустился на четвёртый этаж, подошёл к двенадцатой квартире. Дёрнул за ручку — дверь послушно приоткрылась.

Через узкую щель я увидел полоску стены прихожей, оклеенную бежевыми обоями. Почувствовал запах жареного лука и слабый аромат духов «Ландыш серебристый». Услышал громкое шипение жира или масла (на газовой плите в кухне) и звучавшие в квартире голоса (там, где по моим прикидкам находилась гостиная). Голос директора Колхозного рынка звучал громко и грозно. Рамазанов начал беседу с хозяином квартиры с «наезда». Я слушал его слова — всё ещё улыбался. Хотя в разговоре мужчин не проскакивали ни шутки, ни ироничные высказывания. Наиль Рамазанов нападал (пока лишь устно), а Наташин отец защищался (неуверенно, с заметной обидой в голосе). Первые же их фразы убедили меня в том, что я не ошибся в своих умозаключениях.

«Спорили два мужика…» — говорил «тогда» на суде сосед Тороповых. Я вдруг подумал, что этому соседу-пенсионеру несказанно повезло в том, что он жил во втором подъезде и не попадётся мне сегодня под горячую руку. Я отметил, что голоса Наиля Рамазанова и моего младшего брата совершенно не походили друг на друга. Найти в них схожесть мог лишь желавший Кириллу зла негодяй или старый маразматик, которому я с удовольствием бы прописал лечение поркой. Я не видел, но представлял, как сейчас всё больше сутулился (будто под давлением обвинений Рамазанова) отец Наташи Тороповой. Вспомнил тот яростный взгляд, каким прожигал меня бывший муж Маргариты Лаврентьевны во время нашей с ним стычки около ресторана «Московский».

Я снова скривил губы в улыбке. Прислушивался. Выделил из разговора-спора мужчин фразы, звучавшие для меня сейчас, как слова-триггеры. «Билет», «деньги», «двадцать тысяч», «автомобиль», «Москва». Сделанные мной ещё в прошлом месяце предположения с каждым новым словом споривших в квартире мужчин всё увереннее обретали статус фактов. Я стоял около чуть приоткрытой двери неподвижно, будто изображал восковую фигуру. Мысленно отметил, что разговор мужчин в квартире уже вышел за рамки спора и стремительно превращался в ругань. Голоса становились громче — теперь к ним уже наверняка прислушивался не только я, но и готовившая в кухне обед Наташа, и её младший брат, и скучавший в соседнем подъезде Наташин сосед-маразматик.

Страсти в квартире стремительно накалялись. Наиль Рамазанов не выбирал выражений: сыпал на своего оппонента оскорблениями и угрозами. Его голос звучал оглушающее, походил на раскаты грома. Мне показалось странным, что слушавший их сейчас за стеной пенсионер не воспроизвёл их на суде дословно: наверняка Наташин сосед страдал от старческой забывчивости и от провалов в памяти. Я чуть сильнее приоткрыл дверь. Прислушивался. Отметил, что Наташин отец поначалу только оправдывался. Но теперь он уже и огрызался. Я услышал, как мужчины обменялись упрёками, выраженными в непредназначенных для детских ушей словах. Мне показалось, что виноватым себя хозяин квартиры не считал — в его голосе проскакивали ноты обиды и возмущения.

Промелькнули в ответах Наташиного отца и угрозы. Они и послужили катализатором для дальнейших событий. Голоса в квартире внезапно стихли, будто мужчины перешли от слов к делу. Я различил шум потасовки. Вслед за которым снова раздался торжествующий и грозный баритон директора Колхозного рынка. Голос хозяина квартиры ему ответил. Но сделал он это уже без былой уверенности, сменил дерзкие и грозные фразы на жалобы. Я задержал дыхание, сосредоточил внимание на раздававшихся в квартире звуках. Будто на студии звукозаписи отсекал от них посторонние шумы: крики телевизора и моё сердцебиение. Пауза в потасовке мужчин показалась мне слишком длительной — я подумал, что пришло время для вмешательства третьего участника.

Не ошибся, потому что услышал ту самую фразу, которую (как оказалось) сосед-маразматик воспроизвёл в беседе со следователем дословно. Это подала голос Наташа Торопова. Она решительно потребовала, чтобы гость немедленно покинул квартиру (не назвала его ни по имени, ни по фамилии). Заявила, что прямо сейчас позвонит в милицию. От угроз она немедленно перешла к действиям. Я услышал шарканье по полу подошв Наташиных тапок. Вообразил, как Торопова ринулась сейчас от порога гостиной в прихожую. В нарисованной моим воображением сцене она сжимала в руках морковь и кухонный нож (тот самый, которым в прошлой жизни её убили, и который нашли в вещах моего младшего брата). Рамазанов её грозно окликнул. От его шагов задребезжали стёкла.

Звук удара я не услышал. Но различил Наташин жалобный и испуганный крик (на суде говорили, что Наташу ударили по лицу). Уловил звуки падения Тороповой (и кухонного ножа) на пол. Рамазанов сопроводил их короткой образной фразой — я невольно дёрнул бровью и хмыкнул: оценил его чёрный юмор. Заглянул через щели в квартиру, увидел лежавшую на полу в прихожей морковь (очищенную лишь наполовину). Поискал взглядом нож — не нашёл его. Резко приподнял голову: рык Наташиного отца прозвучал действительно грозно. У меня в голове будто сработал таймер, завершивший свой отсчёт времени. Я толкнул рукой дверь (загрохотала металлическая цепочка). Увидел у стены Торопову (она приподнялась на локте, растерянно хлопала глазами).

Наташа заметила меня, замерла. Посмотрел на меня и выглядывавший из своей комнаты бледный от испуга белобрысый семилетний мальчишка. Я прошёл мимо него к мужчинам, сцепившимся в борцовских объятиях у порога гостиной. Те грохотали пятками по паркету, бились плечами о стены, плевали друг другу в лица оскорблениями. Бывший муж Марго явно превосходил Наташиного отца в габаритах. Но хозяину квартиры будто бы вкололи порцию адреналина: он сейчас не уступал в силе и напористости своему широкоплечему противнику. Кто из борцов совершил подсечку, я не заметил. Наиль Рамазанов и Наташин отец повалились на пол. Причём, вверху оказался хозяин квартиры. Он заламывал гостю правую руку. Но не видел, что левой рукой Рамазанов уже нашёл нож.

Я почти никогда не отступал от заранее намеченного плана. Но сейчас сделал исключение. Возможно, потому что мне в спину смотрели испуганные взгляды Наташи Тороповой и её младшего брата. Или же из уважения к Наташиному отцу, вступившему в схватку с обидевшим его дочь (превосходящим его по силе) противником. В суде говорили, что первые удары ножом хозяин квартиры получил в руку. Они идеально ложились в мой план. Вот только сейчас (за те мгновения, пока шагал по прихожей квартиры Тороповых) я их из него вычеркнул. Почувствовал, что и хлынувшей из Наташиного разбитого носа крови для моих целей будет достаточно. Подошвой ботинка я припечатал сжимавшие кухонный нож пальцы к паркету. Надавил на них всем своим весом — услышал глухое потрескивание костей.

Рамазанов заорал от боли. Он выгнулся дугой и сбросил с себя ослабившего вдруг хватку Наташиного родителя (тот испуганно вытаращил глаза и повалился вбок, громыхнув затылком и локтем о стену). Наиль нашёл моё лицо взглядом — в ту самую секунду, когда я склонился над его головой и нанёс по ней два добивающих удара. Силы я не пожалел: череп Рамазанова выглядел крепче, чем голова Венчика. Разбитый нос расплескал по сторонам кровавые брызги. Кровавые пятна заалели на полу, на бежевых обоях, на моей рубашке и на лице растерянно таращившего глаза хозяина квартиры. Рамазанов закатил глаза, его тело обмякло. Я мысленно поздравил себя с очередным нокаутом. Ногой отбросил в сторону выпавший из скрюченных пальцев нож. Тот отлетел к Наташиным ногам.

Торопова опустила на него взгляд, потом снова посмотрела на меня и спросила:

— Чёрный, а ты здесь как оказался?

«Похожий вопрос я сегодня уже слышал, — подумал я. — Меньше часа назад. От Кирилла».

Наташин отец размазал по своей щеке бурую каплю, судорожно сглотнул. Он дёрнулся, уселся около стены. Смотрел на стекавшие по лицу своего начальника (директора Колхозного рынка) кровавые струи. Сейчас он выглядел не таким спокойным и деловитым, как в ресторане «Московский» на дне рождения у жены директора продовольственной базы. И не столь же самоуверенным, как при нашей прошлой встрече около дома Светочки (тогда «Валера», молодецки распушив перья, наблюдал, как я беседовал с Ельцовой). На фотографиях в альбоме Котовой работавший водителем «большого начальника» Валерий Борисович Торопов тоже смотрелся не таким растерянным и напуганным, как сейчас — там он казался уверенным в себе преуспевающим мужчиной.

— Здравствуйте, Валерий Борисович, — произнёс я. — За сколько вы купили в Москве выигрышный лотерейный билет? За двенадцать тысяч рублей? А начальнику сказали, что отвалили за него все двадцать? Неплохой доход. Восемь тысяч. За одну поездку в Москву. Что вы там выиграли? ГАЗ-24? Замечательная сделка. На первый взгляд. Вот только Рамазанов вас не обманул. Тот билет, действительно, поддельный. Бородатый мужик, который вам его продал, мошенник. А вы теперь соучастник преступления. Вы нагрели начальника на крупную сумму. Вам светит уголовный срок, Валерий Борисович. Вот только Рамазанов не даст делу хода: не засветит свои незаконно нажитые капиталы. Он попросту свернёт вам шею. В отместку. В назидание другим. И потому что он псих. Да вы и сами это прекрасно знаете.

Глава 22

В гостиной, как и в квартире на втором этаже, работал телевизор (диктор озвучивал новости). Он заглушал и птичье чириканье (раздававшееся в ветвях абрикоса за окном), и гудки (звучавшие в динамике сброшенной с телефонного аппарата трубки). Я мимолётно отметил, что Торопова всё же дотянулась до телефона. Как и заявляло следствие, Наташа оставила следы моркови на тумбе под настенным зеркалом. Я мысленно похвалил милиционеров: они в точности воспроизвели предшествовавшие убийству Тороповых события. В этом я только что убедился. Под глазом у Наташиного отца красовался большой ещё не созревший кровоподтёк (оставленный кулаком Рамазанова). Наташа слизывала с губ кровь. Присутствовали в прихожей и нож, и морковь.

Я перевернул Рамазанова лицом вниз, бросил ему на спину заранее заготовленные обрывки капронового шнура. Директор Колхозного рынка пока не очнулся — я уподобился рефери на ринге: мысленно отсчитывал время пребывания Наиля в нокауте. Наступил на Рамазанова коленом; завернул ему за спину руки, спутал их шнуром. Наташа и её будто бы онемевший родитель наблюдали за моими действиями, не мешали мне, молчали. Посматривал на меня из-за приоткрытой двери спальни и белобрысый мальчишка (будущий первоклассник). Я подмигнул парню — тот пугливо отшатнулся. Рамазанов подо мной вздрогнул — я навалился на него всем своим весом, затянул на его руках узел. Вслед за руками, я спутал шнуром и ноги директора Колхозного рынка.

— Чёрный, что ты делаешь? — сказала Торопова.

Она по-прежнему стояла у стены в прихожей, будто лежавший на паркете нож стал для неё непреодолимым барьером.

Я перевернул уже приходившего в сознание Рамазанова на бок, вставил ему в рот изготовленный ещё на прошлой неделе кляп (чтобы Наиль не кричал, не проглотил язык и не задохнулся), завязал ремешки на испачканном кровью затылке.

— Папа, про какие деньги он говорил? — спросила Наташа.

Валерий Борисович одарил дочь взглядом, но не ответом. Он снова посмотрел на меня, на своего начальника (уже мычавшего и проверявшего на прочность верёвки). Вытер руки о мятую майку на животе (оставил на ней бурые полосы).

Спросил:

— Парень… откуда ты знаешь про бородатого?

Я тоже вытер испачканные кровью руки. Но не о свою одежду, а о рубаху Рамазанова. Взглянул на сидевшего у стены Валеру. Почувствовал запах гари — на газовой плите в кухне явно что-то пригорало. Сообщил об этом Наташе.

— Ой!..

Кухонный нож мгновенно утратил статус непреодолимой преграды. Торопова перепрыгнула через него и рванула в кухню. Я услышал её причитания и громкое шипение, словно на горячую сковороду плеснули водой.

Посмотрел на Наташиного родителя и сказал:

— Ты не о том думаешь, Валера.

* * *

С Валерием Борисовичем Тороповым я общался в гостиной (под звуки телевизора), куда перетащил из прихожей связанного директора Колхозного рынка. Выдал Валере «расклад», объяснил «перспективы». Я не угрожал, говорил лишённым эмоций голосом. Глядел хозяину квартиры в глаза. Все доводы я заготовил заранее — теперь они буквально отскакивали у меня от зубов, звучали ошеломляюще и убедительно. Торопов слушал меня, кивал головой. Его вопросы закончились быстро. Я ответил на них, намеренно сгустив краски. Пояснил Валере, что явился не к нему в гости — сказал: я следовал сюда за Рамазановым.

Напомнил водителю директора Колхозного рынка о способах расправы его начальника над «неугодными». Приплёл в свою речь случай с Барсиком и стычку Наиля с Артурчиком около ресторана «Московский» (когда Рамазанов сыпал угрозами в мой адрес). Поведал Наташиному отцу о выпавших на долю Марго «трудностях» (по вине Рамазанова). Озвучил рассказы Маргариты Лаврентьевны о мстительности и жадности её бывшего мужа. Заявил, что считаю себя ответственным за Наташу Торопову. Которой теперь по вине её отца тоже грозила опасность: Наиль Рамазанов, с моих слов, был способен на «ужасные вещи».

Пояснил бледному от волнения (и от испуга) родителю, что его дочь — невеста моего младшего брата и лучшая подруга моей будущей жены. Поэтому я чувствовал себя обязанным встать на её защиту. Рассказал Торопову о хранившемся у Рамазанова архиве покойного второго секретаря Новосоветского горкома КПСС. Заверил Валеру, что те бумаги нам сейчас просто необходимы «для спокойной жизни». Сказал, что «только они обуздают Рамазанова». А заодно сохранят Валере не только «жизнь, здоровье и свободу», но и заработанные на афёре с лотерейным билетом деньги. Я не делал в речах долгих пауз, говорил уверенно.

Валерий Борисович то хмурил брови, то качал головой, то горестно вздыхал. Он нервно мерил комнату шагами (расхаживал от окна до дивана). То и дело заламывал себе руки. Посматривал на стол, где лежали пачки советских денег («заработанные» на покупке лотерейного билета восемь тысяч рублей). Поднимал растерянный взгляд на моё лицо. С опаской поглядывал на своего окончательно оклемавшегося после нокаута начальника, который грозно мычал и пачкал ковёр всё ещё струившейся из его носа кровью. Наташа только раз заглянула к нам в комнату. Мы с Валерой отмахнулись от её расспросов и выставили Торопову за дверь.

— Валерий Борисович, мне нужно только полчаса, — повторил я. — Узнаю у Наиля, где ключ от его сейфа. Меня в армии подобным вещам обучили. Я ведь не поваром служил. Сгоняю к Рамазанову домой, заберу документы с компроматом на городских начальников. Они там, в сейфе лежат. В этом нет никакого сомнения. Марго видела, как Наиль их туда прятал.

Дёргавшийся на полу в гостиной Рамазанов сопроводил мои слова гневным рычанием.

Торопов остановился около окна, в очередной раз шумно выдохнул.

— Валерий Борисович, — сказал я. — Только полчаса. От вас многое не нужно. Погуляйте это время с детьми на улице. Я всё сделаю сам. Пообломаю Наилю рога; узнаю, где ключ от сейфа. Рамазанов мне всё расскажет, не сомневайтесь. Получим бумаги. А после этого ваш начальник и пикнуть на нас с вами не посмеет: мы теми бумажками ему мигом поубавим пыл.

* * *

Валера со мной долго не спорил.

А Наташа и её младший брат не спорили с отцом.

Тороповы ушли.

Я выждал, пока они прикроют дверь. Надел на руку кастет, подошёл к замершему в ожидании моих дальнейших действий Рамазанову. Сердце у меня в груди билось размеренно и спокойно.

— Наиль Русланович, — сказал я, — прими мои соболезнования: тебе сегодня крупно не повезло. Сейчас я сделаю тебе очень и очень больно. Так надо. Но я тебя не убью, обещаю. Вполне возможно, что ты потом пожалеешь об этом.

Рамазанов дёрнулся, замычал.

Я хмыкнул и сообщил:

— Наиль, ты не представляешь, как долго и как сильно я ждал этой встречи. Не поверишь, но я много-много лет мечтал о ней. Пожалуй, это единственная мечта, которую я до сих пор не исполнил. И я несказанно рад, что встретил здесь именно тебя.

За окном на безоблачном небе застыло солнце. Его свет проникал в комнату, слепил глаза лежавшему у моих ног директору Колхозного рынка. Я невольно задумался, а был ли второго мая в моей прошлой жизни такой же прекрасный день.

Встретился взглядом с глазами Рамазанова.

— Совмещу сегодня приятное с полезным, — сказал я. — Исполню давнюю мечту и позабочусь о будущем. Наиль Русланович, у меня есть к тебе пара вопросов. Но я задам их тебе позже: минут через двадцать, когда ты созреешь для честных ответов.

* * *

Перед уходом из квартиры Тороповых я убедился, что Рамазанов дышал. Воспользовался телефоном, позвонил «2136»: вызвал медицинскую бригаду скорой помощи. Дверь в квартиру я оставил приоткрытой.

Мотоцикл завёлся лишь с восьмой попытки — раньше он так долго не упрямился (должно быть, Братец Чижик обиделся, что я почти на полтора часа оставил его скучать в чужом дворе около контейнера с мусором).

* * *

У меня не возникло проблем с поиском квартиры Наиля Рамазанова. Я прекрасно помнил, куда полтора года назад ездил на такси в компании Маргариты Лаврентьевны. Оба замка на обитой гладкой красной кожей двери я открыл взятыми у Наиля ключами. Зажёг в прихожей свет, взглянул на знакомый хрустальный плафон люстры и на оклеенную обоями с рисунком в виде кирпичиков стену. Аромат женских духов не почувствовал. Зато уловил запахи табачного дыма и мужского парфюма. Отметил, что на вешалке в прихожей только мужская одежда. Посмотрел на разложенные в ряд мужские шляпы. Бросил взгляд в большое ростовое зеркало на своё отражение. В уличной обуви прошёл по ковру к двери спальни.

В эту спальню я зашёл не впервые. Но впервые увидел спрятанный в корпус платяного шкафа металлический сейф. Сейф лишь прятался в шкафу. Но стоял на полу, куда его привинтили здоровенными болтами. Похожая железная громадина присутствовала («тогда») в одном из моих московских офисов. Она досталась мне в наследство от бывших владельцев (или арендаторов) того помещения. Меня впечатлили размеры и мрачный вид сейфа — я оставил его в офисе «для солидности», лишь перекрасил в угольно-чёрный цвет. Сейф Рамазанова был окрашен зелёной краской: сделали это небрежно, оставили на стенках и на двери уродливые подтёки. Я взглянул на него — признал правоту Марго: такой сейф не раскурочить и тротиловой шашкой.

Обращаться с взрывчаткой я умел, но не любил. Особенно после того, как моему приятелю в девяностых взрывам электродетонатора оторвало палец. Свои пальцы я ценил. Поэтому работой сапёра не увлекался. Я похлопал по сейфу ладонью, будто поприветствовал старого друга. Прогулялся в гостиную, прошёлся вдоль шкафов, пробежался взглядом по корешкам расставленных на полках книг. Собрания сочинений Майн Рида, Джека Лондона, Фенимора Купера, Роберта Льюиса Стивенсона, Алексея Толстого. Я представил, как порадовался бы этим книгам мой младший брат. Вспомнил, как Кирилл и Наташа везли из Москвы набитые книгами сумки и чемоданы. Мой брат тогда кряхтел под тяжестью ноши, но не жаловался.

Я отыскал взглядом на полке синие корешки книг, которые выглядели красиво, но при прошлом посещении этой квартиры не привлекли моё внимание. Пятидесяти пяти томное собрание сочинений Ленина, пятое издание — шикарная и нужная вещь для кабинета современного руководителя. Я провёл по ровному ряду книг взглядом, задержал его на тринадцатом томе. Отметил, что на полке около этого тома не было пыли (будто книгу настолько часто перечитывали, что пыль рядом с ней не скапливалась). Надпись на корешке гласила, что под обложкой тринадцатого тома находились тексты, написанные Лениным в тысяча девятьсот шестом году. Рамазанов мне сегодня подсказал, что внутри этой книги он прятал ключ от сейфа.

Наиль меня не обманул — я в этом и не сомневался. Под листом, где красовалось заглавие «Доклад об объединительном съезде РСДРП (письмо к петербургским рабочим)» я обнаружил ключ. Он лежал в углублении, безжалостно вырезанном в отпечатанных на бумаге трудах вождя мирового пролетариата. Я взвесил ключ в руке, вернул тринадцатый том на полку. Мысленно поставил напротив очередного пункта своего плана галочку. Вернулся в спальню, открыл сейф — царившую в квартире тишину нарушил тихий жалобный скрип дверных петель. Я опёрся рукой о массивную металлическую дверь, пробежался глазами по содержимому полок. Подумал о том, что Маргарита Лаврентьевна описала его точно: стопки картонных папок, пачки денег и с десяток иностранных журналов с голыми девицами на обложках.

Сумку и чемодан (похожий на тот, с которым я вернулся из армии) я нашёл в кладовке. Вытряхнул их содержимое на пол в спальне, ногой сдвинул образовавшуюся на ковре кучку хлама к кровати. В чемодан я переложил разнокалиберные подшивки и папки. Лишь две отложил в сторону (те, на обложках которых красовались имена директора швейной фабрики и директора тракторного завода). Прикинул, что сложенных в сейфе денег Рамазанову хватило бы ещё на три-четыре «выигрышных» лотерейных билета. Я решил, что директор Колхозного ранка в этих деньгах больше не нуждался — бросил пачки банкнот в небольшую дорожную сумку с длинной ручкой для ношения на плече. Журналы не тронул, оставил их в сейфе. Как и бутылку с французским коньяком, о которой Марго не упоминала.

* * *

Ещё в процессе планирования своих сегодняшних действий я отказался от идеи отсидеться в квартире директора Колхозного рынка, в общежитии или на своей съёмной квартире. Исключил из своих сегодняшних действий элементы риска. Сумку с деньгами и чемодан Рамазанова я погрузил в боковой прицеп мотоцикла, прокатился до ближайшего сквера. Там я припарковал у ограды из кустов Братца Чижика, уселся на деревянную лавку в тени от ветвей клёна и углубился в чтение романа Джека Лондона «Мартин Иден» (никакого другого способа, чтобы заполнить образовавшееся в моём сегодняшнем графике окно я не придумал). Наслаждался майским теплом, свежим воздухом и интересной историей, которую перечитывал уже не меньше десятка раз.

К железнодорожному вокзалу я подъехал за сорок пять минут до прибытия (ехавшего с морского побережья до Москвы) транзитного поезда. «Москвич» Маргариты Лаврентьевны уже стоял у края привокзальной площади. Я направил к нему мотоцикл. Остановил Братца Чижика в шаге от капота «Москвича». Через лобовое стекло разглядел в салоне автомобиля Николая Уварова и Кирилла (они сидели на передних сидениях), за спиной у Коли заметил голову Марго. Я огляделся, заглушил двигатель — Братец Чижик в очередной раз фыркнул и умолк. Я снял с головы мотошлем, не без труда достал из прицепа тяжёлый чемодан. Поднёс его к «Москвичу», открыл заднюю пассажирскую дверь. Вдохнул аромат французских духов («Diorella» от «Dior»).

Заглянул в салон, положил на сидение чемодан. Но не уселся рядом — остался снаружи. Поздоровался с Маргаритой Лаврентьевной, обменялся рукопожатиями с Николаем и с Кириллом.

Марго щёлкнула запорами чемодана и запустила в его нутро руки. Я заметил, как она улыбнулась (будто увидела долгожданные подарки). Уварова одну за другой осматривала папки и подшивки бумаг.

Она подняла на меня глаза и сообщила:

— Серёжа, здесь не всё. Нескольких папок не хватает. Мне так кажется.

— Нет двух папок, — сказал я. — Знаю.

Маргарита Лаврентьевна сощурилась.

— Ты забрал папку на Прохорова?

Я кивнул.

Сказал:

— И компромат на маминого начальника. Нам он понадобится здесь. Коле понадобится, если получится всё так, как мы задумали.

Николай Уваров кашлянул, посмотрел на жену — та заметила его взгляд, недовольно поджала губы. Марго выбралась из автомобиля, одёрнула подол юбки. Обошла «Москвич», взяла меня под руку, заглянула мне в глаза.

— Немного погуляем с тобой, Сергей Леонидович, — сказала она. — Время ещё есть. Кое-что обсудим.

Маргарита Лаврентьевна повела меня прочь от автомобиля. Локоны её медово-русых волос блестели и словно искрились в свете спускавшегося к линии горизонта солнца. Марго запрокинула голову, посмотрела мне в лицо.

— Серёжа, тебя уже ищут, — сказала она. — Мне позвонила сестра. Сегодня днём. Сообщила, что Рамазанов в больнице, в тяжёлом состоянии. Ты… немного перестарался, когда беседовал с ним сегодня. Это уголовное преступление, Серёжа.

Марго дёрнула плечом — по её голове над волосами словно пробежали искры.

— Всё очень серьёзно, Серёжа. Очень! Наиль и его дружки спустят на тебя всех собак. Тебя скоро найдут и арестуют. Я только что проконсультировалась… со знающим человеком. Он сказал, что за избиение Рамазанова тебе светит восемь лет тюрьмы.

Она покачала головой, вздохнула.

— Понимаешь, Сергей Леонидович? Мы с Николаем очень ценим твою помощь. Но думаем, что сейчас ты должен позаботиться, прежде всего, о себе. С архивом моего отца на руках мы уже завтра успокоим всю эту шумиху. Если сейчас же позвоним первому секретарю…

— Нет.

Я остановился, взглянул на Маргариту Лаврентьевну сверху вниз.

— Всё нормально, Марго, — сказал я. — Успокойся. Ничего неожиданного не произошло. Всё будет хорошо. Поверь мне. Я решу свои проблемы. Придерживаемся прежнего плана. Кирилл отвезёт документы в Москву к другу твоего отца. Как мы и планировали.

— Но…

— Нельзя менять планы, Марго. Мы нацелились на должность секретаря горкома КПСС для твоего мужа. Вот к ней мы и стремимся. Это важно. Твой отец порадовался бы тому, что его бумаги помогут именно тебе и твоему мужу, а не какому-то студенту.

— Ты не какой-то!..

Я махнул рукой и повторил:

— Со своими проблемами я сам разберусь. У меня всё распланировано, не переживай. Я на ходу не переобуваюсь. Следую чёткому плану. Архив твоего отца послужит твоей семье. Мне он не нужен. Это не обсуждается. Ты всё Кириллу растолковала?

— Да.

Маргарита Лаврентьевна кивнула. Стрельнула взглядом в сторону автомобиля, где нас дожидались Николай и Кирилл.

— Я записала на бумагу адрес и телефон, — сообщила она. — Сегодня вечером я сама позвоню Москву, когда посадим Кирилла в поезд. Попрошу, чтобы твоего брата там встретили. Объясню, что именно он привезёт. И снова озвучу свою просьбу.

Она посмотрела на меня, усмехнулась. Сжала мою руку.

Её серо-голубые глаза блеснули подобно драгоценным камням.

— Не знаю, получит ли мой Николай это назначение, — сказала Марго. — Мне кажется, что мы всё же нацелились слишком высоко. Но я уверена, что папины бумаги сделают своё дело. Уже через пару недель для наших городских чинуш начнётся настоящий конец света!

Глава 23

Маргарита Лаврентьевна заверила: мой младший брат пока не знал, что меня разыскивает милиция. Я попросил, чтобы она утаила от Кира эту информацию. Чтобы Кирилл провёл сутки в дороге до столицы СССР в хорошем настроении и в относительном комфорте (я купил и ему, как и Котовой, билет в купейный вагон). Последние минуты ожидания прибытия поезда мы сидели в автомобиле Уваровых. Марго вкратце повторила моему брату, куда и кому он везёт чемодан. Заверила, что Кира встретят на вокзале. Но всё же настояла, чтобы мой брат проверил, не потерял ли он бумагу с адресом и телефоном московского приятеля её отца. Николай слушал наши разговоры, молчал. Лишь изредка вставлял своё любимое «м-да». Кирилл покусывал нижнюю губу и в ответ на слова Маргариты Лаврентьевны кивал головой, подобно китайскому болванчику.

К поезду моего брата повёл Николай — я и Марго пожелали Кириллу лёгкой дороги, но остались в салоне «Москвича». Я наблюдал за тем, как Уваров и согнувшийся под тяжестью чемодана Кир шли к замедлявшему своё движение поезду. Мысленно я пожелал своему брату позитивного настроя и бодрости. Порадовался, что завтра и послезавтра его не будет в городе, как и Котовой (которая сегодня ночью приезжала в Москву). Николай и Кирилл скрылись от моего взора за зданием железнодорожного вокзала. За крышу вокзала в тот же миг спряталось и солнце. Я услышал, как шумно вздохнула Маргарита Лаврентьевна. Почувствовал, как она прикоснулась к моему плечу. Я распахнул дверь, выбрался из автомобиля наружу. Прогулялся к Братцу Чижику, достал из его бокового прицепа сумку. Вернулся в салон «Москвича» — вручил не заполненную и на четверть сумку Марго.

— Что это? — спросила Уварова.

— Деньги. Из сейфа Наиля.

Маргарита Лаврентьевна расстегнула на сумке молнию, посмотрела на пачки банкнот.

— Сколько здесь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Не считал. Но вам с Колей этого хватит надолго.

— Нам?

Марго удивлённо вскинула подкрашенные брови.

— Вам, — повторил я. — Мне эти деньги не нужны. Я не бедствую. А от такой суммы для меня сейчас будет больше проблем, чем пользы. Не в землю же эти пачки закапывать. Без проблем заработаю любые деньги, как только они мне понадобятся.

Усмехнулся. Но тут же убрал усмешку со своего лица.

Сказал:

— Рассчитываю, что этот взнос убережёт тебя от глупостей. Мне нужен секретарь горкома КПСС с безупречной репутацией. Марго, очень тебя прошу: не запятнай её глупыми махинациями. У меня на карьеру твоего мужа большие планы.

* * *

Кирилл поехал в Москву. Я проводил взглядом увозивший его из Новосоветска поезд. Передал Николаю мотоцикл — Коля пообещал, что доставит Братца Чижика в посёлок к моим родителям. На привокзальной площади я попрощался с Уваровыми. В очередной раз заверил их, что «у меня всё под контролем». Николай пожал мне руку, пожелал удачи. Марго расцеловала меня в щёки (мне показалось, что глаза Маргариты Лаврентьевны влажно блеснули). Я наблюдал за тем, как Братец Чижик (управляемый Колей Уваровым) помчался в направлении проспекта Мира. Следом за ним ехал автомобиль Марго.

На привокзальной площади зажглись фонари, хотя край солнечного диска ещё не дотянулся до линии горизонта. Усилившийся к вечеру ветер шелестел листвой деревьев и кустов, гонял по площади обрывки газет и конфетные фантики. Над скопившимися около главного входа в вокзал пассажирами поднимались в воздух клубы табачного дыма (они тут же улетали вдоль здания и поворачивали в сторону железнодорожных путей). Я пошарил по лицам стоявших около площади людей взглядом — продавщицу семечек среди них не увидел. Разочарованно покачал головой и неторопливо побрёл к автобусной остановке.

В двух десятках шагов от остановки я обнаружил, что мне снова не повезло: мой автобус закрыл двери, рыкнул мотором и двинулся по шоссе. Я прошёл мимо остановки, где толпились в ожидании автобусов люди. Ещё издали увидел, что обе таксофонные будки заняты: в одной кабине усатый мужчина настойчиво крутил телефонный диск, а в другой радостно улыбавшаяся блондинка щебетала в прижатую к голове телефонную трубку. «Алло, Галочка? Ты сейчас умрёшь! Потрясающая новость!..» — прозвучали у меня в голове при виде счастливой блондинки крылатые фразы из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

Первым кабинку таксофона освободил усатый мужчина. Он всё же смирился с тем, что либо забыл правильный телефонный номер, либо абонент сейчас не слышал телефонный звонок. Мужчина покачал головой, всердцах стукнул трубкой по рычагу. Закурил сигарету, одарил меня злым взглядом (словно в моём лице нашёл виноватого в своей неудаче). Полоснул раздражённым взглядом и по весело болтавшей по телефону блондинке. Резко выдохнул в небо табачный дым и зашагал к автобусной остановке. Блондинка посмотрела ему вслед. Заметила она и меня. Я подмигнул ей и выудил из кармана двухкопеечную монету.

Снял трубку, покрутил телефонный диск (номер я набрал по памяти). Ногой придерживал дверь кабинки — проветривал её от табачного дыма. Трубка ещё хранила тепло от рук усатого курильщика. Но диск оставался холодным. Я видел, что всё ещё без устали болтавшая блондинка не спускала с меня глаз. Она оценивающе шарила по мне взглядом, поправляла на своей голове причёску. Я ей улыбнулся и тут же услышал в динамике трубки протяжные гудки. Как и в случае с моим предшественником в этой кабине, гудки не докричались до абонента. Я взглянул на циферблат наручных часов и набрал другой номер.

На этот раз мне ответили уже после второго гудка.

— Зареченский у аппарата.

— Здравствуйте, товарищ капитан, — сказал я. — Не думал, что застану вас на работе в столь позднее время. Теперь я спокоен за свою страну, раз её охраняют такие ответственные люди.

Пару секунд я слушал звуки дыхания в динамике.

— Кто это? — спросил Лев Петрович.

— Не узнали меня? Богатым буду. Не сомневался в этом. Это Сергей Чернов. Помните такого?

— Сергей Леонидович?

Мне послышалось в голосе капитана КГБ удивление.

— Сергей Леонидович, вы знаете, что вас сейчас разыскивает вся милиция нашего город? — спросил Зареченский.

— Слышал об этом, Лев Петрович, — ответил я. — Поэтому вам и позвонил. Я тут подумал: не отмажете ли вы меня, ни в чём не виновного человека, от внезапных проблем? Думаю, для вас и для вашей организации это будет плёвым делом. А я вас отблагодарю. Важного преступника вам выдам, что называется, с потрохами. Как вам такое предложение, Лев Петрович? Что скажете?

Я мысленно досчитал до пяти — всё это время Зареченский молчал, лишь дышал в микрофон.

— Чёрный, ты с ума сошёл? — поинтересовался капитан КГБ. — Ты вообще понимаешь, куда позвонил и о чём сейчас меня попросил? Тебе серьёзный срок сейчас светит, между прочим. Ты сядешь в тюрьму. Надолго. Не помогут тебе ни прошлые спортивные достижения, ни хорошие характеристики из института. И Москва за тебя не вступится — я не сомневаюсь в этом: не тот случай.

Я снова подмигнул следившей за мной из соседней кабины блондинке.

— Так я вам потому и позвонил, Лев Петрович. Понимаю, что дело нешуточное…

— Нешуточное? Да я сам с тебя шкуру спущу, если Наиль умрёт!.. В рамках закона, разумеется.

Я услышал в динамике шуршание.

— Не переживайте вы так, Лев Петрович. Ваш приятель умрёт, конечно. Рано или поздно. Потому что все мы смертны. Но не в ближайшее время. Официально заявляю: я не виноват. Ни в чём. Так и запишите. Я категорически не согласен ни с какими обвинениями в мой адрес. Но сдам вам настоящего матёрого преступника, если… милиция поверит в мою невиновность.

Зареченский вновь выдержал паузу — я в это время наблюдал, как говорившая по телефону в соседней кабине женщина кокетливо наматывала на указательный палец локон белокурых волос.

— О каком преступнике ты говоришь? — спросил капитан КГБ.

Мне показалось: я уловил настороженность в его голосе.

Я улыбнулся в ответ на томный взгляд блондинки и заявил:

— Это ужасный человек, Лев Петрович. Он грабит наше родное государство. И пробуждает недоверие к правителям страны в умах советских граждан. Он подделывает билеты денежно-вещевой лотереи. За большие деньги продаёт доверчивым товарищам поддельные выигрышные билеты: те билеты, которые выиграли новенький автомобиль.

— Ты говоришь про тот билет, который купил Рамазанов?

Я услышал, как капитан КГБ чиркнул спичкой и закурил.

— И про него в том числе, — ответил я. — Их много. Этих поддельных билетов. Доставшийся Рамазанову билет далеко не единственный. Назову вам имя изготовителя этих билетов. В обмен на… вашу поддержку и понимающее отношение со стороны представителей министерства внутренних дел. Надеюсь, Лев Петрович, вы избавите меня от беспочвенных наговоров недоброжелателей?

Зареченский шумно выдохнул — мне показалось, что запах табачного дыма в кабинке таксофона усилился.

— Чернов, твой изготовитель поддельных лотерейных билетов не интересует Комитет государственной безопасности, — сообщил Лев Петрович. — Его розыском занимается МВД. Вот к ним и обратись со своим предложением. Не исключаю, что в суде учтут эту твою помощь при вынесении тебе приговора. Как и твою явку с повинной. Где ты сейчас находишься?

— В Новосоветске, — ответил я. — Где же ещё. Около телефона.

Громко демонстративно вздохнул и спросил:

— Так вы мне не поможете, Лев Петрович?

— Добровольная явка в отделение милиции и чистосердечно признание, — сказал Зареченский, — это единственное, что сейчас поможет вам, Сергей Леонидович.

— Ладно, подумаю над вашими словами, Лев Петрович, — ответил я и повесил трубку.

Пробормотал:

— Я попытался. Честно. Как и обещал Котовой.

Зашагал к остановке, куда уже подъезжал мой автобус.

* * *

К дому, где снимал квартиру, я приехал уже затемно. Не увидел около подъезда милицейские машины. Поднялся на свой этаж, открыл входную дверь. Прислушался. Прогулялся по квартире — милицейскую засаду не обнаружил.

Сварил себе кофе, набрал в ванну воду (плеснул в неё для пены болгарский шампунь «Роза»). Погрузился в горячую воду, сделал глоток из чашки. В воздухе ванной комнаты смешались запах розовых лепестков и аромат кофе.

Подумал о том, что Кирилл и Лена сейчас тряслись в душных купе. Мысленно выразил надежду, что им достались хорошие и спокойные попутчики. Спать я улёгся за два часа до того, как поезд Котовой прибыл на Павелецкий вокзал.

Разбудил меня сигнал будильника, а не вторжение группы захвата. Я умылся, позавтракал. Прихватил стоявшую со вчерашнего утра в прихожей сумку с вещами «первой необходимости» и пошёл в ближайшее отделение милиции.

На входе в отделение меня никто не остановил. Стоявшие у входа милиционеры посмотрели на меня с нескрываемым недовольством, а не с подозрением. Я подошёл к окошку дежурного, взглянул на подёрнутые сонной пеленой глаза молодого милиционера.

Сказал:

— Здравствуйте. Я Сергей Леонидович Чернов. Чёрный. Подскажите: милиция действительно меня разыскивает? Или это глупая шутка?

* * *

В отделении милиции я провёл почти двое суток. Пятого мая узнал о своём аресте. А уже во вторник утром меня перевели в следственный изолятор.

* * *

Последовавшие за арестом дни стали не лучшими в моей новой жизни. Но в прошлой жизни у меня случались деньки и похуже. Что опечалило меня больше всего: за эти дни я не выпил ни одной чашки кофе.

* * *

Из СИЗО я вышел двадцать третьего мая. Через девять дней после победы киевского «Динамо» в финале турнира Кубок обладателей кубков. И за две недели до того, как Алла Пугачёва получит в Болгарии награду «Золотой Орфей».

* * *

Пятница двадцать третьего мая оказалась ясным и жарким днём. Я вышел за ворота, остановился. Запрокинул голову и подставил лицо тёплым солнечным лучам. Вдохнул полной грудью «воздух свободы». Почувствовал пьянящий сладковатый запах цветов белой акации. На акациях в городе ещё не было признаков цветения, когда меня перевозили в СИЗО. Но сейчас деревья, что росли в десятке метров от забора, были (будто снежными украшениями) покрыты белыми цветами. Эти цветущие деревья я помнил ещё по прошлой жизни. Видел их, когда приезжал к этому забору, за которым содержали под арестом моего младшего брата. Тогда я их около этого высокого забора хоть и замечал, но их пьянящий аромат уж точно не радовал меня «тогда» так же сильно, как сейчас.

— Сергей Леонидович!

Я опустил голову, посмотрел на стоявший рядом с акацией бежевый автомобиль ГАЗ-21 «Волга». Бросил взгляд на индивидуальный регистрационный знак машины и понял, что не ошибся: именно на этой «Волге» десять месяцев назад меня подвозил капитан КГБ Зареченский. Кто сидел сейчас за рулём этого автомобиля я не рассмотрел. Но около машины стоял не Лев Петрович — там щурил от яркого света глаза лейтенант КГБ Михаил Елизаров. Михаил внимательно рассматривал меня — так же, как и я его. Светло серые лёгкие брюки, белая рубаха с короткими рукавами. С момента нашей прошлой встречи Елизаров обзавёлся бронзовым загаром. Шрам около его левого уха походил сейчас на обрывок толстой белой нити, а след от ожога напоминал родимое пятно.

— Сергей Леонидович, — повторил Елизаров, — здравствуйте. Я за вами приехал. Позвольте, я вас подвезу.

Михаил приоткрыл дверь автомобиля — жестом пригласил меня в салон.

— Здравствуйте, Михаил Андреевич, — ответил я. — Воспользуюсь вашим предложением. Прекрасно выглядите, великолепный загар.

Мы с Елизаровым обменялись рукопожатиями. Сидевший в автомобиле водитель не обернулся. Но уже по цвету его волос я определил, что повезёт нас не капитан Зареченский.

— А вот вам, Сергей Леонидович…

— Сергей.

— Вам, Сергей, пребывание на государственном пансионе на пользу не пошло, — сказал Елизаров. — Выглядите бледным. Да и эти жёлтые пятна на скулах вам не к лицу. Я слышал, вы неудачно упали с койки?

Я усмехнулся.

— Было дело. Но это произошло две недели назад. Тогда в нашей камере было повальное падение с коек. Кто-то и по пять раз за сутки падал. Не иначе, как в нашем районе случилось землетрясение.

Лейтенант пожал плечами.

— Про землетрясения в Новосоветске я не слышал, — сказал он. — Две недели назад меня здесь не было. Мы с Еленой Ивановной Котовой только вчера приехали в ваш город. Хорошо у вас здесь, тепло; и акация цветёт.

«Котова из Москвы вернулась», — подумал я. Уселся на заднее сидение автомобиля. Елизаров занял место рядом с водителем. Сидевший за рулём мужчина ответил на моё приветствие лишённым эмоций голосом, завёл двигатель. «Волга» плавно тронулась с места и двинулась в направлении прятавшегося за деревьями шоссе. Я отметил, что водитель не поинтересовался, куда нас везти. А Елизаров при мне не говорил ему адрес. Я откинулся на мягкую спинку сидения, слушал разглагольствования Елизарова о погоде, о красотах Новосоветска. От прямого ответа на мой вопрос («Что вас привело в наш город, Михаил?») лейтенант уклонился. Я пришёл к выводу, что «серьёзного» разговора в пути не будет — прикрыл глаза, и сам не заметил, как задремал.

* * *

Я открыл глаза сразу после того, как автомобиль остановился. Не пошевелился. Выглянул за окно, оценил обстановку. Увидел знакомый двор — не удивился. Потому что догадался о финальной точке нашего путешествия, когда мы десять минут назад проехали через Калининский мост. Я отметил, что дворик дома, в котором я снимал квартиру, за две с половиной недели почти не изменился. Разве что зацвели кусты сирени около подъездов, да трава на газонах стала повыше.

— Просыпайтесь, Сергей, — сказал Елизаров. — Мы приехали.

* * *

Дверь я открыл своим ключом — не нажал на кнопку звонка, хотя ещё на лестничной площадке почувствовал запах духов «Иоланта». Пропустил вперёд Елизарова (водитель с нами в подъезд не пошёл). Шагнул в прихожую, зажёг там свет — скорее по привычке, нежели из необходимости. Услышал скрип паркета. Увидел выглянувшую из комнаты Лену. Заметил, что в ушах Котовой блестели серьги с рубинами, каштановые локоны её волос аккуратно уложены в модную сейчас причёску. Глазища Лены радостно и в то же время тревожно блестели. Под ними я разглядел похожие на неестественные тени от ресниц тёмные круги. Котова вскинула руки, прижала их к груди. Громко всхлипнула и рванула мне навстречу — Елизаров резво отпрянул к стене, освободил ей дорогу.

— Серёжа!

Лена повисла у меня на шее, торопливо покрывала мои щёки поцелуями, судорожно всхлипывала. Я обнял её, почувствовал, как вздрагивало её тело. Вдохнул запах её волос и аромат её духов.

— Я уж думала, что никогда тебя не увижу, — произнесла Котова.

Она вдруг отпрянула, посмотрела на моё лицо. Осторожно и нерешительно прикоснулась указательным пальцем к моим скулам. По её щекам (догоняя друг друга) скользили слёзы.

— Маргарита Лаврентьевна по телефону рассказала мне… что творится в наших тюрьмах, — сказала Лена. — Я испугалась… что тебя оттуда никогда уже не выпустят… живым.

Я поцеловал Лену в щёки, почувствовал на своих губах солоноватый привкус её слёз.

Сказал:

— Всё хорошо, Лена. Я вернулся.

Елизаров громко кашлянул и сообщил, что пошёл на кухню. Он пообещал, что сварит нам кофе.

Котова обернулась, проводила Михаила взглядом. С тревогой заглянула мне в глаза.

Она приподнялась на цыпочки, поднесла губы к моему уху и шепнула:

— Серёжа, я им всё рассказала.

Глава 24

Из ванной комнаты я вышёл пропитанный ароматом розовых лепестков. Благоухание болгарского шампуня и мятной зубной пасты показались мне сегодня райскими ароматами (после проведённых в СИЗО недель). От расползавшегося по квартире запаха кофе томно урчал мой желудок, стосковавшийся по некогда привычному для него напитку. Котова и Елизаров сидели в кухне, тихо беседовали. Я присоседился к ним за столом. Лена тут же вскочила со своего места и налила мне в чашку парящий тёмный напиток. Я увидел на столе торт — «цветочный» бисквит, украшенный композицией «Клумба императора» (Котова уже говорила, что изготовила этот торт минувшей ночью в честь моего ожидаемого освобождения). Я сделал глоток из чашки, зажмурился от удовольствия.

Пил кофе, держал за руку Лену, слушал Елизарова. Михаил сообщил, что меня выпустили из следственного изолятора «за недостаточностью улик». Он рассказал, что сейчас наших городских милиционеров и их работу «рассматривала под лупу» комиссия из столицы. Она уже выявила «множественные нарушения». В свете которых подтасовка фактов, обнаруженная новым следователем в деле об избиении товарища Рамазанова Наиля Руслановича, не выглядела удивительным и невероятным фактом. Елизаров «по секрету» сказал, что известие о творящемся в Новосоветске «безобразии» дошло до Щёлокова. Министр, по словам Михаила, потребовал «тщательно во всём разобраться» и «беспощадно покарать виновных, позорящих образ советского милиционера».

— … Сергей, я слышал, что твой случай в Новосоветске не первый, когда резонансные уголовные дела закрывались путём отправки в места лишения свободы невиновных людей, — сообщил Елизаров. — Мне сказали: свидетельствовавшие против тебя граждане уже признались, что оговорили тебя под давлением со стороны следствия. И даже пострадавший отказался от своих первоначальных показаний, которые дал под действием дурманивших ему разум медицинских препаратов. Впрочем, как я слышал, Наиль Рамазанов и сам уже является фигурантом целого ряда «свежих» административных и уголовных дел.

Елизаров поведал, что в Новосоветск нагрянули проверки не только из Министерства внутренних дел. В нашем городе сейчас «орудовали» больше десятка «проверяющих комиссий» от различных министерств и ведомств. Михаил хмыкнул и заявил, что в московских кабинетах (где раньше и не подозревали о существовании нашего города) Новосоветск теперь величали не иначе как «нарывом беззакония на теле нашей советской Родины». От Елизарова я узнал, что от своих постов уже отстранены не только милицейские и прокурорские начальники — в нашем городе «по прямому указанию из Москвы» сменилось и партийное руководство. Елизаров положил себе на тарелку очередной кусок торта — Лена подлила ему в чашку горячий кофе.

— … Вот такие вот дела, — сказал Михаил.

И тут же добавил:

— Но эти разбирательства и скандалы — не совсем то, о чём мне велели провести с тобой беседу… в первую очередь.

Он пристально посмотрел на мою переносицу.

— Сергей, Лена передала Евгению Богдановичу твои «документы», — сказал Елизаров. — Я думаю, ты это уже понял. А я уточню: вся эта каша у вас в городе заварилась не только из-за чемодана, доставленного твоим младшим братом в Москву, но и во много именно благодаря той твоей папке и рассказам Елены Ивановны. Скажу тебе по секрету, тот чемодан мало бы чем тебе помог. Разве что смягчил наказание за… несовершённое тобой преступление. А вот твои «документы»…

Я дёрнул плечом и спросил:

— Причём здесь мои «документы»?

Елизаров усмехнулся, покачал головой. Отломил кусок торта, отправил его себе в рот. Посмотрел на Лену, которая прижималась к моему левому плечу, будто изображала мою тень.

— Очень вкусно, — пробубнил Михаил. — Обязательно закажу вам два таких торта на свою свадьбу. Нет, даже три! Никаких денег не пожалею. Честно признаюсь: думал, что Настя преувеличивала, когда расхваливала ваше кулинарное мастерство.

Он снова посмотрел в мою сторону, указал на меня десертной ложкой.

— Сергей, — сказал Елизаров, — ты уже слышал, что в прошлую среду киевское «Динамо» добыло для нашей страны победу в Кубке обладателей кубков? Они выиграли у будапештского «Ференцвароша». Три — ноль.

Я кивнул.

— Мне говорили.

— Я смотрел этот матч, — сообщил Михаил. — Киевляне молодцы. Но признаюсь тебе, что этот матч мне показался странным. Я следил за футболистами, но не переживал за нашу команду. Хотя нет, за неё я тоже поначалу переживал. Но уже к концу первого тайма всё больше думал о твоих записях, которые нам передала Лена, и о твоих снах.

Елизаров хмыкнул, тряхнул головой.

— Я порадовался, — сказал он, — когда Онищенко забил первый гол. Это случилось ближе к середине первого тайма. Как ты и указал в своих записях. Я почти не удивился, когда Онищенко оформил дубль — в конце первого тайма, как ты и предсказал. А вот после гола Блохина я уже понял, что скоро поеду сюда, в Новосоветск.

Он в два глотка опустошил чашку, словно вдруг испытал жажду.

Михаил снова взглянул на меня и сообщил:

— Мне не сказали, кто и когда проверял другие твои предсказания. Те, которые, по словам Лены, вы предотвратили. Но их, без сомнения, тоже проверяли. Я не видел их все: содержимое твоей папки исследовал не я. О некоторых твоих «документах» я слышал только от Насти и от Лены. Уверен, они мне их пересказали без искажения фактов.

Елизаров стрельнул взглядом мимо моего лица: в Котову.

— Сергей, скажу тебе честно. Поначалу мне рассказы Елены Ивановны показались полнейшим бредом. Я посчитал: Лена вешала нам лапшу на уши, чтобы Настя и её отец воспользовались своими связями и вытащили тебя из СИЗО. Я видел, как она переживала. И не сомневался, что она пошла бы на любые шаги, лишь бы ты вновь оказался рядом с ней.

Михаил развёл руками.

— Но после поездки во дворец спорта «Сокольники» я был уже не столь категоричен в своём мнении, — сказал он. — Евгений Богданович Бурцев отправил проверить этот твой сон именно меня. Я встретился там с работником дворца спорта, которому ты представился старшим лейтенантом КГБ Елизаровым. К слову, те твои слова тоже оказались пророческими: в апреле меня повысили в звании, я теперь старший лейтенант. Ты бы видел испуг и смущение того человека, когда он заглянул в моё удостоверение.

Елизаров нахмурился.

— Лена говорила, что в «Сокольники» ты ездил с удостоверением Евгения Богдановича. Опасное это было решение. Слышал от Лены, что поначалу ты целил на мои документы. Я рад, что был в это время не в Москве. За утерю служебных документов меня бы на работе по голове не погладили. Высоцкий, кстати, как я слышал, и словом не обмолвился о том, что видел у тебя это удостоверение. Владимир Семёнович разговаривал о тебе с полковником Бурцевым. По инициативе Евгения Богдановича, разумеется.

Михаил покачал головой.

— Владимир Семёнович хорошо отзывался о тебе, Сергей. И всячески тебя выгораживал перед полковником. Он заявил, что подобрал тебя на дороге от скуки. И по этой же причине поехал с тобой в «Сокольники». Тот человек, с которым я беседовал во дворце спорта, запомнил тебя, как высокого и грозного начальника. Рассказал, как у него мурашки по коже пробегали от твоего взгляда. Очень точно описал усы, с которыми ты в марте приезжал в Москву. Тебе те усы, к слову, совершенно не к лицу.

Елизаров улыбнулся, ложкой соскрёб с тарелки остатки торта, отправил их себе в рот.

— Не уверен, что ты в курсе, — сказал он. — Десятого марта события в «Сокольниках» отчасти всё же повторили твои предсказания. К медикам после этого матча с разного рода травмами обратились семь человек. Один ребёнок травмировался серьёзно. Выходы во дворце спорта, действительно, узковаты. Я сам это видел. В том числе и из-за мартовских последствий хоккейного матча принято решение о закрытии дворца спорта «Сокольники» на реконструкцию в преддверии Летних олимпийских игр восьмидесятого года.

Михаил потряс ложкой.

— Настя всё ещё хранит жвачку, что получила от тебя в подарок тогда. Говорит, что та напоминает ей о вашем визите. Ситуация со жвачкой тоже не осталась незамеченной руководством страны. Этот вопрос, между прочим, поднял Настин дед. С его подачи уже приняли решение о закупке за рубежом производственных линий по изготовлению нашей советской жевательной резинки. Чтобы во время Олимпиады жевательная резинка уже не казалась нашим гражданам дефицитом и экзотическим продуктом.

Старший лейтенант КГБ развёл руками.

— Как видишь, Сергей, многие вопросы лучше и эффективнее решаются сообща, а не в одиночку, — сказал он. — Поделись ты информацией из своих снов раньше, Лене бы не пришлось рисковать с похищением служебного удостоверения полковника. Что является серьёзным уголовно наказуемым преступлением, между прочим. И со спасением Лениной подруги мы бы тебе тоже помогли. Эта ситуация вообще бы не возникла, если бы изготовитель поддельных лотерейных билетов вовремя угодил за решётку.

Я спросил:

— Его уже поймали?

Елизаров пожал плечами.

— Об этом мне не сообщили, — сказал он. — Я только слышал, что его паспорт признали фальшивкой. Но по фотографии в паспорте установили, что преступник в прошлом трудился на предприятии Гознака. Поймают. Не переживай. Никуда он теперь не денется. Настя говорила, что паспорт преступника и два поддельных лотерейных билета её дед лично передал Николаю Анисимовичу Щёлокову. Он очень удивил этим поступком министра внутренних дел СССР. Что, кстати, значительно ускорило твоё освобождение.

Я кивнул и сказал:

— Да, с этим мне повезло.

Елизаров громко хмыкнул, заглянул в свою чашку. Лена тут же выбралась из-за стола и долила ему в чашку кофе из ковшика. Михаил поблагодарил её, посмотрел на меня.

— Сергей, тебе действительно очень повезло, — сказал он. — В первую очередь с тем, что Лена тебя очень любит. Ты бы видел, с какой решительностью и как убедительно она рассказывала нам о твоей ценности для страны и для всего советского народа. А какие эпитеты она при этом в твой адрес отпускала! Я даже позавидовал тебе. Но это лишь первое твоё везение. А ещё тебе повезло, что ты не скрыл свои сны, хотя бы от Лены. Рассказы о ваших геройских похождениях выглядели очень убедительно.

Михаил дёрнул головой.

— Особенно пересказ той статьи, в которой дочку генерал-майора КГБ Бурцева нашли под… этой скалой у моря, забыл её название. К слову, Настя мне недавно шепнула, что уже в августе этого года её отец наденет генеральский мундир. Новое объяснение твоего знакомства с Анастасией её отцу показалось правдоподобным, в отличие от прочих, менее фантастичных. И ты бы видел, с каким блеском в глазах Елена Ивановна рассказывала, как ты подобрал на сельской дороге девочку в новогоднюю ночь!

Лена положила Михаилу в тарелку ещё один кусок торта. Елизаров вздохнул, но тут же вонзил в торт ложку. Я наблюдал, как он отправил в свой рот большую ромашку из крема.

Миша прожевал и продолжил:

— Сергей, твоё везение было уже в том, что Лена и Настя Бурцева с прошлого лета так сильно подружились. Не поверишь, но Анастасия сейчас вспоминает о подруге из Новосоветска не реже, чем о высказываниях философов. С марта она едва ли не часы считала до того дня, когда встретится с Леной снова. Именно Настя пересказала историю о твоих снах своему деду. Который, между прочим, отнёсся к словам любимой внучки не столь скептически, как мы с Евгением Богдановичем отнеслись поначалу к рассказам Лены.

Михаил расправился с очередным цветком из крема, запил его кофе.

— А ещё, Сергей, твоё везение проявило себя, — сказал он, — когда ты второго мая отправил Лену в Москву. Я знаю, что ты преследовал тогда совсем иную задачу: прятал подругу от шумихи, которую поднимет запланированный тобой поступок. Но в итоге всё вышло очень удачно. Настя говорила, что Елена Ивановна едва не лишилась чувств, когда узнала о твоём аресте. Лена потом говорила нам, что ты противился рассказам о своих снах посторонним. Я рад, что она в итоге приняла верное решение.

Елизаров указал на меня ложкой и заявил:

— Ты везучий человек, Сергей.

«Везение — это результат тщательной подготовки, невезение — результат халатности», — вспомнил я неизвестную пока Анастасии Бурцевой цитату из романа Роберта Хайнлайна, которая в моей прошлой жизни очень нравилась Артурчику Прохорову.

— Да, — сказал я. — С Леной мне очень повезло.

Накрыл пальцы Котовой своей ладонью. Лена наклонила голову и потёрлась щекой о моё плечо.

— Повезло, — повторил моё утверждение Михаил.

Он взглянул сперва на Котову, затем на меня. Улыбнулся.

Елизаров качнул головой и заявил:

— Вот только везение не бывает вечным. Сергей, ты не учёл, что однажды оно обязательно даст сбой. И это обернётся неприятностями для тебя. Или для Лены. Я согласен с Еленой Ивановной: ты настоящий советский герой. Вот только существуют люди, обученные геройству. Такие, для которых героические поступки — это профессия. Поверь: они бы справились со спасением людей во дворце спорта «Сокольники» не хуже тебя. И обошлись бы без привлечения к этому делу посторонних людей.

Михаил выпрямился, расправил плечи. Прикоснулся пальцем к шраму около уха.

— Сергей, я говорю о таких людях, как Евгений Богданович Бурцев, — сказал он. — Или, как я. Для нас спасение людей и страны не подвиг, а ежедневная и привычная работа. Владимир Семёнович Высоцкий рассказал Настиному отцу о том, что ты опасаешься недоверия с нашей стороны. Это и понятно: подобные случаи с так называемыми «вещими» снами неординарны и спорны. Но вы с Еленой Ивановной собрали достаточно материала для того, что бы к твоим снам мы отнеслись серьёзно.

Елизаров вздохнул и сообщил:

— В общем, Сергей Леонидович… Сергей, меня уполномочили предложить тебе сотрудничество. От лица семьи Насти Бурцевой. Нас очень заинтересовали события, описанные в твоих… «документах», как назвала твои записи Лена. К этим твоим предупреждением мы относимся очень серьёзно, без скептицизма. Но понимаем, что дать им ход на официальном уровне почти невозможно, да и опасно. Уверен, что ты и сам понимаешь: нельзя, чтобы изложенными в твоих снах предсказаниями воспользовались не по назначению.

Михаил сместил свой взгляд на Котову и пояснил:

— Я думаю, вы осознаёте, что содержащаяся в записях Сергея информация годится для использования в корыстных целях. Как, например, те случаи с пожаром в гостинице «Россия» или взрыв в вагоне метро. Предотвративший эти события начальник получит хороший толчок для продвижения по службе. Особенно если окажется, что два те случая взаимосвязаны. Поэтому за папку Сергея почти наверняка начнётся спор в высших эшелонах власти. Из-за которого, я допускаю, пострадают невинные люди.

Елизаров развёл руками.

— Вот поэтому Евгений Богданович… с ведома своего тестя, разумеется, решил: информацию о снах Сергея мы удержим в тайне, пока это будет возможно и пока это не вступит в противоречие с интересами нашей страны. Согласитесь, друзья, это разумное решение. И оно соответствует вашим интересам. Ведь вы же и сами не желали, чтобы способность Сергея видеть пророческие сны стала достоянием общественности. Я правильно говорю? Или вы планировали обрести всенародную известность?

— Подобная известность мне не нужна, — ответил я.

— Вот и прекрасно, — сказал Михаил. — Наши с вами планы и цели совпадают. Разве не так? Так почему бы нам не объединить усилия? В лице Настиной семьи вы обретёте хороших помощников и могущественных покровителей. Как вам такое предложение?

Я кивнул.

— Мне оно нравится.

Елизаров улыбнулся.

— Вот и прекрасно, — повторил он. — Сергей, я и не сомневался в твоём согласии. Ведь ты же разумный человек. И дальновидный. Давай обсудим с тобой ещё один важный момент нашего договора. Елена Ивановна его уже слышала. И он ей в целом понравился. Тем более что она нацелилась на поступление летом в ГИТИС. Уверяла нас, что и ты, Сергей, не против переезда в столицу. Потому что это и есть главное условие нашего сотрудничества, выдвинутое Евгением Богдановичем.

Михаил замолчал, будто ждал моих вопросов и уточнений. Не дождался.

— Сергей, — сказал он. — Мы проанализировали записанные тобой сны. Пришли к выводу, что их содержание со значительной долей вероятности зависит от координат того места, где ты их увидел. Настя вспомнила, что сны о пожаре в гостинице и о взрыве в метро ты записал в Москве. Она узнала те твои записи. Даже вспомнила, как прожгла их пеплом. Этот след на них мы обнаружили. Лена утверждала, что сон о давке в «Сокольниках» ты увидел во время сентябрьской поездки в столицу.

Я почувствовал, как пальцы Лены крепко сжали мою руку.

— Сергей, — сказал Елизаров, — мы хотим, чтобы ты переехал в Москву. Считаем, что ты ещё не раз увидишь во снах пророчества. Думаем, что их значимость заметно возрастёт, если эти сновидения явятся к тебе в столице. Я имею в виду их значимость для нашей страны в целом. Кто его знает, что ждёт нас на нелёгком пути строительства коммунизма. А мы хотели бы узнать это заранее. С твоей помощью. Разумеется, мы поможем тебе с обустройством в Москве. Оформим перевод в московский вуз.

Он улыбнулся — на этот раз нерешительно.

— Настя предположила, что ты с удовольствием бы учился в институте пищевой промышленности.

Елизаров тут же развёл руками.

— Но это тебе решать, — сказал он. — Мы с тобой ещё побеседуем на эту тему.

Я нахмурил брови, вздохнул и с напускным сомнением в голосе сообщил:

— Я… согласен на ваше предложение. Так и передайте Евгения Богдановичу. Решено. Мы с Леной приедем в Москву в середине июля. Если ты, Михаил, не возражаешь, поначалу мы остановимся у тебя.

Елизаров кашлянул.

— Почему в июле? — сказал он. — Евгений Богданович… предложил, чтобы вы явились в столицу уже сейчас. В воскресенье, вместе со мной. Буду рад, если вы у меня поживёте…

Я покачал головой и ответил:

— Это невозможно. В начале июля у нас свадьба. Михаил, вы с Настей на неё тоже приглашены.

— Свадьба? — удивился Елизаров.

— Свадьба? — переспросила Котова.

— Свадьба, — повторил я.

Посмотрел Лене в глаза и спросил:

— Ведь ты же выйдешь за меня замуж?

Глава 25

Елизаров пробыл у нас в квартире больше двух часов. За это время он съел половину торта — Лена трижды варила нам кофе. Михаил «по секрету» признался, что в августе он тоже женится. На Анастасии Бурцевой. Он уже сделал Насте предложение и получил её согласие. Получил он разрешение на свадьбу и от Настиных родителей, и от её деда. Дед пообещал, что подарит молодожёнам поездку в Болгарию… помимо всего прочего. Миша заверил, что приглашение на свадьбу мы с Леной непременно получим. А вот посетит ли он нашу свадебную церемонию в июле, Елизаров пока сомневался («если позволит работа»). Но он заверил, что Настя Бурцева к нам на торжество обязательно приедет — даже если это не понравится её родителям.

Мы попрощались с Михаилом «до завтра». Лишь после ухода Елизарова я расспросил Лену об её поездке в Москву. Беседа о Москве привела нас в кровать, где мы на пару часов прервали разговоры о прошлом и сосредоточились на настоящем. Но к Лениному рассказу об её визите в столицу мы всё же вернулись. Котова рассказала, что «как и обещала» почти неделю дожидалась от меня известий после звонка Маргариты Лаврентьевны (та по телефону сообщила Лене, что меня арестовали). Не вытерпела — позвонила Марго сама. Узнала, что мои дела «плохи». И только после этого решилась на разговор с Настей о моих снах. Анастасия Бурцева ей поверила сразу. А вот Евгения Богдановича убедить в правдивости рассказа «о снах» «было сложнее».

— Лена, ты молодец, — в очередной раз повторил я. — Ты всё правильно и хорошо сделала.

Котова приподняла голову, заглянула мне в глаза.

— Серёжа, так ты, правда, на мне женишься? — спросила она. — Уже через месяц?

— Конечно, — ответил я. — В театральный институт ты поступишь с моей фамилией в паспорте. Не будет актрисы Лены Котовой. Будет актриса Елена Чернова.

Лена улыбнулась, словно представила свой новый паспорт. И вдруг нахмурила брови.

— Это будет, если я в тот институт поступлю, — сказала она. — Знаешь, какие талантливые люди туда поступают⁈ А ведь на учёбу берут далеко не всех желающих.

Котова прижалась щекой к моей груди. Я почувствовал на коже тепло её дыхания. Погладил Лену по голове.

Сказал:

— Поступишь. Ты тоже очень талантлива — это факт. Тебя в театре ждёт прекрасная карьера. Будь уверена в этом. А с госпожой Удачей я как-нибудь договорюсь.

* * *

Ближе к вечеру я прогулялся к таксофону и позвонил в посёлок матери Ильи Владимировича Прохорова (соседке моих родителей). Попросил, чтобы она позвала к телефону моих папу или маму — на её зов примчались оба родителя. Я сообщил взявшему трубку отцу, что у меня всё в полном порядке. Заявил, что успешно выполнил «свою миссию». Пообещал, что на выходных приеду в посёлок и расскажу всё то, что «имею право рассказать». Слышал, как всхлипывала стоявшая рядом с отцом мама — папа цыкнул на неё, но мама не успокоилась. Родители заверили, что гордятся мной.

О том, что летом женюсь и перееду с женой на постоянное место жительства в столицу я пока умолчал. Оставил эту новость на потом — решил, что сообщу её папе и маме при личной встрече.

Сразу после беседы с родителями я набрал номер Уваровых. Трубку взяла Маргарита Лаврентьевна. Марго сразу узнала мой голос, поздравила меня «с возвращением». Озвучила похвалу в адрес Котовой.

Предложила, чтобы мы сегодня вечером встретились.

— … Через два-три часа, в «Московском», — сказала она. — Надеюсь, за час приведу себя в порядок. Я прямо дрожу от нетерпения и любопытства. Как сопливая девчонка.

— Вы с Николаем забронировали в «Московском» стол? — спросил я.

Стоявшая рядом со мной Котова удивлённо вскинула брови (при упоминании названия ресторана).

— Мы — нет. Не бронировали. Но для тебя, Сергей, и для твоих гостей они столик найдут. В любое время. Я в этом абсолютно уверена. Даже если у них сегодня аншлаг.

— С чего бы это?

Я услышал, как Уварова хмыкнула.

— Это не телефонный разговор, Сергей Леонидович, — сказала Марго. — Ты просто позвони в ресторан. Прямо сейчас. Представься, потребуй стол и послушай, что тебе ответят.

Я дёрнул плечом.

— Ладно.

— Встретимся в «Московском» через три часа, Серёжа, — сказала Маргарита Лаврентьевна. — Пойду, выберу вечернее платье. Давно я так спешно не собиралась на выход в люди.

Я попрощался с Марго до вечера, прервал вызов.

— Серёжа, мы сегодня пойдём в «Московский»? — спросила Лена.

Она прикоснулась рукой к моему плечу. Взмахнула ресницами.

— Сейчас узнаю, — пообещал я.

Достал из кармана записную книжку (не зря прихватил её с собой: как чувствовал, что она понадобится). Нашёл в ней номер ресторана «Московский» (я записал его полтора года назад, когда наведывался в гости к Светочке).

Телефонную трубку в ресторане сняли лишь после пятого гудка. Недовольный хрипловатый женский голос сообщил, куда я дозвонился. И грубоватым тоном поинтересовался, что мне нужно.

Я назвался («Сергей Леонидович Чернов, Чёрный»). Потребовал свободный стол на четыре персоны («через три часа»). Хамоватый тон оппонента мне не понравился — поэтому я тоже не изгалялся в вежливости.

Секунд пять в трубке лишь едва слышно играла музыка (именно этот звук меня убедил, что связь не прервалась). Затем женщина меня заверила, что стол подготовят. Её голос дрогнул, но теперь он звучал приветливо.

— Ждём вас, Сергей Леонидович! — сказала работница ресторана.

* * *

Для похода в ресторан я начистил ботинки и достал из шкафа пошитый осенью костюм. В апреле костюм уже стал мне слегка тесен. Но после проживания на государственном обеспечении в СИЗО пиджак и брюки снова пришлись мне впору. Я подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение. Усмехнулся. Потому что сегодняшнее моё отражение походило не на меня теперешнего. А на меня же, но образца пока ещё далёких девяностых годов. Тогда я тоже временами менял спортивные костюмы на деловые. И часто расхаживал в пиджаке с уже пожелтевшими следами кровоподтёков на лице. Я увидел, что Лена надела для «выхода в люди» красное вечернее плате — поэтому я снова нацепил украшенный золотистыми полосками красный галстук.

К ресторану мы подъехали в такси. Солнце к тому времени наполовину спряталось за крышами пятиэтажек, а на улице зажглись фонари. Я расплатился с водителем — Котова в это время выбралась из салона, не дождавшись моей помощи. Она замерла напротив огромных окон «Московского», рассматривала в них своё отражение. Сейчас она походила на Золушку, что явилась на королевский бал. Взгляд её мне показался слегка испуганным, но решительным. Я подошёл к Лене, подставил ей локоть. Котова взяла меня под руку — её отражение в оконном стекле мне улыбнулось. Я подмигнул Лене и повёл её к двери ресторана, на которой (как обычно) красовалась табличка «мест нет». Дёрнул за ручку и тут же постучал по двери кулаком.

За дверью возникло хмурое лицо швейцара. Мужчина первым делом заметил Котову — на его физиономии не дрогнул ни один мускул. Затем он взглянул на меня — и тут же вздрогнул всем телом. Мы виделись с этим работников ресторана не впервые, но раньше он реагировал на моё появление сдержаннее. Сейчас швейцар побледнел и будто бы растерялся. Но тут же взял себя в руки и включил на лице улыбку «повышенного восторга». Он буквально ринулся к двери, загрохотал запорами. Табличка за стеклом покачнулась, изобразила маятник часов — она будто бы отсчитывала время, за которое швейцар справится с замками и впустит нас в ресторан. Швейцар уложился в две секунды. Он распахнул дверь, поприветствовал нас и посторонился.

Я вдохнул смешавшиеся в воздухе ресторана ароматы парфюмов, запахи общепита и табачный дым. Шагнул на красную ковровую дорожку, кивнул швейцару. Заметил, как Котова горделиво приподняла подбородок, ответила на приветствие встретившего нас работника ресторана улыбкой. Швейцар взмахом руки указал нам путь и ринулся в авангарде нашего отряда. Я последовал за ним, повёл приосанившуюся Лену в сторону зала. Свободных мест в зале ресторана я издали не заметил. На сцене голосила тощая певица, за барной стойкой изображал работу усатый бармен, над окружёнными гостями ресторана столами поднимались столбы табачного дыма. Швейцар повёл нас к окнам, где обычно (по словам Прохорова) восседали партийные руководители города.

Там пустовал лишь один стол, уже сервированный на четыре персоны. К нему нас и привёл швейцар. Он вновь рассыпался в лестных выражениях. Пугливо дёрнулся, когда я сунул ему в руку червонец. Но всё же спрятал купюру в руке и неуклюже изобразил поклон. Я усадил Лену за стол, уселся рядом с ней (лицом к входу). Швейцар заверил нас, что «сейчас всё будет» и резво метнулся в сторону барной стойки. Восседавшие за соседними столами мужчины и женщины поглядывали на нас изучающее и с нескрываемым недоумением. Я заметил, как они перешёптывались. Отметил, что почти не вижу в зале знакомые лица. Не заметил ни первого, ни второго секретарей горкома КПСС, ни комсомольских вожаков города. Но увидел Прохорова — тот отсалютовал нам стаканом с морсом.

Я взмахнул рукой — поприветствовал Илью Владимировича. Улыбнулся Варваре Сергеевне. Но не подошёл к Прохоровым. Потому что заметил: к нашему столу спешила директорша ресторана. Женщина замерла в шаге от меня, радостно и совсем по-родственному улыбнулась, выдала витиеватую приветственную тираду (словно встречала делегацию иностранных дипломатов). За соседними столами стихли разговоры. Мужчины и женщины прислушивались к речам директорши, изумлённо переглядывались. Она в третий раз назвала меня по имени и отчеству — я заметил, как пожилой мужчина за столом у окна вдруг стрельнул в меня взглядом, побледнел и прижал ладонь к своей груди напротив сердца. Когда явились Уваровы, директорша ещё осыпала нас с Леной льстивыми словами.

Она встретила Маргариту Лаврентьевну, как лучшую подругу — женщины обменялись символическими поцелуями в щёки. Лишь после этого директорша повелительным взмахом руки подозвала к нашему столу официантку и откланялась. Марго с усмешкой посмотрела ей вслед и тут же внимательным взглядом обвела зал, словно изучала сегодняшний контингент ресторана. Я увидел, что некоторые гости смущённо опускали глаза, встретившись с Марго взглядами — от этого улыбка на лице Уваровой становилась шире и ярче. За соседними столами возобновились разговоры. Но звучали они пока без былой энергии и словно натужно. Внимание Марго отвлекла на себя явившаяся к нашему столу улыбчивая официантка. Мы пообщались с ней, сделали предварительный заказ.

Официантка поспешила в сторону кухни — Маргарита Лаврентьевна погладила рукой белую скатерть на столешнице.

— Вот мы и снова в «Московском», — сказала она. — Как я и предсказывала.

Уварова усмехнулась, повертела головой.

— Мы здесь, а куда подевались все эти дружки Наиля Рамазанова? — сказала Марго. — Те, кто твердил, что ноги моей «Московском» больше не будет. Закончилось их время. Всё. Они вышли в тираж.

Уварова помахала ладонями и спросила:

— Чувствуете, как легко и свободно здесь дышится? Особенно на этом месте, где раньше ужинал первый секретарь горкома КПСС. Заметил, Сергей Леонидович, что ты сегодня самый важный человек в этом зале?

Я пожал плечами.

Маргарита Лаврентьевна хмыкнула. Снова обвела взглядом зал.

— Сергей Леонидович, ты бы слышал, как все они требовали твоей крови, — сказала Марго, — после той твоей стычки с Рамазановым. Никто из них Наиля не любил. Но они считали его своим. Видели его частью своей жадной стаи. Вот в этом самом зале они обещали, что ты из тюрьмы никогда не выйдешь. Я знаю: сестра мне об этом говорила.

Марго покачала головой и спросила:

— А что теперь? Куда подевались самые крикливые? Где эти напыщенные и самоуверенные людишки? Что случилось? Сергей Леонидович, я не вижу в этом зале тех товарищей, которые раньше захаживали сюда постоянно и считали себя едва ли не хозяевами нашего города. Где они? Почему не пришли? Почему я теперь не слышу их крики и смех?

Уварова вскинула брови, развела руками и сама себе ответила:

— Не вижу их в этом зале, потому что теперь им не до веселья. Они прячутся сейчас по домам. Закапывают в огородах украденные у народа и у государства ценности — это те, бывшие начальники, у кого в квартирах ещё не прошли обыски. А кто-то уже и не на свободе. Но все они сейчас кусают локти и жалеют, что не приняли твоё предложение.

Николай и Лена посмотрели на меня.

Я спросил:

— Какое предложение?

Марго хитро сощурила глаза.

— Скажу только то, что слышала от своей сестры, — ответила она. — Сестра мне сообщила: теперь уже в городе бытует новая версия твоей ссоры с Рамазановым. Теперь ты для них не бандит. Поговаривают, что ты поссорился с Наилем ещё полтора года назад, во время его стычки с сыном Ильи Прохорова около ресторана «Московский». Говорят, ты ещё тогда ему хорошенько накостылял.

Маргарита Лаврентьевна постучала ногтем указательного пальца по столу.

Продолжила:

— Поговаривают, что Прохоров ещё тогда объяснил Наилю, кто ты такой, и какие у тебя связи в Москве. Сейчас шепчутся, что ты едва ли не любовник внучки нашего Леонида Ильича. И будто бы она тебя едва ли не каждый месяц вызывает к себе в Москву на свидания. А Брежнев уже потребовал, чтобы ты на его внучке женился. Я эту версию сестре, разумеется, подтвердила.

Марго усмехнулась.

— Хорошая ведь версия, — сказала она. — Понятная. В такие рассказы люди охотно верят. Теперь уже весь город уверен, что Рамазанов тронулся умом. Ведь ты же его предупреждал! А он ударил невесту твоего младшего брата, которая оказалась дочерью его водителя. И все считают, что они поступили бы в точности, как ты: набили бы негодяю морду. А то, что ты слегка перестарался…

Уварова дёрнула плечом и пояснила:

— Так это и понятно. Другие бы за такой поступок Рамазанова и вовсе убили бы. Наиль ведь тоже не ангел, и он тоже временами… перебарщивал с мордобоем. Вот он и получил, что заслужил. Поговаривают, что он сам рассказал тебе об архиве моего отца: пригрозил, что передаст своим дружкам из милиции информацию на Илью Прохорова, с которым ты дружишь.

Марго развела руками.

— А что ещё тебе оставалось? — сказала она. — Конечно, ты забрал у него все бумаги моего папы. Но ведь ты же изначально ничего такого и не задумывал. Разве не так? Мне сестра говорила, что ты даже позвонил после всего этого Зареченскому и предложил… не прямым текстом, конечно, а иносказательно… что отдашь ему весь компромат, если дело против тебя замнут.

Маргарита Лаврентьевна выдержала паузу.

— Но они тебя, Сергей Леонидович, не поняли. Или не захотели понять. Ну и получили… что получили. Не сообразили, на кого разинули свои рты и замахнулись. Всем понятно, что тебя оскорбило такое отношение. Вот ты и передал все эти бумажки в Москву. Наверное, самому Брежневу. Чтобы все главные лягушки в нашем болоте пожалели о своём злобном кваканье.

Уварова усмехнулась.

— Теперь они локти кусают, что не послушали тебя. У нас ведь здесь такое началось!.. И все понимают, почему. Не случайно же московские проверки обошли стороной швейную фабрику. Да и за директора тракторного завода, поговаривают, Прохоров перед тобой словечко замолвил: того тоже не тронули. А вот другим начальником пришлось несладко.

— М-да, — подтвердил Николай.

Он покачал головой. Маргарита Лаврентьевна прикоснулась к руке своего мужа.

— Тебя, Сергей Леонидович, отпустили из СИЗО, — сказала она. — Я слышала, что за тебя сам министр Щёлоков заступился. Наши местные начальники прикусили языки и поджали хвосты — те, кто удержался на своих должностях. В этом мае многие начальственные кресла уже освободились. А некоторые вскоре освободятся. Что, как я считаю, очень даже хорошо.

Марго хитро улыбнулась и тихим голосом сообщила:

— Секретарь горкома, что отвечал за промышленное развитие нашего города, пошёл на повышение. Займёт кресло первого. А нам уже пообещали, что с июня Колю назначат на его место. Это хорошая должность, перспективная. Так мой папа считал. Тем более что в промышленности у нас начальники не сменились. Но они понимают, что компромат у Наиля Рамазавнова хранился и на них.

Мы дружно взглянули на Уварова. Коля приосанился.

— Поздравляю, Николай, — сказал я. — Хорошее начало карьеры. Но только помни: это самое начало. Не расслабляйся. Летом мы с Леной уедем в Москву. Нас туда уже пригласили. Обживёмся там слегка, осмотримся, обрастем связями. Потом и вас туда перевезём. Как и хотела Марго. Я согласен с твоей женой, Коля: тебя в столице ждёт великое будущее. Это я вижу уже сейчас. Поверь мне.

Марго посмотрела мне в глаза.

— Спасибо, Сергей Леонидович, — произнесла она. — Мы тебя не подведём.

Маргарита Лаврентьевна улыбнулась, повернулась к Котовой и сказала:

— Хорошее начало вечера. Леночка, а не заказать ли нам шампанское?

Эпилог

— Дед, ты снова угадал! — сказала ступившая на порог моего кабинета девица (моя тринадцатилетняя внучка Маргарита).

Она держала в вытянутой вперёд руке смартфон. Я отметил, что Маргарита уже пользовалась новой моделью смартфона: «Чёрное яблоко — 17». Эта модель пока ещё не поступила в продажу. Мне её в прошлом месяце презентовал глава совета директоров компании «Чёрный алмаз», когда приезжал ко мне с частным визитом. Чудесным образом смартфон «ЧЯ-17», как его называли в быту, уже обрёл владельца. Точнее, владелицу. «Шустрый ребёнок», — отметил я.

— Дед, ты это уже видел? — спросила Маргарита. — Они бы точно опоздали!

— Кто опоздал? — спросил я. — Када?

Закрыл рабочий портативный компьютер, где сегодня с раннего утра просматривал оцифрованные старые видео файлы.

— Мама и бабушка. Опоздали бы на эту свою встречу на Кипре. Если бы не послушались тебя. А ведь мама не соглашалась. Говорила, что полетит, как все: на обычном рейсе. Хорошо, что бабушка её уговорила. И они взяли твой самолёт. Потому что они всё равно на нём полетели бы. Только позже. Тот рейс отменили!

Я потер глаза и спросил:

— Отменили? Почему?

— Так самолёт же загорелся! — ответила внучка. — Представляешь⁈ У него оба двигателя вспыхнули, когда его подавали на посадку. Тот самый «Боинг», на который мама купила билеты. Вот, мне буквально только что эта новость на «Товарищах» пришла. Пусть мама теперь ещё раз скажет, что ты не предсказываешь будущее! Я ведь ей об этом сто раз уже говорила!

Я взял из рук внучки смартфон, просмотрел ролик, где за спиной зачитывавшего новость журналиста пожарные расчеты тушили самолёт — тот самый «Боинг 737–800», вместе с которым я в прошлой жизни разбился о воды Средиземного моря. Я почувствовал болезненный укол в сердце, потёр рукой грудь. Вернул внучке телефон, мазнул взглядом по увешанным фотографиями в рамках стенам своего домашнего кабинета. Посмотрел Маргарите в глаза — отметил, что они очень похожи на глазища её бабушки.

Сказал:

— Я не предсказываю будущее, солнышко. Я просто очень долго живу на этом свете. И накопил огромный опыт. Давно говорил, что этим иностранным развалюхам не место на наших авиалиниях. Ведь есть же наши, надёжные самолёты. Хотя бы те, которые выпускает компания твоего дяди «Чёрные крылья». Не послушали меня. И вот результат.

Я указал на смартфон. Маргарита недоверчиво вскинула брови.

— Не послушали тебя? — переспросила она. — Такое бывает?

— Бывает и такое, — сказал я. — Старым твой дедушка стал. Не успевает вразумить… всех.

— И никакой ты не старый! — заявила внучка. — Я видела, как ты вчера дрался на ринге с тем лысым боксёром. Ты бы его поколотил, если бы тебя не отвлёк мой папа. В следующую субботу посмотрю, как ты с тем мужиком расправишься. Он это заслужил. Пусть не врёт, что десять лет назад был чемпионом мира. Я об этом в рунете никакой информации не нашла.

Маргарита поцеловала меня в щёку и ушла. Я отодвинул в сторону компьютер — на его крышке блеснули заглавные буквы компании производителя «Ч» и «А». Вдавил кнопку на коммуникаторе и распорядился, чтобы мне принесли чашку кофе. Больше для порядка, чем из необходимости, проверил на экране своих часов своё артериальное давление и пульс. Выбрался из-за стола и подошёл к стене — поправил слегка покосившуюся рамку со старой чёрно-белой фотографией (Высоцкий и Влади на фоне Эйфелевой башни).

Рядом с этим фото висела тоже старая, но уже цветная фотография. На ней моя жена Лена замерла рядом с Владимиром Высоцким на театральной сцене. В углу фотографии стояла дата: «28 апреля 1985 г.». В тот день Елена Чернова дебютировала на сцене Театра на Таганке в роли Офелии, дочери Полония (возлюбленной Гамлета). Владимир Семёнович выглядел на снимке неплохо; хотя я помнил, что за пять месяцев до этого спектакля он сломал ногу на горнолыжном склоне в Швейцарии.

Я сместил свой взгляд немного вверх и посмотрел на слегка размытую «любительскую» фотографию. Вспомнил, что Лена удивилась, когда я повесил это фото у себя в кабинете. С этого старого снимка тоже смотрел Владимир Семёнович Высоцкий. Он сжимал в руках гитару. Рядом с ним замерла уже известная к тому времени актриса театра и кино Елена Ивановна Чернова — Лена держала меня и Высоцкого под руки. На том фото я много лет назад от руки сделал запись: «ДК „Энергетик“, г. Припять, 23 июля 1988 г.»

Прямо над сделанным в городе энергетиков снимком висело большое фото, снятое в том же тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году фотографом газеты «Правда» Ритой Котовой на даче у генерального секретаря ЦК КПСС Петра Мироновича Машерова. Пётр Миронович восседал на плетённом из лозы кресле в центре кадра. Рядом с ним сидел с чашкой чая в руке председатель Комитета государственной безопасности СССР Евгений Богданович Бурцев. А в самом углу кадра (справа от Бурцева) виднелось моё колено.

«Ведь просил, чтобы она меня не фотографировала!» — по старой привычке подумал я.

Рядом с фотографией генерального секретаря ЦК КПСС висело ещё одно фото, подаренное мне Ритой Котовой. Долгое время эта фотография пролежала в моём архиве, как непредназначенная для «посторонних глаз». На этом фото был только я… на фоне советской атомной подводной лодки третьего поколения К-278 «Комсомолец», единственной к тому времени проекта 685 «Плавник». Дату на фотографии Рита проставила собственноручно (по моей просьбе). Написала у верхнего края фотографии: «30 июля 1989 г.»

Я зевнул, прикрыл рот рукой. Прошёлся вдоль стены, где висели распечатанные на бумаге кадры из моих любимых кинофильмов — тех, в которых снялась заслуженная артистка СССР Елена Ивановна Чернова (моя жена). Снова отметил, что в «Титанике» Лена выглядела совсем юной. А Ди Каприо в кадре смотрелся пониже её ростом, несмотря на обувь с высоким каблуком, которую он носил во время съёмок. В этой реальности фильм «Титаник» заработал в прокате больше, чем в прошлой. Не зря я профинансировал его съёмки.

В один ряд с «киношными» фотографиями Лены затесался снимок с юбилея Андрея Миронова. Своё пятидесятилетие Андрей Александрович отмечал в столичном ресторане «Прага» на Арбате. Мы с Леной преподнесли ему тогда в подарок эксклюзивный вариант новой модели сотового телефона «Пионер-3э» (в украшенном бриллиантовой крошкой позолоченном корпусе). К выпуску этого телефона в том году приступил (на заводе в Новосоветске) тогда ещё производственный кооператив «Чёрный алмаз».

Около большого фото в рамке из красного дерева я задержался подольше. То был подарок от моей давней подруги Маргариты Уваровой. На снимке в красивой рамке я снова увидел свою жену. Она замерла на ковровой дорожке в Екатерининском зале Кремля. Улыбалась. Выглядела молодой и счастливой. Снизу вверх смотрела на лицо первого президента СССР Николая Уварова. Рядом с Леной Коля казался огромным. На снимке президент СССР вручал моей супруге орден «За заслуги перед Отечеством» первой степени.

Я хмыкнул, покачал головой. Подумал о том, что моя жена уже накопила наград не меньше, чем Леонид Ильич Брежнев. Я выделил под эти её ордена, медали и памятные подарки отдельный зал в нашем подмосковном доме. Получился настоящий музей: одних только грамот на стене скопилось три с половиной сотни. А для наградных статуэток от Международной академии кинематографических искусств и наук мой старший сын подарил своей маме большой и тяжеленный шкаф из чёрного эбенового дерева.

Я вспомнил о сыне — шагнул к большому фото, сделанному братом моей жены Олегом Котовым, восемь лет работавшим в должности личного фотографа президента СССР (Николай Уваров в итоге смирился с постоянными щелчками фотоаппарата). На снимке Олег запечатлел меня и Лену в окружении наших детей («четыре сыночка и лапочка дочка», как называла их моя супруга). Имена всех четверых моих мальчишек уже давно появились в списке сотни самых богатых людей планеты.

А вот дочь пошла по стопам своей мамы. Окончила актёрский факультет ГИТИСа. Восемь лет назад она обзавелась своей первой золотой статуэткой в номинации «За лучшую женскую роль». Это была не единственная награда, которую в тот год завоевал фантастический фильм-катастрофа «Без СССР», режиссером и сценаристом в котором стал сын моего младшего брата. Ещё фильм «Без СССР» получил главную номинацию («Лучший фильм»), статуэтки за «Лучший оригинальный сценарий» и «Лучший режиссер».

— Да уж, неплохая фантастика получилась, — пробормотал я, разглядывая на фото счастливое лицо своей дочери, прижимавшей к груди заветную статуэтку.

Я покачал головой. Вспомнил, что сегодня вечером встречусь с Кириллом и Артурчиком в клубе «Высоцкий», принадлежавшем старшему внуку Артурчика. Взглядом отыскал на стене фото своего младшего брата, стоявшего бок о бок с Артуром Прохоровым. Снимок сделали семь лет назад, когда Кирилл впервые взобрался на первое место в списке самых богатых людей планеты. Артурчик в тот год опустился сразу на восемнадцатое место: потратился на очередной бракоразводный процесс.

Кирилл и Артурчик по сей день являлись совладельцами корпорации «Аладдин», которой принадлежала в том числе и крупнейшая на сегодняшний день социальная сеть «Товарищи». Я взглянул на морщинистое лицо лысоватого Артурчика и подумал, что в этой жизни лучшим другом и компаньоном для Артура Прохорова стал не я — меня на этом месте заменил Кирилл. Хотя и я сыграл в судьбе Артурчика не последнюю роль. Ведь именно я подбросил ему и Киру идею создания первой поисковой системы для рунета.

Я разглядывал фото. Мой брат на фотографии выглядел подтянутым и бодрым стариканом. Смотрелся настоящим атлетом рядом с пузатым Артуром, сжимавшим в правой руке дымящуюся сигару. Это я сам их тогда сфотографировал. В тот день мой младший брат не выглядел счастливым. Он хмыкал в ответ на поздравления и бурчал, что занял первое место «не по-настоящему». А только потому, что «эти журналюги» не знали имя настоящего владельца холдинговой транснациональной корпорации «Дем-Бель».

От путешествия по воспоминаниям меня отвлёк телефонный звонок.

Я вернулся к столу, снял трубку (для «личных» разговоров я пользовался только защищённой линией).

— Сергей Леонидович, — произнёс голос моего личного секретаря, — мне только что доложили, что птицу поджарили. До взлёта, как вы и распорядились.

— Да, я уже в курсе. Внучка сообщила. Увидела новость в рунете.

— Связь не использовали. Как вы и велели. Потому и задержка с отчётом. Подробный письменный отчёт я положу вам на стол через полтора часа.

Я взглянул на часы, сказал:

— Лучше завтра утром. Сразу после кофе. На сегодня никаких дел.

— Понял, Сергей Леонидович.

Я сбросил вызов и посмотрел на календарь. Примерно в это время, но в прошлой жизни я погрузился вместе с самолётом в воды Средиземного моря. Но на этот раз тот «Боинг 737–800» даже не взлетел.

Мой взгляд снова скользнул по увешанным фотографиями стенам. Я подумал: «А как бы я прожил новую жизнь, если бы снова получил такой шанс?» Потёр грудь рядом с сердцем, покачал головой.

Пробормотал:

— Что-нибудь придумал бы. Наверняка. Не менее интересное.

Усмехнулся.

— Но вот и всё, — сказал я. — В этой жизни мне пора на пенсию. Завтра же вечером полечу на Кипр к жене и к внучке. История советского супергероя завершилась. Прощай, Чёрный дембель.

Конец

Уважаемые читатели! Спасибо Вам за поддержку!

Нажмите на сердечко («нравится»), если история Чёрного дембеля развлекла Вас.

Подпишитесь на мою страницу АТ, чтобы не пропустить начало публикации новых книг!

До встречи!

Content

Чёрный дембель. Часть 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог