Дарья Гущина

Чай для призрака

Дело 1: Шёпот осенних листьев

Сырой ветер гнал по опустевшей набережной первые жёлто-красные листья, и вместе с ними из Семиречья с шорохом улетало лето. Дни становились всё короче, ночи – длиннее, а вечера – холоднее. Ещё вчера обитатели Города-на-семи-Реках, нарядившись, гордо разгуливали по набережным, а сегодня они едва ли не бегом бежали домой.

Матушка Шанэ стояла у окна и наблюдала за торопливыми прохожими. Конечно, чашечка согревающего колдовского чая им бы не помешала, но осень – это время домашнего уюта. Жаркого очага. Весёлого пламени. Потрескивающих дров. Терпкого горячего питья. Мягкого пледа. Любимого кресла. Кошачьего урчания. Родных людей рядом. И доброго, задумчивого молчания.

Темнело. Тучи, весь день пугавшие людей, наконец собрались с духом и уронили первые дождевые капли. Прохожие заспешили быстрее, пряча усталые лица под большими капюшонами непромокаемых плащей. Матушка Шанэ кивнула своим мыслям: да, можно закрываться. Сегодня посетители вряд ли будут. Живые, во всяком случае. А время мёртвых наступит, как обычно, ближе к полуночи.

Она степенно прошлась по своей чайной, заглянув в каждый зал. В длинный и узкий малый, прозванный прихожей, куда забегали на «быстрый чай» очень занятые посетители. В три просторных средних, где завтракали, обедали и ужинали те, кто, кроме чая, любил вкусно поесть. В семь крошечных «ужинных», куда захаживали небольшими компаниями посидеть вечерком и посплетничать допоздна.

Раздав служанкам указания и велев вскорости закрываться («Все, кроме одного среднего и прихожей, на всякий случай. Вдруг кого-нибудь дождливым ветром занесёт. Эти закрывайте как обычно, после девяти»), матушка Шанэ заглянула на кухню. Узнав, всё ли готово на завтра, она вернулась в общий коридор, а оттуда – в зал-прихожую. Последнее дело – и наверх, отдыхать.

В ряду маленьких круглых столиков с белыми скатёрками выделялся крайний слева – на нём единственном, помимо салфеток и сахарницы, темнела старая оплывшая свеча. Матушка Шанэ остановилась у этого столика, сложила ладони и прошептала несколько слов на родном южном языке. В тонких смуглых пальцах, как в клетке, забился голубоватый огонёк.

– Свети, – попросила она и ловко усадила огонёк на маковку свечи.

Короткий фитилёк дрогнул и вытянулся. Весело замерцало пламя, и по стенам загуляли тени. Вот и всё. Теперь несчастная заблудшая душа найдёт путь туда, где её приютят, обогреют и даже напоят чаем.

Рядом со столиком, скрытая простеньким заклятьем, находилась дверь наверх. Матушка Шанэ улыбнулась огоньку, открыла дверь и неспешно поднялась на второй этаж. Большую часть его комнат, некогда жилых, занимали тюки с чайными травами и продукты сухого хранения вроде сахара и круп. И лишь две небольшие смежные комнатки, как раз над залом-прихожей, занимали спальня и кухня матушки.

День был спокойный и неторопливый, матушка Шанэ ничуть не устала, поэтому, переодевшись в домашнее платье, с удовольствием провозилась на кухне с кашей на завтрак и овощным супом на обед. И, конечно, с чаем на вечер – а он обещал быть по-осеннему тягучим, долгим, чернильно-чёрным, но бесконечно приятным для души.

Именно за это она и ценила осень – любая незначительная деталь под свист холодного ветра и шорох дождя наполнялась светом и теплом. И все они вместе – и ненужный летом плед, и пылающий очаг, и плотные шторы, и обжигающе горячий чай – без заклятий творили волшебство домашнего уюта. Осенью они сами собой наполнялись чудесной силой.

Закончив с готовкой и перемыв посуду, матушка Шанэ с большой чашкой дымящегося чая удалилась в спальню. Где в очаге уже весело трещал огонь, а в кресле-качалке поверх клетчатого пледа спал полосатый кот.

– Вечерочка, милый, – матушка улыбнулась и поставила чашку на столик у кресла. – Пустишь к огоньку?

Кот зевнул, потянулся и лениво спрыгнул с кресла, уступая место. Матушка Шанэ закуталась в плед, устроилась в кресле и похлопала себя по коленям. Кот тотчас вспрыгнул ей на руки и довольно заурчал. Тощий, он приблудился совсем недавно, почуяв осень и скорую голодную зиму, и ему сразу же нашлось тёплое местечко. Матушка не бросала в беде никого – ни людей, ни животных, ни призраков.

Чай запах смородиной. Матушка Шанэ пила его мелкими глотками и улыбалась. Сегодня опять заходили колдуны-травники. Они каждый день заглядывают якобы на чай, а на самом деле вот уже тридцать лет (сколько матушка и держит чайную) мечтают узнать секреты знаменитого на всё Семиречье волшебного питья. Конечно, ворчали колдуны, это всё таинственные травы, привезённые матушкой с родных южных берегов. Но – какие именно?..

Она всегда и всем заваривала одни и те же травы, но чай всегда и у всех получался разным. Кто-то уверял, что пьёт липовый чай, а кто-то – успокоительный луговой сбор с мёдом. Кто-то чувствовал вкус сливочной земляники, кто-то – корицы, смородины или малины, а кому-то и вовсе мерещилась капля крепкой вишнёвой настойки.

Матушка же на все расспросы лишь улыбалась и качала головой.

– Вы приходите сюда не только за чаем, но и за тайной. И за капелькой чуда в травяном отваре, – говаривала она. – Так позвольте же им остаться тайной и чудом. И сделать вашу жизнь на капельку интересней, удивительней и волшебней. Правда убьёт чудо. Отравит скукой. Неужели унылая истина важнее чудесной тайны?

И большинство соглашалось – нет, не важнее, чудо приятней. Тем более чай подстраивался под желания и самочувствие посетителя. И успокаивал злого, и подбадривал унылого, и наводил на нужные мысли думающего, и лечил мелкую хворь вроде головной боли или прихватившего живота.

Однако находились и неуёмные. Но матушка Шанэ всегда встречала и провожала их неизменной добродушной улыбкой и пожеланиями всяческих приятностей, строго храня свои секреты – и древние секреты своего рода.

Стрелки часов ползли к полуночи. Матушка допила чай, откинулась на спинку кресла и погрузилась в приятную дремоту. Хотя, конечно, надобно перебраться в постель… Но у очага спится слаще. И кота тревожить неохота. И…

Треньк.

Матушка резко открыла глаза. Кот поднял голову и зашипел. Началось… Лето было таким спокойным, а вот осень… Осень будит в людях разное. Одних ведёт домой, к теплу и свету, напоминая о важности семьи и святости родного очага. А других, напротив, гонит из дому – в сырую тьму. И толкает на преступления.

Треньк-треньк.

Она осторожно встала, уложила кота в кресло и поспешила вниз, прежде прихватив с углового столика светлое одеяло и полный, всегда горячий чайник.

* * *

За столиком со свечой сидел одинокий и несчастный, мокрый насквозь парнишка. Он грустно смотрел на голубой огонёк, шевеля посиневшими губами, но не произнося ни звука.

– Эк тебя угораздило-то, сынок, – посочувствовала матушка Шанэ, плечом закрывая дверь. – Осень-то едва наступила, а ты – уже…

Парень вздрогнул и съёжился. Невысокий, сутулый, большеглазый. Мокрые отросшие волосы облепили впалые щёки. Но выбрит тщательно, отметила матушка. И руки чистые, и ногти. И одет небогато, но опрятно – светлая рубаха, тёмные штаны, вышитая тёплая безрукавка, кожаный пояс, новые ботинки. Следит за собой, насколько денег хватает.

– Чайку? – она поставила на стол чайник.

Посетитель снова вздрогнул и вытаращился на матушку.

– Чего смотришь как на привидение? – она улыбнулась. – Призрак-то здесь не я. А ты.

Парень посмотрел на свои руки – дрожащие, мерцающие голубым – и с молчаливой мольбой уставился на матушку Шанэ.

– На-ка, – она набросила на плечи парня одеяло, – укутайся. Согрейся. Можно-можно, не дёргайся. Ты же сидишь на стуле, не проваливаешься? Это мои чары, сынок. Особые семейные заклятья. Очень древние. Моя семья издавна общается с ребятами вроде тебя. Мы знаем, что с вами делать. Кутайся, говорю. Грейся. Сейчас чашку принесу.

Матушка вернулась к двери – там же, в коридорчике у лестницы, прятались полки с чашками, блюдцами и вкусностями. Подсластить горе – это обязательно.

Призрачный парень согрелся и быстро подсох. С одежды перестала течь вода, волосы завились в кудри, плечи расслабились. Матушка Шанэ принесла чашки и тарелку с пирожными, разлила чай.

– Угощайся, сынок. И не говори про деньги. Не надо. Ешь, пей, успокаивайся. А после захочешь – расскажешь, не захочешь – промолчишь. О том, что тебя убили, я и сама знаю.

Посетитель поперхнулся черничной корзинкой и просипел:

– Откуда?..

– Молодец, – похвалила она добродушно и села напротив. – Обычно первые слова призраков – да иди ты, старуха!.. Или молчание и кружка с чайником вдребезги. Или метания со стенаниями и рёвом. А ты, смотрю, воспитанный. Чем зарабатывал?

– Поэт я, – пробормотал парень, опустив голову. – Был… кажется…

– И чем кого обидел? – матушка Шанэ внимательно смотрела на призрака. – Гадости, что ль, писал? Высмеивал в стихах? Или девицу чужую завлёк сладкими песнями? За что убили-то?

Он фыркнул в чашку, одним глотком выпил чай и скривился:

– Не знаю, мать. Не спрашивай…те. Не знаю.

– Можно на ты, можно, – хозяйка чайной улыбчиво кивнула. – А о чём же писал?

– О городе, – парень смущённо пожал плечами. – О наших колдовских реках. О природе. Мои стихи не очень ценились. Но иногда просили поздравления сочинить – тем и жил. Жил…

– Ну-ну, нос не вешай, – подбодрила матушка Шанэ. – Ну да, умер. Считай, отмучился. Разберёмся с убийцей – и уйдёшь в одну из наших рек, чтобы очиститься и вернуться в новую жизнь. Которая из рек тебе родная, а? Тягучая, Говорливая, Кипучая, Чёрная?..

– Лунная, – он опустил заблестевшие глаза. – У неё я и… – поправил одеяло, посмотрел на свои руки, набрался духу и твёрдо сказал: – Не было убийства, мать. Не спал я несколько ночей толком, вдохновение мучило. Я у Лунной сутки напролёт сиживал. Люблю, знаешь, тот мост со спуском на середину реки. Люблю у самой воды на ступеньках посидеть. Уснул, поди. И всё.

– Нет-нет-нет, – матушка строго нахмурилась. – Нет, сынок. Умерших в покое реки сразу забирают. Лишь один раз за тридцать лет ко мне забрёл спокойный – дряхлый дед со слабоумием и беспамятством. Он, понимаешь ли, умер от старости – и тут же по привычке забыл, что умер. Еле-еле в реку спровадила. Никак не мог вспомнить, которая река его. Все остальные – невинно убиенные, заблудившиеся во сне, самоубийцы… А мой огонёк видят лишь убитые. И после полуночи приходят на его зов и свет. Совсем ничего не помнишь, да?

Парень покачал головой и удивлённо уставился в чашку. Та наполнилась чаем сама собой, и сразу же запахло коричной мятой.

– Пей, – матушка Шанэ улыбнулась. – Чая будет столько, сколько надо. И такого, какой тебе нужен. Напьёшься – прогуляемся.

– Куда? – изумился призрак.

– К Лунной для начала, – она поправила выбившийся из пучка чёрный с проседью завиток. – А там видно будет. Пей, говорю. Не брошу я тебя, горемычного. Звать-то как?

– Дьёр, – парень поспешно встал и поклонился.

– А меня зови матушка Шанэ. Угощайся. А я пока за плащом схожу да переобуюсь.

* * *

Душедарительницы – так ласково назвали реки на Севере. Семь рек брали начало где-то в горах, вечных льдах, пересекали Северные земли и, упираясь в Южные горы, сливались у их подножия в огромное озеро. И во что верили в заозёрном Приграничье и за горами, откуда брались приграничные и южные души, северян не волновало. Лишь бы чужаки, поселяясь среди них, не насмехались над верой в реки и хоть иногда делали вид, что тоже верят.

Исстари северяне знали, что именно реки дарят человеку душу и после забирают обратно. И у каждого с рождения была своя река-покровительница. Она не только наполняла силой, но и определяла характер и род занятий.

Так, река Говорливая порождала души людей болтливых и неуёмных, чаще всего работающих в торговле.

Река Кипучая – людей энергичных и отважных, отчаянных исследователей и непоседливых путешественников.

Река Чёрная – колдунов: с угрюмым нравом и тройным дном, но сведущих в колдовстве и особенно полезных на службе городу. А заодно и травников, и служителей храмов Семи рек.

Река Тягучая – людей основательных, неторопливых, хороших управленцев.

Река Глубокая – людей умных, мудрых, склонных к наукам.

Река Мелкая – людей спокойных и без больших стремлений. Хозяйственных и любящих похозяйничать, буде то огороды, лодочное дело, кухня чайной или свой дом, полный детворы.

А Лунная – река мечтателей, творчества и вдохновения.

Каждого ребёнка родители, даже обитающие далеко от Семиречья, обязательно привозили в город, дабы показать рекам. Лишь здесь семь волшебных рек сплетались в причудливую сеть, да и находился город в центральной части Севера. И дитя обязательно находило свою покровительницу: несёшь мимо чужих – плачет, подносишь к родной – смеётся, ручки тянет. И, конечно, водой сбрызнуть после, чтобы река силу дала, а потом – в храм на поклон.

Город-тысячи-островов – так ещё называли Семиречье, ибо островов было много. Очень много. Но, конечно, не тысяча. Местные жители знали, что в обычное время их не больше трёхсот, включая самые мелкие, едва из воды видимые, а годных для заселения хотя бы одним человеком – ровно девяносто три. Лишь по весне, когда реки разливались, количество островов менялось. Но – приезжие, что с них взять? Увидели, что много, и сразу решили, что тысяча.

И сейчас матушка Шанэ и Дьёр спешили с Третьего острова, что лежал на перекрестье рек Глубокой и Тягучей, к Девятому острову, где начинались удобные набережные и мосты через Лунную.

– И охота тебе, мать, бегать ночью по островам? – ворчал призрак, но за его брюзжанием слышалось смущение.

Вытаскивать пожилую женщину из уютного кресла, заставлять менять плед на плащ, а тапки на сапоги, и бежать куда-то под холодной моросью – это же ненормально.

– Конечно, охота, – отозвалась матушка, привычно сворачивая с набережной к лестнице до причала. – Я люблю справедливость. И не люблю бездушных – да простят меня великие пески за слова нехорошие – тварей, которые втихушку убивают порядочных людей. Я же, почитай, лет тридцать так бегаю. И иногда каждую ночь. А иногда и несколько раз за ночь.

Дьёр уважительно хмыкнул.

И на набережной, и на лестничных перилах горели фонари с колдовским пламенем, но ночь выдалась тёмной, безлунной. Поглощающей любой свет и сокращающей видимость до пары шагов.

Матушка Шанэ осторожно спустилась по скользким каменным ступеням и окликнула лодочника:

– Любезный! До Лунной, к Девятому острову, и поскорее!

– Двойная плата, – проскрежетало из мрака со стороны реки.

– Разумеется, – кивнула матушка.

– Седьмой причал. Довезу и уеду. Обратно ждать не буду.

Матушка Шанэ лишь усмехнулась. Дождётся. Сырыми осенними ночами не слишком-то приятно торчать у лодок без заработка.

– Пока добираемся, сынок, не молчи, – попросила она вполголоса. – Рассказывай. Как жил. Что за семья. Были ли враги.

Дьёр нахмурился.

– Ну-ну-ну, – улыбнулась матушка, – это несложно, но важно. И вот ещё что, сынок. Лодочник тебя не видит и не слышит. Я тебе отвечать не смогу, но с удовольствием послушаю. У меня, знаешь ли, четыре дочки и восемь внучек. Все в Семиречье давно поняли, что я со странностями, но зачем лишний раз об этом напоминать и плодить сплетни? Это вредит семье. Так что не упрямься. Рассказывай. А я пока помолчу.

Лодочник закончил свои приготовления, недовольно об этом сообщил и неловко помог матушке перебраться через борт.

– Одеяла вон там, – буркнул он и отошёл к корме – отвязать лодку и оттолкнуть от причала.

Матушка Шанэ устроилась под непромокаемым навесом со всеми удобствами – на одно одеяло села, вторым укрыла колени, третье набросила на плечи. Лодочник меж тем достал из кармана плаща круглую склянку, наполненную водой реки Чёрной. За стеклом, как живое, билось полупрозрачное существо. Он прошептал несколько слов и вытянул руку. Склянка лопнула, выпуская на волю помогающий поток ветра.

– Северо-запад, – скомандовал лодочник.

Ветер немедленно наполнил светлый парус, лодочник перебрался к рулю, и судно понеслось по тихим тёмно-фиолетовым водам реки Глубокой. Дьёр проводил набережную тоскливым взглядом, вздохнул и начал скучно вещать.

В последние годы жил он на всё том же Девятом острове. Батюшка сгинул рано – прибрала Говорливая, – но оставил жене и единственному позднему сыну неплохое состояние. А когда торговое дело отца продали, с деньгами стало ещё проще. Правда, сейчас они уже почти кончились, но нищеты Дьёр не знал.

Матушка тоже недавно скончалась – от старости. После её смерти сын продал отчий дом и купил попроще и поменьше, поближе к любимой реке Лунной. Больше близких родственников, считай, никого. Были какие-то троюродные тётки, но одной не стало ещё до матушки, а вторую он в глаза не видел – матушка с ней разругалась вусмерть ещё до замужества.

С друзьями у него никогда не складывалось – ни во дворе, ни в школе, ни в словесном училище. Одинокий, замкнутый, весь в мечтах, вдохновении и рифмах, Дьёр не стремился к обществу, а общество, само собой, не стремилось к нему. Однокашники есть, но они не общаются со времён выпусков. Так, поздороваются при встрече – и все дела. Врагов поэтому тоже не водилось.

И, нет, никого стихами он не обижал. Не злой он от природы, даже обычно шутить не умеет, не то что зло. Им всегда были довольны, его всегда хвалили. И в местной газете «Вести Семиречья» его стихи иногда печатали. И печатали бы чаще, говорил редактор, если бы город стихи любил. А в Семиречье любили одно – сплетни: кто кого бросил, кто на ком женился, кто кого побил и так далее. Если получалось про любовь написать – эти стихи брали. А поэт и тому радовался.

И, нет, девиц тоже не уводил. Он, признался Дьёр смущённо, однолюб. И со школьной скамьи влюблён в красавицу Бью. А она давно замужем и счастлива. А он её так любит, что не смеет мешать счастью. Даже не признался ни разу, даже в стихах. И о любви потому давно не пишет – душить начинает. Уж лучше о реках.

Вот, собственно, и всё.

– И муж этой Бью ничего о тебе не знает? – шёпотом уточнила матушка Шанэ.

– Знает, – повесил нос призрак. – Мы вместе учились и вместе ухаживали. Но она выбрала его. Конечно, знает. Но и то, что я безобидный, тоже. Всегда здоровается со мной, всегда поговорить пытается. Но о чём мне с ним… молчать?

Матушка задумчиво покивала. Да уж, задачка…

Но, как однажды заметил знакомый сыскник, если нет ни одной зацепки, ищи убийцу в семье. В семейных тайнах – и в семейном наследстве. В обеспеченной семье даже у младенцев могут быть враги. И страшнее такой вражды не придумаешь.

До Лунной они не доплыли – долетели. Лодка стукнулась носом о причал Девятого острова, и её владелец ухватился за поручень, подтягивая судно к берегу.

– На выход, – проскрипел он из-под капюшона и протянул матушке вторую руку.

Она, подобрав полы плаща и подол платья, перебралась на причал. Дьёр молча последовал за ней. Лодочник сразу же отчалил, но матушку не обманул – она хорошо знала их породу. Вернётся сразу же, как только они уйдут.

– Ну, – вполголоса велела матушка Шанэ, – веди, сынок.

Призрак вёл неохотно, медленно, иногда подолгу останавливаясь на набережной, точно забывая, где он, его любимый мост. Матушка не торопила, с любопытством поглядывая на спящие дома.

Лишь на крупных островах вдоль набережных селились люди зажиточные и дома строились богатые – в линию, в несколько этажей, с яркими крышами и многочисленными колдовскими фонарями, небольшими садами и такими оградами, что порой только крышу и видно. А мелкие и средние вроде Девятого заселялись людьми обычными и по принципу гнездования – где цапнул землю, там и дом. Никаких ровных и чётких улиц, сплошные дорожки, петляющие между оградами запутанным клубком ниток.

За тридцать лет ночной беготни по островам матушка Шанэ побывала почти на всех обжитых и большинстве необитаемых. Лишь на те, где расстояние – шаг на шаг, а вся жизнь – один чахлый куст, не заходила. Но она всегда с одинаковым удовольствием любовалась домами Семиречья. Особенно если время позволяло.

Сейчас же оно, к сожалению, поджимало.

– Слушай, сынок, – негромко обратилась она к призраку, – чем дольше ты тянешь, тем меньше останется следов. Ты же знаешь, любое заклятье тает и уходит в воду. На твоём теле, как и в твоей крови, уже ничего не найти, даже колдовство обычных снотворных трав, ежели они были, Лунная давно высосала. А когда от вод поднимется первый утренний туман, то и на земле все следы вредоносного колдовства – если оно, конечно, тоже было, – исчезнут.

Дьёр промолчал, лишь сжался и чуть-чуть ускорил шаг.

– Так-то лучше, – матушка тоже ускорилась. – Ты ведь знаешь убийцу, да? Или предполагаешь, кто и почему столкнул тебя в реку. И этот человек тебе близок. Вот ты и тянешь время, чтобы я ничего не нашла. А значит, это или красотка Бью, или кто-то из тех родственников, которых ты нарочно не назвал.

Призрак заметно съёжился.

– Полагаешь, убийца оценит твою верность? – с иронией спросила она. – Да он будет смеяться над тобой и жить в своё удовольствие. А ты – вечно маяться и бродить по городу неупокоенным до скончания времён. Но когда ты рискнешь заглянуть к нему – или всё-таки к ней? – домой, то увидишь сытого, довольного жизнью человека, который ни о чём не жалеет. А ты навсегда останешься несчастным мокрым привидением, и ни одна река тебя не примет.

Дьёр ещё чуть прибавил шагу.

– И в любом случае я обращусь с заявлением к главе сыскного отдела Семиречья, который убийствами заведует, – жёстко закончила матушка Шанэ. – У нас с мастером Рьеном давняя дружба. Я не раз выручала его советами, и если скажу, что это убийство, он мне поверит. Даже когда туман последние следы смоет. И его сыскники и колдуны весь город перевернут, но найдут убийцу. Они это умеют.

– Тогда какой смысл тебе самой поисками заниматься? – огрызнулся парень. – Пусть сыскники и ищут.

– Есть смысл, – она нагнала Дьёра и пошла рядом. – Или ты день-другой призраком проболтаешься – или на луну-другую здесь застрянешь. Призраки, знаешь ли, небезвредны. Они насыщаются силами рек, и в них проявляется колдовство. И бездушная природа мстителя. Пока убийцу будут искать без подсказок, и год пройти может. И, чует моё сердце, за это время трупов в Семиречье прибавится. Потому что ты не утерпишь и решишь проверить свои догадки. Узнаешь – и обидишься. Очень. И сначала убийце отомстить захочешь, а после – остальным неугодным. А виновата я буду. Я поклялась защищать мир от ребят вроде тебя. Мой род занимался этим всегда. А главная защита – это вовремя решить ваши проблемы и отправить вас в реку на перерождение.

Призрак посмотрел на неё круглыми от удивления глазами – он явно не знал, что в мире мёртвых всё не так просто. Матушка серьёзно кивнула. Дьёр опустил взгляд и рванул вперёд едва ли не бегом. Неизвестно, чего он больше испугался – правды о своей смерти или возможности стать мстительным чудовищем, – но его проняло. И он прекратил притворяться беспамятным.

Матушка Шанэ насчитала десять мостов от причала – от простеньких деревянных до основательных каменных, – когда парень резко свернул к лестнице, похожей на причальную. Однако вела она к одиннадцатому мосту, который находился над водой всего-то на пару локтей. И был совершенно прозрачным, стеклянным – и идёшь по нему точно по лунной дорожке. Река не зря называлась Лунной – ночью она серебристо светилась изнутри и мягко искрила.

На противоположном берегу Шестого острова все спали – лишь уличные фонари тепло подмигивали с набережной. Когда матушка перебралась в Семиречье, то долго привыкала не только к сырому и ветреному холоду Севера, но и к местной странности: острова нумеровались не по порядку, а по размерам. И с самым большим Первым островом соседствовали не только Второй и Третий, но и Седьмой и Семнадцатый. И, по странному стечению обстоятельств, Тридцать Седьмой. Местным было удобно. А приезжие, конечно, путались.

– Нам туда, – указал на прозрачный мост Дьёр.

– Погоди, – матушка оглянулась.

Девятый остров тоже спал. Вдоль набережной тянулась узкая полоса парка, за которой лучились придомовые фонари. И ни одного окна. И ни одного прохожего, ни одного лодочного огонька на реке – осенняя морось рано загнала под крыши всех приличных обитателей Семиречья. А неприличных… сейчас поищем. Матушке Шанэ было важно обойтись без свидетелей. Её южное колдовство с непривычки и напугать могло. Сильно.

– Ничего не бойся, сынок, – предупредила она Дьёра, шаря в карманах плаща. – Ваши колдуны используют силу рек, а мы, южане, кое-что другое.

– Что же? – загорелся любопытством призрак.

– У вас текут реки воды, – она достала мешочек и распустила тесьму. – А у нас – песка.

Ссыпав сероватый песок на ладонь, матушка подбросила его в воздух и тихо позвала:

– Нарэ, Надэ!

И вот уже два серых пса – крупных, поджарых, остроухих, короткошёрстных – преданно смотрят в хозяйские глаза.

– Запах, – матушка Шанэ указала на Дьёра. – Поиск.

Парень даже попятиться не успел. Один пёс очутился сзади, второй подступил спереди. Чёрные носы одновременно и шумно втянули воздух. Тусклые глаза вспыхнули золотом.

– Учуяли, – довольно поведала матушка, зябко запахиваясь в плащ. – Ждём, сынок. Они быстро найдут след.

– Чей след? – насторожился Дьёр, кося то на одного пса, то на другого.

– Ищите, – коротко велела матушка, повернулась к призраку и пояснила: – Убийцы, конечно.

Псы растворились в дождливой ночи бледными привидениями. Лишь там, где они замирали, на мгновение появлялось расплывчатое пятно серого света.

– Тогда зачем тебе сыскники? – удивился Дьёр. – Они же, получается, и к дому преступника привести могут? И указать?

– Не совсем, – улыбнулась матушка Шанэ. – Собаки – неживые, это духи. Души тех, кто захотел стать помощниками. Они невидимы живым. И живое находить не могут. Только неживое со следами конкретной смерти и иногда сильное колдовство. Убийство – спланированное ли спонтанное, – дело нервное, и мои помощники всегда что-нибудь найдут. Огрызок табачной скрутки, носовой платок, пуговицу. И они точно определят, что именно эта пуговица – от убийцы. И след важно найти сейчас, пока с рек не поднялся утренний туман. А дальше всё сделают сыскники.

– А если пуговиц будет много? – усомнился Дьёр. – Разных? И от разных людей?

– Не будет, – весело заверила матушка.

– А если платок найдётся на другом острове?

– А кто об этом узнает? – усмехнулась матушка Шанэ.

– Но это же неправильно! – возмутился призрак. – И незаконно!

– Убивать – тоже, – посерьёзнела матушка. – И, да, сынок, я уверена в своих помощниках. Они никогда не ошибаются. Связь между убийцей и жертвой очень тонкая и хрупкая, но она есть. И она… пахнет. Для моих помощников вещи убийцы будут пахнуть смертью определённого человека, даже если он сначала обронил, а потом убил.

Она медленно прошлась вдоль каменного парапета взад-вперёд, поглядывая то на мост, то на тихо шелестящий парк.

– К сожалению, ваши северные колдуны когда-то потеряли способность работать с духами, – добавила матушка Шанэ. – Да и просто видеть их разучились. И разуверились. Тридцать лет я убеждаю сыскников в том, что не все души сразу уходят в реки, и каждый раз ощущаю, что мне и верят, и не верят. Незаконно уничтожать то, что удлинит расследование? Неправильно говорить, что перчатка на месте преступления найдена, а не на соседнем острове? Возможно, сынок. Но я иду на это, если понимаю, что иначе преступник ускользнёт от наказания, а несчастная душа переродится в чудовище.

Дьёр съёжился и опустил глаза – виновато. Точно себя винил в случившемся, а не неизвестного.

Матушка же оперлась спиной о парапет и предложила:

– А расскажи-ка, сынок, о последней неделе своей жизни. Не торопись. Вспоминай. Это важно. Всё может пригодиться, любая мелочь.

– Да нечего рассказывать, мать, – парень сутуло пожал плечами. – У меня последний год, как из отчего дома съехал, по одному и тому же распорядку. Позавтракать – и к Лунной. За перекусом сходить – и к Лунной. Раз-два в луну в редакцию заглядываю, чтобы новые стихи сдать и заработок забрать. Из прислуги – лишь кухарка, но она ещё до моего рождения в семье работала.

– А перекусы где брал? Из дома? – заинтересовалась матушка Шанэ.

– Иногда из дома, – кивнул он. – Но чаще на Девятом, в закусочной у набережной. Кухарка не любит мелочь, как она говорит, готовить, а холодный суп есть неинтересно. А в закусочной булки вкусные. И чай неплохой.

У матушки имелось своё мнение относительного северного чая, но она вежливо держала его при себе.

– Всегда в одном месте… – повторила она хмуро. – И всегда, поди, в одно и то же время?

– Примерно, – Дьёр смутился. – Знаю-знаю, творческие люди не могут быть аккуратными, у них в жизни сплошной хаос… А вот я порядок люблю.

Дождь усилился. Лунная зашипела, покрываясь холодными мурашками, на набережной вскипели ручьи и лужи. Колдовские фонари тревожно замигали, а их отражения заискрили, растекаясь. В парке зашуршали желтеющей листвой деревья. И именно оттуда, держа в пасти мокрую тряпку, вынырнул один из псов.

– Ну-ка, ну-ка… – матушка протянула руку.

Тряпка оказалась шейным платком – порванным в том месте, где он зацепился за ветку, жёлто-зелёным, под стать листве. И явно женским. Нет, скорее даже девичьим.

Второй пёс вернулся ни с чем, но и ничего – тоже результат. Убийца оставил лишь один след – зато какой.

– Что скажешь? – матушка Шанэ разгладила и растянула платок.

На лице Дьёра появилось облегчение.

– Не знаю, чей он, – качнул головой парень. – Но точно…

– …никто из твоих знакомых такой не носил, да? – подхватила матушка, с интересом изучая находку. – А платок недорогой, старый, поношенный. Поди, вообще у этой девицы единственный.

– И немодный, – проявил неожиданные знания парень. – Такой цвет в Семиречье был модным года три назад. В этом году все – и женщины, и мужчины – сине-голубое носят. А что? – он снова смутился. – Если я не как все себя веду, почему я не могу как все одеваться? Ну, в смысле… – и погрустнел.

– Всё правильно, – мягко сказала матушка, пряча платок в карман плаща. – Погрусти – светло, добро. И если ты и напитаешься силой рек, то они доброе твоё начало усилят, а не злое и мстительное. Погрусти, сынок. Поплачь с осенним дождём – теперь можно, никто не увидит. И простись. По-хорошему простись, с благодарностью за всё, чем тебя одарила жизнь. Думаю, её, – и она свернула платок, – найдут быстро. Поэтому если ты захочешь что-то кому-то передать, я всё для тебя сделаю. Решайся. И идём.

– Куда? – шмыгнул носом Дьёр.

– Обратно, – матушка Шанэ достала из другого кармана знакомый мешочек и велела: – Нарэ, Надэ, домой!

Псы исчезли в пыльном вихре. Матушка завязала мешочек, расправила складки плаща и отправилась к причалу.

Парень последовал за ней, удивляясь:

– Твой плащ даже не намокает? Вообще?..

– У южан много разного колдовства, – улыбнулась она. – Да и у вас тоже.

Недавний сварливый лодочник, как и предрекала матушка, ждал у причала. Он зачем-то попытался замаскироваться под незнакомца, сменив один плащ на другой (но почти такой же), светлый парус на синий, а грубый голос на льстивый, но, конечно, никого не обманул.

– Первый остров, любезный, – попросила матушка Шанэ, доставая из очередного кармана мешочек с монетами. – Третий причал.

– А что там? – шёпотом полюбопытствовал Дьёр.

– Сыскное ведомство, – ещё тише ответила матушка. – У первого причала. А рядом с третьим живёт глава сыскного отдела убийств.

– Так ведь ночь же… – удивился парень.

– Мастер Рьен всегда на страже, – улыбнулась она, устаиваясь в гнезде из одеял.

* * *

Глава сыскного отдела убийств любовался огнём сквозь узкую рюмку с зеленоватой настойкой. Его отец в своё время был известным кулинаром, но больше мясных пирогов и супов обожал готовить настойки, что его и сгубило. Ибо потреблять тоже любил. И прибрала его однажды Мелкая в крайне непотребном состоянии, и оставил он после себя троих пацанов сиротами, безутешную вдову, полный настоек погреб и три толстые книги рецептов.

Старший сын унаследовал семейную обеденную и отцовскую любовь к мясным пирогам. Средний – просто любовь к готовке и открыл закусочную. А младший готовить не любил и потому спрятался от отцовской слабости в сыскном деле, дослужился до главы отдела убийств и крайне редко, лишь в беспокойное время и только перед сном, позволял себе ровно семь капель. И хотя спустя несколько лет понял, что гиблый отцовский гнус его не коснулся, семь капель стали традицией.

И знаком: если выпьет – ночь спокойной будет, а если что-то мешает – то что-то случится. И сейчас Рьен смотрел на рюмку с отцовской настойкой и понимал: рано, хоть и глубоко за полночь. И предчувствие ни разу его не обмануло. Ни разу – за почти двадцать лет работы.

За окном сонно бродили призраки дождя, то в стёкла стучась, то по крыше. Рьен невольно прислушивался, но опустевший дом не издавал ни звука, кроме еле слышного тиканья часов в гостиной. Недавно – но опустевший. И за пять лет он так и не привык к его унылой и напряжённой тишине.

Когда у жены и дочки открылась внезапная непереносимость сырости – обе начинали задыхаться, – лекари лишь развели руками и посоветовали сменить климат. Рьен увёз семью на юго-восток Севера – в крохотный городок Тихополье, откуда до ближайшего мелкого притока реки Говорливой надо было добираться больше суток. Снял домик, попытался обжиться, порадовался вернувшемуся здоровью любимых девочек – и спустя луну запросился обратно. И денег глава сыскного отдела, конечно, зарабатывает больше сельской ищейки, и без дела Рьен не мог. Задыхался.

На том и порешили. И на лето жена привозила детей в Семиречье. И двое старших мальчишек на каникулы приезжали (их сырость не коснулась, но на семейном совете было принято детей не разлучать, плюс занятость у сыскников такая, что не до присмотра). И денег хватало. И любовь не угасала. Но каждый раз ему заново приходилось привыкать к опустевшему по осени дому. Как жёлтые листья по ветру – так и мёртвая тишина после весёлого детского гомона.

В дверь вежливо, но настойчиво постучали.

Рьен поставил рюмку на стол, встал и запахнул домашний халат. Вот оно и случилось – то самое что-то… Он торопливо вышел из кухни в тёмный коридор и в несколько шагов добрался до входной двери. Кого принесло на ночь глядя, его не интересовало. Рьен сразу открыл дверь и ничуть не удивился, увидев невысокую фигурку, закутанную в длинный песочного цвета плащ с восемью щелями карманов вместо обычных двух.

– Матушка Шанэ, – он улыбнулся и посторонился. – Доброй ночи. Никак вам опять не спится?

– Да будь ночь доброй, конечно, спала бы, – благодушно отозвалась матушка, проходя в дом и скидывая капюшон. Вдоль узкого смуглого лица зазмеились, выбившись из пучка, смолянисто-седые прядки. – Но – дела, дорогой мой, дела. К несчастью, наши с тобой общие.

– Прошу на кухню, – Рьен указал направление, но больше по привычке.

Ибо вот уже почти двадцать лет матушка Шанэ прибегает к нему недобрыми ночами с делом. И тоже никогда не ошибается.

– Заходи, сынок, не стесняйся, – матушка обернулась на закрытую входную дверь и пояснила для Рьена: – Убили ночью мальчонку. Вот, привела.

– Где? – подобрался сыскник. – Кого?

– Погоди, милый, – попросила она и снова глянула на дверь, терпеливо повторив: – Заходи, Дьёр. Мастер Рьен в вас, призраков, верит.

– Почти, – шёпотом поправил он.

А сам быстро перебрал в памяти все известные имена.

На Севере было дурным тоном и нехорошим поверьем носить одинаковые имена. Считалось, что при совпадении имён ребёнок разделит силу и судьбу с кем-то, не принеси реки, незнакомым и непонятным. Похожие – да, случались, от умершего предка унаследовать – запросто, одинаковые иметь – нет. Зато фамилии были простые и зачастую одинаковые у половины семиреченцев, поэтому использовались редко. (Или же поверье возникло из-за распространения одних и тех же фамилий.)

Так, Дьёр, Дьёр… Звучало знакомо.

– Это не поэт, часом? – Рьен тоже посмотрел на дверь. Конечно, никого не увидел, но он действительно верил в духов. Почти. – Парень, ты не тот поэт, который в «Вестях Семиречья» так душевно про реки писал?

– Ну наконец-то! – улыбнулась матушка и повернулась к хозяину дома: – Верно, сынок. Поэт. Незадолго до полуночи его столкнули в реку Лунную со Стеклянного моста. Или усыпили, или усталостью воспользовались – не скажу. Но вот утонул парень с чужой помощью. Это я могу сказать точно.

Рьен всегда подозревал, что в сынки он не годится – не такая уж у них с матушкой разница в возрасте, – но давно смирился и привык: и к сынку, и к дорогому, и к прочему. Всё же почти двадцать лет в одной упряжке и за общими делами.

– Река Лунная и Стеклянный мост, – повторил он. – На кухню прошу, матушка. Вы там всё знаете – где кипяток, где кружки. А я сейчас.

И поспешил по коридору к кабинету. Третья дверь – стол – склянка с водой реки Чёрной – второй стол, поменьше и свободный… Это всё повторялось из ночи в ночь. Рьен привычно разбил склянку о крышку стола и произнёс над растёкшейся водой имя помощника:

– Мьёл!

Вода отражением показала кровать и спящего (к счастью, в одиночестве, а то бывала и иная картина) помощника. После начальственного окрика Мьёл перевернулся на бок и сонно пробормотал:

– Чего вам?

Мьёл служил при главе отдела убийств уже лет десять и был очень сильным колдуном, поэтому иногда позволял себе некоторые вольности.

– Лунная, Стеклянный мост между Девятым и Шестым. Живо изучить, – велел Рьен. – И труп в реке найди – на мосту парня недавно убили. Следов, скорее всего, никаких нет, но ты покопайся. Найди хоть что-нибудь.

– Опять эта ваша ненормальная из чайной? – Мьёл с ворчанием протёр широкое носатое лицо. – Полчаса-час – и нет следов, вы же знаете. И не жертва уже, а самоубийца. Или случайно утоп. Где я вам чего найду?

– Ты уж постарайся. Я в тебя верю, – снизошёл до льстивого начальник. – Группу собрать?

– Сам вызову, – пробурчал помощник, лениво потягиваясь. – Если надо будет.

– Убитый – Дьёр, – ударил напоследок Рьен. – Ты его стихи обожаешь.

– Откуда вы знаете? – покраснел Мьёл, и с постели его как ветром сдуло, лишь донеслось глухое: – Считайте, я уже там!

Картинка пропала, и над столом поднялся чёрный пар. Рьен быстро переоделся в рабочее, сгрёб с соседнего стола подготовленные писчие принадлежности и поспешил на кухню. Мьёл найдёт. А если нет…

Предыдущий глава отдела убийств, наставляя Рьена, сразу предупредил: призраков к делу не пришивать. Слушать матушку Шанэ можно и нужно, верить ей – тоже. Но при этом обязательно находить то, что укажет именно на убийство – любой след, любую мелочь. Иначе, несмотря на подробные рассказы матушки, закрывать дело с пометкой «случайная смерть». Ибо никто призраков не видел, кроме одной весьма странной чужеземки, в законах они не учтены – и, да, к делу их пришивать нельзя.

И Мьёл что-нибудь да находил. А если нет – они шли от обратного. Находили убийцу по объяснениям матушки Шанэ и указаниям жертвы, и колдун лениво бросал: «Ничего, сам скоро прибежит каяться». И ведь действительно прибегал.

Тем временем матушка обжилась на чужой кухне как на своей. Рьен знал, что она презирает северные чаи и носит с собой свои. А вместе с ними – и волшебное блюдце для призрака (чашку в карман плаща не спрячешь – неудобно). И именно в такие моменты он и начинал верить в призраков – когда с блюдца исчезал чай, а на стене за пустым стулом появлялась чужая тень.

– Итак, – Рьен сел за стол напротив того самого «призрачного» стула и уже опустевшего блюдца, – говори, парень. Кто таков, где жил, чем в последние дни занимался, что последнее запомнил?

Матушка Шанэ, в задумчивом молчании сидевшая рядом с призраком, встрепенулась. Тень шевельнулась, повернула курчавую голову к Рьену и послушно «заговорила». И матушка пересказала всё, что выудила из Дьёра накануне, плюс ещё кое-что по мелочи.

– Что, совсем ничего подозрительного не заметил? – поднял тёмные брови сыскник. – За тобой явно наблюдали, отмечая все твои привычки, а ты?

– А у него же вдохновение, – грустно пояснила матушка Шанэ. – Мимо знакомого в полушаге пройдёт – не заметит. Его окликают – а он не слышит. А когда доходит, что кто-то звал, оказывается, уже час с тех пор прошёл.

– М-да… – Рьен цокнул языком и перебрал свои записи.

Тень понурилась. В окна с новой силой заколотил дождь, в очаге рассерженной кошкой зашипело пламя.

– Значит, врагов нет, больших денег тоже нет, а из родных – только некая тётка, – подытожил хозяин дома.

– Троюродная, – уточнила матушка. – Живая. А второй, тоже троюродной, давно нет, но родня-то у неё, поди, есть.

– Найдём, – задумчиво кивнул Рьен. – Поговорим. А вы, матушка? Не поверю, что вы ко мне только с призраком. Вы всегда что-нибудь находите на месте преступления.

Она смущённо улыбнулась и показала шейный платок, который прежде прятала под столом.

– В парке нашла, – призналась виновато. – В том, что на набережной на Девятом, недалеко от Стеклянного моста. Силой своей клянусь, сынок, он преступницей потерянный.

– Сирень, – принюхался Рьен. – Жена одного моего подчинённого любит сиренью злоупотреблять. Однажды так надушилась, что мой отдел полдня чихал, хотя она всего-то на минутку забежала. Ввек не забуду. Уточню, где берёт.

– Ну и, как Дьёр заметил, цвет нынче немодный, – скромно добавила матушка Шанэ. – Сейчас, поди, такой нигде не купишь. Трёхлетней давности вещь. Или очень бедна наша девица, если не может позволить себе новый платок, или приезжая и не знает, по какой моде одевается в этом году Семиречье.

– Скорее, второе, – сыскник снова принюхался. – Мы не бедствуем, а в лавке для пробы так сильно не надушат. Хотя, – он повернулся к очагу и рассмотрел затяжки на платке, – девица может быть и не девицей. Вы ведь тоже не в модном цвете, а?

– Ну, я – это я, – засмеялась матушка Шанэ. – Я – старая чудачка и люблю свои старые вещи. Чем вещь старше – тем любимей и тем больше душу греет. Ой, сынок… Да и сирень – она тоже не для молодиц… Но платок-то девчоночий, две мои младшие дочки в таких ходят. Он же тоненький совсем, для красоты. А мы, постарше, потеплее вещи любим. Или… всё-таки приезжая. Не ожидала скорых холодов, да? – матушка оживилась. Она обожала строить предположения. – И денег лишних нет, чтоб купить потеплее. А сирень… А ведь в лавках можно надушиться за деньги. Учти, сынок. Не на пробу – чуть-чуть и бесплатно, а именно на день и за деньги. Это дешевле, чем целую склянку покупать, потому и в ходу. Слыхал о таком?

– Найдём, – повторил Рьен и положил шейный платок на стол, – с такими-то приметами. А если платок речной воды не касался и в тумане не побывал, то мой колдун быстро след возьмёт.

Он внимательно посмотрел на тень – на понурую курчавую голову. И мягко спросил:

– Ещё что-нибудь добавишь?

Голова качнулась: нет.

– Тогда я вас оставлю, – Рьен поспешно встал. – Побегу догонять своего помощника.

– Конечно, – бодро подскочила матушка Шанэ и остро глянула снизу вверх: – В верхнем ящике комода, где у тебя чаи, белый мешочек с травами – для семьи. Узнаешь, кто убил, – заходи после девяти вечера. Чтобы Дьёр услышал. Тогда он сможет спокойно уйти в свою реку. А я тебе ещё чая целебного дам. Ты зря, сынок, стесняешься. Ведь помогает же? Да?

– И ещё как, – улыбнулся сыскник. – Спасибо вам.

– Жду, – подмигнула она. – И обязательно с подробным рассказом.

– Сдаётся мне, вы уже всё знаете, – заметил Рьен прозорливо. – Кто, когда, за что…

– Ничего подобного я не знаю, – разгладила подол платья матушка. – Я сильна в поисках и предположениях, а вот правда от меня всегда прячется, – и торопливо, шёпотом: – Ну хоть подскажи, сынок! Ни денег у мальчика, ни дела, до зависти прибыльного, ни жены-красавицы… Ну за что?

Рьен глянул на свои бумаги, на тень и тихо ответил:

– Если у парня нет больших денег, это не значит, что та же его троюродная тётка нищая. И имеет прямого наследника. Но это только одна из версий, матушка. Чаще всего убивают или из-за денег, или из-за вражды, или, так сказать, по любви, или по случайности-глупости. Я всегда начинаю с денег, и в большинстве случаев первопричина – именно они.

* * *

Беспокойный дождь шёл третий день – то мелко-мелко, почти не мешая, то хлёсткими злыми потоками, загоняя прохожих под крыши. Лишь реки радовались дождям – шипели, вскипали, вставали на дыбы, бились в каменных берегах. И в такую погоду только работники Речного ведомства и отдела наблюдения не сходили с набережных, постоянно замеряя уровень воды. Наводнения в Семиречье были редкостью – реки любили жизнь и живых, – но случались.

– Он придёт, – матушка Шанэ подлила Дьёру чая. – Не переживай, сынок. Скоро придёт. И ты обретёшь покой.

И не только мастер Рьен, подумала про себя матушка. Но об этом она пока не говорила. И не была уверена до конца, и не хотела портить возможный сюрприз.

Поэт взял чашку и грустно глотнул чаю. Он давно и сильно хотел удрать от опеки, но не выходило. И матушка запретила («Здесь, сынок, ты силу рек не впитаешь, и губительные изменения в тебе не начнутся. Сиди»), и чайная не отпускала. В прямом смысле слова. Войти в неё сквозь стены получилось, а вот выйти – уже нет.

Часы пробили девять, и в дверь постучали. Дьёр с матушкой одновременно выдохнули. Развлекать нервного призрака – та ещё забота.

– Вот видишь! – просияла она и крикнула: – Открыто!

Хотя на двери висела иная надпись – «Закрыто».

Мастер Рьен вошёл в чайную и затоптался на пороге. Вода стекала с его заколдованного плаща ручьями, но сам сыскник был сух и свеж. И очень доволен.

– Нашли, – торжественно сообщил он с порога.

– Сейчас чаю принесу, – засуетилась матушка Шанэ. – За это надо… посидеть.

Отдельные чашка с чайником для живых, отдельные – для мёртвых. Подобным образом стол накрывался много раз, но Рьен отчего-то до сих пор не привык сидеть за одним столом с призраком – и с двумя чайниками, и с чашками из разных наборов.

– Матушка… – глотнув чаю, Рьен с укором посмотрел на хозяйку чайной.

В его горячем питье явственно ощущалась капля мятной настойки.

– Это не я, – весело заверила она. – Это то, что тебе сейчас нужно. Расслабься, сынок. Рабочий день закончен, а до дому тебе от меня всего-то через мост. Пей. И рассказывай. Извёлся же парнишка-то, – и шёпотом добавила: – И я тоже.

Рьен сделал несколько мелких глотков, дождался, когда опустеет вторая чашка и на стене появится размытая курчавая тень, и неспешно, обстоятельно поведал о том, что им с помощниками удалось раскопать.

История убийства несчастного поэта была проста и горька, как сырой осенний вечер.

Та сама живая троюродная тётка собралась отчаливать в мир рек. Это молодые не понимали, что их может внезапно унести несчастным случаем или болезнью, а старики ощущали скорую смерть, слышали во сне зов своей реки и понимали, что вот-вот увидят Призрачный причал, а Лодочник протянет им руку, помогая попасть на борт своего судна.

Почуяв отбытие, тётка – богатая вдова успешного торговца – занялась поисками походящих наследников. У неё было три дочери, но муж перед смертью завещал передать значительную часть своего состояния парню. Будут внуки – в семье наследство останется, а нет – так у него, торговца, братья были по другим родовым веткам. Но уж если и там мальчика не найдётся, то тогда ладно, тогда между дочками всё поделить.

А у дочерей были только девочки – у всех троих. А тётка очень любила мужа, чтила его память и делать вид, что не нашлось мальчика, не собиралась. К тому же они с ним из одной реки – из Говорливой. И встретит он её – и что она скажет, как оправдается, если волю не выполнит?

Тётка, сама проживающая в недельном пути от Семиречья – в крупном городе Севера под названием Лиховодье, – наняла вневедомственных сыскников, и те взялись копать. И выяснили, что по ветке мужа есть целых два парня – троюродной линии, но всё же. Развели родню когда-то по разным берегам жизненные обстоятельства, но для тётки это препятствием не стало.

Зато стало ударом для одной из её дочерей (в интересах следствия и по этическим соображениям Рьен опустил в рассказе её имя). Узнав имена претендентов, она лично съездила и познакомилась с каждым. Ей претило, что семейные деньги уйдут на сторону – совершенно незнакомым людям. Что это за пережиток прошлого – чтобы наследником обязательно был мужчина? Конечно, отец им отщипнул от общего «пирога», да и мать обещала не обидеть… Но – жадность. Один из самых страшных грехов.

Именно тогда, три года назад, недовольная девица и купила здесь шейный платок – для своей старшей дочки. А когда пришло время сделать дело, взяла его с собой для моральной поддержки – чтобы помнить, зачем она всё это затеяла. Для семьи, конечно, убеждала себя, для безбедной жизни своих девчонок. Дочка с платком не хотела расставаться – очень уж ей цвет нравился, до растяжек заносила… «Верните доченьке платок как-нибудь, пожалуйста», – такова была последняя просьба преступницы.

– А второй наследник кто? – с интересом спросила матушка Шанэ.

Она слушала, подперев ладонью щёку, а тёмные глаза горели любопытством.

Рьен поставил на стол пустую чашку и мягко сказал:

– Своим вмешательством вы спасли ему жизнь, матушка. А может быть, не только ему. Второй-то наследник на самом деле первый – он старше Дьёра. Живёт в нашей Семиреченской округе – в городишке Мелкоречье. Может, слышали? В дне пути от нас по Мелкой, среди её притоков.

Матушка кивнула.

– Но он, первый-то, непростой парень. Бывший военный, слабый, но колдун – это не юный одинокий поэт. Да и служит при Речном ведомстве – хорошие связи имеет. И большую семью. Просто не подобраться. Поэтому наша девица и решила попробовать свои силы сначала на втором – беззащитном и безобидном. Сложится с ним – судьба значит. И со вторым сложится. Подумаешь, утонули оба – один вчера, второй дней через десять. Следов не нашли? Нет убийства. Совпадение.

– А вы нашли? – живо спросила матушка Шанэ, искоса глянув на совершенно опустошённого, придавленного правдой Дьёра. – Следы?

Вот же не свезло мальчику…

– Нашли, – Рьен улыбнулся. – Мьёл, мой помощник, когда очень захочет, всё найдёт. Конечно, ни заклятий, ни зелья не осталось, но остались последствия. Парень такой скрученный был, что Мьёл твёрдо сказал: огонь-травой напоили. Известное, в общем-то, средство. Без выраженного вкуса и запаха. Сначала от него рвёт, потом скручивает, а потом сознание теряется. Побоялась просто снотворное дать – вдруг не упадёт в реку. А под действием огонь-травы такие судороги и метания, что на узком месте не удержаться. Мы нашли в архивах подтверждение с лекарскими доказательствами, а внутренности сравнить – минутное колдовство.

Матушка закивала со знанием дела – в травах она разбиралась лучше, чем в мотивах и убийствах.

– Девица, кстати, призналась. Сразу. Рассказала, где пузырёк с зельем добыла и где утопила. А когда я про сирень спросил, она пожала плечами и сказала, что дура. Что если бы не сирень, мы бы её сроду не нашли. А надушилась она для храбрости. И мы действительно нашли её через одну из лавок, о которой вы, матушка, упомянули. Пёстрый и немодный платок там вспомнили сразу, как и его владелицу. А дальше – художник, Приграничное ведомство, списки и описание приезжих, гостевые дома…

– Она что, в Семиречье осталась? – удивилась матушка Шанэ.

– Осталась, – поморщился Рьен. – А знаете, почему? На наследство права заявить хотела. Приехала, мол, брата повидать, а он утоп. А я вот тут, я сестра, и дом его, значит, мой теперь, и всё остальное. Поразительное бесстыдство.

Дьёра рассказ явно расстроил – он понурился. Сыскник заметил это и поспешно сменил тему:

– А ведь мой помощник – большой почитатель твоих стихов, парень. Я как-то к нему в кабинет заглянул – а у него на столе вырезки из «Вестника». А там только твои стихи. Хорошее ты наследие оставил. Хочешь, мы всё твоё творчество опубликуем? Я редактора «Вестника» хорошо знаю, он мне не откажет. Часть в газете постепенно выйдет, а потом всё книгами. Отделом скинемся и заплатим, если наш издатель мастер Гьир заупрямится и заявит, что не окупится это книжное колдовство. Хочешь?

Кучерявая голова тени застенчиво кивнула.

– На том и порешили, – подытожил Рьен, вставая. – Твоих наследников мы найдём и обо всём договоримся. А что по нашим законам ждёт убийцу, ты знаешь. Иди с миром, Дьёр.

Утопление в чужой реке. Законы Севера суровы к тем, кто убивает расчётливо и с умыслом – жизнь за жизнь. И обязательно в чужой реке, чтобы душа поскиталась в поисках своей и как следует раскаялась в содеянном.

– А вас, матушка, жду завтра у себя в кабинете, – Рьен накинул плащ. – Как обычно: вы прогуливались, услышали, проверили, доложили…

– А шейный платок кто найдёт? – практично уточнила матушка Шанэ.

– Завтра с утра Сьят всё придумает, додумает и решит, – улыбнулся сыскник. – Вы же знаете, он до смерти боится трупов, зато такие высокохудожественные отчёты пишет, что даже из отдела краж почитать просят. И переманить уже который год пытаются. Но мы не отдадим – самим нужен, – Рьен застегнул плащ и почтительно склонил голову: – Доброй ночи, матушка. Быстрой воды, Дьёр.

Когда за мастером Рьеном закрылась дверь, матушка Шанэ повернулась к призраку и тихо спросила:

– Так вы были знакомы? С этой сестрой?

– Были, – убито отозвался призрак, ёжась под одеялом. – Но не знаю, с этой ли. Да, три года назад нашла меня одна сестрица. Сразу мне не понравилась. Пожить попросилась, про стихи расспрашивала, про то, известен ли я… И как случилось… сразу на неё подумал. Не нищий же, не бездомный, да и известность есть. Но, мать… она сестра же.

– Добрый ты, сынок, слишком, – качнула головой матушка Шанэ и посмотрела на часы.

Почти десять. Почти время. Убрать грязную посуду, поставить новую кружку – и новый чайничек…

В дверь снова постучали – тихо, неуверенно.

– Кто это? – насторожился Дьёр.

– Увидишь, – улыбнулась матушка, вставая из-за стола.

Спустя минуту в чайную вошла невысокая девушка – темноволосая, зеленоглазая. Не красавица, но очень милая – с круглым личиком, россыпью веснушек вокруг вздёрнутого носа, ямочкой на подбородке. Заметив тень с кудрявой головой, она сжала дрожащие губы, но не выдержала – из глаз покатились молчаливые слёзы.

– Бью… – растерялся поэт.

– Давай-ка плащ помогу снять, – заворковала матушка Шанэ. – А теперь за тот столик садись, дочка. Садись-садись… Сейчас чайку сделаю… Боль не уймёт, но душу успокоит.

– Бью… – повторил дрожащим голосом Дьёр.

Девушка села за стол, снова посмотрела на тень и опять расплакалась – матушка едва успела сунуть ей носовой платок.

– Любит она тебя, дурачок, – мягко сказала матушка Шанэ. – Дорог ты ей – как друг, как брат. Всю жизнь она тебя оплакивать будет. Но ты не жалей, что чего-то не успел при жизни. Лучше скажи – отдать? То, что лишь для неё написано?

– А ты где их взяла, мать? – изумился призрак.

– Осенний ветер принёс, – весело отмахнулась матушка и исчезла в потайном коридоре, чтобы быстро вернуться со стопкой старых тетрадей.

Толстых, пыльных, с пожелтевшими страницами, убористо исписанных.

– У вас час, дети, – предупредила матушка Шанэ. – От силы два. Лодочник уже в пути, и Призрачный причал позовёт в любой момент. Бью, – она ободряюще улыбнулась девушке, – соберись. Успеешь оплакать. Соберись и скажи всё, о чём молчала. И проводи – пусть он со спокойной душой уйдёт. Просто говори – Дьёр здесь и всё слышит. А когда уйдёт… ты поймёшь. А это, – и положила на стол тетради, – его слова. И его ответы на все твои вопросы.

Она долила каждому свой чай, попятилась к тайной дверце и добавила:

– Я вас оставлю. Бью, кто тебя после проводит?

– Брат, – шмыгнула носом девушка. – Он лодочник. Ждёт у причала.

– Час у вас точно есть, – повторила матушка Шанэ, открывая дверь.

– Подождите, – Бью отёрла слёзы и встала. – Вы… Как вы узнали?.. Что случилось?.. Ну и… – её губы снова дрогнули предательски.

– Осенние листья нашептали, – подмигнула матушка. – Подробности расскажу позже. Знаю, ты, как и все семиреченцы, не очень-то веришь в призраков и мой дар. А он есть. Но о нём – потом. Хочешь – оставайся после и поговорим. Или заходи в любое время. Я всегда буду тебе рада, Бью. А теперь прощайтесь, дети.

И она ушла, тихо притворив дверь.

Хвала вечным пескам, всё получилось.

Дело 2: Вечные странники

– Сынок, я же не раз тебе говорила: не все души убитых на мой огонёк приходят, – матушка Шанэ терпеливо улыбнулась. – Моего приюта и помощи ищут лишь незнающие – кто их убил, зачем, почему. Это и при жизни случается: человек не знает, мечется, мучается, ищет ответа, не находит – и придумывает, и верит в него. И перерождается для новой веры и нового себя. То же и с душой происходит, только она ещё и силу рек вбирает, пока мечется. И потому Лодочник не может сразу до души добраться.

Она пригубила чаю и добавила:

– А если человек знает, кто – или до смерти узнаёт, или сразу после, или подозревает, что убьют его, – чего ж ему метаться? Да, обидно, да, отомстить хочется, но главное – он знает. И Лодочник тоже – где именно душа находится. Иначе бы – слыхала я от зятя, сколько в трущобах за ночь народу порезать могут, – у меня бы тут не протолкнуться было.

– И ваша сила распространяется не только на Семиречье, но и на города-соседи? – уточнил Рьен на всякий случай и не для себя.

А для третьего собеседника – седоусого сыскника из близлежащего, всего-то ночь вниз по реке Тягучей, крохотного городка Мелкодонье. Мастер Тьёш выглядел угрюмо, к чаю так и не притронулся и всё ждал, когда они перейдут к делу, ради которого он и приехал спозаранку на поклон к главе столичного отдела убийств, нарядившись в свой лучший выходной костюм.

– Конечно, – кивнула матушка Шанэ. – И были, помнится, мелкодонцы, были. Но давно – почитай, лет пять назад последнего привечала. Тихо у вас, – добавила она, кивнув гостю, – спокойно. И городок славный.

– И всё-таки выслушайте мастера, – настойчиво попросил Рьен. – Рассказывай, Тьёш.

– С самого начала года у нас странно умирают люди, – приезжий сыскник сразу приступил к делу. – Едва закончились прошлая осень и дни Мёртвого времени, как в первый же день зимы привезли замёрзшего бродягу. Ничего странного, подумали мы. А в конце зимы привезли следующего – одинокая старушка отправилась вечером в лавку, а утром её нашли рядом с домом. Три шага до крыльца не дошла.

Матушка Шанэ нахмурилась. Она пока не понимала, причём тут её дар, но Рьен бы кого попало не привёл. Если его нюх подсказал, что дела Мелкодонья – это и её дела тоже… Значит, так оно и есть. Нюх у Рьена всегда был отменный.

– Весной – новый мертвец, – степенно и основательно докладывал мастер Тьёш. – В первый же самый день. Тоже бродяга, и не наш, не местный. Позже мы выяснили, что, простите, семиреченский он. Неизвестно, зачем забрёл, но и неважно это. После – тишина. А в последний день весны…

Матушка внутренне похолодела – она начала понимать. И пусть сыскник пока не всё важное озвучил (а может, и не нашли они этого), матушка Шанэ и без главных доказательств объяснила бы, кому и зачем нужны смерти в начале и в конце сезона. И для чего неизвестный их использует.

– …и дальше – в последний день весны, – продолжал подробно излагать сыскник. – И тоже бродяжка – мальчишка, лет десять. А в первый день лета – второй, его дружок. Они всегда парой бродяжничали, друзья не разлей вода. Их вечными «бегунками» называли – нормальные семьи, работящие, а у пацанов река Кипучая в душах бурлила, простите, чрезмерно. За ними весь город присматривал, все подкармливали и кров давали… Да вот недосмотрели.

Матушка открыла рот для вопроса, но, поймав многозначительный взгляд Рьена, промолчала.

– Этим же летом, то есть пару лун назад, наш колдун взял молодого помощника на обучение сыскному делу да чтоб заместо себя потом оставить. Сам-то он ничего не видел, да и мы не находили. Причины – когда явное обморожение, когда от явной старости, а мальчишки где-то вино раздобыли палёного, простите, качества. И люди все разные – и просто одинокие, и бродяги, и юные дурашки, и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Вроде бы ничего общего… пока наш молодой рвение не проявил.

Матушка Шанэ навострила уши.

– Тела мы в «ледяной» мертвецкой храним одну луну, – мастер Тьёш по-прежнему говорил ровно и сидел с прямой спиной, как перед начальством. – После либо семье отдаём, если опознаны, либо прах по родной умершему реке пускаем, если он в храме зарегистрирован, либо по Кипучей – служители храмов говорят, что ей бродяги принадлежат как вечные странники. Но колдун, конечно, с тел слепки снимает и хранит их в склянках, чтоб можно было вернуться к делу.

Рьен выразительно поднял указательный палец: внимание, мол.

– Мальчишки мёртвые молодому нашему не достались. Но досталась одна лёгкого, простите, поведения девица, которую нашли в конце лета – прямо на главной набережной реки Тягучей. Долго он вокруг неё вертелся – никаких причин смерти, даже из-за вина. Просто уснула и не проснулась отчего-то. А молодой – он же молодой, ему же надо доказать, что он не недоучка, – и приезжий сыскник впервые позволил себе эмоцию – улыбнулся в густые усы, но сразу же посуровел: – Он-то и нашёл странную метку – мелкую, на левой ступне у пальцев. С виду – синяк синяком, но в форме знака. Молнии. От него все отмахнулись, а в первый день осени – новый труп. Парнишка-посыльный, сирота. Тоже без каких-либо причин помирать. И тоже с синяком на ступне.

Мастер Тьёш перевёл дух и глотнул чаю, чтобы промочить горло. Матушка воспользовалась паузой и тихо спросила:

– А знаки одни и те же или разные?

У Рьена загорелись глаза, но он смолчал, хотя засыпать матушку вопросами хотелось до невозможности.

– Разные, – приезжий сыскник вытащил из внутреннего кармана расстёгнутого плаща пачку сложенных листов. – Молодой наш, уловив в этих смертях некий смысл – первые и последние дни сезонов, синяки эти, ненужность обществу большинства жертв, – изучил все слепки и у всех нашёл синяки-знаки.

– Вот, гляньте, – Рьен протянул матушке через стол листы.

– А после, конечно, колдун наш полез в архивы, – добавил мастер Тьёш, – но ничего не нашёл. В семиреченском архиве тоже ничего. А раз здесь нет… то, вероятно, это не северное.

– И мы к вам не как к духовидцу, а как к жительнице Юга, – пояснил Рьен. – Что скажете?

Матушка Шанэ быстро перебрала листы с рисунками и ещё больше похолодела. Столько лет – нет, столько веков (!) назад – это запретили… Откуда же она всплыла, эта гниль, да ещё и здесь, на Севере, где нет подобных запретов – потому что нет признанной колдовской работы с душами умерших…

– Друзья мои, не желаете ли отобедать? – она отложила листы. – А я тем временем расскажу вам одну южную историю.

– Да, – ответил за двоих Рьен и, повернувшись к сыскнику, распорядился: – Не спорь, Тьёш. Ты и сегодня не завтракал, и вчера вряд ли ужинал. И ты не на приёме. Расслабься и поешь. Это приказ.

Приезжий сыскник длинно выдохнул и сразу же обмяк, откинувшись на спинку стула. Рьен встал, снимая плащ и шейный платок, а матушка Шанэ позвонила в колокольчик, вызывая служанку, и попросила принести гостям по дежурному блюду.

И приступила к рассказу.

* * *

Южане тоже испокон веков живут среди своих рек и на островах – среди рек вечных песков и на островках-оазисах. На заре времён Юг был буйным и диким: вырезать в набегах всё население оазиса и забрать в рабство души убитых считалось нормой. Да, души здесь видели всегда. И всегда умели с ними работать – укрощать, подчинять, не отпускать в Мир вечных песков на перерождение.

Однако в какой-то момент владыки оазисов смекнули, что так и до вымирания недалеко. И останутся в итоге править совершенно пустынным Югом несколько самых сильных колдунов да несметные полчища призраков. И, собравшись на нейтральной территории, владыки договорились – набеги прекратить, повальное рабство призраков запретить, а до тех оазисов, где нет владык, собрав сводные отряды, донести: будут набеги – все владыки против объединятся. И вырежут несогласных под корень.

Население после этого стало прибывать, но не слишком. Тогда-то колдуны и постановили: как можно скорее отпустить большинство рабов. И если брать новых, то только отпуская прежде старых. Чтобы они перерождались в новых людей. Великим пескам, как ни молись, ничего не взять там, где пусто.

И на очередном сборе было решено следующее. В услужение брать только преступников и только тех, кто сам хочет остаться и очистить душу от грехов. Слуг (уже не рабов, да, и слуга мог в любой момент сказать, что всё, он своё отработал, и хозяин обязан его отпустить) будет иметь ограниченное количество людей. Например, мать, потерявшая единственного ребёнка и неспособная к деторождению, или многодетные семьи, или колдуны, или люди опасных профессий (те же сыскники). И, конечно, люди с деньгами свою дорожку к призракам протоптали – за очень большую плату им позволили с личного одобрения владык нанимать слуг, но всё-таки не больше пяти-семи на семью.

Однако чем меньше в мире мёртвой силы призраков, тем меньше её в людях. И постепенно большая часть южан утратила навыки активной работы с духами. Одни разучились видеть призраков, только слышали, вторые – наоборот, лишь видели. И навыки призыва потеряли все, кроме колдунов, и призрачные помощники (уже не слуги, а именно помощники – добровольные) остались только у колдунов – то есть у людей с врождённым даром, который никак не отреагировал на уменьшение толпы призраков.

А всем остальным работать с духами запретили законодательно – на всякий случай. Нужен помощник? Испрашивай разрешения у своего владыки и обращайся к тюремному колдуну. Однако уже много веков помощников имеют только колдуны.

* * *

– А почему вы заинтересовались формой знаков? – Рьен вопросительно поднял брови.

Мастер Тьёш же сыто вздохнул, отодвинул поднос с опустевшей посудой, промокнул усы салфеткой и попытался сосредоточиться на разговоре.

– Каждый колдун использовал свои заклятья для работы с душами, – объяснила матушка Шанэ. – Эти знаки на теле – вроде подписи. Когда преступников было несколько и все хотели очиститься через добрые дела, колдун беседовал с каждым, приходил с кем-то к соглашению и помечал своего. А когда преступника казнили, душа через метку находила колдуна, чтобы остаться служить. Это ведь не только на теле метка, но и на духе. В первую очередь – на духе.

– А кто казнил? – полюбопытствовал приезжий сыскник. – Преступника? Не колдун?

– Нет, конечно, – отозвалась матушка. – Палачи, как и у вас. Колдунам нельзя, они же вроде обычных людей. Даже тем, кто на службе при владыках состоял, не разрешалось. У них другая работа.

Рьен откинулся на спинку стула и, тщательно подбирая слова, медленно спросил:

– Скажите, матушка… Почему же в одном месте… столько разных меток? Семь жертв – и все с разными метками? Это что же… банда?

Мастер Тьёш выпрямился, выпятив грудь, – давая понять, что он готов к работе. К любой. Колдун или обычный человек, один или банда, неважно.

– Не думаю, – качнула головой матушка Шанэ, задумчиво вертя в руках пустую чашку. – Видишь ли, сынок, я те времена не застала – даже моя прабабка в дни появления последних запретов была совсем девчонкой. Я лишь знаю, что у каждого колдуна имелись свои заклятья и свой песок – мы его как вы воду используем. И вроде как – вроде как, сынок, заметь! – никто песком, который колдун готовил для себя, воспользоваться не мог. Однако колдуны тоже умирали. Их имущество забиралось наследниками или уходило с молотка. А готовый колдовской песок тоже был имуществом. И тоже уходил на сторону. Понимаешь?

– Некто мог насобирать по всему Югу старые заклятья и подобрать к ним ключи? – нахмурился Рьен. – А потом приехать сюда… казнить? Убивать тех, кого никто не хватится? Чтобы набрать слуг?

– Нет, не слуг, – поправила матушка. – А помощников. Поэтому он так соблюдал сезонность. Зимой колдовской силы рек мало, весной – больше, летом – ещё больше, к осени она идёт на спад. А в Мёртвое время – в пару недель между осенью и зимой – наоборот, огромный выплеск. Хочешь помощника тихого, покорного и почти бессильного – казни зимой. Хочешь сильного и способного к колдовству – летом, а ещё лучше – в Мёртвое время. Годные слуги получались в любое время, а вот помощники – в определённое.

– Понятно… – протянул Рьен. – Так кого нам искать?

– Боюсь, с этим не помогу, – матушка Шанэ расстроенно поджала губы. – Это может быть и южанин, и полукровка, и даже северянин. Даже ты, сынок, если поживёшь несколько лет среди вечных песков, начнёшь видеть призраков или слышать их голоса. Это не врождённое свойство южной крови. Это дар земли. И северный колдун, поживши на Юге, способен делать то же самое, что и южный.

– И то хлеб, – осторожно заметил мастер Тьёш и быстро допил чай. – Спасибо.

– В любом случае это колдун, – хмуро отметил Рьен, вставая из-за стола, – которому зачем-то понадобилась толпа помощников. Зачем?

– Они полезны, – пояснила матушка. – У меня тоже несколько есть. Найти, принести, защитить… Но у меня и договоры есть с каждым. Прижизненные. На определённый срок. Заверенные в южных тюрьмах. Показать?

– Не стоит. Вряд ли я разберусь в ваших законах. У вас есть репутация, и хватит об этом. И ещё вопрос. Кто на Юге следит за соблюдением договоров и работой колдунов? Как вычислить тех, кто действует вне законов? – Рьен взял плащ и шляпу.

– Никак, – развела руками матушка. – У нас, если честно, и не следят за этим. Но наши колдуны и казнить не будут. Незачем подставляться. Нарушение законов – это вечность в помощниках при тюремных колдунах. Зачем нам это? Достаточно же прийти в любую тюрьму и договориться.

– Значит, всё же северянин? – вопросительно посмотрел мастер Тьёш, проворно застёгивая плащ. – Или нашего бы тоже в ваши тюрьмы по делам пустили?

– Скорее всего, нет, – признала матушка Шанэ. – Но призрачных помощников иметь захотелось и… На Юге ритуалы проводить рискованно: да, у нас не следят за работой колдунов, но могут проверить договоры и количество помощников, если покажется, что что-то не так. А здесь… Замёрз бродяга. Стащил мальчишка бутыль вина и отравился. Не выдержало у старушки сердце. Ничего необычного.

– Ещё раз, матушка, – Рьен опёрся о спинку стула. – Между нашими и вашими колдунами есть разница?

– Нет, – твёрдо ответила она. – И я, если очень захочу, смогу работать с водой рек. И северянин – с песком. Не без проблем – есть небольшой конфликт сил, – но с общими заклятьями мы справимся. А чтобы видеть здесь души и не утратить дар южной земли, довольно иметь её при себе. Хоть немного, – и матушка, встав, вытащила из кармана передника небольшой потёртый мешочек. – Вроде этого.

– Значит, мы ищем северянина. Или полукровку. Или мужчину, или женщину. Может, даже пару колдунов, раз требуется так много помощников. Вероятно, в возрасте, потому как и пожить надо на Юге несколько лет, и найти необходимые для колдовства знания и чужой песок. Обитать неизвестный может где угодно, и в Мелкодонье, и здесь, и в любом другом городе-соседе. А с собой будет мешок песка, – подытожил Рьен и выпрямился. – Спасибо, матушка.

– Семь, – она улыбнулась. – На начальном этапе работы один помощник – один мешочек с песком. Вряд ли у неизвестного хватит опыта смешивать пески и хранить помощников в одном месте. Поэтому – семь мешочков. Если неизвестный думает, что его не ищут и вы не в курсе особенностей южного колдовства, то может носить с собой всех помощников. Но хотя бы один точно будет при нём. Это во-первых. А во-вторых, после смерти призраки могут быть агрессивными. Неуживчивыми. Буйными. Колдун затаится там, где можно спрятать шумную толпу из семи духов. И точно рядом с реками, чтобы помощники набирались от них сил. Не думаю, что это Мелкодонье. Колдовской силы-то где больше?

– Намёк ясен. Спасибо, – Рьен склонил голову. – Если вы ещё что-то вспомните, дайте знать.

– Зачем?.. – слабо и с плохо скрываемым облегчением запротестовал мастер Тьёш, совершенно не рассчитывавший на помощь.

Раз убивали в Мелкодонье, то и искать по правилам именно ему, местному сыскнику. Хоть где искать – хоть там, хоть здесь. Самостоятельно.

– У нас скучно, – пояснил Рьен, повязывая шейный платок. – С теми, кого режут в трущобах, и без меня справятся. А мы с вами займёмся нормальным делом. Доброго дня, матушка.

– Доброго, – поклонился приезжий сыскник.

Когда мужчины покинули крохотную «ужинную», где проходило совещание, матушка Шанэ спрятала обратно в карман мешочек с песком, села за неубранный стол и крепко призадумалась.

Ищеек отправлять поздно – туманом рек давным-давно все следы смыло как с тел, так и с (возможно) потерянных убийцей предметов. Разведчиков – тоже, до следующей казни (если, конечно, колдун не угомонился) слишком много времени, осень-то только началась. И просто песок разведчик не учует, а колдовать на каждом шагу неизвестный вряд ли будет. Как и помощниками светить. Да и молоды они слишком – новые чужие помощники-то. Чтобы создать материальную, сильную и полезную форму, помощнику не один год требуется.

Время есть… но немного. Остаётся… Чудья? Таинственная колдунья из семиреченских трущоб? Почему бы и нет? У зятя сохранились подходы и к местным злачным местам, и к Чудье. А она может найти кого угодно и где угодно, если верно составить вопрос и хорошо заплатить. И не упоминать сыскников.

Значит, колдовство на колдовство. И всё честно.

* * *

– Добрый день, сынок, – ласково улыбнулась матушка Шанэ.

Ньён поспешно вынырнул из сундука, подскочил и натянуто улыбнулся:

– Здрассьте, ма.

Знакомство Айлэ, третьей дочки матушки, с будущим мужем было простым, но запоминающимся – Ньён караулил её в подворотне, чтобы ограбить. Айлэ работала с душами тех, кто умер во сне, но силы пока имела мало, поэтому частенько бродила по ночному городу с золотым огоньком для заблудших и парой помощников для охраны. А молодой вор, конечно, тоже работал и знать не знал ни о каких помощниках. И тем более не предполагал, что обычная ночная вылазка закончится тем, что его уронит и прижмёт к мостовой нечто невидимое, тяжёлое, рычащее и слюнявое.

– Ты! – Айлэ присела рядом с Ньёном, посмотрела на него внимательно и решительно сказала: – Ты будешь моим мужем. И не спорь. Не то не отпущу.

– Что, прямо сейчас в храм?.. – съязвил он испуганно.

– Конечно, – улыбнулась Айлэ. – А завтра ты завяжешь со своим ремеслом и познакомишься с моей мамой. Если понадобятся деньги, чтобы откупиться от своих, то мы дадим. Сколько нужно.

Когда позже матушка поинтересовалась, что дочка нашла в этом тощем светловолосом пареньке, она ответила просто и веско:

– Он не испугался.

Хотя на самом деле Ньён ещё как испугался. И до сих пор до дрожи боялся и призраков, и особенно матушку Шанэ. Выросший в трущобах, на бедных островах и среди бедняков, он рано научился разбираться в людях и чуял тех, кто с двойным дном. И матушку Шанэ считал из таких – добрая, улыбчивая, но опаснее неё он мало кого встречал.

И сейчас она явно не поболтать пришла.

– Вы по делу, ма? – осторожно спросил Ньён, закрывая сундук и присаживаясь на крышку.

Завязав с воровством, он, поупрямившись для вида, нашёл себя в семейном деле, стараясь держаться как можно дальше от чайной – на самых дальних складах, куда в избытке свозились южные травы, специи и песок – огромные мешки песка, который исчезал с поразительной быстротой. Ньён старательно делал вид, что его это не интересует, а сам разнюхал – на колдовство песок уходит. Южане Семиречья полными лодками его вывозили. Так-то.

– По делу, – кивнула матушка Шанэ. Тоже присела на крышку сундука и деловито сообщила: – Мне нужен ответ от Чудьи.

Ньён присвистнул:

– Ма, а я вам говорил, сколько она берёт за один вопрос?

– Даже больше дам, – пообещала матушка. – Потому что срочно.

– Это для вас или для того сыскника? – прищурился зять.

– Для меня, – заверила матушка Шанэ, и её тёмные глаза стали холодными, колючими. – Так и передай своей тётушке – это для меня. Представь себе, сынок, какая-то, да простят меня пески за слова нехорошие, тварь, впитав южную силу и скупив чужие южные заклятья, приехала на Север, в Мелкодонье, и начала убивать. Убивать! Казнить невинных ради новых помощников!

А Ньёна поразило другое.

– Кто вам сказал?.. – пробормотал он.

– Земля слухами полнится, – усмехнулась матушка. – И я знаю, что Чудья раньше сыскной была, что у неё уникальный дар – не просто предвиденья, но и… предзнания. И прежний начальник её выжал так, что Чудья чуть навсегда без силы не осталась. Поэтому она ненавидит сыскников и не хочет им помогать. Поэтому – для меня. На кону честь семьи, сынок. И честь южного колдовства. Нельзя, чтобы про нас думали, будто мы убиваем, чтобы стать сильнее. На Севере живёт немало южан. Нельзя, чтобы нас начали бояться и ненавидеть из-за одной сволочи, которая к тому же явно северная.

Ньён осмыслил услышанное, поёжился и согласился:

– Сейчас же пойду.

– Возьми, – матушка Шанэ достала из кармана плаща мешочек и письмо. – Плата и записка. Зачитай слово в слово и запомни ответ – тоже слово в слово. И передай мою благодарность. А если твоя тётушка захочет с нами познакомиться… – и она улыбнулась. – Хотя, кажется, мы давным-давно знакомы, и Чудья иногда забегает ко мне на чай. Поэтому, – на крышку сундука лёг второй мешочек, – травы для твоей тётушки. Просто так.

– Нет, ну кто вам сказал-то? – досадливо насупился зять.

– Допустим, духи в ожидании Призрачного причала сплетничают, – подмигнула матушка и посерьёзнела: – Жду ответа, сынок. Как можно скорее. Нельзя, чтобы этот колдун сбежал из Семиречья.

– А он точно здесь? – Ньён проворно убрал за пазуху и плату, и письмо.

– Точно. Этот колдун или колдунья здесь. Вряд ли в Мелкодонье или ином городке-соседе – чужаку там надолго не спрятаться, а за своим странности заметят сразу. Думаю, убийца там даже комнату не снимал и появлялся ближе к ночи. Последняя смерть была в первый день осени, то есть он точно успел первично укротить душу и сбежать подальше от места преступления, – матушка встала, оправив плащ. – Семиречье – что стог сена для иголки. Огромная территория, огромное количество жителей. И океан колдовской силы. Он здесь. И я хочу понять, где именно. Хотя бы остров. Хотя бы имя реки.

– Понял, – зять тоже встал. – Вас проводить, ма?

– Нет, сынок, – она улыбнулась. – Работай. Извини, что отвлекла.

* * *

Сидя в лодке, матушка Шанэ рассеянно поглядывала по сторонам. Накануне несколько дней подряд шли дожди, а сегодня по Семиречью бродила колдовская дымка – густая, как сметана, с утра, зыбкая к середине дня. Над болотного цвета водами реки Мелкой плыли рваные зеленоватые клочья тумана. Острова кутались в полупрозрачное марево, в котором темнели парапеты набережных, огрызки оград, крыши домов да влажная листва, и в тишину. Лишь плескались у лодочных бортов волны да изредка всхлипывали в глубинах парков пичуги.

Хороший сегодня день – тихий, не дождливый. И вечер тоже должен быть хорошим во всех отношениях. И главной вечерней удачей станет подсказка от Чудьи. А с подсказкой всё равно, какая будет ночь – хоть дождливая, хоть туманная, хоть штормовая.

Давным-давно, объясняя местным сыскникам суть своего дара и доказывая его полезность, матушка пообещала – и тогдашнему главе отдела убийств, и себе, – что никогда не будет участвовать в расследовании или расследовать сама. Нет, её дело – как можно скорее рассказать о случившемся, найти по свежим следам хоть что-нибудь и дать совет, если потребуется. Всё.

Но сейчас… Да, не просто честь семьи на кону. Но и честь южного колдовства. Хвала пескам, Рьен ей верит и за годы работы матушка Шанэ создала себе определённую репутацию. И есть шанс замять эту гнилую историю и запереть её в архивах Сыскного ведомства. Главное – чтобы простые люди не узнали. Это на Юге призрачные помощники в порядке вещей, а колдуны работают по правилам и чтут древние законы. На Севере же всё иначе. Сильно иначе.

Когда лодка подошла к мосту – горбатому, деревянному, с резными перилами, высоко поднятому над водой, – в тумане показалась одинокая фигура. Сутулый бродяга в рваном плаще любовался течением реки и, заметив лодку, помахал, поклонился.

– Тормозни у моста, любезный, – попросила матушка.

Лодочник подгрёб к берегу и ухватился за крюк, вбитый в парапет. Матушка Шанэ пересела ближе к борту, а бродяга быстро сбежал с моста.

– Возьми, милый, – матушка вынула из карманов ещё два мешочка. – Вот здесь деньги, а здесь – травы к чаю. А нужна будет работа – приходи в чайную, что на Третьем острове. Она там одна.

Бродяга дрожащими руками принял дары и молча поклонился, жестом показав, что не говорит.

– Это не проблема, – матушка Шанэ улыбнулась. – Слух-то есть? Хорошо. Руки-ноги на месте? Отлично. Зима скоро, негоже по улицам плутать. Погонит в путь по весне Кипучая – отпустим, а на зиму приходи. И крышу над головой найдём, и стол будет, и серебрушек заработаешь для новых странствий.

Бродяга тоже улыбнулся и снова поклонился.

– До свидания, сынок, – кивнула она и вернулась на лавку. – Любезный, отчаливаем.

Вечные странники – так называли бродяг и на Юге. Где их было очень мало. Это на Севере чуть беда – и человек оказывается на улице, и никому нет до него дела (а в дешёвых городских гостевых домах и бесплатных ночлежках не всегда есть свободное место). На Юге всех одиноких и обездоленных в семьи забирают, даже стариков свой век доживать. И редкие странники – это не обнищавшие бродяги, как на Севере, это мудрецы-путешественники. Странствия – это их работа: связывать вестями оазисы, рассказывать о мудрости прошлого и настоящего, становиться сильнее через испытания пути и учить силе духа других.

А здесь…

Обитаемому Югу некуда расширяться – напротив, время от времени, когда иссякали водные жилы и умирали островки жизни, он сжимался. А Север год от года разрастался городами да деревнями – и становился всё черствей и бездушней к людям.

Лодочник выгреб на середину Мелкой, отложил вёсла и наполнил парус новым ветром из склянки. Фигура бродяги быстро скрылась в тумане. Матушка Шанэ нахмурилась. А ведь ещё нужно придумать, что делать с душами-помощниками… Если привязка к хозяину сделана по всем правилам и напитана силой, помощникам даже после его смерти придётся долго, от луны до года, ждать Призрачного причала.

А впрочем, внучки подрастают и уже тянутся каждая к своему огоньку. Старшим пора и с помощниками поработать. Матушка с лета размышляла о большой семейной поездке на Юг – и родню повидать, и помощников девочкам подобрать, – но если духи не смогут уйти и согласятся сотрудничать, доброе дело найдётся. Каждому. Но матушка очень надеялась, что у северного самоучки ничего путного и крепкого не получилось. И достаточно будет усыпить невольных помощников в песке – до Причала.

Через час река Мелкая, сузившись, упёрлась в островок-перемычку и, сливаясь с серебристой рекой Тягучей, сменила цвет на светло-зелёный. Крохотный Сто Второй островок в центре слияния двух рек был необитаемым, а находились на нём лишь парк с беседками да четыре моста на крупные близлежащие острова. Сейчас, правда, туман скрывал всё, кроме одного моста на Двадцать Шестой остров, да и тот словно выныривал из ниоткуда и исчезал в зыбкой молочной пелене.

Лодка проскочила под мостом, и её владелец достал новую склянку, меняя направление ветра. Вдоль Двадцать Шестого по Тягучей – и вот матушка и дома. Она сразу ощутила привычное разочарование. Сколько лет живёт на Севере, сколько путешествует по рекам – а каждый раз разочаровывается, когда водная прогулка подходит к концу.

Когда-то, когда матушка Шанэ была совсем юной, их семья приютила странника. Накормила, обогрела, не пожалела воды помыться, а странник отблагодарил долгими красивыми рассказами о таинственном Севере. Где жара – всего две-три луны. Где бывает так холодно, что люди кутаются во множество тёплых одежд. Где столько воды, что в жизнь не испить, а купаться можно часами. Где реки воды текут и по земле, и с небес. Где бывает удивительное явление – снег: замёрзшая и нетающая белая вода. Где колдовство – это тоже вода, и души приходят из рек, а после смерти ждут на Призрачном причале Лодочника, который отвезёт их в Мир вечных вод. И где можно сесть на лодку и плыть, плыть, плыть в туманную неизвестность…

Через несколько дней странник ушёл, а молодая Шанэ, погрезив с полгода колдовскими реками, водами и лодками, поговорила с родителями и, прихватив мужа и узелок с вещами, отправилась на Север. Полюбоваться реками воды, как она всем говорила. И до сих пор любуется, и до сих пор они не отпускают. Для мужа, как и для многих южан, северная погода оказалась губительной, и ни колдуны-лекари, ни собственное колдовство, ни чаи не спасли. Однажды вечером он ушёл в реку Чёрную, а в полночь обычное пламя матушкиной свечи стало голубым – дар определился с направлением и тем самым дал ей новую цель. И новый смысл жизни.

С тех пор она перед каждой полуночью зажигает голубой огонёк для умерших не своей смертью. И лишь чужое злое вмешательство не пустило к ней тех несчастных из Мелкодонья. Но это поправимо. Главное – узнать, где. Рьен-то об этом вряд ли скажет, положившись на своего колдуна. Который ничего не сможет противопоставить призракам, ибо и не видит их, и не слышит. И, кажется, не шибко-то в них верит.

* * *

– Вы так идёте, будто знаете, – пропыхтел мастер Тьёш, с трудом поспевая за своим быстро шагающим спутником.

На середине моста Рьен обернулся, но не для ответа. А чтобы увидеть, как из дверей чайной выскользнула знакомая фигурка и быстро растворилась в тумане. Кто бы сомневался… Нет, обычно матушка Шанэ держится в стороне, но дело этих бродяг слишком сильно ударит по южному колдовству, если всплывёт.

А если они нужное не раскопают, то матушка-то точно найдёт. Значит, надо спешить. Во время рассказа Рьен не раз замечал в её глазах странное выражение и заподозрил, что пощады убийце, если матушка Шанэ доберётся до него раньше, не будет. Сейчас-то северяне считают пожилую улыбчивую южанку просто странной, но если хоть одна живая душа узнает о помощниках южных колдунов…

Рьен ускорился, на ходу объяснив приезжему:

– Ещё лет пятьдесят назад один наш сыскник придумал оборудовать для преступников… логова. Это заброшенные дома на небольших отдалённых островах с плохой историей. Истории, кстати, тогда всем отделом сочиняли сами, а после распускали слухами среди семиреченцев. Проклятые дома, земли бывших кладбищ, подвалы с привидениями… и так далее. Большинству преступников нужны укромные места, и мы их создали. Капканы по сути, в которые регулярно кто-нибудь ловится. В основном воры, которым плевать на проклятье, лишь бы добро припрятать там, где подельники не найдут – побоятся. Но и убийцы не раз попадались. Они верили, что сыскники – тоже люди и тоже боятся проклятий, а им-то, душегубам, терять уже нечего. А мы следим за обстановкой, и только пройдёт слух об отдалённом и проклятом месте – мы его сразу под колпак.

– О-о-о… – с удивлением протянул мастер Тьёш.

– Проверим для начала старые сети. А там видно будет.

В тумане показалась нахохлившаяся фигура помощника.

– Ну что? – на ходу спросил Рьен.

– В пяти местах артефакты сдохли, – хмуро поведал Мьёл, ёжась. Он ненавидел сырость, хотя был коренным семиреченцем. – Туда ехать надо. Остальное в кабинете покажу.

– Группы уже отправил?

– Конечно, нет, – искоса глянул колдун. – Кто знает, что вам эта ваша из чайной наплетёт. А вдруг опять про духов. У нас не так много людей, чтобы с ненормальными всякими воевать.

– Всё правильно. Это опять про духов. И про ненормальных. Которых нам с тобой не увидеть, не понять и, боюсь, не поймать.

– Вы что ж, и колдунью с собой возьмёте? – вздрогнул Мьёл.

– Помяни моё слово, это она нас с собой возьмёт, – фыркнул Рьен.

– Ну и зря, – сморщился помощник.

Суровое серое здание Сыскного ведомства – четырёхэтажное, утопающее в мокром красном золоте деревьев, выстроенное полукругом – пряталось в тумане до последнего. Правое крыло – убийства, левое – кражи, центральное – всё остальное, так называемый отдел общих правонарушений: от незаконного пребывания в городе до пропавших собачек.

– Осмелюсь заметить, простите, нет. Не зря, – осторожно вставил мастер Тьёш, едва поспевая за быстрыми сыскниками. – Сам-то я одно время в Приграничье жил и работал. Много южных колдунов повидал. Они с виду тихие, и кажется, что только с духами общаются. Но нет. Когда ярмарки случались, колдуны такое с песком творили…

Мьёл пренебрежительно хмыкнул, но смолчал о том, что лишь для ярмарок южане и годятся. Наставник крепко вколотил, что собратьев по ремеслу надо уважать. Даже если не знаешь, за что именно и точно ли они собратья, а не шарлатаны.

Рьен первым добрался до небольшой дверки в торце, которая вела к лестнице и прямиком в его кабинет на третьем этаже. Который, к одобрению главы отдела убийств и удивлению мастера Тьёша, был занят. Невысокий рыжий парень сидел, сгорбившись, за начальственным столом и с упоением строчил очередной отчёт.

– Как дела, Сьят? – Рьен, прищурившись, быстро оценил количество папок слева и справа от парня – обработанных было на порядок больше. – Заканчиваешь?

– Сегодня доделаю, – проворчал рыжий, недовольный тем, что его отвлекли.

Мастер Тьёш с изумлением посмотрел на гору папок и неловко заметил:

– А я, простите, сам…

– А я смену ращу, – ухмыльнулся Рьен. – Парень ненавидит кровь и трупы, но хочет работать только у нас, а я ненавижу отчёты и прочие бумаги, зато люблю полевую работу. Тьёш, присаживайся. Сьят, отвлекись, послушай и черновик набросай. Мьёл, показывай.

Рыжий немедленно отодвинул недописанное и вытащил из ящика начальственного стола пачку бумаг, новое перо и склянку с колдовством. Деловито проткнул тонкую стенку склянки пером, и оттуда на чистую бумагу выплеснулось чернильно-чёрное облако. Сьят бросил склянку в мусорное ведро и вопросительно посмотрел на начальника. Даже строго – давайте, мол, время дорого, дел по горло. И, пока Мьёл расставлял на широком подоконнике свои склянки, Рьен быстро ввёл обоих своих помощников в курс дела.

– Никому не показывать и не рассказывать, – добавил он сурово, обращаясь к Сьяту. – Когда закончишь, папку сдашь в секретный отдел архива с пометкой «Получать только с личного письменного разрешения главы отдела». И свою фантазию тоже попридержи. В народ это дело уйти не должно. Ни в каком виде.

Рыжий помощник понятливо кивнул. Помимо высокохудожественных отчётов он увлекался и рассказами, сюжеты для которых не мудрствуя лукаво брал прямо из закрытых дел, переделывая лишь имена. А после отправлял в «Вести Семиречья», где печатался под псевдонимом. Рьену как-то попался на глаза один из рассказов, но ругать своих он не любил. Поэтому, взяв газету, подошёл к Сьяту и тихо спросил:

– А если это сейчас читает та семья, которая до сих пор не оправилась от трагедии? Не можешь придумать сюжет сам, бери старые дела – пяти-десятилетней давности. Но не свежие. И добавляй больше деталей от себя. Понял?

Рыжий ужасно смутился и мгновенно внял. И с тех пор следовал начальственному совету во всём.

Мьёл стукнул по подоконнику, привлекая внимание.

– Двести Пятый остров, – провозгласил он и разбил склянку.

Над столом сгустилось чёрное облако, из которого постепенно выступили детали – заброшенный дом с заколоченными окнами, неухоженные колючие кусты вокруг, низкие ветви деревьев над остатками крыши, клочья обычного тумана повсюду. Никаких следов деятельности «видящие» артефакты не отмечали.

– Дальше, – кивнул Рьен.

Колдун помахал рукой, и картинка развеялась, как дым на ветру.

– Восемьдесят Шестой, – Мьёл разбил следующую склянку.

Изъязвлённый временем, но всё ещё величественный трёхэтажный особняк, окружённый древними елями, угрюмо глянул на людей чёрными провалами окон.

– Пусто, – быстро изучил «мышеловку» Рьен. – Дальше.

А когда двадцать три «ловушки» закончились, он признал неизбежное:

– В лодку. По очереди к тем пяти островам, где сдохли артефакты. Заодно и обновим.

– А если и там пусто? – Мьёл уже быстро подметал пол, убирая осколки склянок.

– Копнём в другом месте, – Рьен пожал плечами. – Долго, что ли, разведать, кто в знаковые дни на сутки арендовал лодку?

– А если у него своя? – колдун вернул веник в угол, отряхнул руки и застегнул куртку.

– На границе Семиречья отмечаться так и так надо. Тем более своим, чтобы пошлину не платить. Много ли, думаешь, найдётся тех, кто по первым-последним лунным дням в Мелкодонье наведывался? Дорога-то из Семиречья туда одна. И там-то отмечаться не нужно. И очень, кстати говоря, зря наши соседи никак не установят пропускную систему. Хотя бы вот для таких дел.

– А если он всё же не здесь? И вообще после каждого убийства в разных городах прятался и из разных мест всегда в Мелкодонье приезжал? – не унимался Мьёл. – Мало, что ли, бесхозных островов вне городских границ? Поставил землебитку, навёз туда жратвы и сиди луну. А как время, так приехал, днём закупился, ночью убил – и ищи ветра в поле.

Приезжий сыскник задумчиво крякнул, Сьят схватил чистый лист, чтобы записать идею, а Рьен улыбнулся.

– Я очень надеюсь, Мьёл, что ты против закона не пойдёшь никогда, – заметил он весело. – Тебя с твоей фантазией нам точно не поймать. А пока давай исходить вот из чего: преступник не в курсе, что мы знаем о южных обычаях колдовства, помощниках, знаках и казнях. Он почти год водит за нос опытных сыскников Мелкодонья и безнаказанно убивает, то есть уверен в себе и своём деле. И такие дикие меры предосторожности не соблюдает.

* * *

Первые три «капкана» предсказуемо пустовали, а вот в четвёртом их ждали – правда, не тот, кого ждали сами сыскники, за исключением, пожалуй, Рьена. На покосившейся скамейке у грубо сколоченного причала сидела одинокая фигурка в песочного цвета плаще.

– Нет, ну никуда без неё, а… – раздражённо пробормотал Мьёл, гася ветер.

Лодка закачалась в полушаге от причала, и матушка Шанэ встала, подобрала полы плаща и смело ступила на старые доски.

– Мы опоздали, – заявила она сходу. – Они здесь были и ушли совсем недавно. Почуяли ваши артефакты. Мои помощники, кстати, их тоже сразу нашли.

Рьен встал и протянул руку, помогая матушке перебраться в лодку.

– И где же они? – уточнил он. – Артефакты? И беглецы?

Оказавшись в лодке, матушка Шанэ обернулась. Вечерело, и призрак одинокого кособокого дома, запорошенного листвой, таял в густом тумане. Да, чуть-чуть опоздали… Чудья всё верно сказала – и всё-таки помогла.

В голубую воду реки Говорливой с громким плеском свалилось… нечто. Мьёл вытянул шею, но ничего не увидел. Пока матушка Шанэ не бросила в реку свой шейный платок. Тёмная ткань повисла в воздухе и замерла. Колдун невольно сглотнул. Опять эти её фокусы…

– Артефакты ваши – под порогом, на крыше, в очаге, слева от причала, на заднем дворе, – спокойно перечислила матушка, усевшись на лавку под навесом. – Грубо сработаны, волшбу в доме за сотню шагов чуешь. Хорошо, помощники у нашего убийцы новые, слабенькие. Не сразу учуяли. Он даже успел тут недолго пожить. А убегал торопливо и кое-что обронил, – и она вытащила из нагрудного кармана записку. – Возьми, сынок.

Рьен быстро развернул и пробежал глазами по косым строчкам.

– Четыре ошибки, – заметил он, свернув записку. – Мальчишка писал?

– Один другому, – кивнула матушка. – Договаривались о встрече перед побегом. По такому следу я не смогу найти живого, а вот мёртвого – легко, – и она указала на свой шейный платок. – Следуйте за ним. И хорошо, сынок, – осторожный улыбчивый взгляд в сторону Мьёла, – если ты спрячешь нас в тумане. Хочу закончить с этим делом до полуночи.

Колдун тихо фыркнул, но наполнил парус попутным ветром и согнал к бортам туман, поднял его стенами, оставляя крошечный просвет, чтобы видеть целеустремлённо плывущий против течения Говорливой клочок шерстяной ткани.

– Зачем он записку-то, простите, взял? – застенчиво спросил Тьёш, сев рядом с матушкой. – Убивец?

– Двое из моих тоже просили оставить что-нибудь при себе, – пояснила она. – Вещизм свойственен многим мёртвым. Им кажется, что знакомое материальное делает их чуть ближе к потерянной жизни. И колдун обязан исполнить это первое и последнее требование духа, иначе и заклятье подчинения плохо ляжет, и дух буйным будет, непослушным. А если помощник передаётся по наследству, новый хозяин обязан забрать и сберечь его вещи.

– А сколько у вас помощников? – Рьен, стоя на носу лодки, обернулся. – Хотя бы примерно? И насколько они… старые?

Матушка Шанэ накинула на голову капюшон, прячась от сырого ветра, и тихо ответила:

– Примерно шестеро, сынок. Две ищейки, два разведчика и два охранника. И они очень древние – от бабки в наследство достались. И они все… колдуны. Нагрешившие так, что ещё моей правнучке служить будут.

Рьен чуть было не спросил «а не примерно сколько?», но вовремя прикусил язык. Негоже лезь в чужие тайны, особенно в те, в которых он всё равно не разберётся. Главное, что за те тридцать лет, что матушка жила в Семиречье, от её помощников ни хлопот, ни забот, ни убийств.

– То есть, – кашлянул он, – количество помощников при колдуне может быть любое?

– Любое, – и матушка Шанэ проницательно посмотрела на Рьена. – А если ты таким образом пытаешься узнать, что я буду делать с чужими помощниками… – и, вздохнув, она понизила голос: – Вариантов много. Разных. И отпустить могу попробовать, и путь до Призрачного причала указать, и в семью пристроить. Я одного боюсь, сынок: если колдун упрётся, то помогать будет некому. Но очень надеюсь, что он недостаточно опытен, чтобы натравить помощников. На меня. Или на тебя.

– Пленных, значит, не берём? – с нервным смешком вставил с кормы Мьёл.

– В мире нет ничего ценнее живой души, – ещё тише отозвалась матушка. – И если колдун не успел полностью закабалить помощников… – она поморщилась, поёжилась: – Да без толку гадать. Найдём. Оглядимся. И всё прояснится. Но я попрошу вас вперёд меня не лезть. Вы моего помощника-то не видите, хотя он материален. Про ту несчастную семёрку и говорить нечего.

– А если их, простите, больше? – прошептал мастер Тьёл. – И другие есть – старые?..

Матушка Шанэ недобро усмехнулась в ответ:

– Ему же хуже.

– Ему, да? – задумчиво повторил Рьен. – Значит, вы узнали не только то, где, но и о том, кто?

– Я встречала много путешественников, сынок, очень много, – грустно улыбнулась она. – И когда жила на Юге, и когда обосновалась здесь. Женщин среди них не было.

* * *

– Восемьдесят Шестой остров?.. – прошипел Мьёл и сердито глянул на матушку Шанэ. – Но здесь же работают наши артефакты!.. Мы были на этом острове совсем недавно, обыскали дом и обновили всё следящее! Издеваетесь?!

Однако сквозь ночь и туман с одинокого нежилого островка сияла цепочка тусклых огней.

– Вот именно что обыскали вы дом, – хладнокровно возразила матушка, встав. – Да ещё и тогда, когда он был пуст. Вы отплыли – преступник причалил. А артефакты он либо нарочно не портит, боясь тревоги, либо его помощники слишком слабы, чтобы почуять их сразу.

– Какое коварство… В следующий раз посадим Сьята наблюдать за «капканами» беспрерывно, – пробормотал Рьен, безуспешно всматриваясь в туман. – Мьёл, чтобы завтра же сел думать, как объединить наблюдение за всеми объектами в одной склянке. Одна склянка – и все объекты в одном же ряду, понял? И минимум час беспроблемного наблюдения за всеми сразу. И над маскировкой артефактов, кстати, поработать не помешает.

Колдун почесал затылок, попереливал из ладони в ладонь чёрную воду и хмыкнул: капля за каплей даёт поток?..

– Уже придумал, – проворчал он и сжал кулаки. – А что… – и запнулся.

Матушка Шанэ вынула из кармана плаща небольшой с виду мешочек и щедро швырнула песок за борт, что-то быстро пробормотав. В тумане сверкнули колкие звёзды, в реке булькнуло, а над лодкой хлопнули незримые крылья. И матушка, резко вскинув руки и ухватившись за нечто невидимое, взлетела над лодкой и разом пропала в тумане.

Мьёл протёр глаза и мрачно посмотрел на начальника. А тот ухмыльнулся и подсказал:

– К берегу давай. Только тихо.

Колдун поспешно опустил руку за борт, и бегущая с его пальцев чёрная вода смешалась с мерцающей голубым водой Говорливой. И лодка бесшумно скользнула туда, где мелкие волны омывали каменные столбы причала.

– Не успеем, – проворчал он.

– На наш век хватит, – отмахнулся Рьен, однако в полосу тумана всмотрелся тревожно. И явно, подавшись вперёд, прислушался, но с островка не донеслось ни звука.

А мастер Тьёш по-прежнему незаметно сидел на скамье и улыбался про себя. Он, конечно, мог бы предложить семиреченским сыскникам не торопиться и с уверенностью добавить, что к тому времени, как колдун «нащупает» причал и приведёт лодку к суше, на оной уже всё закончится. Но промолчал, чтобы не беспокоить и без того нервного колдуна.

В своё время Тьёш не только на ярмарках южан видел, но и в деле – в поединках. И северному колдуну преступник был не по зубам – просто потому что одолеть южную волшбу можно лишь тогда, когда очень хорошо её знаешь. А иначе и пытаться не стоит. Как и на остров, само собой, преждевременно лезть.

* * *

Матушка Шанэ приземлилась в двух шагах от дома, велела помощнику держаться рядом и достала из кармана плаща второй мешочек – самый обычный, бесцветный и потёртый. И, щедро зачерпнув песка, резко швырнула его в туман.

Порыв горячего сухого ветра смёл молочную пелену сразу со всего острова, обнажая заброшенный трёхэтажный особняк в кольце древних елей, шпили скал позади дома, жухлую траву, огрызки деревянной беседки и колдовские фонари вдоль стен. А после, срывая дверь и выбивая остатки стёкол, ветер ворвался в дом и в считанные минуты «вымел» оттуда преступника, швырнув его на землю в двух шагах от матушки. И замер подвижным песчаным вихрем, чей «хвост» исчезал в матушкином кулаке.

Она хмуро посмотрела на кряхтящего старика – невысокого, сухого, с дочерна загорелой кожей и залысинами на седой голове, в бедной старой одежде – залатанные рубаха и штаны, длинная засаленная безрукавка и поношенные сапоги. Старик, наглотавшись песка, то чихал, то хрипло кашлял, сплёвывая, а матушка брезгливо изучала его и пыталась понять: зачем? Зачем этому неслабому северному колдуну столько помощников? Разве что, коль так одет…

– Поторговать призраками решил, а? – негромко спросила она. – Или кое-кто на Юге не просто так знаниями и песком поделился, а в обмен на часть помощников? С которыми так легко обворовывать и убивать?

Старик снова сплюнул, поднял голову и зло оскалился.

– Одно движение или неверное слово – и ветер перемелет тебя в труху, – сухо предупредила матушка. – Раз бывал на Юге, то, поди, знаком с нашими Затейниками. И добрых видел, и, конечно, злых, да?

Колдун покраснел от злости и каркнул:

– Ну убивай, чего!

– Нарэ!

Из-за спины матушки Шанэ выступил серый пёс.

– Возьми брата и обыщи дом, – велела она. Посмотрела на старика и поморщилась: – Убить? Размечтался. По законам Юга, тебя казнят, а твой дух будет вечно служить тюремным колдунам.

Старик грязно выругался.

– Но если ты отдашь песок и помощников – сам, – то тебя казнят по законам Севера, – продолжила она. – А на Юге о тебе и твоих делишках никто не узнает. Правда, тогда тебе придётся придумать и обосновать причину, по которой ты убил столько беззащитных людей. Выбирай. Быстро.

Со стороны причала донёсся шорох.

– Твоя взяла, – старик вынул из-за пазухи один крохотный мешочек, второй, третий.

А остальные уже несли в зубах верные псы.

– Имя, – матушка Шанэ требовательно посмотрела на него сверху вниз. – Кто раскрыл тебе тайну помощников? Быстро.

Над головой старика угрожающе хлопнули крылья. Он опасливо глянул вверх, увидел пустынного стервятника, сплюнул зло и выдохнул:

– Колдун Ирдэ. Третий Западный оазис. Он же и рассказал, как чужой песок приручить. Вы этого не можете, а мы… Другая кровь может.

– Ирдэ? Знаю такого, – кивнула матушка. – Встань.

Старик медленно встал.

– Ты! – взревел позади них Мьёл. – Порву, паскуда!

Преступник съёжился.

– Знакомый? – отступая, поинтересовалась матушка Шанэ и предупредила: – Близко не подходите. Ветер напасть может.

– Мы этого «добропорядочного» горожанина уже лет десять ищем, – подошедший Рьен ответил спокойно и вежливо, но на старика смотрел мрачно. С обещанием. – За кражи. За разбой. За изготовление запрещённых артефактов. И отдельно Мьёл за то, что при последнем задержании этот деятель едва его не утопил. И сбежал. Мы всё ломали голову, куда. По всему Северу портреты разослали. С Приграничьем связались. А про Юг-то и не подумали.

Старик зло сплюнул.

– Можно я его прям тут, а?.. – просительно зашептал Мьёл.

– Нельзя, – припечатал Рьен. – Скрутить и…

Матушка Шанэ пробормотала что-то на южном. Песчаный вихрь набросился на старика и через мгновение осел пылью, оставив на жухлой траве бесчувственное связанное тело.

– Забирайте, – она завернула и убрала в карман плаща мешочек с песком. И серьёзно посмотрела на Рьена: – А ты, сынок, решай. Кажется, он уже на утопление дел наделал, да, ещё до казней бродяг? Подумай, стоит ли упоминать нас. И можно ли объяснить все смерти в Мелкодонье… иначе. И не касаться южного колдовства вообще.

Рьен хмуро кивнул, и матушка добавила:

– Он назвал имя того, кто на Юге продал ему запретные знания о песках и казнях. У нас нет наблюдения за колдунами, но есть суд. И есть тот, кого мы называем Эмэ – духовный наставник, хранитель знаний, вершитель судеб. Я многое знаю поверхностно, а вот Эмэ знает всё. И я могу с ним связаться, чтобы попросить совета и рассказать о нарушениях. Я подожду до завтрашнего вечера. Решишь упоминать Юг – приходи к десяти вечера. Познакомишься с Эмэ лично. Не решишься… приходи в любое время. Как обычно. Просто на чай.

Она наклонилась и подобрала мешочки с чужим песком.

– А это, с твоего позволения, я заберу. Это помощники, и вам они ни к чему. Вам хватит и личных вещей убитых. Мои ребята сложили их в коридоре. Я не хочу никого неволить и запру всех в песке, пока к Призрачному причалу не запросятся. Забирай вещи. И решай.

– Спасибо вам за помощь, – Рьен склонил голову. – Подождёте, пока мы осмотримся?

– Конечно, – матушка Шанэ повернулась к причалу. – Путы продержатся шесть-семь часов, а после рассыплются. Время есть. Да и не доберусь я до своей чайной без вас.

А Мьёл уже сунулся в дом и вернулся, вытащив оттуда огрызок старого ковра с горкой самых разных вещей – перчатка, склянка с духами, огрызок бумаги, ремень от старой сумки.

– Что-то привяжем к убитым, что-то нет. Туманом рек давно следы смыло, – он искоса глянул на матушку и вдруг торопливо спросил: – Так как он убивал? Пожилую женщину? Девицу на набережной? Которая вроде как уснула и не проснулась? А?

– Помощники жизненные силы забрали, – объяснила матушка Шанэ, поглаживая один мешочек. – Достаточно первого бродягу вином напоить – обычным, но вусмерть. А потом бросить человека в мороз на улице. И метку поставить. А остальных уже первый помощник забирал. Не зря он с начала зимы убивать начал – зимние помощники самые слабые и потому самые послушные.

Мьёл вопросительно посмотрел на начальника, а тот пожал плечами и негромко сказал:

– Осмотр заканчиваем. Ты – остров, я – дом. Остальное будем решать не мы. А главы Сыскных ведомств – нашего и Мелкодонья. Как они скажут, так и будет. Наше с тобой дело – найти, объяснить и предъявить. Начали.

А матушка Шанэ остановилась на причале рядом с мастером Тьёшем, который терпеливо ждал всех, изучая звёздное небо. И явно обдумывал услышанное.

– Что скажете? – осторожно поинтересовалась матушка.

Сыскник пригладил усы и с сожалением ответил:

– Не пустят дело дальше. Скользкое, простите, больно. Ладно бы наши что-то запретное изобрели, а вот запретное южное пользовать… Об этом проще ничего не говорить. Ни в одном отчёте.

– Согласна, – она перебрала мешочки с чужим песком и с облегчением отметила: – Все уйдут. Никого не смог крепко привязать. Чистые души, быстро Призрачный причал найдут.

– Даже тот, кто силы живых забирал, убивая? – любопытно посмотрел мастер Тьёш.

– Даже. Подневольный же. Не сам хотел.

С острова донеслись голоса – сыскники, похоже, закончили и что-то живо обсуждали. Мастер Тьёш снова глянул на матушку и застенчиво попросил:

– А можно, простите… моего молодого к вам?.. Ведь если не дадут делу ход… Он же огромную работу проделал, а вроде как зазря. Расстроится. А вы о южном колдовстве расскажете, своё понимать подучите… Жалко парня. Старался ведь.

– И такой нарыв вскрыл, – согласилась матушка Шанэ. – Без него мы бы так ничего и не узнали. Конечно, можно. Приезжайте в любое время. И угощу, и расскажу. Дело-то одно делаем. Пожалуйста, помогите мне сесть в лодку. Спасибо.

Призвать своих помощников, которые по-прежнему серыми тенями рыскали по островку, – и домой. А с остальным – прав Рьен, – пусть разбираются те, кто имеет соответствующие должность и полномочия.

* * *

– И всё-таки нет, – протянула матушка, когда Рьен забежал в чайную через день на завтрак.

– Но мы заметки в архиве оставили. С пометками «Южное колдовство», «Необъяснимые случаи» и прочее. Сьят, пока нас не было, такую историю сочинил, что теперь страдает от невозможности публикации, – Рьен улыбнулся и с сожалением добавил: – С одной-то стороны, это правильно, наше незнание – это спокойная жизнь всех южан на Севере. А с другой…

– А пусть-ка он ко мне зайдёт со своей историей, – матушка Шанэ хитро прищурилась. – Если её переделать так, что всё случилось на Юге в незапамятные времена… Вам будет полезно узнать о южанах чуть больше. У нас ведь интересное колдовство. Полезное, если использовать его правильно. А вы ничегошеньки-то о нас не знаете.

– Отправлю вечером, – пообещал Рьен. – А что ваш Эмэ? Это имя? Или должность?

– Должность. Я всё рассказала. Колдуна Ирдэ найдут и казнят – прилюдно и с оглаской. О его делах узнает весь Юг, а его случай будет знаком для остальных: не продавать чужакам древние тайны, не учить их запретному. Эмэ сказал, что и чужой песок теперь найдут и уничтожат. Мы полагали его безвредным, а оно вон как вышло.

Рьен поставил на стол пустую чашку и внимательно посмотрел на матушку Шанэ:

– Вы уверены? В том, что о вас надо рассказывать? Много лет о ваших колдунах знали разве что в Приграничье. Может, лучше оставить всё как есть?

– Правду не спрячешь, – матушка качнула головой. – Ещё пару дней назад я бы сказала, что да, ты прав, и нам разумнее затаиться. А сейчас… Если бы не тот молодой и упёртый колдун из Мелкодонья, правда о призрачных помощниках однажды вышла бы нам боком. И кто знает, не повторится ли история. Эмэ, конечно, примет меры, но не поздно ли? Не прячется ли где-нибудь на Севере или в Приграничье, выжидая, ещё пара-другая деятелей? Пусть лучше люди начнут понемногу узнавать о южанах хорошее, нежели однажды узнают только плохое и страшное.

– Пусть, – согласился Рьен, вставая. – Спасибо за чай.

– Всегда тебе рада, сынок, – улыбнулась матушка Шанэ. – Хорошего дня.

И теперь надо держать ухо востро. И предупредить всех обитающих на Севере южных колдунов о том, что случилось. А значит, письма, письма, письма… Пока, хвала вечным пескам, всё тихо и опасная осень лишь набирает силу.

Дело 3: Ничего рыжего

День выдался хлопотный, а вечер и того пуще. Из-за наплыва посетителей матушка Шанэ закрыла чайную позже обычного, а когда поднялась к себе, быстро поужинала и переоделась ко сну, вспомнила, что не зажгла путеводную свечу. И усталость шептала: «Да ничего, если одну ночку-то без…», и сытый кот так сладко урчал в кресле, что хотелось забраться в постель, но долг… Нельзя предавать то, что даёт жизни смысл. Даже если очень устал и возраст подводит.

Накинув халат и прихватив новую свечу, матушка, зевая, спустилась вниз, открыла тайную дверку и замерла с приоткрытым ртом и ладонью у лица.

– Доброй ночки, подруга, – улыбнулась из-за стола величавая седая женщина, мерцающая голубым. – Видишь, нашла к тебе дорожку. Сама. Всегда верила в твою силу.

– Эвья! – ахнула матушка Шанэ. – Кто ж тебя-то?.. И за что?..

Эвья Ру принадлежала к богатому, знатному и уважаемому в Семиречье роду. Молодые годы Эвья полностью посвятила воспитанию троих дочерей, двоих сыновей и одного мужа, а после решительно взялась наводить порядок в любимом городе. Подала прошение на вступление в Городское ведомство, быстро получила должность главы отдела благоустройства и, засучив рукава, погрузилась в работу. А через год заняла место главы ведомства, и так при ней все заработали, так загорелись желанием сделать Семиречье лучше, чище и добрее – и ведь сделали же.

По северным меркам очень маленькая и хрупкая, бледная до прозрачности и рано поседевшая, Эвья управляла Городским ведомством жёстко и беспощадно, без раздумий увольняя лентяев и принимая на работу людей и без опыта, и без связей, зато трудолюбивых и полных идей. И отошла от дел совсем недавно, воспитав подходящую смену. И всего-то две луны наслаждалась покоем в окружении любящих внуков. И как же так-то?..

– Ну-ну, не хнычь, – нахмурилась призрачная женщина, гордо выпрямившись. – Ну убили. Так я стольким хвосты прижала и накрутила в своё время… До сих пор удивляюсь, что так поздно. Да не хнычь ты!

Матушка Шанэ дрожащей рукой поставила на стол свечу, села и достала носовой платок. Промокнула мокрые глаза и тихо, деликатно высморкалась. Жалобно посмотрела на Эвью и снова уткнулась в платок – ни слова с языка не шло. Ведь без малого тридцать лет дружили – с самых первых дней открытия чайной…

– Южане… – закатила глаза старая подруга. – Чуть что – сразу в слёзы…

Матушка снова тихо высморкалась и замахала рукой: мол, погоди ты, дай осознать…

– Ладно, рыдай, – смирилась Эвья, стягивая на груди цветастый платок и откидываясь на спинку стула. – Но недолго. Боюсь, Шанэ, в обрез у нас с тобой времени.

– В смысле? – вынырнула из платка матушка.

– Убийцу взяли с поличным, да не того, – сухо пояснила подруга. – Не ту. Вину взяла на себя девочка-служанка. Дескать, выкинула я её папашу из ведомства, а он с тоски запил да повесился. А она злобу затаила и пошла в мой дом служанкой, чтобы убить.

– И ты не знала? – не поверила матушка Шанэ.

– Да знала, конечно, – поморщилась Эвья. – Она только на испытательный срок заявление подала, а я уже всё про неё знала. И про папашу – той ещё ленивой задницей был, и без увольнения спивался. Я, кстати, не увольняла его, только в должности понизила. А он обиделся, расскандалился, хлопнул дверью и ещё год на каждом углу рассказывал, какая я змея. А вот девочка у него хорошая – работящая, сметливая. Неловкая только – столько посуды перебила… Но я её всё равно оставила.

– А почему же думаешь, что не она? – матушка всё же зажгла свечу, и та сразу загорелась голубым, лишний раз подтверждая: да, убили.

– А потому что, Шанэ, она неловкая, – с нажимом повторила подруга. – Знаешь, есть такие люди – с руками не из того места. А у этой они вообще непонятно откуда растут. И потом. Она рыжая. И одевается ярко. Когда её взяли, она была в красном платье и с непокрытой головой. Волосы рыжие, лицо и руки в веснушках – вся как есть рыжая. А я помню убийцу тёмным. И ростом выше. И совершенно точно в нём не было ничего рыжего.

– И переодеться она бы не успела? – задумчиво промокнула глаза матушка Шанэ.

– Нет, я дралась и орала, – усмехнулась Эвья. – Я ж не сдамся, покуда дышу, ты же знаешь. Я весь дом переполошила, пока меня подушкой… Дети, внуки и слуги сбежались мгновенно. Девочка бы не успела. Она подолгу даже с обычным плащом возится, а это её платье ещё и на спине застёгивалось.

– Кстати, а плащ накинуть?..

– Лишних вещей в моей комнате и в коридоре следствие не обнаружило.

– Ну, – собралась матушка Шанэ, – тогда я быстро переоденусь – и бегом к Рьену. Поди, не спит.

В дверь чайной тихо и вежливо постучались.

– Не спит, точно, – хохотнула подруга. – Открывай. Зуб даю – наш мастер сыскных дел на пороге. В смятении и сомнениях, ибо не дурак.

Матушка быстро открыла дверь и даже не удивилась Рьену. А тот мялся на пороге, сжимая в руках шляпу, и явно не знал, с чего начать. Ведь вроде бы убийца пойман – так откуда бы неупокоенному в чайной взяться? Но прежде надо как-то сказать, что дорогой подруги больше нет.

– Заходи, сынок, – она отступила и неожиданно для себя тихо шмыгнула носом.

– Пришла, да? – понял Рьен и смущённо добавил: – Я увидел свет в окне, не то бы…

– Пришла, – грустно кивнула матушка Шанэ. – И уверяет, что вы не того убийцу взяли.

– Конечно, не того! – крикнула Эвья.

– Полностью с ней согласен, – заверил Рьен, цепко оглядывая чайную. – Эта странная девица на допросе так волновалась, что пять раз уронила стул, прежде чем села, и пару раз сама чуть мимо сиденья не промазала. Куда такой убивать? Себя бы скорее удавила. Случайно. От волнения.

Подруга засмеялась:

– Скажи, что он прав, Шанэ!

– А давайте-ка мы все чаю быстро глотнём и успокоимся, – решила матушка. – И обсудим, кто, что, почему и зачем. По порядку.

* * *

– Накануне не было ничего необычного, – прихлёбывая чай для призрака, рассказывала Эвья. – Вы меня знаете, я внимательна к мелочам и прочему. Ничего необычного. Вообще. За последние несколько лет даже ничего не вспомню… если не считать того, что я устала и ушла из ведомства. Между прочим, – добавила со значением, – послушавшись мужа. Вот это странность так странность. А в остальном – тоска зелёная.

Матушка подробно пересказывала. Рьен быстро записывал.

– Вечером тоже тишь да гладь, – продолжала старая подруга. – И спать я ушла как обычно – в девять вечера. Думала, вот уволюсь – буду полуночничать, вставать-то рано на службу не надо. А вот и нет. Привычка – противная штука. В пять утра подскакиваю, в девять уже сплю.

– Ты раньше всех засыпаешь, так? – Рьен поднял голову и всмотрелся в тень на стене: хрупкие, но гордо развёрнутые плечи, тонкая шея, складки платка, ночная косынка, скрывающая пышные волосы. И чашка в маленькой руке.

– Да, даже раньше внуков, – усмехнулась Эвья. – У мужа три дня назад был день рождения, и все дети с семьями приехали. И остались погостить – я со своей службой их давно не видела. Когда я ушла спать, мелочь ещё носилась – детская как раз над моей комнатой. Но мне шум не помеха, я при любых обстоятельствах ровно в девять засыпаю.

– И все об этом знали? – уточнил Рьен.

– Конечно, – кивнула она. – У меня такой распорядок… почитай, с тех пор, как я в ведомстве поселилась. Лет десять то есть. И прислугу я в основе своей не меняла – у меня ребятишки один к одному, не придраться. За это время трое ушли по старости – две горничных и садовник, но со стороны я лишь одну рыжую и взяла. В остальном дети за родителей остались. Конечно, знали.

– Дальше? – снова уткнулся в бумаги Рьен.

– Я заперлась и сразу уснула, – нарочито бодро продолжала Эвья, и лишь чашка чуть-чуть дрогнула в её руке. – Проснулась оттого, что на меня что-то навалилось. Я лягнулась, что-то уронила и орать. Точно говорю, Рьен, не служанка это была, не Иххо. Она же с Пропавших островов, из Северного моря, а все островитяне дохлые. И папаша её был дохляк, и она такая же. Ветер дунет – унесёт, сквозняком повеет – сразу сопли. А этот или эта, с подушкой… сильное существо. Не знаю, девка или парень, но сильное. И в тёмном во всём, а она же рыжая. У нас во дворе столько фонарей, что в комнатах всегда сумрак. Даже с зашторенными окнами многое видно.

Матушка Шанэ, пересказывая, снова отёрла влажные глаза. Эвья посмотрела на неё недовольно, а Рьен – с сочувствием и пониманием. Он и сам до сих пор не мог поверить, что у кого-то понялась рука на столь чудесную женщину.

– А потом я очнулась уже не в себе, – закончила Эвья почти весело. – За дверью шум-гам, а в комнате никого. Кто первым ворвался, не помню, не очень я соображала, да и орали все. Я в уголок отошла – подумать, понять, осознать, примириться… А после слышу, Иххо, дура эта, кается прилюдно – я, мол, убила, задушила подушкой, я только за этим сюда и пришла, чтоб за папашу, значит, поквитаться… Э, нет, подумала я, не ты это, ой, не ты. И бегом к Шанэ.

– Заперлась изнутри? А окно открыто было? – уточнил Рьен. – А потайные двери в твоей комнате есть? И запасные ключи?

– Окно открыто, но третий этаж, Рьен, – покачала головой Эвья. – Не верю. А про потайное не скажу – не знаю. Дом-то древний, ещё мой пра-сколько-то-пра его строил, а он один из первых заселился в Семиречье. Всё может быть. Основатель-то, первый Ру, колдун был. В доме много колдовства. И тайники тоже вероятны. Ну и запасные ключи – у моей личной горничной, а она тёртый калач. За сорок лет работы ни разу не потеряла и не забыла ни ключа, ни связки. И в это время она точно не спала – она позже всех ложится, да перед сном ещё и обойдёт комнаты на пятнадцать раз. Скорее всего, она-то и шум услышала, и дверь первой открыла.

Рьен задумчиво покивал, что-то записал и уставился в окно.

– А тебя что смутило? – после минутной паузы поинтересовалась Эвья. – Почему решил, что это не Иххо?

Матушка пересказала и с любопытством посмотрела на Рьена: да, почему?

– Первое заклятье правды повело себя странно, – отозвался он. – Вода должна была стать белой, а она посерела. Мьёл уже тогда первым сказал, что девочка не убийца. Знает что-то, покрывает кого-то, но не убийца. Именно в таких случаях именно это заклятье и серело – и правды не говорит, но и не врёт значит. Мьёл взялся дальше проверять. Из семи проверок одну Иххо провалила, а ещё две были как первая. А для уверенной в себе убийцы это много. Мьёл после заметил, что она явно собиралась и планировала, она крепко верит, что виновата… Но вот задушила не она.

– Это твой опыт говорит? – оживилась Эвья.

– Да. У нас уже были похожие случаи, – Рьен начал собирать записи в папку, – например, когда сосед на соседа собаку натравил, и та его загрызла насмерть. И виноват, и не виноват. Он воспитал в злобе, он с поводка спустил, но убило другое существо. Легко после заявить, что пёс сам напал, а я, мол, дурак, привязал плохо.

Женщины переглянулись, и матушка несмело предположила:

– А девушка… колдунья?

– Мьёл не понял, – Рьен качнул головой, – но он и вас колдуньей не считает. А колдовство островитян из Северного моря для нас тайна.

– Хочешь, я её проверю? – предложила матушка Шанэ.

– И я! – подпрыгнула Эвья. – Мне же с вами можно? Ну Шанэ! Ну по старой дружбе!

– Недолго, – строго решила матушка. – Каждая минута вне моего дома – это капля силы рек в тебе. Переберёшь – Лодочник тебя не учует. Я могу вытянуть из тебя лишнее, но это неприятно и опасно для души.

– А где она сидит? – немедленно уточнила подруга. – Спроси-спроси! Я же могу проходить сквозь стены. Сбегаю вперёд вас и понаблюдаю. А то пока вы оденетесь и доползёте…

– Второй уровень, шестая камера, – объяснил Рьен. – Вход со стороны моего отдела. Из кабинета Мьёла, а он смежный с моим, можно лестницей сразу в тюрьму спуститься. Серая дверь.

– Догоняйте! – крикнула Эвья и выпорхнула из чайной.

А Рьен встал, посмотрел на матушку Шанэ и обнял её. Матушка немедленно расплакалась.

– Нам всем будет её не хватать, – тихо сказал он. – И никакая правда об убийце не восполнит потерю. И никакое наказание не вернёт ушедшего. Но мы всё равно поработаем, да?

* * *

– Я же вам уже всё рассказала, – произнесла Иххо, глядя в стол.

Она держалась зажато, но спокойно, и действительно была рыжей-рыжей. Длинные ярко-рыжие волосы, заплетённые в кривую косу, кожа в густой россыпи веснушек, большие светло-карие глаза, красное платье – тёплое, с высоким воротом и рыжей вышивкой на лифе и манжетах. В тесном сумраке допросной девушка словно светилась изнутри – как закатное солнце, затянутое тучами.

– Она всегда так одевалась, – заметила Эвья, стоя за её спиной. – Всегда как на свидание, хотя у неё точно никого не было. Папаша умер, а других родственников нет. Здесь, в Семиречье, точно. И парня нет. И писем она сроду не получала и сама не писала. Мой человек год за ней присматривал – ничего не заметил. У неё даже подруг нет.

Матушка быстро это записала и показала Рьену. Тот пробежал глазами по строчкам, посмотрел на настороженную Иххо и невозмутимо сказал:

– Не мне, а моим помощникам. А теперь, будь добра, повтори.

Девушка съёжилась, но заговорила ровно:

– Почти пять лет назад мой папа из-за неё повесился. Мать не выдержала и через неделю выпила сонного зелья, чтобы уже не проснуться. Я осталась одна и в долгах. Доучиться не успела – пришлось бросить музыкальное училище и идти работать. На три работы, чтобы и на съемную комнату хватало, и на еду, и на папины долги. А потом я её на улице увидела – богатую, довольную.

Эвья тихо выругалась.

– Дура, – пробормотала она, – что ж сразу-то не пришла… И я дура, не вспомнила о тебе, не помогла…

Иххо ничего странного не видела, но явно ощущала. И когда призрачный серый пёс тщательно её обнюхал, девушка поёжилась и сжалась пуще прежнего. А пёс посмотрел на хозяйку и отрицательно мотнул головой.

– Не колдунья, – подытожила матушка Шанэ, пристально наблюдающая за поведением Иххо. – Но что-то в ней есть. Я бы сказала, что это спящий дар. Неразбуженный и неразвитый. И вряд ли он проснётся… полноценно. Но в шоковые моменты жизни может проявиться – мимолётным видением, ощущением неведомого.

– Она чувствовала меня в камере, – подтвердила Эвья. – Когда я долго на неё смотрела, она поворачивалась и ответно смотрела на меня. Ощущала чужой взгляд и направление.

– Продолжай, Иххо, – попросил Рьен.

Пока её исследовали и обсуждали, она сидела, молча опустив голову, а в ответ на просьбу пожала плечами:

– Я устроилась на работу. Изучила хозяйку. И выбрала момент. Очень подходящий – никто не спал, дети шумели, взрослые смеялись. Будь у меня чуть больше сил, она бы и проснуться не успела. Сначала я думала зелье подлить, но её горничная слишком верная. Лично всё проверяет. Воду из кувшина или стакана на прикроватной тумбочке прямо перед сном хозяйки меняет лично и следит, чтобы никто в комнату не заходил.

– Как ты открыла дверь? – уточнил Рьен.

– Ручку повернула и толкнула, – девушка посмотрела на него с тенью насмешки. – Она незапертая была. Я давно за хозяйкой заметила такое: к девяти часам вечера она засыпала на ходу. И если её задержать разговором, то она даже стоя засыпает. Её не раз горничная укладывала. И я просто хозяйку задержала. И она забыла запереть дверь. Даже домашний платок не сняла и ко сну не переоделась. В чём была, в том и уснула, прямо на покрывале. Заходи и делай. Я и сделала.

– Неправда, – твёрдо сказала Эвья. – Я заперла дверь. Если бы забыла, то ключ бы в замке торчал. Или на полу лежал, если бы горничная своим ключом вытолкнула, чтобы дверь закрыть – она за мной всегда всё проверяет, это верно. А мой ключ лежал на тумбочке у постели. Я заперлась. У меня это с детства. Младший брат любил поиздеваться – напугать во сне, воду в постель налить, в тапки дохлых жуков подбросить. С тех пор я не сплю с открытой дверью. Умираю от усталости, но запрусь.

Матушка записала её слова и передала листок Рьену. Тот быстро прочитал, кивнул и прищурился:

– Ты и признаться сразу собиралась?

– Да, – Иххо смотрела прямо и гордо. – Жить мне незачем. У меня никого не осталось. Только отцовские заимодавцы. Вы нас, островитян, не знаете. Нам нельзя уходить с долгами, не то следующая жизнь с долгов же начнётся. Всё надо отдавать, и месть – это тоже долг. Я хотела убить, забрать нужную сумму денег и рассчитаться с долгами. А после и умереть нестрашно. Утром бы рассчиталась, а к обеду бы сама сдалась.

– А денег у меня в комнате… – закатила глаза Эвья. – Много. Я не люблю все эти тайники, колдовство… Много беру из родового тайника и много под рукой держу. Да и внуки приехали – и чтобы не лазить каждый раз в тайник, а взять да купить вкусности или игрушку, сводить на представление к кукольникам… Всё рассчитала. Явно собиралась. Но не она убила. Ты на её руки посмотри, Рьен. Две веточки. А я? Я только выгляжу мелкой, ты же знаешь. И, заметь, ни один ноготь не сломан, ни синяка, ни ссадинки. После борьбы и подушки-то, а?

Руки Иххо и правда были тонкими-тонкими, с голубыми венками и пятнами веснушек, с изящными музыкальными пальцами и ухоженными ноготками.

Рьен прочитал очередную матушкину записку, положил её в стопку и, подперев подбородок кулаком, проницательно уставился на девушку. Та быстро опустила глаза и замерла настороженным зверьком. И чем дольше на неё со всех сторон смотрели, тем больше она нервничала.

– Не ты, – Рьен улыбнулся. – Это не ты, Иххо. Ты или знаешь, кто, или предполагаешь. Вероятно, даже видела – вошла следом за убийцей в уже открытую дверь и увидела. А вину на себя берёшь или потому что любишь, или потому что жалеешь. И полагаешь, что убийце ещё жить да жить – и есть ради чего, в отличие от тебя. Или тебе денег пообещали за чужую вину – с долгами рассчитаться?

Девушка ничем себя не выдала, только хрупкие плечи сжались чуть больше.

– А ты уверена, что убийца рассчитается? – мягко спросил он. – Как ты об этом узнаешь, сидя в камере? А если он не сдержит слово, и ты так и уйдёшь с долгами?

Иххо пожала плечами:

– Долг жизни и смерти важнее. С бедностью я жить научилась. Справлюсь.

Рьен понимающе кивнул и задушевно поведал:

– Завтра утром мой колдун создаст место преступления – те же комнату и постель, то же тело, ту же подушку. И тебе придётся снова душить хозяйку. И если в тебе не будет прежней решимости, если в твоих руках не окажется прежней силы, а на жертве – тех же самых травм… Он измерит каждое твоё нажатие, Иххо, каждое движение, каждый синяк на наколдованном «живом» теле, и если хоть что-то хоть чуть-чуть не совпадёт…

Девушка, сдавая себя с потрохами, вскинула на него отчаянные глаза и прошипела:

– Да я это, я!.. Всё равно я!..

– Подумай до вечера, как это «я» обосновать, – Рьен встал и собрал бумаги. – И так, чтобы мы в него поверили. А мы пока поищем того, кто убил Эвью на самом деле.

* * *

– Да, сынок, она не убивала. Мой помощник не учуял связи между Иххо и Эвьей. На девочке нет запаха чужой смерти. И не спрашивай, какие у островитян колдовство и помощники, – первой заговорила матушка Шанэ, когда они поднялись в кабинет Мьёла. – Не знаю. И не знаю, существуют ли они. Островное колдовство для меня тёмный лес. Я в глаза не видела их колдунов ни разу. Обычных-то островитян на Севере с горстку, и большинство старается взять себе местное имя и тогда вообще ничем от вас не отличается.

– Однако я попрошу вас осмотреть дом Эвьи, – Рьен открыл дверь в свой кабинет и приглашающим жестом предложил матушке пройти. – С утра мы там, конечно, изучим всё повторно, но если замешано колдовство, то ваши помощники найдут всяко больше моих.

– Приду, – кивнула матушка Шанэ. – Выражу соболезнования и попрошусь в комнату старой подруги. Попрощаться… и поискать. Хорошо, сынок. После обеда можно? Или ты дашь знать?

– После обеда, – согласился Рьен. – Или дам знать, если задержимся.

А Эвья уже крутилась у начальственного стола.

– Чудно пишет, – она цокнула языком, склонившись над открытым отчётом. – А изложение знакомое. Это не этот ли твой помощник рассказы в «Вестях Семиречья» публикует?

– Сьят, – усмехнулся Рьен, закрывая дверь. – Он самый.

– Не замаринуй его тут со своими требованиями, – погрозила пальцем Эвья. – Талант – он простор любит. Полёт. А не твои скучные папки.

Матушка опять схватилась за носовой платок. Передала слова подруги, промокнула глаза и позвала:

– Идём, Эвья. Ты уже не так ярко светишься – начала силу рек вбирать. А стены чайной её не пропускают. И не кривись. И я вообще-то весь день на ногах и почти засыпала, когда ты пришла.

– Извини, Шанэ! – расстроилась старая подруга. – Конечно, тебе отдохнуть надо… А за меня не переживай, я из дома ни ногой. Без тебя и твоего разрешения. Всё понимаю. Хоть и любопытно… но всё понимаю. Ночи, Рьен. И удачи с поисками.

– Провожать не надо, – матушка Шанэ достала мешочек с песком. – Отдыхай, сынок.

Однако на улице сразу к чайной матушка не пошла. Она снова вызвала помощников, и с моста в тёмно-стальные воды реки Тягучей нырнули две серые тени.

– Ты всё-таки сегодня хочешь дом осмотреть? – заинтересовалась Эвья, перегнувшись через перила.

А два одинаковых серых пса уже быстро устремились к Пятнадцатому острову, на котором ещё вчера обитала старинная и любимая матушкина подруга.

– Не я, – качнула головой матушка, прячась от сырого ветра и мелкого дождя за капюшоном плаща. – Мои ребятки. Пусть пошуршат. И утром я уже буду знать, что искать в твоём доме.

– Эх… – тоскливо вздохнула Эвья. – Я бы тоже пошуршала… У предка Ру от нас столько секретов было… А ты не знаешь случайно, как сделать, чтобы я не напитывалась силой рек? Или напитывалась, но небыстро?

– Последнее знаю, – призналась матушка Шанэ. – Сделаю. Всё равно дома тебя оставлять опасно. Сбежишь же. Не утерпишь. Тогда уж лучше рядом со мной будь.

– Ты что-то задумала, – подруга догнала матушку. – А, Шанэ? Я тебя знаю. И это выражение глаз знаю. Ты уже не здесь, а в идее.

– Я подбираю многих бродяг, – медленно произнесла матушка, осторожно спускаясь по скользким доскам моста. – Жаль их, странников. Работу на складах даю, кров. Вот бы среди них островитянин нашёлся… Думаю написать своим управляющим записки. Пусть поспрашивают работников – а вдруг есть. Очень хочу понять, что же это за колдовство такое островное. Хоть в общих чертах. Иххо так разволновалась, будто полагает, что смогла кого-то… призвать. И оно убило. Потому и вина на ней. И из-за поверий ей важно оставить всё как есть. Но так ли это на самом деле…

* * *

Смерть Эвьи накрыла Семиречье наводнением, выгнав на улицы даже тех, кто её почти не знал. Люди несли к дому Ру фигурные плетёнки из пепельно-серых ветвей всегда голого древнего дерева йоро, а по рекам Мелкой и Тягучей, на перекрестье которых и лежал Пятнадцатый остров, плыли, окрашивая воды прощальным алым цветом, выгнутые, напоминающие лодки, лепестки печаль-цветка.

Северяне верили, что первым их земли осваивал именно неведомый и видимый лишь духам Лодочник. Он плыл по рекам вперёд живых и помечал своими деревьями и цветами места для смерти – топкие, опасные, убивающие ядовитыми испарениями. И по сей день смотрители кладбищ замечали, что если на острове смерти низко опустил ветки йоро и даже посреди зимы зацвёл печаль-цветок, то вскоре здесь появится новый «жилец».

– Куда ж вы прёте-то все, забери меня река… – пробормотала Эвья и неожиданно для матушки неприлично шмыгнула носом. – Шанэ, откуда их тут столько, а?

– Любили тебя, подруга, – усмехнулась матушка. – Прими. Смирись. И не реви, гордая дочь Севера.

Эвья снова хлюпнула носом и проворчала:

– А вон те-то точно по делу… Хоть кто-то сопли не разводит.

По набережной вдоль ограды дома Ру текла молчаливая людская река, но кое-кто в ней плыл своим путём, шныряя от человека к человеку, то против течения, то вообще останавливаясь. Журналисты «Вестей Семиречья» исступлённо опрашивали всех и вся, отчаянно стараясь вытянуть сведения об убийстве. К матушке с утра тоже заглянули один за другим четверо журналистов, и всем она поведала одну и ту же душещипательную историю о давней дружбе.

Реки бурлили от лепестков и лодок, поэтому матушка Шанэ отправилась на Пятнадцатый остров пешком, благо идти было недалече: с Третьего по мосту на Двадцать Шестой, снова до моста – и вот он, Пятнадцатый. Запруженный людьми так, что не протолкнуться. А на горбатом Белом мосту в одиночестве наблюдал за лодочно-лепестковым потоком Рьен. И к нему не рисковала подходить ни одна живая душа, ни одна наглая журналистская морда. Очень уж глава сыскного отдела убийств выглядел хмурым, суровым и недовольным.

– Ничего, сынок? – тихо спросила матушка Шанэ, поднявшись на середину моста.

– Кое-что странное нашлось, но я пока не понял, к чему это привязывать и стоит ли оно внимания, – поморщился Рьен. – Вас проводить?

– Нет, спасибо, – матушка улыбнулась. – Помощники проложат путь. Люди их не видят, но ощущают и расходятся. Я зайду к тебе… в любом случае.

– Очень надеюсь, что вам повезёт больше, – он кивнул. – Эвья, ты здесь? Останься. Не ходи домой. Даже твоей выдержки не хватит, поверь.

Эвья поёжилась и послушно замерла у белых перил, а матушка Шанэ, пустив вперёд пару верных псов и держа наготове носовой платок, спустилась с моста и шагнула в людскую реку. Ей предстояло непростое время соболезнований, сочувствия, слёз и молчаливого шока.

А вот после…

* * *

Комната Эвьи оказалась в невозможном порядке. Здесь убили человека, здесь рылись сыскники, а все вещи были на своих местах. Даже приоткрытое в сумрачную осень окно. Даже злосчастная подушка – правда, без наволочки.

– Нарэ, ищи здесь, – тихо велела матушка, бегло изучая обстановку. – Надэ, осмотри дом. Раз предок Ру давно мёртв, то и колдовство его, нынче «мёртвое», учуять можно. Ищите странности.

Псы разбежались: один отправился вдоль стен, а второй прошёл сквозь дверь и исчез в коридоре. А матушка замерла, комкая мокрый платок. Подруга жила на редкость скромно – в её спальне не было ничего дорогого, золотого и кричащего о богатстве. Длинный платяной шкаф, комод, постель, стол с зеркалом, вместо уходовых зелий заваленный письмами, газетами и прочими бумагами, уютное кресло у стены под погасшим колдовским ночником. И полки с книгами, на одной из которых матушка с удивлением заметила свежий томик стихов несчастного поэта Дьёра. Надо же, как быстро издали…

А ключ от двери действительно лежал на прикроватной тумбочке.

– Эвья, можно я стихи Дьёра возьму? – прошептала матушка.

– Конечно, – тихо отозвалась подруга, заглядывая в окно. И быстро заверила: – В дом к своим ни-ни. Но тут-то… можно?

На её запястьях мерцали и пульсировали, впитывая лишнюю силу, голубые ленты. А сама Эвья выглядела удивительно собранной. Как тот же сыскник.

– Ничего не пропало, – заметила она сразу. – Деньги были в прикроватной тумбочке, вон в той шкатулке между книг, на серебристой полке и ещё в шкатулке на столе.

– А украшения? – матушка Шанэ открыла первую шкатулку. – Я помню, ты их любила.

– Дорогие украшения, за которые можно было бы убить, не здесь, – пояснила Эвья с подоконника. – Я их снимала сразу же, как возвращалась домой, и оставляла в родовом тайнике. Но это, как ты понимаешь, нудно, поэтому у меня была недорогая мелочь для быстрых сборов. В шкафу, на третьей полке слева. Большая тёмная шкатулка.

– Всё на месте? – матушка быстро нашла и открыла нужную шкатулку.

– Нет, – удивилась старая подруга. – А ну-ка на кровать высыпи.

Матушка аккуратно высыпала на покрывало «мелочь» – серьги, браслеты, кольца, подвески, броши. И верно – простые, но качественно выполненные и оттого производящие «дорогое» впечатление.

– Где ты их взяла? – у матушки Шанэ появилась дельная мысль.

– В лавках старьёвщиков, конечно, – Эвья приблизилась. – Меня всегда привлекала старина, я любила погулять по лавкам и, скажем так, подышать прошлым. И покупала понемногу. Сначала – из любви к старине, а потом решила свою шкатулку собрать, чтобы с тайником лишний раз не связываться. Браслета не хватает, Шанэ. Моего любимого, серебряной змеёй. Он полностью в шкатулку плохо помещался, всегда или голова виднелась, или хвост. Остальное на месте.

– А ты знаешь, – матушка наклонилась, коснувшись длинной витой серьги, – что вот это снято с убитой девушки?

Эвья тихо ругнулась:

– Думаешь, меня из-за них?.. Но они же и серебрушки не стоят!

– Это для тебя – недорогая безделица, – матушка Шанэ выпрямилась. – А для кого-то – память о близком человеке. А то и родовая реликвия. А ты, пока в Городском ведомстве работала, поди, светила ими каждый день. И вот от этого, кстати, – она указала на неприметное кольцо, – нехорошей смертью тянет.

Эвья содрогнулась:

– Что ж ты мне раньше-то не сказала?..

– Если бы увидела на тебе – конечно, сказала бы. А твоя горничная о них знала?

– Естественно. Думаешь, об этом Рьен сказал – что странное заметил?

– Об ограблении и смерти из-за денег он думает в первую очередь, – матушка аккуратно собрала украшения в шкатулку.

– Осталось понять, как некто проник в мою комнату, – Эвья огляделась. – И зачем убил, если я сплю так крепко, что он мог при мне перебрать все украшения, найти нужное и уйти прежним путём. Я бы и не шелохнулась.

– Некоторые вещи, если они колдовские, «завязываются» на хозяина, – матушка вернула шкатулку в шкаф. – Если браслет был таким… то без вариантов, дорогая. Тебя убили, чтобы вернуть вещь себе полностью. А забрать браслет могли и после. Когда следователи уехали и суматоха улеглась.

– Не помню, чтобы волшбой от той змеи тянуло, – нахмурилась подруга. – Знакомые колдуны ничего не говорили. Но вот прикипела я к ней сразу, это да. Так привыкла, что неуютно без неё было на улицу выходить. Дома – да, снимала спокойно, а на работу когда шла… Знаешь, несколько раз возвращалась с полпути, потому что вспоминала, что без браслета.

– А говоришь, не тянуло, – хмыкнула матушка Шанэ. – Браслет тебя признал, он тебя звал… и, думается, берёг. Чаще всего так вещи-стражи работают. А ну-ка вспоминай, в те дни, когда ты возвращалась за ним, ничего не случалось? Необычного? Или просто… чего-нибудь? А заодно вспоминай, где и когда купила. Рьену любые зацепки пригодятся.

– Попробую, – Эвья опустилась в кресло.

Сквозь стену бесшумно просочился второй серый пёс и выразительно покачал головой: нет в доме ничего интересного и с убийством связанного. А вот первый всё бродил вдоль дальней стены, на которую были навешаны полки с книгами, взад-вперёд, точно что-то чуял, но не мог понять, что именно.

– Что у тебя, дружок? – матушка подошла к Нарэ.

Пёс сел и прижал уши: не гневайся, мол, хозяйка, не понимаю.

– Покажи, где не понимаешь, – она достала из кармана расстёгнутого плаща мешочек с песком.

Нарэ встал и ткнулся носом в стену. И замер.

– Да тут же защита от призраков! – удивилась матушка Шанэ. – Кто в этой комнате жил до тебя?

– Никто, – отозвалась Эвья. – Предок Ру четыре этажа особняка отгрохал, потому что спесивый был. Любил показать, как богато он живёт. А сам с первого этажа не вылезал – семейные хроники говорят, высоты боялся. Да и после него мои предки дальше второго не забиралась. Комнаты третьего-четвёртого вечно заброшенными стояли – мы с братом в них, почти пустых и пыльных, в детстве играли. Когда у меня большая семья появилась, я перебралась повыше. Первый этаж гостевым стал, дети на втором жили, а мы с мужем на третьем. А потом внуки появились, и мы четвёртый привели в порядок. Когда брат со своими приезжал в гости, вообще ни одной комнаты свободной не оставалось.

– Интересно… – ощупала стену матушка. – А ну-ка, други, ещё разок по дому пробегитесь. Проверьте, есть ли ещё где-то защита от вас. А знаешь, дорогая, что интересно?

– Что? – Эвья тоже подошла к стене.

– Что это северное, – матушка Шанэ улыбнулась. – Когда-то вы всё-таки видели духов. Работали с ними. Но потом ветвь этого дара отчего-то на Севере зачахла. Отойди-ка. И подальше. Лучше – на улицу. И продолжай вспоминать там о браслете.

Эвья вылетела из дома, затаившись за оконной створкой, а матушка высыпала на ладонь песок и дунула. И горячий южный ветер ткнулся в стену, заметался, царапая песчаными когтями светлую краску, – и исчез, просочившись в невидимые щели. И довольно завыл по ту сторону стены.

– Твоя комната же угловая, так? – повернулась к окну матушка Шанэ.

– Надо поднять старые планы дома, – нахмурилась Эвья, осторожно заглядывая в комнату. – Их в библиотеке второго этажа три ящика. Вероятно, тут или кладовка была раньше, или гардеробная…

– Или лестница, допустим, на чердак. Или в подвал, – припоминая любопытное устройство Сыскного ведомства, заметила матушка.

– Но всё равно же выходит, это кто-то из своих, – подруга села на подоконник и грустно посмотрела на свою постель. – В дом-то просто так не попасть. Предок Ру был помешан на безопасности. В сад через ворота или калитки любой зайдёт, а в дом – лишь с «пригласительной» брошью. И сначала ею палец прокалывают и каплю крови берут, а после – цепляй на ворот и заходи смело. И живи спокойно.

– А у твоего мужа день рождения был? – подхватила матушка Шанэ. – И гости? Много?

– Много, – Эвья резко выпрямилась. – Очень много. Брошей – целый сундук, а едва хватило.

– Да, надо поднять старые планы дома, – матушка выманила ветер из тайника. – Но пусть этим Рьен занимается. Официально. Идём, дорогая. Думаю, самое главное мы узнали.

– А твои псы? – вспомнила подруга.

– Догонят. Но это поручение – так, из любопытства. Интересно, как и от кого заколдован дом. Но гораздо интереснее, как открыть потайную дверь. Но раз это северное колдовство, то пусть Мьёл, колдун Рьена, и подбирает ключи. А мы после узнаем.

– Книгу стихов не забудь!

– Уже-уже…

* * *

Людская река по-прежнему текла вдоль древнего особняка Ру, оставляя у ограды дома и парапета набережной фигурные плетёнки, а вот Рьена на мосту уже не было – ушёл. Матушка Шанэ привычным путём, следуя за псами, пробралась к Белому мосту и вернулась на родной Третий остров.

Вечерело. Половинка закатного солнца уже скрылась за крышами домов. Небо цвело золотом и багрянцем с вкраплениями мелких тёмных туч. Ветер срывал с деревьев листья и засыпал красно-рыжими паданцами летние столики и стулья, расставленные вокруг чайной в честь хорошей погоды. Мелкие серые птахи вились над рекой Глубокой и деловито пищали. А из приоткрытых окон так вкусно пахло пирогами, что матушка остановилась, размышляя, сразу к Рьену идти или перекусить и пирогов с собой взять.

Завидя матушку, из-за дальнего столика поднялся высокий смуглый бородач, подошёл, вежливо поклонился и сипло спросил:

– Нам передали, вы хотите поговорить с кем-то из островитян?

– Да, сынок, – оживилась она. – Хорошо, что ты пришёл. Как тебя зовут?

– Я вам должен, – просто ответил бородач и отодвинул ближайший стул: – В прошлом году вы пожалели бродягу и помогли с жильём и работой. Я Донно.

Матушка Шанэ села и прямо сказала:

– Меня интересует ваше колдовство. Островное. Хоть в общих чертах. В чём его суть?

Донно присел на краешек стула и грустно улыбнулся:

– Вам повезло, матушка. Я колдун. А суть нашего колдовства в том, что его нет.

– Неправда, – живо возразила матушка Шанэ. – Вы ощущаете мёртвых. Чувствуете, когда рядом находится призрак.

– Так разве ж это колдовство? – пожал плечами бородач. – Огрызки дара, матушка. Когда-то мы умели их призывать. Возвращать мёртвых из великой пучины. Слабый колдун – лишь родню, сильный – и друзей, и знакомых, и родню друзей и знакомых. Я был на Юге и знаю о ваших помощниках. Ваши духи, набираясь сил, создают для себя любую форму, кроме человеческой. А мы умели создавать своим человеческую.

– Дальше? – заинтересованно подалась вперёд матушка.

Донно расстегнул ворот потрёпанной рабочей куртки и вытянул из-под рубахи крохотный пузырёк, висевший на хитро сплетённом шнурке. И наполненный тёмным порошком, от которого сразу повеяло смертью.

– Прах, – подтвердил бородач. – Щепоть праха первого колдуна моего рода. Из него – и земли, или дерева, или камней, или тряпок – создаётся вместилище для души. Сколько оно выдержит, зависит от силы колдуна. И от щедрости моря-душедарителя. Именно ему решать, на какой срок отпустить душу. У нас, как и на Юге, сначала души были рабам, потом – слугами, потом – помощниками. А потом… всё.

– Что случилось? – сочувственно спросила матушка Шанэ.

– Подводный вулкан, – горько поджал губы Донно. – Он поглотил Острова знаний, где учились юные колдуны. А заодно и тех, кто пытался наши знания спасти, и учителей, и талантливую молодёжь. В один момент – в одну ночь, матушка, – мы лишились всего. Дома, знаний… будущего. А наши острова из Северных стали Пропавшими. Мы по-прежнему рождаемся с даром, но не умеем его развивать. И творить даже простые заклятья. По-прежнему храним реликвии, – и он спрятал пузырёк под куртку, – но уже давно это просто дань традиции.

– И явно что-то похожее случилось здесь, отчего на Севере перестали верить в духов, видеть их и помогать им, – задумчиво заметила она. – А скажи-ка, сынок, а если… Если вдруг беда? Способен ваш колдун в беде, вне себя от горя или страха, всё-таки сотворить… нечто?

– Я слышал, что да, – понизил голос Донно, да ещё и на «пустой» стул с притихшей Эвьей настороженно глянул. – Один мой приятель рассказывал, что однажды он свалился в реку Чёрную. Переходил её по Низкому мосту – тому, который почти без перил. А зима была, он поскользнулся – и сразу с головой под воду. Последнее, добавил он, что запомнил, как о матушке подумал – о том, что скоро они свидятся. А после приятель очнулся на берегу. Вокруг – ни души. Ни людей, ни следов. И одежда на нём сухая и тёплая.

– Ваш род – ваши хранители? – поняла матушка Шанэ.

– Кажется, да, – кивнул бородач. – Со мной ничего подобного не случалось, но слышал я похожих историй много. Разных. Но все сводились к тому, что в решающий момент кто-то из мёртвой родни приходил на помощь. И некоторые их даже видели.

И сердитое искреннее заявление Иххо – «Да я это, я!.. Всё равно я!..» – обретало определённый смысл.

– Спасибо, сынок, – сердечно улыбнулась матушка. – Очень ты нас выручил. На чай останешься? Угощу.

– Нет, благодарю, – Донно встал и снова поклонился. – Работы ещё много сегодня. До свидания.

А вот теперь точно бегом в Сыскное ведомство. Ужин подождёт.

– Эвья, ленты покажи. Целые? Значит, можно ещё немного погулять.

* * *

Рьена они застали на выходе – у двери кабинета Мьёла и со странным свёртком под мышкой.

– Матушка… – он с облегчением улыбнулся. – А я к Иххо. Думал, вы не успеете.

– То есть мои домыслы тебе не больно-то нужны? – матушка Шанэ весело подняла брови.

– Уверен, вы накопали много ценного и полезного, – заверил Рьен поспешно. – А скажите, Эвья с вами?

– Тут, да.

– Это её браслет? – из свёртка появилась якобы украденная серебряная змея.

– Нет! – возмутилась Эвья. – Какая дешёвая подделка! Это же даже не серебро, а какой-то ужасный сплав с безобразным напылением! И обхват – три с половиной руки, а моя в три чётких кольца обвивалась.

Матушка Шанэ передала слова подруги, и Рьен удовлетворённо кивнул:

– Горничная сказала то же самое. Идёмте.

– А где ты взял эту побрякушку? – требовательно уточнила Эвья.

– В шкафу. Рядом со шкатулкой. Проходите, матушка.

Они спустились в тюремное подземелье, и пока шли по тёмному коридору к лестнице на второй уровень, матушка Шанэ вкратце рассказала всё, что успела узнать.

– Значит, тайный ход в стене… – кивнул Рьен. – Мьёл его почуял, но толком ничего не понял. Колдовство там старое, сильное. Большая команда из опытных колдунов нужна.

– Так зачем же дело стало? – полюбопытствовала матушка.

– Надо, чтобы Иххо изменила показания. Чтобы отказалась от своих слов. Чтобы написала признательное и честно рассказала, кого именно видела в комнате. Без претензий на убийство. Сейчас своим упрямством она связывает нам руки. Пока она числится убийцей, нам ни команду в Колдовском ведомстве не дадут, ни даже просто сломать стену не позволят.

– То есть это не её мёртвый родственник?

– Нет, – Рьен улыбнулся. – Это живой человек из плоти и крови. И у нас есть тому доказательство. Но лишь одно и требующее проверки. А вот дверь ей точно кто-то открыл – Мьёл нашёл на замочной скважине слабые следы незнакомого колдовства. И над этим-то мы и ломали голову – над тем, как. Как всё-таки преступник проник в комнату. Если бы он воспользовался «гостевой» брошью, его бы заметили – полный дом гостей был, никто в это время не спал, да и горничная присматривала за хозяйской дверью. Точно чуяла. В таком случае убил кто-то из своих. Но. Колдовство на стене. Мьёл предположил, что это тайный ход, и тогда брошь не нужна. Ход может начинаться откуда угодно, даже из сада. Даже из любой части острова. Ведь в те времена Пятнадцатый остров, вероятно, вообще одному Ру принадлежал и больше там никто не жил. Да, Эвья?

– Да, – подтвердила она. – А тайных ходов из разных комнат он мог наделать, чтобы дом не стал ловушкой. Ушлый предок был. Семейные хроники говорят, что даже очень. Напрямую не указывают, конечно, но я довольно поработала на город, чтобы понять одно: быстро на такой особняк можно заработать только не слишком честными делишками.

Матушка пересказала слова подруги, а Рьен кивнул, заметив, что для полноты дела обязательно глянет хроники.

– И теперь я понимаю, кто и для чего открыл дверь спальни. Нам сюда.

– А мне разве можно? – спохватилась матушка Шанэ. – Нам то есть? И тогда прошли, и сейчас…

– А кто мне запретит, если я начальник? – Рьен снял с крючка у двери ключ. На металле, «узнавая» нужную руку и кровь, заискрило колдовство. – А главе Сыскного ведомства если доложат… Так он тоже к вам за советами и чаем ходит. Хотя всех уверяет, что только за чаем. Будто забывает, где и над кем начальствует.

Эвья тихо хихикнула, но быстро посерьёзнела.

В допросную, минуя вежливость и воспитание, Рьен зашёл первым и сразу же сел за стол напротив Иххо, предоставив своим спутницам самим решать, где и как располагаться. Достал из свёртка папку и остро глянул на девушку. А она держалась уверенно и упрямо готовилась отстаивать своё мнение.

– Начнём, – Рьен достал из папки бумагу с колдовской печатью и положил на стол. – Ознакомься.

Иххо глянула на неё искоса и поджала губы.

– Твоего отца никто не увольнял, – он внимательно наблюдал за реакцией девушки. – Он ушёл сам и со скандалом. Всего лишь за то, что его посмели понизить в должности. В основном за постоянные опоздания и пьянство на рабочем месте.

На стол лёг второй подтверждающий документ.

– Чего вы хотите? – взъерошилась Иххо. – Говорите прямо!

Рьен откинулся на спинку стула:

– Хорошо. Тогда сейчас будет то, что моя дочь называет «опять ваши противные и скучные взрослые поучения!» Я хочу, чтобы ты признала: реального повода мстить и убивать Эвью Ру у тебя не было. Потому что в смерти твоего отца виноват лишь он сам. Он покончил с собой, потому что был слаб духом. Потому что сначала поддался слабости, потом не смог вовремя её победить, а после лишь ею и питался. Не любовью к семье, а любовью к своим слабостям и себе слабому.

Взгляд Иххо стал прищуренным, тёмным, опасным, но Рьен предупреждению не внял, спокойно продолжая:

– А сейчас я буду говорить не как сыскник, а как сын, чей отец сгинул по той же самой причине, что и твой – поддавшись слабости. Правда, не сам, а по случайности, но слабость у наших с тобой отцов была одна и та же. И каждый раз, оглядываясь назад, я нахожу в себе потребность учиться у отца быть сильным – на его примере. А получается иначе. Иногда, Иххо, сильным становишься не равняясь на кого-то, а наоборот – отказываясь быть таким. У меня это получилось. И у тебя получится. Осталось лишь избавиться от желания покончить с собой, особенно таким глупым способом.

И, покопавшись в свёртке, он вытащил оттуда наволочку, расстелил её на столе и показал на пару тёмных пятнышек:

– Это кровь, Иххо. Кровь живого человека. И мой колдун быстро выяснил, что наследил ею чужой для дома Ру человек. Понимаешь? Это не кровь Эвьи, да и не твоя. Убийца, пару дней назад воспользовавшись «гостевыми» брошами и разведав обстановку, пришёл убивать. Или от напряжения в руках, или по иной причине, но ранки вскрылись. А теперь ответь: ты готова к казни за чужое преступление?

Девушка покраснела, поджала дрожащие губы, спрятала глаза. Рьен её не торопил – свернул наволочку, собрал бумаги и достал из папки чистый лист, перо и склянку с колдовскими чернилами.

– Что вам рассказать? – хрипло спросила Иххо.

– Всё, что запомнила, – Рьен проколол пером склянку. – Даже если тебе что-то показалось непонятным или странным, говори. Мы не все чужие законы понимаем, но традиции уважаем. И нам позволено в некоторых случаях смягчать или снимать обвинение, если человек из-за своих традиций не мог поступить иначе. У тебя есть шанс выпутаться из этой истории без последствий.

Она кивнула и сипло, сбивчиво заговорила:

– Я собиралась… я давно собиралась. Долго готовилась… но всё откладывала. То работы много, то… А в этот день… В этот день после обеда я… папин голос услышала. «Сегодня, – шептал он, – сделай это сегодня. Сразу после девяти». И я подумала… Он слабый был, вы правы, мастер, но зато нюх у него… Он всегда чуял подставы, неприятности, хорошие сделки… И если бы чаще слушал себя, а не настойку в себе… В общем, я решилась. Он никогда не советовал плохого. Никогда. Понимаете, никто не видел во мне музыканта, все наставники твердили, что ни слуха у меня, ни голоса. А папа верил. И нашёл того, кто раскрыл мой талант и взялся учить. В общем…

Иххо перевела дух и продолжила уже твёрже:

– Дверь была открыта – это правда. Я услышала скрип ключа, едва подошла. А потом – возня, крик… Забежала в комнату… а там папа. Отскочил от кровати и пропал в стене – в той, которая с полками. И хозяйка… уже мёртвая. Вот и всё, мастер.

– Как он выглядел – твой отец? – Рьен поднял голову от записей. – Ты лицо видела?

– Нет, только тёмную фигуру папиного роста, – качнула головой девушка. – Но ведь люди в стенах исчезать не умеют. И дверь мне кто-то открыл. И то, что он просил сделать всё сегодня… Я подумала, что должна была прийти, чтобы папа всё сделал за меня, раз никак не решусь, чтобы я только деньги забрала. А я так испугалась…

– А что ты знаешь о врождённом даре островитян? – осторожно, пользуясь паузой, спросила матушка. – Пузырёк с прахом с собой носишь?

Иххо расстегнула ворот платья и показала пузырёк:

– Ношу. Мама подарила, когда я была совсем маленькой. И сказала, что если я попаду в беду, мёртвая семья всегда придёт мне на помощь. Вот я и подумала… что папа помог.

– И ведь он действительно помог, – заметил Рьен. – Вы вспугнули убийцу. Он едва успел подменить то, зачем пришёл и из-за чего убил, но при этом сильно наследил. Брошь «гостевую», правда, утащил… Но моему колдуну и этих капель хватит, чтобы взять след и найти.

Он и это быстро записал, а потом протянул лист и перо Иххо:

– Прочитай. Дополни, если есть чем. И подпиши.

– И вы меня освободите? – не поверила она.

– Не сегодня, – Рьен улыбнулся. – Слуги, конечно, рассказали журналистам, кто убил. Пока тебе лучше остаться в тюрьме. И убийца спокоен и не знает, что его ищут, и до тебя не доберутся. И убийца – как до свидетеля, и те, кто зол из-за смерти Эвьи. Её очень любили.

– Знаю, – опустила глаза Иххо. – Она хорошая была. Я оттого и… не могла никак.

– Дуры мы обе… – прошептала Эвья и требовательно посмотрела на матушку Шанэ: – Ты же её не бросишь?

– Конечно, нет, – немедленно пообещала матушка и посмотрела на настороженную Иххо: – Сейчас она здесь. Эвья. И требует, чтобы я о тебе позаботилась. Когда тебя отпустят, приходи, дочка. Чайная на Третьем острове. В любое время, – и туманно добавила: – Ты поймёшь, зачем.

Девушка кивнула и уткнулась в записи. Быстро прочитала и застенчиво заметила:

– Одних моих рассказов об островном колдовстве же мало будет… И вы совсем не указали, что я…

– Мы нашли ещё пятерых колдунов в Семиречье, – перебил Рьен и, глянув на матушку Шанэ, поправился: – Шестерых. И ещё поищем. Десяти подтверждений, думаю, хватит, чтобы снять с тебя обвинения. Шла по своим служебным делам по коридору, услышала шум и крик… Об остальном говорить необязательно. Если бы ты хотела убить – давно бы убила. А ты не хотела. И мы за молодость и глупость не казним. Вопросы?

Иххо молча подписала признание.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Рьен. – И всё на сегодня.

Однако когда они вышли из допросной, Эвья вдруг сказала:

– Врёт он про кровь. Спроси, Шанэ. Иначе зачем так на девочку давить? Следов крови хватило бы, чтобы заняться поисками и без её признания. Если бы они были.

– Да, там моя кровь, – легко сознался Рьен, когда матушка озвучила соображения подруги. – Потому я и сказал, что доказательство лишь одно, и его ещё проверять и проверять. И это не кровь. А браслет. Подделка, с помощью которой преступник пытался дать нам понять, что убили Эвью из-за чего угодно, но точно не из-за конкретного украшения.

– Узнать, где и кем она изготовлена, кто её заказал… – мечтательно вздохнула Эвья. – А ведь я всегда мечтала сыскником быть, да муж не пускал. Вот бы у вас порядок навести… Ты бы у меня такие отчёты писал – зачитаешься! А Сьят бы разом крови перестал бояться! О, кстати! Я же вспомнила, где браслет купила! Надо?

Матушка Шанэ снова торопливо достала носовой платок, а Рьен сочувственно взял её под руку.

Если бы…

* * *

«Мьёл отыскал эту сволочь, матушка. Это слуга в той самой лавке, где Эвья купила браслет. Несколько лет назад он перебрался в Семиречье из какого-то захолустья в Приграничье и сильно нуждался в деньгах. Браслет женский и признаёт хозяйкой только женщину. Парень продал его, а когда поправил дела и женился, когда дочь родилась, решил вернуть. А вернуть можно было лишь через смерть.

Продавая браслет, он уже знал, что убьёт. И все эти годы следил за Эвьей. Не раз под видом временного слуги родственников семьи Ру он пробирался в дом, читал в библиотеке семейные хроники – наши доверчивые друзья их ни от кого не прятали, представляете? – и готовился. И, кстати, Эвья была первой в его списке. Кроме браслета, он продал ещё несколько семейных реликвий. Отец Иххо спас не только дочь, напугав убийцу до бегства. Возможно, он и Эвью спасти хотел, но они с Иххо опоздали.

Секрет стены с полками пока так и не разгадали. В семейных хрониках ничего нет, а убийца честно сказал, что у него это получилось случайно – он заметил в старых планах спуск под землю, добрался до стены, захотел пройти и прошёл. Теперь у стены каждый день колдовские советы собираются. Глава Колдовского ведомства даже награду пообещал тому, кто догадается, сделает и обоснует. Муж Эвьи, как вы наверняка знаете, съехал, а дети там жить не хотят. Вероятно, колдуны выкупят столь примечательный дом.

Иххо свободна. Сегодня с утра я, то есть Сьят, написал в «Вести Семиречья» статью и рассказал, как всё было на самом деле. Её репутация восстановлена, зла на неё никто не держит. А мы как старые друзья Эвьи, конечно, о девочке позаботимся. Я предложил ей поработать в нашем архиве, хоть на полставки. При нашем отделе всего одна сотрудница, и та ещё доучивается. Иххо пока не согласилась, но, кажется, она не против.

Пока это все новости. Доброй ночи, матушка. И без призраков. Рьен».

Матушка Шанэ свернула письмо и неспешно занялась обычными вечерними делами – покормить кота, поужинать, приготовить «призрачный» чай, сварить суп на завтра… А к полуночи она спустилась вниз и зажгла новую колдовскую свечу. И сразу же заметила, как в приоткрытом окне мелькнула чья-то тень.

Улыбнувшись, матушка набросила на плечи плащ и взяла заготовленный поднос с чаем. И, вернувшись к окну, позвала:

– Дочка, открой-ка дверь. Она не заперта.

Иххо приняла поднос, а матушка Шанэ вернулась в чайную и взяла с ближайшего стула пледы и длинный тёмный футляр. При виде которого девушка, расставлявшая на летнем столике чайные принадлежности, едва не выронила чашку.

– Так это вы всё купили… – прошептала она, зачарованно уставившись на футляр.

– Я не просто всё купила, – усмехнулась матушка, положив футляр на свободный стул. – Я ещё и жалобу на эту жадную особу, у которой ты комнату снимала, написала. Она же всё твоё добро, до последнего носового платка, продавала, рассказывая, что избавляется от вещей убийцы, которая, видите ли, за три луны задолжала. А долгов-то не было – мои помощники проверили. И не убийца ты. Вернёт она мне всё до медяка, вот увидишь. Не считай себя должной. И чайку попей, согрейся. И пирог бери. Скверно в тюрьме кормят-то, а?

Иххо, накинув на плечи плед, с жадностью съела три куска картофельного пирога, выпила две кружки чая и просительно посмотрела на футляр.

– Она твоя, – напомнила матушка Шанэ, грея ладони о тёплые бока пузатой чашки. – И без долгов.

– Вы меня тоже на работу позовёте? – не без иронии спросила Иххо, ловко расстёгивая футляр.

– Почему бы и нет, – матушка благодушно пожала плечами. – И жильё временное дам. У моей дочки гостевой дом неподалёку – все твои вещи там. Поживёшь с сезон за счёт заведения. И не спорь. Эвья была моей подругой, я обещала ей, что помогу тебе. А данные мёртвым клятвы святы.

– Я роняю подносы, опрокидываю на гостей еду и бью посуду, – честно призналась девушка. – Руки у меня…

– …оттуда растут, оттуда, – фыркнула матушка Шанэ. – Нет не оттуда растущих рук, дочка. Есть руки слабые и пока не готовые. Есть очень уставшие. А есть для другого дела приспособленные. Если у человека из рук всё валится – значит, он просто не нашёл своего дела. А ты нашла, – она указала чашкой на приоткрытый футляр. – И твоё дело – волшебство из звуков творить, а не подносы таскать. Неволить не буду. Захочешь – всегда местечко найду. Музыка греет душу не хуже хорошего чая. Сыграешь?

Иххо осторожно достала из футляра старую скрипку и быстро-быстро пробежалась пальцами по инструменту, проверяя настройки. Взяла смычок, внимательно посмотрела на матушку, изготовилась, и скрипка тихо засмеялась, запела – распелась. А потом заплакала. И матушка, закрыв глаза, молча плакала вместе с ней.

…Эвья, дорогая подруга, сейчас плывёт на призрачной лодке по родной реке Тягучей – в свой последний путь… И на минуту матушке увиделось: мерцающая лодка, высокая фигура Лодочника и маленькая фигурка на носу. Откинув капюшон, Эвья оглянулась через плечо, улыбнулась, махнула рукой – и исчезла.

Над чашками вился уютный дымок. Ветер ронял на столик сухие листья и пах сырой горечью. Звёзды на небе разгорались всё ярче. Из вод реки Глубокой выполз сизый туман и, поглотив парапет, украдкой спустился к дороге. Смеясь, пробежали по набережной влюблённые. Над крышами засиял серебристый лунный свет.

А скрипка, прощаясь, всё плакала, плакала, плакала…

Дело 4: Время костей

Треньк.

Матушка Шанэ с неохотой отвлеклась от книги. После знакомства с Иххо и Донно она призналась себе, что не слишком образованна по части различного колдовства и исторических событий, на него влияющих. Поэтому, сходив в Семиреченскую библиотеку и побродив по лавкам старьёвщиков, запаслась нужными книгами и каждый вечер с огромным интересом читала. Особенно, конечно, интересуясь призраками и Миром вечных вод. О котором, к сожалению, говорилось скудно и в основном об одном его представителе – Лодочнике. Что странно: на Юге известных помогающих призраков куда как больше.

Треньк-треньк.

Заложив потрёпанную книгу закладкой, матушка поднялась из кресла, накинула халат (хотя, как обычно, подумала про себя, что впору бы сразу в плащ и сапоги облачаться), взяла поднос с «призрачным» чаем и спустилась вниз. Где за одиноким столиком таращился на голубоватый огонёк очень знакомый призрак.

– Долго ходишь, мать, – грубовато попенял ей неопрятный морщинистый старик с жёлтыми зубами, гривой лохматых светлых волос и в мятой шляпе набекрень.

– Возраст, дружок, возраст, – невозмутимо улыбнулась матушка Шанэ, ставя поднос на стол. И сочувственно добавила: – Что, доигрался? А я тебя предупреждала!

– Десять лет же не сбывалось, – ощерился он. – Думал, ещё протяну, а оно вон как всё вышло. А пожрать чё, нету?

Матушка неодобрительно качнула головой, но вынесла из потайной комнатки тарелку с пирожными. И старик набросился на них с такой жадностью, словно и при жизни-то никогда не ел.

Заноза Фьёш, или Фьёш-Заноза, или чаще всего просто Заноза появился в Семиречье больше десяти лет назад. Бродяга, игрок и мошенник, он умел зарабатывать лишь собственно игрой и обманом. Приличные места Заноза обычно обходил стороной, но иногда, во времена больших ярмарок, рисковал обувать-раздевать зажиточный люд у всех на виду. Как поговаривали обыгранные, карты у него заговорённые, да и кости явно непростые. На одной из ярмарок колдуны даже их проверили, но следов заклятий не нашли. Развлекает старик карточными фокусами и играми, предлагает рискнуть и кинуть кости – и пусть работает. Не запрещено, коль нет обмана.

Матушка когда-то тоже рискнула и колдовство в костях почуяла – слабое, очень умелое. И предупредила Занозу – мол, доиграешься, нарвёшься на действительно сильного колдуна. Он тогда лишь отмахнулся, ухмыльнулся. Но вот на колдуна ли нарвался…

– Хошь знать, как помер, а, мать? – Фьёш вытер губы грязным рукавом рубахи и встал.

А матушка Шанэ с осуждением глянула на его одежду – мятый ворот несвежей рубахи, длинная засаленная чёрная безрукавка, грязные штаны и сапоги, неопределённого цвета расстёгнутая куртка – и подумала про себя: хвала пескам, призраки не пахнут.

– Смотри, – Заноза картинным жестом снял залатанную шляпу и насмешливо поклонился, показывая окровавленный ком спутанных волос на макушке. – Вишь, приголубили, а? Камешком, ага. А я про тебя слыхал много, да. Даром что и сам чуток колдун. Завтра скажут, самоубился. Надрался настоек и кувыркнулся с моста. А камешек-то в реку. И поди докажи. Ну чё?

– Так мастеру Рьену и передам, – матушка поднялась из-за стола. – А тебя на поводок посажу, коль колдун, в каморке. Чтоб не удрал. И будешь там сидеть без чая и пирожных до конца расследования.

– Ну ты чё, ну мать… – заволновался Заноза. – Пошутить, что ль, нельзя?

Матушка Шанэ снова села, посмотрела строго и велела:

– Хочешь помощи – не кривляйся и говори по существу. Не на ярмарке. И время дорого.

– Лады, ну, – Фьёш сел и деловито доложил: – Я, значится, перед сном принять зашёл. Чутка, мать, колдун докажет. Не пьяный был, ага. На Собачьем мосту – ну, на том, который с каменными собаками, который с Двенадцатого на Двадцать Четвёртый, через Говорливую, – меня и того. И ждали, мать, клянусь, ждали! Когда на мост поднялся, там парочка цаловалась. Я и не почуял ничё – милуются и милуются. А потом меня кто-то по спине как двинул… Я сразу кувырком с моста. И даже встать не успел. Вот чем ударился, по тому ж месту меня и камнем двинули. И ага.

– Кто ударил, видел? – спросила матушка, наливая призраку чай.

– Не-а. Клянусь, мать. В голове всё помутилось. Когда очухался, они уже того. Слиняли. Оба. И вот ещё чего, – Заноза наклонился через стол. – Они кости мои игральные спёрли. И карты. И деньгу. Но да деньга-то и карты ладно. Деньги немного, а карты – пыль. Я помер – и они помрут. Обычными станут. А вот кости опасны. Мне их колдун сделал. Я ему помог когда-то, и он ими за услугу рассчитался. Имени не знаю, не спрашивай. Они на кровь на мою завязанные. Если их чужак попользует – убьют вора. И новые руки начнут искать. И снова убьют того, кто возьмёт.

– Точно? – напряглась матушка.

– Нет, – признал Заноза. – Ток если ритуал с моей кровью провести. Так-то они в мои руки ворочаются, заговорённые. Без вредительства. Кто шарит в играх, тот про кости знает. У меня их часто стырить пытались. И пару раз даж стащили. Но кости вернулись. А сейчас чего? Я-то мёртвый, куды им воротиться? Но вот если на моей крови провести «отвязку», а на своей – «привязку»… Но они под меня сделанными всё равно останутся. И воротиться не смогут, и нового хозяина не признают, понимаешь, мать?

– И ты подозреваешь ритуал? – прищурилась матушка Шанэ.

– Мне знаки какие-то почудились, – смущённо признался он. – У тела. Но кровищи было… Надо, чтоб колдун до туманов посмотрел. Очень, мать, надо. Ведь если ритуал… Много смертей будет. И таких, знаешь… Кости так убивают, что будто бы сам помер. Их найти надо. Всё равно, даже без ритуала. Предупреждал меня тот колдун – не свети, не играй много и долго, не носи с собой… Я даж одно время их хранил там, где постоянно играл. Но, мать, возраст… да раздолбайство, чё уж. Без чужих рук кости бы померли сами со временем. Тож бы обычными стали… А так…

– То есть ты полагаешь, что из-за костей тебя и убили? – уточнила матушка. – Чтобы завладеть ими?

– Будут знаки кровью – да, – уверенно сказал Заноза. – Не будет… тож, может, и из-за них. Брать-то у меня больше нечего. Все знают, что я играю, но все ж знают, что не по-крупному. И ты знаешь, мать. Большая деньга – большой вред. Я играл так, чтоб сегодня на комнату хватило да на пожрать и рюмку настойки. Всё. Месть? Ну, может. Может, и обул кого так, что для меня – на пожрать, а для него – последние кровные. Но чует моя задница, в костях дело.

Матушка Шанэ встала:

– Тут жди. Соберусь – прогуляемся.

И, пожалуй, сначала – до дома Рьена. Мьёл своими речными протоками, то есть особыми колдовскими путями, быстрее всех до Собачьего моста доберётся. А уж если получится (и Рьен позволит) на место преступления попасть… Матушке тоже очень хотелось изучить неведомые знаки ритуала (если они, конечно же, были).

– А пирожинков ещё можно? – запросил Фьёш. – А тут остаться? Я ж всё рассказал!

– И ни словом не обмолвился, как найти кости, – напомнила матушка Шанэ.

– А никак, – развёл руками Заноза. – Иль вы очень быстро найдёте убивца и отнимете кости – ток, мать, в руки их не брать! Ни-ни! Даже колдуну! – иль… По следу из трупов искать будете. Если шустро сообразите, что кости убили, а не сам человек помер. Правду говорю. Иль так, иль так.

– Как быстро кости меняют хозяина? – матушка принесла второе блюдо с пирожными. – И убивают?

– Да кто ж их, собак, знает… – скривился призрак.

– Ладно, здесь жди.

* * *

Мьёл действительно прилетел к Собачьему мосту раньше всех и уже успел обойти окрестности. И, конечно, обнести труп преградой – и от внезапных любопытных, и от обязательных туманов.

– Знаки есть, – проворчал он и демонстративно зевнул в кулак. – Вот там, у моста, где труп. Перед ступеньками. Туманом чтоб наверняка смыло. Только за преграду не лезьте. Покалечит.

Матушка немедленно устремилась к ступенькам, а Рьен строго спросил:

– А что по делу?

– Я сваял такого же – весом, ростом – и покидал с моста, – недовольно ответил колдун. – Судя по тому, сколько он пролетел, толкал мужик. Большой и сильный. На перилах моста метка, откуда Заноза улетел. Точное место.

– И упал не насмерть? – Рьен оглянулся на мост, у которого уже суетилась матушка.

– Да не, – качнул головой Мьёл. – Ушибся – да, сознание потерял бы на полчаса-час – да, сотрясение потом – тоже да. И морда расцарапанная. Но даже если бы его под утро нашли, не умер бы. А ещё, мастер, если бы он сам споткнулся, даже на ступеньках, досюда бы не долетел. Я вот даже думаю…

– Ну-ну? – подбодрил начальник.

– Толкнуть и мелкий мужик мог, – колдун неприязненно глянул на труп. – И даже девчонка. Но ветром. Тем, бытовым. Который наши лодки разгоняет. Уж сильно далеко улетел от моста.

– Но следов колдовства нет, поэтому ты мнёшься? – прозорливо заметил Рьен.

– Вот да, мастер, нету.

– Здесь ещё знаки, – сообщила матушка Шанэ с моста. – И я знаю, чьё это колдовство.

Обойдя низкую мерцающую стену преграды, она поднялась на мост и сейчас изучала что-то у себя под ногами. А рядом сидел серый пёс, который и обнаружил то, что даже при колдовской подсветке не заметили бы зоркие глаза Мьёла.

– Опять южное что-то, да? – подозрительно сощурившись, прошипел колдун, но матушка услышала.

– Нет, сынок, ваше. Истоки бытового колдовства, – пояснила она. – Вы, поди, это уже не проходите на учёбе. Или слишком рано изучаете – что весёлой молодёжи какие-то древние знаки да после бурной ночки?

Мьёл слегка покраснел:

– Покажите, – проворчал смущённо и недовольно.

– Не могу, – развела руками матушка Шанэ. – Они под мостом. Вернее, на обратной стороне моста, у реки. У тебя час до тумана. Торопись.

Колдун не мешкая взлетел по ступенькам, взобрался на каменное ограждение и без раздумий прыгнул в сияющую голубым воду Говорливой. И исчез под мостом, точно ветром унесённый.

– То есть целующаяся парочка могла быть обычными гуляющими влюблёнными, – задумчиво заметил Рьен, остановившись у преграды со знаками. – А капкан на Занозу поставил кто-то другой. Заранее.

– Я его повадок не знаю, – матушка вытянула шею: ей было жуть как интересно взглянуть на работу Мьёла, но ничего не происходило. – И мне он о своих привычках не рассказывал.

– А вы расспросите при случае, – посоветовал Рьен и посмотрел на знаки. – Это те же, что и под мостом?

– Не те же, но той же ветви, – кивнула матушка Шанэ. – Это, сынок, предтеча северного колдовства. Сейчас воду рек разливают по склянкам, а тогда, в начале пути, ею орошали знаки. Я читала об этом, когда поняла, что останусь жить на Севере, и изучала ваше колдовство.

Так ничего не рассмотрев и не расслышав – Мьёл работал удивительно тихо, – она спустилась с моста.

– Какие-то они… незнаковые, – Рьен присел на корточки. – Мне дед-колдун как-то пытался о них рассказать, но я молодой был и глупый. И современным колдовством интересовался больше, чем древним. Я только то и запомнил, что если колдуну хотелось быстро вырастить дерево, он заключал семечко или саженец в знак и поливал речной водой. Наверное, если бы знаки имели смысл, я бы послушал. А их не запомнить, какой к чему относится – и без смысла они, и в таком количестве… Да и не колдун я.

– Неправда, смысл есть, – улыбнулась матушка. – Но скрытый. Вот, например, первый знак. Полукруг. Он означает «сделать наполовину». То есть если рядом начертить второй – водопад, он же «смерть», – то моментальной смерти не случится. Ибо «сделано наполовину».

– Но тут решётка. И вряд ли она значит то, что мы привыкли под ней понимать.

– В том-то и беда ваша, сынок, – вы привыкли. И иное значение не принимается, потому что старое удобней и понятней. Даже не буду предлагать подумать, хотя в этом случае значение угадывается проще, чем у других. Решётка означает «отделить».

– Отделить наполовину? – озадачился Рьен. – Или отделить от половины?

Матушка Шанэ вздохнула:

– Сынок, тебе на картах гадали когда-нибудь?

– Понял, – он поднялся. – Знаки имеют основное значение плюс сотни побочных, если находятся в окружении. Потому-то я и поленился их учить.

– Будет время подумать – объясню суть, – пообещала матушка. – У меня и справочник дома есть. Хотя твои колдуны быстрее разберутся.

– А скажите как колдунья, кто может пользоваться этой древностью? Место тихое и непроходное, да и туман бы все следы стёр.

– Я читала, что знаками ещё долго пользовались те, у кого было мало своей силы. Вот у твоего помощника водопад, а у кого-то капля. Мьёл же даже в склянках не нуждается, чёрная вода из него и так хлещет. Или притягивается. И может быть, сынок, кто-то пользуется ими до сих пор именно по этой причине. Если в слабом роду так и не родился сильный колдун, то из поколения в поколение передавался один и тот же способ. Или просто любители, – она пожала плечами. – Или историки. Или…

– Ну-ну? – почуял нужное Рьен.

– Или в том случае, если речная вода для нужного заклятья не годится, – медленно произнесла матушка Шанэ. – Если оно старое и его не переделать. Если оно требует капли силы, а речная вода даёт много, делая заклятье непредсказуемым и неуправляемым.

– То есть нам нужен, грубо говоря, знаток древней магии и практик. Который явно знал Занозу. Я правильно понимаю, что и для этого, и для того, что под мостом, нужна кровь жертвы? Чтобы капкан поймал нужного человека, «не заметив» случайных прохожих?

– Совершенно верно.

– Мьёл! – начальственно рявкнул Рьен. – Ты чего там копаешься?

– Я в шоке, мастер, – донеслось глухое из-под моста. – Сча покажу – обалдеете. Хотя не, вы – не. Вы не поймёте. Но всё равно покажу.

Плеск воды – и колдун вынырнул у парапета, ухватился за него, подтягиваясь. Грязный и мокрый, но довольный и чем-то вдохновлённый. Выбравшись на остров, Мьёл встряхнул руки. И снова. И ещё раз. И каждый раз с его пальцев срывались сияющие капли, складываясь в знаки – повторяя те, что неизвестный начертал под мостом.

– Батюшки… – ахнула матушка Шанэ. – Великие пески…

– А в чём соль? – заинтересовался Рьен.

Колдун глянул на матушку, и та взволнованно пояснила:

– Тут есть новые! Вот же я недоучка…

– Точно, новые, – одобрительно кивнул Мьёл.

– То есть этот умелец не только старые верно использует, но и свои изобретает? – нахмурился Рьен.

– Надо в старых родах искать, мастер, – колдун собрал капли в «полотенце» и смыл грязь с лица. – В старых, но слабых. Другим древность ни к чему. А можно я со своим наставником посовещаюсь? По истории колдовства? Он сильный колдун и не родовитый. Он просто сдвинутый.

– Можно, – разрешил начальник. – Только осторожно. А он, кстати, не изобретал?

– Он пытался, – Мьёл вытер руки и фыркнул. – Он же больной, а все больные пытаются доказать, что они не больные, а учёные. Кому-то удаётся, и он входит в историю, но таких, сами понимаете, единицы. Да и те, которые вроде как учёные, всё равно не излечиваются.

– Однако… – хмыкнул Рьен. – Эк ты науку не любишь… Больше под мостом ничего?

– Ни под, ни над, ни вокруг, – доложил колдун и опасливо глянул на матушку Шанэ.

Та же посмотрела на своего помощника-пса и подтвердила:

– Всё интересное и нужное при нас. А остальное, поди, не понадобится.

– Вы полагаете, что пресловутые кости достанут убийцу Занозы раньше, чем до него доберёмся мы? – Рьен поднял брови.

– К сожалению, сынок, не полагаю, – матушка достала из кармана плаща мешочек с песком, «забирая» помощника. – Я в этом уверена. Утром-днём придёт дурная весть. Кто на Севере делает такие артефакты, я не знаю, но знаю, как они работают по своим, южным. У одного нашего владыки так любимый кинжал украли, и артефакт убивал по человеку в сутки. Такие, на крови, и без ритуалов предсказуемы и опасны – и без людских рук не могут, и в чужих руках тоже.

Мьёл, встретив строгий начальственный взгляд, встрепенулся:

– А я помню такие дела, мастер. По артефактам. Я же, когда доучивался, в архиве больше года проторчал. Новые дела скучные были, и я полез разгребать один угол, куда сваливали всё загадочное и нераскрытое. И вот там-то… что-то мелькало.

– Сьят пусть займётся, не всё ж ему сочинительствовать, – заключил Рьен. – Забирай труп, уничтожь знаки, и по домам.

– Мы же не отдадим дело, не? – вдруг заволновался колдун. – Вы вообще в курсе, мастер, что отдел убийств бунтует? Десять опытных групп, а занимаются скучной трущобной бытовухой. Я тут слышал за обедом, как они жалуются, что мы себе самое интересное забираем, хотя вы должны командовать, Сьят – разносить ваши указания по группам, а я, – и ухмыльнулся недобро, – варить вам чернила.

– Да знаю, конечно, – поморщился начальник. – Поговорю. Может, кому-то что-то в этом деле перепадёт, раз нам заранее обещают много трупов. А кинжал, кстати, нашли? – он повернулся к матушке.

– Нашли, – в её чёрных глазах загорелась мысль. – И я свяжусь со своими, чтобы узнать, как именно. Старое это дело, я девчонкой была, когда оно прогремело над Западными оазисами. В детали не вникала. У меня там остались и друзья, и родня. Напишу.

– По домам, – повторил Рьен и устало протёр глаза.

– Ничё, мастер, зима скоро, – внезапно подбодрил Мьёл. – Тише будет, к жене съездите.

– Вот только эту осень и Мёртвое время переживём, – зевнул начальник. – Матушка, вас подвезти?

– Конечно, сынок. Спасибо.

А дома она первым делом быстро, минуя недовольное сопение заскучавшего Занозы, поднялась к себе и зарисовала две цепочки знаков – ту, которая убила, и ту, которая должна была перенастроить артефакт. У матушки Шанэ появилась ещё одна нехорошая, связанная с воспоминаниями о кинжале догадка, которую она пока придержала – больно стара та легенда. И в Семиречье ей вроде как не место – как и всему призрачному. Но если всё-таки нет…

* * *

Зловещие предсказания матушки начали сбываться сразу после полудня. Рьен обедал в общей ведомственной столовой, за рыбным супом привычно просматривая сводку происшествий, когда на глаза ему попался сначала странный случай, а потом и сыскник, его описавший.

– Лу, поди-ка сюда, – окликнул он сыскника, который как раз проходил с пустым подносом к мойке.

Родители Лу были языковедами и придумали сыну такое имя, которое кроме них никто не мог ни произнести, ни запомнить. И со школы парня звали только по фамилии.

На загорелой физиономии Лу явственно проступило радостно-ехидное: «Неужто вы о нас вспомнили?», и Рьена кольнуло виной. Ведь прав Мьёл, десять опытных групп, один к одному ребята… К нему из-за слухов уже практиканты не идут – знают, что сначала будут долго сидеть в архиве, а потом ездить по ночам на всякую поножовщину в трущобы. А самое интересное – действительно сыскное – будет только в отчётах Сьята.

Или это Сьят, зараза, так увлекательно пишет, что весь отдел думает, будто всё интересное – только у начальника?

– Сядь, – он указал на стул напротив себя. – И объясни, почему смерть лодочника Дьи показалась тебе странной.

– Потому что предпосылок нет, – сев, бодро доложил Лу и взялся обстоятельно объяснять: – Женат счастливо. Двое детей. Недавно внучка первая родилась. Работал в горячем месте – по реке Чёрной, где острова мелкие, но нужные, там много… развлекательных заведений. Всяких. Он начальником лодочной станции был, которая переправами по Чёрной заведует, так его подчинённые говорят, ни ночи не было, чтоб он сам не ходил наравне со всеми, а то и больше. Желающих, особенно с вечера по утро, хватало. И зарабатывал он прям хорошо.

– Дальше, – кивнул Рьен, внимательно слушая и доедая суп.

– Закончив работу в пять утра, Дьи вернулся на станцию на Тридцать Восьмом острове – а вообще-то островок такой мелкий, что он весь станцией и занят, да, – и сдал лодку охраннику. Сам Дьи на Тридцать Шестом живёт, то есть по мосту со станции – и уже дома. И домой он всегда пешком ходил. Но в этот раз до дому не дошёл. Охранник пожелал ему доброй ночи, принял лодку и больше не видел. И что случилось, почему Дьи внезапно утоп под тем самым мостом, непонятно.

Рьен снова задумчиво кивнул, отодвигая пустую тарелку.

– Охранника видели ещё несколько лодочников – вслед за Дьи прибыли сдавать смену. Да и смерть, как установил мой колдун, естественная – утопление. Вроде как упал – захлебнулся – и ко дну. Но! – Лу выразительно выпрямился. – Он отлично плавал. Он не был уставшим – он так работал уже много лет, и охранник говорит, натура у Дьи ночная была. Всегда бодрый после полуночи, а пять утра дня него – как для нас часов восемь вечера. И семья, и соседи подтверждают, что после смены он никогда сразу спать не ложился. Он часов до десяти дня в саду покопается, по лавкам за продуктами сходит, сплетни с соседями обсудит… А ещё, мастер, место под тем мостом мелкое, вода стоячая. Ни ключей ледяных, ни омута, ни дна опасного. Мой колдун померил – взрослый мужик среднего роста едва ли по макушку скроется. А Дьи выше среднего, и сильно выше. И перила моста тож высокие. Не мог он там сам утопнуть.

– А если были сонные зелья и прочее – конечно, реки и туманы забрали, – подытожил Рьен. – Тело где?

– В отделении Речного ведомства, которое за Чёрной присматривает. Не убийство же вроде как.

– Бери своего колдуна и позови Мьёла. И осмотрите всё еще раз – тело, мост, станцию. Да, – добавил он, заметив обиженный взгляд Лу, – Мьёл в курсе того, о чём вы не знаете. Детали потом. А главное – вещи Дьи. Среди них могут быть старые игральные кости. А если их нет… Допросите и обыщете всех, кто видел труп. Карманы, ящики столов – всё, Лу. Они обязательно должны найтись – или при человеке, или у моста. А найдёте – в руки не брать. Иди.

Тридцать Восьмой остров – он же совсем рядом со связкой «Двенадцатый – Двадцать Четвёртый» и местом убийства Занозы…

Рьен придвинул к себе тарелку с запечённой рыбой, поковырялся в ней и задумался. И снова повторил по себя утреннее матушкино письмо.

«В то время, сынок, брат мужа моей тётки служил при владыке Западных оазисов поваром и лично наблюдал историю с кинжалом. Тётка, к счастью, жива и трезва умом, хоть и под сто лет ей. И вот что она рассказала.

Кинжал владыке подарила единственная дочь, когда вышла замуж и собралась переезжать в Южные оазисы. Связь с отцом у них была крепкой, а ещё дочь считала отца слишком добрым и честным, боялась, что он упустит власть да в неудобный момент, ведь младшие братья пока не доросли до правления. И артефакт для владыки колдун дочери сотворил с умыслом. И сделал его очень простым внешне – ни камней драгоценных, ни позолоты.

И вот однажды утром владыка проснулся, а кинжала, который он всегда клал у изголовья, нет. Поднялся шум, начались поиски. Кинжала и след простыл, а вот слугу, который последним заходил в комнаты владыки, нашли мёртвым – с признаками отравления. А ночью обходчик случайно обнаружил второго слугу – повешенным в кладовке. А следующей ночью – третьего: его пустынный кот, который как-то проник на защищённую территорию дома владыки, порвал.

И вот тогда-то младший сын вспомнил, о чём ему перед отъездом сказала сестра, когда он спросил о кинжале: «Он власть удержит». Старший охранник сразу понял, в чём дело, и в считанные дни распутал заговор против владыки. Не всем нравилось его правление, и кое-кто решил, что двоюродный брат владыки, человек бесхребетный и податливый, будет лучше «править» Западными оазисами. Поэтому потихоньку, одного за другим, подкупал старых слуг. А кинжал, сынок, сам вернулся на прежнее место – в изголовье постели. Как только все, кто готовил переворот, были пойманы и отданы пустыне, солнцу и стервятникам.

Пригодится ли нам эта история? К сожалению, кости должны убить двух-трёх человек, прежде чем мы поймём, кого и почему они выбирают. И, может быть, тогда же поймём, кто и для чего их создал. Но одно я знаю точно: артефакты-помощники на крови, подобные костям или кинжалу, всегда создаются с серьёзным умыслом, иначе они не будут работать. Им нужна чёткая цель. И лично я не считаю мошенничество тем самым серьёзным умыслом и целью».

Кто же и для чего их создал?..

Дообедав, Рьен поднялся в кабинет и заходил из угла в угол. С тех пор как он прочитал матушкино письмо, его неотступно преследовала странная, лишённая твёрдых доказательств мысль: Занозу убил колдун – создатель костей. Когда-то он вынужденно расплатился ими за услугу, а теперь, когда кости для чего-то понадобились, убил мошенника, забрал артефакт и позволил ему делать то, для чего создал.

Однако подтвердить это или опровергнуть невозможно. И «за» пока говорило вот что: сильные артефакты создают именно слабые колдуны, а матушка с Мьёлом в один голос утверждали, что убийца Занозы – слабый колдун. Да ещё и явно из древнего рода. А если его предки были любителями попутешествовать или, как однажды заметила матушка Шанэ, у колдовства одни корни и общие древние знания, просто исторически развилось оно по-разному, подстраиваясь под нужды конкретных земель…

Да и кто другой стал бы «отвязывать» артефакт от хозяина, если Заноза, по словам свидетелей, пользовался костями редко, а пил крайне мало, то есть разболтать секрет не мог? Мьёл всю ночь просидел над знаками и уверенно сказал: «Отвязывали». Со знанием дела. И «пробуждали», что бы это ни значило.

А выследить Занозу – проще простого. Во-первых, он известная в определённых кругах личность. А во-вторых, побегав с утра по Двенадцатому и Двадцать Четвёртому островам, Рьен выяснил, что с середины лета Заноза кочкой сидел на одном месте – в одном и том же заведении работал, в одной и той же комнатушке жил. Очень для человека его ремесла опрометчиво.

Сев за стол, Рьен быстро набросал матушке короткое письмо. Разбил склянку и бросил записку на стол, в лужу колдовской воды. Та мгновенно испарилась вместе с письмом, а Рьен разбил следующую склянку, встал, склонился над зеркалом воды и негромко велел:

– Главы групп или их замы – ко мне в кабинет. Через час.

Да, не ошибся Мьёл. Когда-то, когда сам Рьен практикантом копался в архиве, в Семиречье имело место быть одно загадочное артефактное дело.

* * *

Матушка Шанэ как раз закончила убирать стол и расправляла морщинки на новой скатерти. Взяла со стула вазу с осенним букетом и едва не выронила её от неожиданности. На белой скатерти расплылось грязное тёмное пятно, точно её постелили поверх пролитого чая, хотя матушка только что тщательно помыла и досуха вытерла стол. И лишь когда из пятна, как из лужи, всплыла записка, матушка выдохнула.

Нет, к местной почте она никогда не привыкнет…

Пятно исчезло, едва матушка Шанэ взяла записку – то есть её ответа не ждали. На листе бумаги крупным стремительным почерком было написано следующее: «Тряхните Занозу. Он должен помнить колдуна, который отдал ему кости. Заноза оказал ему услугу, значит, они встречались не раз и не два. Не верьте, если упрётся, будто ничего не знает или не помнит. Мошенник и после смерти остаётся мошенником. Он будет врать и изворачиваться просто из любви к искусству. Не верьте. Надеюсь через час получить от вас ответ. Спасибо. Рьен».

Она сунула записку в карман фартука, кликнула служанку, попросив закончить с уборкой маленькой «ужинной», и поспешила наверх, где в её любимом кресле довольно дремал, объевшись пирожных, Фьёш-Заноза. В потайном коридоре матушка вызвала помощников-псов, наказав подождать за дверью, взяла блюдо с пирожными и поднялась по лестнице к себе.

Заноза на её появление никак не среагировал – из спальни доносился тихий с присвистом храп.

Матушка Шанэ быстро приготовила чай и позвала:

– Дружок, обед! Чай и твои любимые пирожные!

Храп моментально прекратился, и из дверного проёма выглянул заинтересованный мошенник.

– Балуешь ты меня, мать, – крякнул он, быстро усаживаясь за стол.

– Это часть моего долга – скрасить и подсластить твоё вынужденное ожидание, – мягко ответила матушка.

– Ой, не верю, – мигом смолотив пирожные, сыто откинулся на спинку стула Заноза. – Надо тебе чего-то. Чего, а?

Матушка Шанэ одобрительно улыбнулась:

– Угадал. А расскажи-ка всё о том колдуне, который создал кости.

Фьёш напрягся:

– Я ж сказал, не знаю я его. Как свиделись раз, так и разошлись на всю жизнь.

– Он взял с тебя клятву? – прозорливо уточнила матушка. – Зря боишься. Не настигнет она тебя. И колдун здесь не найдёт. Мои стены от любой напасти защитят.

– Да говорю ж, не знаю! – ощетинился мошенник, подскочив.

– Сядь, – попросила матушка Шанэ.

А рядом с Занозой предупреждающе зарычали – слева и справа от стула уже сидели верные серые псы и скалили зубы.

– Ты эта, мать… – сглотнул Фьёш. – Ну чего ты? А они мне чего сделают, псины? Ну чего пугаешь? А?

– Они тебя порвут, дружок, – улыбнулась матушка Шанэ. – Ты греешься у огня и чувствуешь тепло? Ешь пирожные и чувствуешь вкус? И боль, поверь, тоже способен почувствовать.

И, наклонившись через стол, жёстко добавила:

– Я добрый и терпеливый человек, Фьёш. Очень добрый. Но вот одного я не люблю – когда гибнут невинные люди. И когда покрывают убийцу. И чтобы его найти, я готова стать злой и жестокой. Мои псы – призраки колдунов. Пугать дальше? Или начнёшь говорить правду?

Заноза снова сглотнул и без прежнего гонора попросил:

– А пусть они не смотрят на меня… так. Всё расскажу, мать. Всё как на духу.

– Лежать, – скомандовала псам матушка и достала из кармана фартука бумагу с пером. – Слушаю, дружок.

Фьёш вдохнул, выдохнул и начал:

– Он меня сам нашёл, колдун этот. Я ж известный. Как-то ближе к утру он подсел ко мне и сразу к делу: мне, мол, услуга нужна. Хочу, грит, чтобы ты кое-кого без медяка оставил. Один нехороший человек тоже нехорошо со мной поступил, а месть – святое. За мной, грит, не заржавеет – такой артефакт тебе сделаю взамен картам, что никогда без куска хлеба и крыши над головой не останешься. Я, мать, напрягся: чего за артефакт? А он грит: кости. Игральные кости. Всегда с ними в выигрыше будешь. Всегда они к тебе приведут-притянут того, кто любит игру. И всегда он, проиграв, уйдёт от тебя без зла. Всегда. И ни мести искать не будет, ни силой своё вернуть не захочет, даже если в пух и прах продуется.

Матушка заинтересованно подняла голову:

– Надо же, какой предусмотрительный… Продолжай, дружок.

– Он так сказал: полгода надо, чтобы кости сделать на твоей крови. Колдун я слабый, но умелый. А мы, мать, знаешь, наверное, каплю воды из себя еле выдавливаем, заклятье создать не способны, зато если долго и по чуточке в предметы вливаем, артефакты оч сильные делаем. И чем дольше работаем – тем сильнее они выходят. Тогда как сильные колдуны не умеют давать помалу и ломают заготовки.

– Знаю, да, – подтвердила матушка.

– Колдун предложил: я даю ему кровь, через полгода мы встречаемся здесь же, он отдаёт мне кости, и я их испытываю, сколь нужно, пока не поверю. А после с этими же костями иду обувать того, на кого колдун покажет. И себе оставляю потом и треть выигрыша, и кости.

– А он тебя предупредил об опасности артефакта-помощника? – строго спросила матушка Шанэ.

– Ну да. Знал я. Но он обещал, убивать воров они не будут. Но вот если умру, а про кости всё поймут, то натворят они. Плохого. Много.

– И кто мог понять? – нахмурилась матушка. – Я слышала, их много раз колдуны проверяли – ни капли силы не нашли. Почему?

– А кости должны быть в деле, чтоб спалить, – усмехнулся Заноза. – Кинул – они наколдовали удачу – и тут же «уснули». Да и колдовство-то слабенькое.

– Или не для мошенничества кости сделаны, а?

Фьёш опустил глаза:

– Поди-кась, мать. Я много путешествовал молодым, а про артефакты-помощники узнал в Приграничье. И свои карты там сделал. Я тоже слышал: чтоб они долго работали, им цель задать нужно. Но знать не знаю, чего в них вложили. Вот хошь, поклянусь? Не знаю. Они уж сколь со мной? Да лет пятнадцать, что ли… И ни разу не подвели. И не творили ничего нехорошего, даж когда их крали.

– Ладно, – матушка взяла второй лист. – Как выглядел колдун? Вы же не раз встречались. Кровь отдавал. Кости забирал. Условия обговаривал. Выигрыш делил. И, поди, кого по его наводке облапошил, тоже не знаешь? А где это случилось?

– Здесь, мать. В Семиречье. Обутого своего не знал, чесслово. Но потом в «Вестях» ваших прочитал, что какой-то глава какого-то отдела Речного ведомства с собой кончил. По случаю разорения. Лет пятнадцать назад, мать. Плюс-минус год. Найдёте по сводкам. А колдун… – Заноза вздохнул. – Он спрятанным был. У него на шее какой-то амулет светился, и эт я потом понял, что он внешность-то скрывал. Даже когда в первый раз ко мне подсел, уже был… ну вот не помню!

– Дружок, ты мошенник, – напомнила матушка Шанэ. – Старый плут с большим опытом. Ты не имеешь права не знать людей. Это часть твоего ремесла. Ты и под маской заметишь и запомнишь. Голос. Жесты. Привычки. Иль всё-таки что-то запомнил, но стесняешься себя дураком показать?

– Баба это, – сухо сказал Заноза. – Как есть баба. Пришёл-то вроде мужик – плащ, высокий рост, шляпа, голос, – но, мать, клянусь, баба. Права ты, заметил я. Всякие эти какие-то ужимочки, недомолвочки, вот так вот плечиками повести, вот так вот за ушко волосы заправить… Ну и у меня, хоть и одиночка по жизни, знаешь, нюх на интересных баб. Короче, баба. Как есть. И амулет на шее, мать. Она всё время за него хваталась, теребила. Нервная девка. А амулет – чёрная лента, кулон под горло. Кулон… серебряный или под серебро. Он сиял, но, кажись, морда там. Зверь, птица – не знаю. Морда.

Матушка быстро всё записала и глянула на часы. Ещё полчаса до…

– А не она ли тебя убила, дружок? – спросила мягко. – Чтобы забрать кости и снова кому-то отомстить?

– Тож думал, – признался Фьёш. – Такие вещицы-то штучные. Вот она полгода делала кости, а потом, клянусь, мать, несколько лет без капли силы была. Ты артефакты делала? А я вот делал. Из-за своих кривых и слабых карт лет десять ничего сделать не мог. Даже письма вшивого. Может, она вообще силы лишилась. Не просто же сильное делала, но и слишком быстро. Такую штуку год-два потихоньку лепишь. И мне эти кости найти надо. Не уйду, пока они убивают.

– Сдаётся мне, красавицу нашу, стеснительную и мстительную, найти легче, чем кости, – матушка добавила пару пометок и сложила листы. – Пирожных хочешь?

– Нет, – содрогнулся Заноза. – Серых этих только убери, а?

* * *

Рьен внимательно прочитал письмо матушки Шанэ, отложил его и разбил склянку:

– Сьят!

– Да, мастер? – сидящий в архиве рыжий помощник, взъерошенный, в разводах пыли, поднял воспалённые глаза от жёлтой папки.

– Бросай это. Но запомни, где остановился, я тебе подкрепление скоро пришлю. Срочно поищи вот что…

Сьят внимательно слушал. Про неведомого внезапно разорившегося и самоубившегося главу отдела Речного ведомства. Про некую девицу, которая принадлежала древнему роду слабых колдунов, имела возраст от тридцати пяти и трагедию в семье. Про лодочника Дьи, который, вероятно, имел тёмное прошлое, тщательно скрытое благодаря семейным связям и (или) деньгам. И то, что он натворил, могло походить на то, что случилось в семье девицы. Да, костей при Дьи не нашли. Но раз внутренний голос требует…

– Главный городской архив? – печально уточнил Сьят.

– Верно. Умойся. Поешь. Отдохни. Как твоя смена придёт, так и приступай. И лучше лично – быстрее всё узнаем. В помощники бери кого захочешь.

А потом было совещание и раздача распоряжений. И долгий-долгий вечер, внезапно сменившийся утром. Рьен тупо посмотрел на робкую полосу рассвета, на выросшую за ночь стопку бумаг и в очередной раз вспомнил, что забыл спросить у матушки Шанэ, не навещал ли её призрак убитого (или Дьи, или кого-то другого). И снова отложил вопрос на потом, закопавшись в недочитанные отчёты. А когда кабинет залила золотом осенняя зорька и сами собой погасли ненужные светильники, Рьен понял, что очень ждёт вторую жертву. Укорял себя за тёмные мысли, говорил, что не по-людски это, а втайне ждал.

Потому что от докладов подчинённых всё лишь ещё больше запуталось.

Девиц из слабых колдовских родов в возрасте от тридцати пяти лет в Семиречье было больше сотни, и они через одну страдали трагедиями – от несчастливой любви до неопубликованных в местной газете стихов. Ничего страшнее этого с ними не происходило. И даже из зависти к более сильным колдуньям они никому не вредили. С древними же знаками умела работать каждая. Амулетов с мордой на первый взгляд ни у кого не было, а для поисков нужны реальные доказательства, а не слова призрака.

Самоубившийся глава отдела Речного ведомства давно болел игрой, не раз спускал за ночь большие суммы, и его самоубийство никого не удивило, как и проигрыш. При этом в нехороших делах он никогда замечен не был, что подтвердило, несмотря на давность дела, больше двадцати человек.

Лодочник Дьи тоже оказался на редкость порядочным. Даже удивительно, что такие люди ещё появлялись и со временем не портились. Завсегдатаи «Весёлого двора», где работал Заноза, вспомнили, что лодочник пару раз с мошенником сыграл, но больше из жалости – проиграл нарочно, чтобы дать старику заработать. И костей при нём не нашли. Мьёл всех и каждого проверил заклятьем правды – никто не видел и не брал. Зато смерть, подтвердил колдун, и верно странная. Здоровенный детина-речник утонул в илистой луже? Или река все следы смыла, или таки кости постарались.

В дверь стукнули, и Рьен поднял голову от бумаг. Глянул в окно, отметил исчезнувшее рассветное солнце и сообразил, что уснул. И вновь подумал о втором убитом (или всё-таки о первом, а Дьи кто-то другой убрал, а кости ещё даже не приступали или…), который поможет нащупать нужные концы – или запутает дело ещё больше.

– Мастер, вы тут живой? – в дверную щель заглянул взъерошенный Мьёл.

– Угу, – попытался принять бодрый вид Рьен. – Новые знаки с места убийства Занозы разобрал? С наставником поговорил? О том старом артефактном деле вспомнил?

– Когда б я всё это успел, бегая по чужим мертвецким? – ухмыльнулся колдун. – Пойдите лучше в чайную. Попросите чего бодрящего. А я пока над знаками посижу, – и нахмурился. – Или лучше в архив? Короче, мастер, если буду нужен, то я в архиве. Над знаками думаю. А наставник мой сегодня днём написать обещался. Его чем-то озарило, но он стеснительный. Пока не проверит, не скажет.

– Архив занят, – предупредил Рьен, берясь за бумаги.

– Видел, ага, – снова ухмыльнулся Мьёл. – Красиво спят. Громко.

Посмотрел на серое начальственное лицо и подбросил в воздух пригоршню чёрной воды. На свету капли заискрили белым и замерли под потолком.

– Освежит, но на час, не больше, – предупредил колдун. – А после лучше поспите.

– Спасибо, Мьёл, – выдохнул начальник, расправляя плечи. – Удачи. Нам.

* * *

Мьёл закрыл дверь, посчитал до двадцати и снова заглянул в кабинет Рьена. Доверчивый начальник незаметно для себя уснул, уютно закопавшись лицом в отчёты. Поймёт, конечно, рассердится, в архив на луну-другую (или до первого же странного убийства) дежурить сошлёт… А там симпатичная новенькая, Иххо, и он с удовольствием отсидит среди пыльных папок своё. И заодно убережёт уважаемое и обожаемое (но не приведи Чёрная, узнает…) начальство от большой беды.

А беда уже нагрянула сюда, в Семиречье. Та же самая, что и пятнадцать лет назад. Но тогда её не распознали. Или в неё не поверили. Мьёл же после истории с призрачными помощниками, про себя по-прежнему тихо недолюбливая странный южный дар, твёрдо уяснил одно: лучше переступить через себя и поверить в незримую опасность, ошибиться и быть осмеянным, чем не поверить и стать одной из причин большого несчастья.

* * *

У чайной матушки Шанэ Мьёл замялся. Он не умел говорить красиво, как начальник или Сьят, поэтому обычно молчал, хамил или ворчал. И как теперь рассказать южанке о старом зле Семиречья, в которое верит, пожалуй, лишь его бывший наставник? Которое, едва всё забудется, сразу начинает охоту? Да ещё той, кого он столько лет обходил стороной, ворча, что никакая матушка не колдунья? Да, убедился в оном недавно, но как признать?..

– Заходи, сынок, – матушка Шанэ, отдёрнув штору, выглянула в окно.

Мьёл вздрогнул, выдохнул, но покорно поднялся по ступенькам крыльца и открыл дверь. Потоптался, оценил пустые столики в прихожей и исподлобья посмотрел на хозяйку чайной. И ещё бы извиниться, конечно…

– Садись, – она отодвинула стул у дальнего столика. – Время утреннего чая кончилось. Нас не побеспокоят.

– У вас же не было убитых? – неловко начал колдун, усевшись на краешек стула. – После Занозы не было?

– Нет, – матушка Шанэ устроилась напротив него. – А должны быть?

– Двое, – сообщил Мьёл. – Один вчерашний, один после сегодняшней ночи.

– Ты что ж, опять на южное колдовство намекаешь? – встревожилась она и попыталась успокоиться привычным: – Чаю выпьешь?

– Не, спасибо, – мотнул головой колдун. – И это не вы. Это наше зло. Вы разгадали знаки с места убийства?

– Не до конца, – расстроенно поджала губы матушка Шанэ. – Мало у меня в этом практики. Ваши знаки отличаются от наших, но я старалась. Получилось вот что, – и достала из кармана фартука сильно измятый лист.

Мьёл взял, прочитал и одобрительно улыбнулся:

– Хорошо для чужачки, – и достал свои наброски. – А вот это получилось у нас с наставником.

Матушка прочитала и побледнела.

– Вам, наверное, интересно, почему на Юге видят духов, а у нас нет? – колдун потеребил край скатерти. – Испокон веков на всех землях есть духи-хранители. Вы знаете, да? Это первые жители. И материка когда-то было два. Может, и больше есть, но мы так далеко не заплываем. И когда один утоп в лаве из-за вулканов, люди бросились сюда. Тогда между материками перемычка была, которая после Северными, или Пропавшими островами стала.

– И первые, давно живущие на силе водных и песчаных рек, поняли, что им пора. Они ушли – и они остались, – подхватила матушка Шанэ. – Да, сынок, знаю. Ваш самый известный дух – Лодочник. Наши не запрещают нам видеть их и общаться с ними. А ваши, выходит, запретили?

– Когда я мелким был, у меня дед умер, – Мьёл кивнул. – Он у меня последний живой родственник был, мне все говорили, что в приют сдадут, когда… Думаю, от страха я их и увидел. Обоих – и деда, и Лодочника. И Лодочник погрозил мне пальцем и пропал вместе с дедом. И я с тех пор… боюсь, – признал честно. – Тогда испугался, что колдовство отберут, чтобы не видел неположенного, а я же потомственный… – и неловко улыбнулся: – Не судите строго. Нельзя нам… значит, нельзя. И я не очень верил, что вам, чужой… вдруг почему-то можно – и обычных наших призраков видеть, и духов-хранителей.

– И ты подозреваешь в этом, – и она снова провела ладонью по знакам, – кого-то из духов-хранителей? Который свернул не туда?

– Мостовик, – уверенно сказал колдун и начал перечислять: – Он появляется в странном обличье – и не мужчины, и не женщины. Его внешность загадка. Он убивает на мостах. Но прежде выпускает в мир живых один из своих артефактов. Кто его коснётся – на том метка, за тем Мостовик и придёт. Похоже на ваш подбор помощников, да? А когда он с артефактом, то видим людям. Ну и знаки. Наставник сказал, только они и умеют их сочинять. Лишь таким колдовством, древним и первым на этих землях, они и владеют. Ни у одного живого колдуна создать своё не получалось. Это точно.

Взгляд матушки стал встревоженным.

– Он уже приходил – больше пятнадцати лет назад. Я нашёл в архиве дело – тогда убивал браслет. А сейчас вот время костей, – Мьёл достал из кармана куртки несколько мятых листов с рисунками и один за другим выложил перед матушкой Шанэ: – Вот браслет. А вот кости Мостовика. Так наставник нарисовал, а он хорошо знает историю и легенды. Вы видели Занозу за игрой? Кости те?

– Те, – тихо призналась она.

– Никто не знает, почему он стал таким – Мостовик. А может, и не был он духом-хранителем. Наоборот, хотел извести пришлых. Он вроде как питается душами. И чем они светлее, тем ему на подольше хватит. Мостовик мог охотиться и раньше… или он всегда в охоте. А мы этого не замечаем. Браслет всплыл случайно – из-за него одна за другой погибли две внучки тогдашнего главы Колдовского ведомства, а он не поверил в самоубийство и поднял шум. И запомнил браслет, который после пропал. И смерти прекратились. Но, видать, не хватило сил, – Мьёл пожал плечами. – Вернулся.

– Или никуда не уходил, только выпустил в мир менее приметные артефакты, – согласилась матушка Шанэ.

– А теперь главное, – колдун внимательно посмотрел на матушку, – сможете изгнать? Метлой поганой до Призрачного причала, а?

– Как? – выпрямилась матушка. – Где мы его найдём, этого Мостовика?

– Я почти уверен, что он – это дух Занозы. Вернее, это он в облике духа Занозы, – пояснил Мьёл. – Раз убил, то зачем отпускать? Он ведь душами питается, помните? У вас есть способ проверить? Мостовик будет сильнее даже обычного колдуна.

– Есть, – недобро сощурилась она. – Но эта проверка должна завершиться ловушкой. А я понятия не имею, как скрутить столь сильную душу. Обычную – да, дух колдуна – да, а вот хранителя земель…

– Если он пришёл к вам как дух убитого, то, возможно, Мостовика тоже когда-то убили, – заметил колдун. – Значит, он в вашей власти. Значит, вы его поймёте… или заставите всю правду выложить.

– Если – вот ключевое слово, – возразила матушка Шанэ. – А если нет, спугнём.

– Но ведь он – если это Мостовик, – сам прибежал. Рассказал о костях и… – Мьёл задумчиво качнулся на стуле. – Я как предположил, так и думаю – зачем? Если…

– И опять «если», – нахмурилась она. – Заноза наверху. Рискнём?

– Почему бы и нет? – колдун глянул на рисунки и улыбнулся. – Мне духа тоже не одолеть – я его даже не увижу. Но вот если это Мостовик, то он тут только по одной причине. А если нет – не он… Минус один вариант.

– Жди здесь, – матушка Шанэ решительно встала. – С призраками тебе не сладить.

Уже в потайном коридоре она вызвала помощников и на минуту задумалась, замерев на полпути и вспоминая перевод знаков от Мьёла.

Под цепочкой со знакомыми знаками было криво начертано: «Кровь – река, душа – мост. Разделить – к новому пути». А под второй, с незнакомыми знаками, – «Без ветров гонимый…», а дальше шли незнакомые знаки.

«Без ветров гонимыми» на Юге называли проклятых, этими же словами с нужным уточнением насылали проклятья.

И если Мьёл всё-таки прав и Фьёш-Мостовик явился не просто так… Пятнадцать лет назад у матушки не было столько сил и опыта, как сейчас. Тогда её призрачные подопечные ждали Лодочника два-три дня, а сейчас – час-два. Чем больше она работала, тем крепче становилась их с Лодочником незримая связь. И если всё-таки…

– Зову, – в тонких смуглых пальцах пойманной бабочкой затрепетал голубой огонь. – Будь рядом, пожалуйста. И если тебе нужна ответная услуга, я всё сделаю. Слышишь?..

* * *

Когда матушка Шанэ поднялась наверх, Заноза привычно дремал, похрапывая, в её любимом кресле. Она осторожно закрыла дверь в спальню и бросила на пол горсть песка. И нарочито громко загремела чашками и тарелками.

– О, мать! Ты рано! – раздалось из комнаты басовитое.

Заноза рванул к столу сквозь дверь, привыкнув, что та всегда открыта настежь, но наружу выскочила хрупкая голубоглазая девушка в длинной ночной рубашке.

– Ой… – она прикрыла ладошкой рот.

А псы уже рычали, обступая незнакомую девицу.

– Что это значит?! – возмутилась она и оглянулась на дверь.

На оной темнел явственный отпечаток сгорбленной стариковской фигуры.

– Фьёш остался там, где и сидел, – напряжённо улыбнулась матушка Шанэ, сжимая в кулаке новую горсть песка. – Мне недавно кое-что рассказали, и я кое-что вспомнила. Таких, как ты, у нас на Юге называют Котомками. Они собирают души – кто-то светлые, кто-то тёмные – и запирают их в себе. Для разных целей. А ты, видимо, Мостовик? Очень зря ты «отпустил» ко мне только Фьёша. Зная, что кости будут убивать каждый день.

Девушка тоже улыбнулась. Человеческие глаза засияли нестерпимо-голубым – колдовским пламенем, похожим на матушкин огонь.

– Я и не надеялась, что ты, чужая, поймёшь, но, хвала рекам, нашёлся тот, кто дал тебе подсказку. А я только что дала ещё одну. Что ты видишь, глядя на меня, мать?

– Общее, – признала матушка Шанэ. – Общее пламя… и общую силу.

– Я не убиваю, – глаза вспыхнули ещё ярче. – Я спасаю. Я не питаюсь. Я очищаюсь. Я забираю тех, кому вскоре умирать мучительной смертью. Хороших людей, которых вот-вот страшно убьют. Забираю быстро – и очищаюсь. Я проклята. Я сама так убивала. Жертвы приносила. И меня заперли в мире живых искупать грехи. Я пришла к тебе, мать, чтобы ты позвала Лодочника. Ему решать, да или нет. Достойна я Причала или нет. А все, кого я спасла, здесь, – она приложила руку к груди. – Я их отпущу, когда меня простят. Они – моя плата.

– Так не М-мостовик?.. – с запинкой уточнила матушка.

– Нет, – голубоглазое нечто улыбнулось. – У вас есть храмы и их служители, и у нас они были. Когда-то. Пока тот, кто стал Лодочником, не привёл новых людей. У меня был свой храм на реке Чёрной – она вся моя была. Я не хотела уходить и отдавать её чужакам. Я не Мостовик – я выдавала себя за него. Многих обманула, чтобы обо мне не догадались, – проклятая рассмеялась. – А он так злился… А он ведь хороший. Он тоже убивает, но обычно дрянь всякую. Плохих людей. Сначала костями пометит, а потом с моста в реку. Но к тебе такие не придут. Убитые хранителями – нет. Я думала, ты знаешь. После смерти они ему служат. Грехи с душ счищают.

Матушка Шанэ отступила, нащупала стул и села.

– Я его позвала, – сообщила она нервно. Один на один с таким существом ей было, мягко говоря, не по себе. – Лодочника.

– Чаем в путь-дорогу не благословишь? – весело спросила девица, переступая босыми ногами.

– Боюсь тебя, – честно ответила матушка.

– Ты прожила в Семиречье так долго, а оно только сейчас начало тебя удивлять, да? – хихикнула проклятая. – И ещё не раз удивит, мать, не раз. Ты дозрела. Ещё лет пять назад я бы тебе не открылась, даже если бы готовая к уходу была. А сейчас… Север и Семиречье тебя ещё не раз удивят. О! – она шумно втянула носом воздух. – Он здесь!.. Спасибо, мать! За пироженки особенно!

И исчезла в спальне. А когда туда дёрнулись псы и матушка задумалась, не пойти ли следом, то как наяву увидела то, что описывал Мьёл: Лодочник погрозил ей пальцем – и исчез. Вместе с девицей.

Матушка Шанэ обмякла, сжав подвернувшееся под руку податливое пёсье ухо.

Быстро. Внезапно. И так просто…

И как всё это Рьену объяснить?.. Или он будет не против свернуть такое противное дело?..

И почему, ну почему проклятая просто не рассказала, что и зачем? К чему представление устраивать? До чего же призраки любят играть душами живых… Одно хорошо – если Лодочник забрал, значит, было за что. Значит, навсегда. А правду-неправду всегда проверить можно. В том же Городском архиве. Или у любителей древней истории. И не просто можно, а нужно. Могиле нельзя без имени.

* * *

– Вот как… – рассеянно протянул Рьен, постукивая пальцами по краю чайного стола.

Матушка с Мьёлом переглянулись, и колдун проворчал:

– Я ничего не видел. Не умею. Но своим находкам и фактам верю. Да, усыпил вас. Но ненадолго же. И вон как быстро очухались и прилетели. Как почуяли. А что бы вы призраку сделали? Да такому, которого матушка боялась? Ну, накажите за самоуправство.

– В архив хочешь? – усмехнулся Рьен. – И не мечтай. Забудь об Иххо, пока не нагуляешься. Ей серьёзный парень нужен, а не тот, у которого на каждой реке по подружке. Услышал? Не то уволю.

– Ой, напугали, мастер, – фыркнул Мьёл. – Кто вам тогда чернила варить будет?

– Уел, – хлопнул ладонью по столу начальник. – А теперь послесловие, матушка. Уверен, оно есть. Например, где искать эти проклятые кости? И остальные артефакты?

– На Тридцать Восьмом островке, – матушка протянула ему листок. – Эту карту она оставила на моём кресле. Видите, остров в знаках? Поэтому там ничего и не смогли построить. Только ту самую лодочную станцию. Она не позволила копаться в земле. Думаю, сынок, если порыться, много интересного найдём. Фундамент древнего храма. Кости неизвестной служительницы. Ларец с сакральными предметами. И игральные кости, должно быть, уже там. У вас остался кто-нибудь помнящий, кто бы мог похоронить девицу по старым обычаям?

– Наставник, – отозвался Мьёл. – Он же историк.

– А твоего наставника я ещё отдельно попрошу нам лекции почитать. Надо, – со вздохом признал Рьен. – Два-три часа по выходным. До зимы точно. Да и зимой. Мы слишком быстро забываем о том, что является частью нашего мира. Древней, незримой, редкой, но очень важной. Как думаешь, не откажет?

– Да нет, конечно, – хмыкнул колдун. – Он обожает выступать. Матушка, вы тоже приходите.

– Обязательно, – заверила она. – Проклятая сказала, что Семиречье только-только начало меня удивлять, и она права. И наверняка права, заметив, что ещё удивит. А я так мало знаю. Тридцать лет заваривала чаи, провожала до Призрачного причала убитых и думала, что в этом вся моя жизнь. А оно вон как вышло. Не вся.

– Спасибо вам за помощь, – улыбнулся Рьен, вставая. – Сворачиваемся, Мьёл. Конец рабочего дня. А нам ещё надо успокоить ребят и объяснить, почему дело Дьи, Фьёша и прочих мы закроем уже сегодня.

– Так давайте за наставником сбегаю, – предложил Мьёл, снимая куртку со спинки стула. – Пусть он легенду расскажет, факты приведёт. А там уж и мы…

– «Призраков к делу не пришивать», – процитировал Рьен бывшего начальника. – А как, если они – часть нашего мира?

А матушка Шанэ лишь улыбнулась украдкой.

Действительно, как?..

Дело 5: Окно в осень

«Странное происшествие потрясло сегодня Семиречье. Ровно в 5:55 утра пятеро совершенно разных людей выбросились из окон своих спален. К счастью, все остались живы и были быстро доставлены в ближайшие больницы с переломами и ушибами разной степени тяжести. Имена мы по этическим соображениям не публикуем (хотя, конечно, вы уже знаете, кто эти несчастные, всё Семиречье говорит о них с шести утра), а глубоко шокированные родственники от комментариев отказались. А от слуг мы узнали лишь одно, но невероятное: часы в спальнях в момент прыжка остановились и замерли навсегда.

Пять человек! Одновременно! Ровно в 5:55!..

Мы будем следить за развитием событий».

– Что скажешь? – Рьен отложил «Вести Семиречья» и посмотрел на своего первого помощника.

Светало. Часы на столе отвратительно бодро тикали, показывая без четверти восемь. А сыскники узнали обо всём недавно. Буквально полчаса назад Рьена разбудил дежурный и возбуждённо затараторил о вероятном групповом смертоубийстве. Рьен ничего не понял, но быстро собрался и помчался в ведомство. По привычке прихватил разносимую колдовским ветром газету, а когда увидел заметку на первой полосе, немедленно вызвал Мьёла.

– Да я не больше вас знаю, – фыркнул колдун. – Вы разбудили и велели быть. Я тут.

– Я не том спрашиваю, Мьёл, – терпеливо улыбнулся Рьен. – Понятно, что ты ничего не знаешь. И ещё не до конца проснулся. Я спросил, что ты думаешь об этой заметке.

Колдун попятился от начальственного стола, плюхнулся в кресло и нахально ответил:

– А вы?

– Если бы я был колдуном, то тебя бы не спрашивал, – Рьен снова взял газету. – Как пресса узнала раньше нас, понятно, – кто-то из «Вестей» живёт рядом с одним из этих несостоявшихся самоубийц. Но цифры, Мьёл! Пять человек! Пять пятьдесят пять утра! Одновременно! Это же явное воздействие.

– Вы на ритуал, что ли, намекаете? – разом проснулся помощник.

– Ну а на что ещё это похоже? А если не ритуал, то проба сил… неизвестно для чего.

– А если пресса… присочинила? – осторожно заметил Мьёл. – Для красоты?

– Исключено, – качнул головой Рьен. – У владельца газеты, мастера Тьюда, с этим строго. Приукрасить можно, а вот врать своим читателям нельзя. Хочется сочинять – пожалуйста, есть раздел «Литературные страницы». На остальных – только факты.

В оконное стекло мелко и сонно застучал дождь. Мьёл зевнул, сердито протёр глаза и мрачно признал:

– Тогда не знаю. Никаких таких ритуалов у нас нет. В современном колдовстве точно, – и выпрямился: – Так я к наставнику?..

– Погоди, – Рьен откинулся на спинку стула. – А помнишь, пару лет назад наши из отдела общих правонарушений ловили одного ненормального? Который вообразил себя колдуном, метался по улицам и орал, что как только семь звёзд – красная, оранжевая, жёлтая, зелёная, голубая, синяя и фиолетовая – выстроятся в одном порядке, причём именно в таком, на ночном небе появится звёздная радуга, по ней спустятся старые боги, и хана нашему грешному мирозданию?

– Помню, как же, – ухмыльнулся Мьёл. – Хотите знать, связано ли что-нибудь в нашем колдовстве с небесными светилами? Нет, не связано. А тогда, как вы помните, красное полнолуние было, а я читал, что в это время у всех ненормальных обострения. В этом смысле луна и звёзды как-то на нас влияют. Ну и речники и моряки в недоразвитые времена по созвездиям путь искали. Другой силы, мастер, в них нету. Но я спрошу. Так мне куда?

– К наставнику обязательно. А после – дома. Помнишь особняк Ру? Может быть, в старых домах проснулось древнее колдовство. Их надо изучить. И пострадавших навестить – проверить на следы воздействия. А после – общества. Те же книгочеи любят собираться в одном месте в одно время, чтобы обсудить новые романы. Надо узнать, не состояли ли наши пострадавшие в одном обществе. Или не имели ли каких-нибудь совместных дел. Куда? Сядь. Я ещё прошение не написал. Сначала надо главного убедить, что это преступление, и получить допуск, не то тебя ни в один дом не пустят. Да и имён, фамилий и адресов у нас пока нет.

В дверь тихо, вежливо, но веско постучали. Во времена постройки здания Сыскного ведомства тогдашний глава отдела убийств, устав от бесконечных просителей и прочих родственников пострадавших, затребовал себе такой кабинет, куда не будет ходу посторонним. И с тех пор сюда можно было попасть либо с улицы (но об этой двери мало кто знал), либо через кабинет Мьёла (а он и его заклятья строго следили, чтобы начальство не беспокоили почём зря). Стучали из кабинета. Заклятья пропустили.

– Главный… – колдун подскочил, придвинул кресло ближе к начальственному столу и бросился к двери.

Рьен тоже встревоженно встал.

Мастер Шьюлс был очень стар, сухощав, лыс, усат и крайне рассеян. К счастью для подчинённых, он честно принимал свой возраст, в дела не вмешивался и работать никому не мешал. Последние лет пять он служил скорее символом Сыскного ведомства, а на работу приходил, чтобы подремать в удобном кресле, попить чайку да подписать нужные бумаги. И должно было случиться нечто очень серьёзное, чтобы он самолично прихромал в кабинет главы отдела убийств.

– Утра доброго, друзья мои, – мастер Шьюлс проковылял к креслу и с удовольствием сел, вытянув больную ногу и опустив трость. – Я к вам, должен сказать, по делу. Садитесь. И без расшаркиваний. Чай не первый год лямку вместе тянем. Газету читали?

– Я как раз собирался прошение писать, – признался Рьен, сев. – Чтобы завести дело и заняться расследованием. Очень уж на покушение на убийство смахивает.

– А я вас, значит, опередил, – улыбнулся главный и довольно стукнул тростью по полу. – В одном направлении мыслим, а? Это хорошо. Вот вам для начала первые сведения.

На столе перед Рьеном расплылось тёмное пятно, из которого вынырнул листок бумаги, плотно исписанный бисерным, но внятным почерком.

– Первый список – это пострадавшие, – объяснил мастер Шьюлс. – Имена, фамилии, адреса. Второй – адреса больниц. Пробегитесь, Рьен. И обратите внимание на одно имя – Одья Ву.

Мьёл, прикорнувший у окна, вздрогнул и метнул быстрый взгляд на главного.

– У вашей покойной жены была такая же фамилия, – вспомнил Рьен.

– Совершенно верно, – кивнул мастер Шьюлс. – Одья – её младшая сестра. Правда, с тех пор как жены не стало, мы мало общаемся, да и Одью дети к себе забрали, а мне до Двадцать Второго острова плыть уже далеко… Но мы переписываемся. И, скажу я вам, более жизнелюбивого человека я не знал, не знаю и вряд ли встречу. Она радуется каждому дню. Радуется, что проснулась. Что солнце светит. Что дождь льёт. Что суставы почти не болят и можно гулять. Что кости ноют и можно с внуками посидеть. Понимаете? Одья во всём искала и находила хорошее. Она не могла выброситься из окна сама. Это против её природы.

– Мы обсуждали воздействие, – осторожно заметил Рьен.

– Больничные колдуны ничего не обнаружили, – поджал губы главный. – Мой помощник десять минут назад тоже отписал, что нет ничего. Или туманы смыли, или в чём-то другом дело. Ищите. Найдите того, кто это сделал. Кровь из носу. Пишите прошение.

Пока Рьен составлял документ, Мьёл тоже что-то написал и кому-то отправил, а потом быстро набросал на клочке бумаги список дел.

– Сначала – больницы, – заметил его нетерпение начальник. – Две проверки хорошо, а три – лучше. К родственникам потерпевших вместе пойдём. Закончишь с больницами – жди у дома Одьи Ву. Наставнику написал?

Колдун кивнул.

– Я схожу к матушке Шанэ, – продолжал Рьен, – и к Иххо. У нас в колдовство звёзд и прочих цифр не верят, а на Юге или островах всё может быть иначе. Заодно пусть Иххо пороется в нашем архиве. Сьят, поди, спит? Разбуди его и отправь в Главный городской архив – надо узнать историю домов, чтобы понять, беспокоить Колдовское ведомство из-за древних заклятий или нет. Меня смущают остановившиеся одновременно часы. Объясни Сьяту обстановку – он сообразительный парень, поймёт.

Когда все документы были подписаны, а Мьёл получил допуск в необходимые места и для себя, и для Сьята, главный встал, тяжело опираясь на трость, и повторил:

– Найдите его. Или её. С вопросами или сведениями заходите в любое время. Буду у себя. Удачи, друзья мои.

И ухромал вслед за колдуном.

А Рьен снова, в десятый раз за утро, посмотрел на газетную статью.

«Пять человек! Одновременно! Ровно в 5:55!..»

Или это единичный случай… или через четыре дня может случиться четыре человека в 4:44. И есть во всём этом некая, поглоти её Тягучая, странная и страшная система.

* * *

– Ну и дела… – пробормотала матушка Шанэ, отложив газету.

– Ага! – поддакнула служанка, поправляя салфетки.

Этим утром в чайной было пусто, и матушка, погасив «призрачную» свечу, завтракала, а служанка Ийрэ заканчивала подготовку столов в зале-прихожей.

– А ты случайно не знаешь имена этих несчастных? – матушка, конечно, думала о своём – о том, что не сегодня завтра её навестят. Уж больно странно всё выглядело, а в странности она не верила, лишь в недостаток знаний и сведений. – И точно ли все выжили?

– За именами и адресами – это к Ладэ, – бойко ответила служанка, поправляя теперь уже скатерть. – У неё любовь с каким-то журналистом из «Вестей». Поди, он всё ей растрепал.

– Узнай-ка.

Ийрэ кивнула и убежала, а матушка хмуро посмотрела в окно, забрызганное мелким дождём. Нет, в странности она не верила, как и в подобные «случайные» совпадения. Интересно, сыскники за это дело возьмутся? Наверняка. Там тоже в «случайности» не особо верят.

Так, а в потайном коридоре есть бумага, перо и чернила. И даже старая карта – с тех времён, когда матушка ещё только-только изучала Семиречье.

Служанка вернулась быстро и с ворохом новостей.

– Двадцать Девятый остров, третий дом, старый кожевник Цьёх, – затараторила Ийрэ, – выбросился со второго этажа. Двадцать Второй остров, пятнадцатый дом – Одья, пожилая женщина, урождённая Ву, жила у детей, выбросилась с первого этажа…

Матушка быстро записывала и качала головой. Кто же с первого этажа-то выбрасывается? Точно сыскники возьмутся. И точно колдовство заподозрят. И точно к ней заглянут. Надо быть готовой. Даже без призрака.

– Получается, все несчастные – пожилые люди, – подытожила она. – И лишь один в тяжёлом состоянии, который, к несчастью, ночевал на четвёртом этаже.

– Да и остальные тоже, – возразила служанка. – Кости-то старые. Молодые вон со стульев падают – ломаются. А тут…

– Твоя правда, – согласилась матушка Шанэ, разворачивая карту.

Так, где тут Двадцать Второй и прочие?..

– Ой… – выдохнула Ийрэ.

Матушка дочертила круг и встала, чтобы посмотреть на карту издали. И было отчего ойкать. Между названными островами, конечно, «вмешивались» неназванные, но если провести линию от первого (Двадцать Девятого) до пятого (Шестьдесят Восьмого) через три острова с «самоубийцами», то получался круг. А если ещё немного почиркать, просто так…

– Ой-ой… – служанка прижала ладошки ко рту.

…то пять островов можно было соединить ещё и чёткой звездой.

– Не выдумывай лишнего, – строго заметила матушка, опуская перо. – Если пофантазировать да потрудиться, между многими островами Семиречья появятся фигуры.

– То есть знаки? – встревожилась Ийрэ. – Колдовские? А у нас на Юге между оазисами тоже такие есть? А если Семиречье… это одно древнее капище? Вон, кости-то нашли. И остатки храма. Ну, тогда…

Матушка Шанэ села на стул и снова посмотрела в окно.

– Давай не будем о плохом, – вздохнула она. – Пусть это будет нашей фантазией и разыгравшимся по осени воображением. Молчок об этом, дочка. Не сей панику там, где для неё пока нет причин. Да и если появятся. Принеси-ка чаю лучше. И посуду убери.

– Конечно, – служанка шустро подхватила поднос с остатками завтрака и умчалась.

А матушка Шанэ начала сворачивать карту, да не успела.

– Доброе утро, – в чайную заглянул Рьен. – Можно? – и, конечно, заметил и карту, и записи. – А ну-ка покажите! Это же по делу самоубийц, верно?

– Дурные фантазии, сынок, – покраснела матушка. – И тебе утра. Но вряд ли доброго.

– Какое дело – такие и фантазии, – заметил он, снимая шляпу. И, мельком глянув на карту, сел на стул и хмуро спросил: – Странная нынче осень, не находите? Вместо обычных убийц и грабителей – то охотники за призраками, то призраки-охотники, то… самоубийцы эти. Что происходит, матушка?

– Я очень надеюсь, сынок, что это всё-таки обычные грабители, – беспомощно пожала плечами матушка Шанэ. – И даже до убийц они – или он, или она, – не дотянут.

– Может, вы и правы, – задумчиво произнёс Рьен. – Может, это просто… маскировка. Нам забрасывают наживкой древний ритуал, надеясь, что мы клюнем, а на самом деле один-единственный грабитель хочет обнести один-единственный особняк и не попасться, поэтому устраивает такие… представления. Или не в краже дело, а в мести или в наследстве. И тот, кто это устроил, прячется за несколькими случаями, чтобы усложнить дело.

– Как это жестоко… – покачала головой матушка.

– Значит, и предполагаемая цель того стоит, – он встал. – Думаю, интересоваться цифрами, выбором времени и прочими знаками бессмысленно. У вас ведь нет ритуалов, привязанных к определённым дням, времени, небесным светилам или месту?

– Нет, сынок, нет. Только создание помощников – их появление, если ты помнишь, желательно привязать к началу или концу определённого сезона. Желательно – но необязательно. И такого, как в пять часов пятьдесят пять минут да пять человек… Нет. И ни с луной, ни со звёздами у нас тоже ничего не связано.

– Пара странных случаев – и везде древнее колдовство искать начинаешь… – мрачно посетовал Рьен. – Хотя наверняка всё куда как проще. Не окажете услугу?

– Проверить с помощниками дома наших несчастных? – прозорливо уточнила матушка Шанэ. – Конечно. Сама предложить хотела.

– И мы должны уложиться в два-три дня, – предупредил он. – Не отпускает меня такой следующий шаг преступника как «четыре человека в четыре сорок четыре утра». Не факт, исходя из последнего предположения, что нужная жертва – именно среди той пятёрки… И очень надеюсь, что это не какой-нибудь сердобольный… Оконщик. Или очередной проклятый призрак, по доброте душевной «спасающий» от чего-то стариков.

– Никаких Оконщиков нет, – улыбнулась матушка. – У вас вообще мало духов-хранителей, у нас на Юге больше. И все северные такие застенчивые… Не знаю, почему. Наши вот любят поболтать с колдунами. И не проклятый это точно. Есть здесь парочка, отбывающая наказание, но срок их прощения наступит нескоро.

– Вы что… пообщались? – изумился Рьен. – С кем-то из наших?

– Мне… написали, – смутилась матушка. – Духи не хотят, чтобы о них думали плохо. Того же Мостовика считают злобным убийцей, а он всего лишь… каратель. И хранитель. Забирает самую погань, защищая хороших людей. Нет, их следов в деле «самоубийц» нет. Живых ищем, сынок. Мне как, с тобой за компанию?..

– Нет, разойдёмся, – он снова посмотрел на карту. – Мне надо заскочить в пару мест, а вы начинайте прямо сейчас… если есть время.

– Для правды я его найду всегда.

* * *

Двадцать Девятый остров встретил матушку Шанэ мрачной тишиной. Люди здесь жили обеспеченные, но скромные – в основном одноэтажные домики, небольшие участки, беспорядочная «гнездовая» застройка. Единственная широкая мощёная улица – набережная, а остальные дороги – узкие утоптанные тропки, укреплённые колдовской каменной крошкой и усыпанные палой листвой. И очень много мощных старых деревьев – вдоль набережной, вдоль троп, вокруг домов.

Дом кожевника Цьёха – один из немногих двухэтажных – терялся в красно-золотой листве старых деревьев, и матушка медленно побрела к нему, не слишком хорошо понимая, что именно искать. Во-первых, кожевник жив, а её помощники находят лишь вещи убийцы или мёртвых. А во-вторых, туманы. Шесть утра – самое их время, и, конечно, они давным-давно всё смыли.

Однако поиски в старом особняке Ру лишний раз напомнили, что помощники чуют и древнюю магию. Когда матушка между делом спросила у Мьёла, как он нашёл тайник, колдун честно признался – по стене. Древнее, тонкое, хитрое и износившееся колдовство он едва ощущал и совсем не мог распознать. Оно от него, как и от большинства современных колдунов, пряталось за незримой стеной. Натыкаясь на которую он и понимал, что здесь замешаны старые заклятья. А вот призрачные помощники и ощущали их, и даже распознать могли.

Есть ли что-то древнее здесь? Пока не обыщешь, не поймёшь.

И пока помощники искали, матушка гуляла. Дышала прелой горечью осени. Слушала шорох листвы и далёкий плеск реки Кипучей. Любовалась скромными, но аккуратными домиками – каменными, пузатыми, с высокими покатыми крышами, багряными коврами плюща на стенах и очень низкими, скорее для красоты, ажурными оградами. И думала.

Кому, забери его пески, помешали пять безобидных стариков?.. Ведь права Ийрэ: что для молодого синяк, то для пожилого – серьёзная травма. Вряд ли это «самоубийство» – злая шутка. Даже падение с первого этажа – это переломы и боли на всю оставшуюся жизнь. Кому?..

Помощники предсказуемо ничего не нашли. Явного колдовства в домах – тоже.

– Ничего, – матушка Шанэ потрепала недовольного пса по ушам. – Может, на следующем острове повезёт. К сожалению, вы не всесильны. И не всякую гнусь найти способны.

У причала дежурил, покуривая трубку, одинокий лодочник – невысокий парень с рассеянным взглядом. Над красноватыми водами Кипучей до сих пор вилась светло-алая дымка; в густых ивовых ветвях, сползавших почти до воды, заблудилось одинокое туманное облачко. Да, если бы не местные речные туманы…

– На Двадцать Второй, любезный, – попросила матушка Шанэ, когда парень помог ей перебраться в лодку.

Он понимающе хмыкнул:

– Вас тоже самоубийцы интересуют?

– Конечно, – охотно ответила матушка. – У нас на Юге такого колдовства нет, а я же, сынок, колдунья. Век живи, знаешь ли.

Засим разговор заглох. Обычно лодочники были народом болтливым и охочим до сплетен, но этому парню явно больше нравилось молчать. Матушка не возражала – она снова задумалась, где искать зацепки. И, поглядывая на рваную красноватую речную дымку, понимала: если где-то что-то есть, то на дне реки. Призрачным помощникам вода не преграда, но… Без следа они найдут лишь уйму хлама. В котором ни за что не опознать нужное.

Двадцать Второй остров оказался крошечным – узкая набережная и с десяток старинных особняков, утопающих в красном золоте древних деревьев. Едва высадившись, матушка Шанэ первым делом восхищённо посмотрела вверх – туда, где низкие рваные тучи цеплялись за древесные макушки, норовя сползти на остров новым туманом.

– Это колдовские деревья, – неожиданно подал голос лодочник, который тоже выбрался на причал и снова достал трубку. – Говорят, самые старые во всём Семиречье. И они столько силы от рек вобрали, что зимой не облетают, а к лету не зеленеют. И всегда одного цвета – чёрная кора, красная листва. Вы не были здесь зимой? Побывайте обязательно.

Действительно, красное и чёрное… Двадцать Второй остров лежал на перекрестье двух рек – красноватой Кипучей и темноводной Чёрной. И жухлая трава здесь тоже была тёмно-багряной, и подстриженные кусты вдоль дорог. А среди красно-чёрного буйства – светлые старинные особняки, светлые мосты, песочного цвета широкие тропы, резные деревянные скамейки. И ни одного опавшего листа.

И, как и на предыдущем острове, ни следа людей. Словно обитатели островов «самоубийц» резко и одновременно отбыли в гости. Может, и правильно. Кто знает, а вдруг проклятие?..

И, как и на предыдущем острове, помощники ничего не нашли – ни у дома «самоубийцы», ни вообще.

– Зато прогуляемся, – прошептала матушка Шанэ, когда сердитые псы вернулись и гневно зафыркали, – и побываем там, где давненько не были. Возвращаемся.

Но, шагая по ухоженной дорожке к набережной и причалу, матушка то и дело оглядывалась на лес, застывший в вечной осени. И сюда она тоже обязательно вернётся – просто так, без дела, погулять. Зимой. Зимы в Семиречье спокойнее осени.

Недавний лодочник, как ни странно, никуда не отплыл. Обычно они отчаливали, едва высадив заказчика, а этот парень сидел на ступеньках ведущей к причалу лестницы и задумчиво дымил. Новенький, явно, решила матушка. И в деньгах не нуждается, раз не торопится.

– Давайте я вас и дальше прокачу, – предложил он добродушно. – И подожду без доплат.

Матушка Шанэ не возражала. Тем более парень по-прежнему ненавязчиво молчал и дело своё знал – на местности ориентировался без заклятий, правил уверенно и вовремя подавал руку, помогая сесть в лодку или выбраться на причал.

Следующий остров, Шестьдесят Восьмой, в противоположность предыдущим был очень небольшим, бедным и почти «лысым». Бесплодная каменистая почва, скальные «ступени», на которых ютились крошечные домики, редкие чахлые кустики, упрямо торчащие из узких расщелин. А вместо величественных деревьев за низкие облака цеплялась одинокая скала. И ни набережной, ни нормального причала – лишь грубо сколоченный «плотик» на подпорках да крутая лестница с щербатыми ступенями, петляющая среди каменных наростов.

– Это Поющий остров, – неожиданно сказал парень. – Видите эти каменные столбы? Когда сильный ветер, они поют. Поэтому здесь так мало обитателей. А живут в основном островитяне. Им такое по нраву – камни, ветра, буйная вода и никаких лишних людей.

Мелко заморосил дождь. Матушка Шанэ с помощью лодочника выбралась на остров и добралась до лестницы, после чего парень выудил из кармана плаща свёрток и сел на ступеньку обедать. Матушка невольно похлопала себя по карманам – и заварочный чай где-то был, и овсяное печенье… Да и за полдень уже, хотя так хмуро, словно поздний вечер. Здесь, среди неуютных скал, сырого ветра и мрачного неба, особенно сильно захотелось хлебнуть сладкого горячего чая, но…

Она выпустила помощников сразу, едва парень скрылся за поворотом каменной лестницы. Оба пса сразу же довольно зарычали и рванули вверх – к маковке скалы. Умер, поняла матушка Шанэ. Местный «самоубийца», к сожалению, умер. А тот, кто в этом виноват, здесь наследил. И туманы… Туманы рек, к счастью, не поднялись выше той самой каменной маковки.

Великие пески, хоть бы им повезло – и псы почуяли бы именно это преступление, а не старое убийство…

Но Нарэ и Надэ были опытными сыскниками. Они взяли чёткий след от места убийства до предмета, с помощью которого несчастный «выбросился» из окна своего крохотного одноэтажного домика. И когда псы принесли искомое…

– Маска? – удивилась матушка Шанэ. – Карнавальная маска?

В её ладонях трепетала на ветру яркая красно-жёлтая тканевая полумаска с узкими прорезями для глаз. И матушка не чувствовала на ней ни следа чар. Обычная ткань. Обычная маска. Красная основа, нашитые поверх жёлтые листья. Маска Осени. В Семиречье принято отмечать начало каждого сезона гуляньями и карнавалами, и такие маски в Первый день осени носил каждый второй.

– Чья? – уточнила она тихо. – Убийца сделал, жертва носила?..

Псы довольно завиляли хвостами.

– Сможете отыскать такие же на островах поблизости? Без меня? Хватит расстояния? Ищите. И вы, – матушка Шанэ подбросила в воздух пригоршню песка, выпуская на волю стервятников, – помогайте. Жду здесь.

К счастью, острова «самоубийц» были небольшими и находились недалеко друг от друга. И, к счастью, нашлось нужное.

– Сынок, – матушка спустилась к причалу, – хочешь чайку?

* * *

– А с бабушкой точно всё в порядке? – волнуясь и нервно комкая пояс халата, в десятый раз спрашивала миловидная кудрявая девица, глядя то на Рьена, то на Мьёла. И странно глядя – словно обоих подозревала в обмане, словно бабушка на самом деле или умерла, или очень плоха, а сыскники почему-то не хотят говорить ей правду.

В доме Одьи Ву все были в глубоком шоке. Её дочь, приятная полная женщина, безостановочно рыдала и цеплялась за заикающегося мужа. Кухарка со служанкой заперлись на кухне, и оттуда доносился то дружный рёв, то дружное же трубное сморкание. А внуков два часа назад забрала младшая дочь Одьи, жившая на соседнем острове. Всех, кроме старшей внучки Льюзы. И она единственная была способна говорить внятно, правда, лишь на одну тему.

– Твоей бабушке невероятно повезло, – в десятый раз мягко объяснял Рьен. – И первый этаж, и под её окном спали три собаки. И она – женщина хрупкая. Все четверо отделались ушибами и испугом. Собаки всегда там спят?

– Д-да, – с запинкой ответила Льюза и тихо шмыгнула носом. – То есть нет. То есть… Бабушка всегда собак любила. По всему городу подбирала, кормила, лечила, пристраивала… или оставляла. И всегда таких – больших, пушистых. Когда мама её к нам забрала, мои братья совсем маленькими были, боялись собак, хотя они старые, добрые… Поэтому им тёплые домики в саду поставили. Но к утру они всегда под бабушкино окно приходили и ждали её. Так с ней точно всё в порядке?..

– Собаки её и спасли, – терпеливо ответил Рьен. – А почему бабушка на первом этаже жила? Вы же на втором живёте, а первый этаж для слуг?

– Бабушка сразу сказала, что кости у неё старые по лестницам бегать, – послушно сообщила девушка, крепче вцепившись в пояс. Из-за утреннего потрясения она так и не переоделась, и из-под халата виднелись манжеты и подол ночной рубашки. – И попросила внизу комнату, и всё равно, что там кухня и слуги. Она это… – Льюза наморщила нос, подбирая слова. – Ну, без принципов, что ли… Без этих… что слуги хуже нас. Наоборот, говорила, всё рядом – и кухня, и чай, и собаки. А с ней точно-точно всё в порядке?..

Мьёл, стоящий у окна, молча достал и раздавил крохотную круглую склянку. Тёмная вода растеклась по стеклу, показывая больницу – худенькая старушка спала на койке, обняв одну из своих пушистых любимиц. Самая верная собака наотрез отказалась отпускать хозяйку, и лекарям пришлось забирать обеих. И в больнице собака скандал устроила – на всех рычала и бросалась, если её пытались увести из палаты. Пришлось оставить.

Изображение продержалось с минуту и исчезло. И радостное выражение на лице Льюзы сменилось разочарованием.

– Сделаю второе – на весь день, – пообещал колдун. – Только на вопросы ответь. Быстро. У нас ещё четыре дома на обходе. И одна скотина на свободе.

Девушка посерьёзнела и собралась:

– Спрашивайте.

– Не замечала ли ты в последний месяц чего-нибудь странного? Незнакомых людей? Необычных вещей? Чего-нибудь, что изменило бы привычки или поведение бабушки?

– Замечала, – Льюза ответила так быстро, точно давно об этом думала. – Мы все заметили. Понимаете, бабушка… она очень плохо спала. У неё не было как у нас – ночного сна, дневного. Она час поспит – час с собаками повозится. А потом прямо там, в кресле у их домков, уснёт на пару часов. И ночью всегда встаёт – чаю выпить, почитать. А с начала осени вдруг спать начала хорошо. Служанка заметила, как она вечером что-то яркое из-под подушки тайком достаёт, а потом крепко спит всю ночь. А что это, мы так и не узнали.

– С начала осени – это с первого дня? – насторожился Рьен.

– Ну да, с карнавала, – кивнула девушка. – Мы у бабушки спрашивали, но она только смеялась. Вроде как умру – завещаю тому, кто с бессонницей.

– Что-то яркое… Платок?

– Мы не видели, правда. Она это с собой всегда носила. Служанка нарочно следила и проверяла, но ничего больше не нашла. И не подсмотрела. И это всё, мастер. Незнакомцев тут не бывает – наш остров слишком далеко от больших, чтобы просто погулять приехать. Мы бы заметили чужака. Мы тут все друг друга сто лет знаем, – и она просительно посмотрела на Мьёла: – А можно бабушку показать?..

– Показывай, – Рьен встал с кресла. – И пойдём поищем это яркое. В больнице среди вещей Одьи ничего подобного не было.

– Собака что-то утащила, – внезапно вспомнила Льюза. – Я плохо помню, всё в тумане… но одна из собак что-то закапывала в саду. И что-то утащила. Что-то яркое.

– Который пёс? – воодушевился Рьен.

– Большая и рыжая. Пушистая. С белой грудкой. Бабушка её Лапой звала. Хотя вообще-то она всех Лапами зовёт.

– А вы умеете с псами общаться? – поинтересовался колдун, творя новое «окно» в больницу.

– Нет, ты прямо сейчас обучишься, – усмехнулся начальник, берясь за дверную ручку. – Я в саду. А ты всё-таки спальню Одьи проверь.

Едва он открыл дверь, как в небольшую уютную гостиную сразу же ворвались всхлипывания, жалобные подвывания и сморкание.

– Хорошо, когда тебя так любят… – пробормотал Рьен. – Но ещё лучше, когда не только с душой и сердцем, но и с разумом. Хоть немного.

В несколько шагов преодолев коридор, он подошёл к входной двери, взялся за плащ и заметил на столике для шляп и перчаток «Вести Семиречья». Разумеется, известной статьёй вверх. Рьен потянулся к шляпе, рассеянно глянул на текст и замер.

– Вот я дурак… – он быстро взял газету и снова, уже внимательно, перечитал статью.

– Мне с вами поспорить или сразу согласиться? – поинтересовался из-за его спины колдун.

– На-ка, умник, – Рьен протянул ему газету. – Прочитай и найти зацепку. Она с утра на виду, а я, болван, упёрся в эти ритуалы.

– Да нету там ничего, – проворчал Мьёл, но газету взял. – Я же её наизусть выучил, мастер, эту статейку.

– Выучить-то выучил, да не то, – начальник взял шляпу и плащ. – Всё случилось почти в шесть утра. Дежурный связался со мной в начале восьмого. Чуть больше часа между «самоубийством» и обращением к нам – а газета уже летит по городу, отпечатанная. Я, конечно, спросонья предположил, что кто-то из журналистов жил рядом с одним из несчастных. Но мы же тогда не знали масштаба дела. Если бы наши «самоубийцы» жили на одном острове, на одной улице – да. А как насчёт пяти островов?

Колдун понял и тихо ругнулся.

– Заканчивай здесь, – Рьен надел шляпу. – Найди эту проклятую тряпку, хоть весь сад перекопай. И порядок после наведи. Дальше по остальным адресам сам – тоже с поисками карнавального. А я навещу уважаемого редактора «Вестей» и спрошу, кто написал эту заметку. И почему наш въедливый мастер Тьюд так быстро поверил сведениям.

Из сада донеслись рычание и приглушённая возня.

Рьен открыл дверь и удивлённо поднял брови: та самая рыжая Лапа ходила вдоль ажурной чёрной калитки и тихо рычала на кого-то невидимого, но приближаться не решалась. Невидимка тоже отчего-то не нападал – он, кажется, замер. А на его присутствие указывали лишь беспокойство собаки и какая-то яркая тряпка, висящая в воздухе. Замершая на месте, как к невидимому столбу привязанная.

– Лапа, фу! – Льюза тоже услышала рычание, распахнула окно и позвала собаку: – Лапа, домой! Иди в домик!

Рыжая, поворчав и рыкнув на невидимку, неохотно развернулась и потрусила, то и дело оглядываясь, прочь – к боковой тропке, уводящей сначала в кусты, а после, видимо, в домик. Рьен же, вспомнив о плывущем против течения платке матушки Шанэ, сбежал с крыльца и устремился к невидимке, а Мьёл рванул следом.

– Здравствуй, – Рьен опустился перед невидимкой на одно колено. – Не убегай. Можно взглянуть? Всё равно твоя хозяйка вечером мне эту находку покажет. И вещи она велела искать для меня.

Невидимка, помедлив, положил тряпку на дорожку.

– Подождите, мастер, – скомандовал колдун. – Не трогайте. Кто её, заразу, знает…

Невидимка рыкнул – неслышно, но опасно, с горячим ветром.

– …тряпку эту, – торопливо закончил Мьёл, натягивая водяные перчатки. – Колдовские вещи опасны.

Невидимка притих. А колдун присел рядом с Рьеном и осторожно поднял с дорожки то самое «что-то яркое» – красную маску Осени, расшитую золотыми листьями.

– Ну что? – быстро спросил Рьен.

– Туманы, конечно, всё смыли… – Мьёл, закрыв глаза, тщательно прощупал маску и каждый стежок, каждый спрятанный в швах узелок. – Но если бы этот стукнутый шутник использовал обычные заклятья на речной воде, он бы сейчас вывернулся.

– Артефакт? – с облегчением улыбнулся начальник.

– Он самый, – довольно отозвался колдун. – Силу туманы выпили, а вот стежки знаками остались.

– И что сюда было вшито?

– Пока не понял, мастер. Много знаков. Попозже перерисую – скажу, – Мьёл опасливо глянул на невидимку. – Ты тут?

Нет, поняли сыскники по тишине. Ушёл.

– Расходимся, – Рьен встал и оправил плащ. – Я – в редакцию. Ты – по семьям пострадавших. И везде ищи маски. Нужна помощь – зови наших. И напиши Лу, пусть сбегает в больницу. Если матушкин помощник нашёл эту маску, значит, она отыскала ещё одну. То есть кто-то из «самоубийц» умер. Нужно узнать, кто. И по возможности поговорить с пострадавшими. Главному тоже напиши. Теперь это уже точно наше дело.

– А знаем об этом только мы с вами, – проворчал колдун, пряча маску во внутренний карман куртки.

– Это мелочи, – отмахнулся Рьен. – Первый раз так расследуем, что ли? После полуночи собираемся у меня, обсуждаем результаты и ждём вестей. Хотя бы один участник этого проклятого маскарада точно расскажет матушке что-нибудь полезное, а она передаст нам.

– Мастер!

– Да?

– Это что ж, зверьё призраков чует?

– Выходит, чует, – Рьен открыл калитку.

– Кота, что ли, завести? – пробормотал Мьёл.

* * *

Матушка Шанэ очень волновалась. Она, как обычно, зажгла свечу незадолго до полуночи, но на сей раз отдыхать не пошла. Накрыв на стол и заварив «призрачный» чай, матушка бродила по прихожей, то и дело поглядывая из-за штор на улицу.

Придёт или нет?..

Должен прийти. И её зов слышен далеко за пределами Семиречья, и помощникам надо верить – не нашли бы они эту маску, если бы не насильственная смерть.

Придёт или…

Часы пробили полночь. Голубое пламя свечи дрогнуло и засияло ярче. И матушка напомнила себе: призраки всегда приходят тогда, когда они готовы, и торопить их не надо. И оттого, что она мечется у окна, призрак быстрее не появится. Наоборот, застесняется, испугается – и ищи ветра в поле.

Матушка вернулась за стол, налила себе чаю, обняла ладонями пузатые бока кружки и задумалась. Маска… Наверняка в ней осталось нечто важное, просто ей, южанке, не хватает опыта северных колдунов. Наверняка Мьёл это важное нащупает. И наверняка сыскники много чего раскопали за день, и вот бы…

– Я могу присесть? – раздалось тихое и вежливое.

Матушка невольно вздрогнула и выдохнула. Пришёл… Сухонький старичок скромно стоял у приоткрытого окна, держась призрачной рукой за подоконник. Очень старый, седой и морщинистый, а глаза прозрачные, добрые.

– Садись-садись, милый, – подскочив, засуетилась она. – Садись. Звать-то тебя как?

– Орро, – старик неловко подковылял к столу. – Из островных я.

– Чайку? – подсунула ему кружку матушка Шанэ. – Пей, не стесняйся. Это колдовской чай. Для призраков. И печенье бери, – пододвинула блюдо. – Свежее, вечерком пекла. Тоже колдовское.

Старик осторожно сел, огляделся, убедился, что не провалится сквозь стул, и недоверчиво взял румяный коричный «треугольник». Удивился. С изумлением посмотрел на матушку и коснулся кружки.

– Всякое видал, – покачал он головой, – долго жил, много где бывал, но чтоб чай для призраков…

Матушка Шанэ устроилась за столом, подмигнула и прошептала:

– А что есть призрак? Это душа. А душа есть у всего живого, не только у людей. И у трав, и деревьев.

Орро чуть не поперхнулся чаем и уставился в кружку:

– То есть мы… душу пьём?..

– Ну, мясо-то, поди, ел? – усмехнулась матушка. – И ничего, да? А мы только так, милый, и можем в призрачный мир души отправить. За травой-то никто не явится. За духом старого дерева – да, а за крохотной душой цветочка – нет. А вот вы с собой многих забираете. За компанию.

Старик тихо крякнул и пригубил чай. Матушка Шанэ, хоть ей и не терпелось засыпать гостя вопросами, мужественно молчала и пила свой чай. А Орро не торопился. Тихо тикали часы, шелестел сухими листьями ветер, уютно горела спокойным голубым пламенем тающая колдовская свеча. И неспешно исчезало с блюда печенье.

Доев, призрак поставил на стол кружку и улыбнулся:

– Ну спасибо, уважила. А теперь слушай. В Первый день осени по рекам много лодочных театров и цирков ходило, и в нашу глушь несколько забредало. Кто-то на остров высаживался и сценки показывал, а кто-то на якорь судно – и давай песни петь. На мой остров высадился лишь один плавучий театр – «Времена года» судно его называлось. Причал у нас крохотный, места мало, но троица театральная поместилась. Я один зрителем был – остальные кто по большим островам разъехались, а кто с постели уж не встаёт. Но представление мне всё равно показали, и хорошее, с душой. А после один бледный тощий пацан из артистов ко мне поднялся и говорит: мол, ты чего, отец, без маски-то?

Матушка Шанэ невольно напряглась. Без маски?..

– «На-ка, – говорит, – попразднуй. И опосля носи – перед сном. Спать лучше будешь». А я ему: «Что ж ты, кошмары мои запереть сумеешь?» А он засмеялся: «Сумею, отец. И окно тебе открою. В осень». А у меня ж и верно, сон не очень – кошмары жуть какие. А с маской спать стал как младенец. Каждый вечер повязывал. А вчера как дёрнуло что-то: не надо. Но привычка, ёж её… Так и уснул с маской в руке. Что потом было, не помню. Но вот откуда ушёл, знаю. Старость, эх… – прокряхтел он. – Молодой бы был, ушибся бы чуть, а так… Но зла не держу, нет. У каждого оно своё – времечко. Вышло моё. Предупреждали меня предки, да не послушал. Значит, точно кончилось времечко. Значит, так и должно уйти.

– А парня того описать сможешь? – быстро спросила матушка.

– Да такой, знаешь… – Орро задумался. – Да никакой. На улице бы встретил – сроду бы не сказал, что артист. Мелкий, тощий, бледный. Бесцветный, во. Волосы, глаза, кожа, одёжа – всё бело-серое. Но вот руки… – старик нахмурился. – Руки ловкие. И в шрамах. Я, помнится, подивился – вроде артист, с чего бы у него руки мастерового? И как у старика – суставы в узлах, кожа морщит. Большего не скажу.

– И на том спасибо, – поблагодарила матушка, вставая. – Отдыхай, милый. Здесь тебя никто не потревожит. И чая надолго хватит. Печенья ещё принести?

– Буду премного благодарен, – склонил голову старик.

* * *

– Итак, у нас есть некий парень, подаривший старикам колдовские маски, – Рьен прошёлся по кабинету. – Его видели издали жена кожевника и соседка лекаря. Внешность описать затруднились, но хоть один факт есть – не девица. Льюза, внучка Одьи, подтвердила, что в Первый день осени они ездили на праздник на соседний Пятый остров, где, собственно, Одья и могла получить маску. Как и остальные наши «самоубийцы».

Сьят немедленно начал писать.

Мьёл, сидящий в кресле, кивнул и добавил:

– И маски все кривые. На колдуна он учился, но мало и плохо. Или не понравилось, или выперли. Знаки в стежках прощупываются сразу. И во всех пяти масках они одинаковые. Одна рука шила.

Маски Осени, найденные призрачными помощниками, яркой горкой лежали на столе – все пять штук. Для сравнения группа Лу притащила ещё штук двадцать, изъяв их у других обитателей островов «самоубийц», но эти оказались обычными масками, хотя очень на колдовские похожими.

– Чья школа? – уточнил Рьен.

– Да хоть чья, – пожал плечами колдун. – Все такое лет в десять делают. Это общепрактическое. Чисто руку набить, знаки подучить и свою силу понять – много её или мало. В детстве-то у всех с пару капель, поэтому полгода-год мы знаки шьём, вяжем, плетём… Всё равно для другого они не годятся… ну, почти. А вшито воздействие, да.

– А подробнее? Сложное воздействие?

– Да ну, – фыркнул Мьёл. – Куда ему, недоучке, сложное? Основой в маске вшито общее влияние на разум, а вот что он водой с заклятьем добрызгал – не скажу, в людей впиталось. Но вообще на чёрном рынке склянка с воздействием пару медяков стоит. Ими обычно домушники пользуются, чтобы без мокрухи грабить. Постучались в дом, дунули водой на сонную прислугу – и всё, мол, иди спать, утром проснёшься и ничего не вспомнишь. Очень популярная штука.

– То есть этот парень проучился всего ничего, если без знаков артефакты делать не умеет и ничем сложным не владеет… – Рьен посмотрел на Сьята. – Дома без колдовства?

Рыжий прилежно дописал последнюю строчку, поднял глаза на начальство и осторожно ответил:

– Вроде бы и да, мастер. И вроде бы и нет.

– Поясни.

Сьят повертел в руках перо и ещё осторожнее сказал:

– Часы во всех пяти домах одинаковые. Я сначала в архивах про дома читал, но они слишком разные – бедная хибара островитянина, богатый особняк Ву… И так понятно, что они ничем не связаны. Но вот те часы, которые остановились в момент «самоубийства», – они, мастер, одинаковые. Из одной партии. Как маски. И не старинные. Недавние. И вроде бы обычные…

– Я смотрел, – ответил на молчаливый начальственный взгляд Мьёл. – Одни часы с собой забрал, могу показать – в кабинете валяются. Работа грубая – крупные стрелки, огромные цифры. Очень неудобные – стрелки за цифры всё время цепляются. И тогда они зацепились. Я их опыта ради перевёл вручную на пять пятьдесят четыре, так через минуту они и встали. Намертво. И никакого колдовства.

– Тогда причём тут «вроде бы и нет»? – уточнил Рьен.

– Во-первых, такие часы у нас не продавались, – пояснил Сьят. – Их вообще ни в одной лавке не опознали, никто не знает, чья эта работа. Подписи мастера тоже нет. А во-вторых, обитатели домов не помнят, откуда они взялись. В один голос говорят, что всегда были, и точка.

– То есть ещё одно воздействие, – кивнул начальник. – Однако он подготовился… Мьёл, а следы такого воздействия остаются?

Колдун зачем-то огляделся, а потом прошептал:

– Только в момент работы артефакта, но об этом никто не должен знать. Понимаете, мастер, лет сто назад этим заклятьем чистили каждый второй дом. И тогдашний глава отдела краж пошёл в научный отдел Колдовского ведомства с заказом – любые деньги отдадим, только придумайте, как это воздействие победить. Или чтобы человек потом всё вспомнил, или чтобы понять, чьих рук дело. Денег заплатил много, но колдуны провалились. Не поддаётся оно. Но так как деньги назад за провал возвращать не хотелось, они пустили по Семиречью слух – да-да, изобрели, держитесь, мол, воры. И кражи тут же прекратились. Лет десять это воздействие вообще не использовали, а потом вернулись к нему, но осторожно – уже не весь дом чистят, а одну вещь тырят.

– А то, что после воров не отследили, их на дельные мысли не навело? – поднял брови Рьян.

– Но заказ-то был, – ухмыльнулся Мьёл. – И воры об этом точно знали. В любой момент колдуны могли вернуться к доработке, потому ворьё нашло другие способы… работы. Так мне приятель из отдела краж рассказал.

– А в нашем случае ничего не пропало, – заметил Сьят. – Никто бы не заметил, если бы…

– Договаривай, – подбодрил Рьен.

– …если бы он не был таким… артистом, – с запинкой закончил рыжий помощник.

– Да, и если бы сам о себе не написал, – задумчиво сказал начальник. – Редактор «Вестей» не понимает, как именно статья оказалась на первой полосе. Нет, тогда, утром, он понимал, это он помнит. Но сразу после отпечатки номера его сморило. А когда я пришёл с вопросами, он только проснулся и был в шоке. Говорил, всё утро – как сон. И пока не увидел статью, думал, что ему всё приснилось. И, к сожалению, не только он. Чужака никто не запомнил.

– Пострадавшие – тоже, – вставил Мьёл. – Лу всех, кроме тяжёлого, опросил – без толку.

– Лу ещё в больнице? – Рьен бросил взгляд на часы.

– Тяжёлый, лекари говорят, вот-вот очнётся, – Сьят достал из стопки бумаг записку от сыскника. – Он надеется успеть с ним сегодня поговорить. Не верит, что получится, но раз положено…

– Погодите… – начальник вытащил из кармана штанов смятый список. – Так у нас не тяжёлый умер?

– Нет, – рыжий помощник протянул начальнику записку. – Умер мастер Орро. Он с первого этажа упал. Лекари сказали, что это нервное потрясение – слишком сильное для его возраста. Он казался бодрым, а потом уснул – и всё.

Рьен пробежался по косым записям Лу и ругнулся про себя. Если так… то призрака может и не быть. А с такими скудными исходными данными они могут искать этого артиста до скончания времён.

– Ладно, – он нахмурился. – Идём дальше. Мотив. Месть? «Самоубийцы» были знакомы между собой и могли насолить этому артисту?

– Нет, – уверенно сообщил Мьёл, – не были. Я проверил правдой их семьи и соседей, а Лу с его колдуном – «самоубийц». Они даже не встречались ни разу. И если этот стукнутый и мстит… то не им.

Рьен снова заходил по кабинету:

– А тем, кто его выгнал? С работы? Или с учёбы? Из театра? Или из училища? Или из колдовской лавки? Показывает, кого они потеряли? Или тот, кто его уволил, был как-то связан с одним из «самоубийц»? Ударил по больному, а остальных прихватил для усложнения дела? Или таким жутким способом предупредил, что не стоит никого увольнять, не то…

В дверь тихо постучали.

Мьёл молча подскочил, освобождая кресло.

– Можно? – заглянула в кабинет матушка Шанэ и, отметив облегчение на лицах сыскников, улыбнулась: – Пришёл-пришёл.

– Вы мне хоть одну деталь дайте!.. – колдун возбуждённо стянул с вешалки куртку. – Он к утру в допросной каяться будет!

– Плавучий театр «Времена года», сынок, – серьёзно ответила матушка, расстёгивая плащ. – И ещё вот что…

* * *

Однако каяться парень, за глаза прозванный Артистом, не спешил. А Орро описал его очень верно, назвав никаким. Парень был очень невысоким для своего возраста, тощим, сутулым, блёклым. Серые волосы, серые глаза, сероватая кожа. Неприметная серая одежда – штаны, рубаха, длинная тёплая безрукавка, куртка и даже сапоги. Сидя за столом в допросной, он смотрел в одну точку перед собой и молчал.

Рьен сразу понял, что парень непрост, но всё же задал для порядка несколько дежурных вопросов. Ответов не услышал и требовательно посмотрел на Мьёла, стоящего за спиной Артиста.

Колдун начал обстоятельно излагать:

– Зовут Якви. Родился и вырос в Приграничье. Там же попытался на колдуна отучиться, но выперли. На чёрный рынок быстро работать начал. Заодно бродяжничал, воровал, обманывал, но всё по мелочи. Потом прибился к плавучему театру «Старый берег» – тоже выперли, пытался зрителей артефактами разума смутить и денег побольше стрясти. Снова бродяжничал. Опять к театру прибился – у мелких и бедных всегда народу недобор. Снова выперли – опять за то же самое. В Приграничье этого артиста давно ищут, но у него всегда под рукой зелье воздействия – дунул на сыскника и сделал ноги. Сбежал на Север, в общем, и тут прибился к плавучему театру «Времена года». Откуда его тоже собрались попросить. Потому что не может без колдовства и мошенничества. Всё надо показать, что он самый умный.

Рьен сделал пару заметок и тихо спросил:

– А старики-то причём? Ты вообще в курсе, парень, что один в итоге умер, а второй в тяжёлом состоянии и до сих пор не очнулся?

– Лжёте, – ответил Артист, не поднимая глаз. – Я год за ними следил. Никому ничего не угрожало. У старухи собаки под окнами спят. Кожевник всегда в мастерской ночует, где окна почти в пол. Островной старик никогда дома не спит – живёт в беседке без окон, где только двери. Лекарь ночами дежурит и к шести утра домой приезжает. И последняя бабка – травница. У неё под окном такие стога, что с крыши упадёт – даже не поймёт.

– Но именно накануне твоего «мероприятия» кое-что пошло не так, – сухо сообщил Рьен. – Кожевник сдал большой заказ, поэтому спал дома – и выпал со второго этажа. Лекарь сам приболел – и спал всю ночь, в своей комнате на четвёртом этаже. А островной старик не выдержал нервного потрясения.

– Лжёте, – повторил Якви.

– Мьёл, покажи.

Но Артист лишь ниже опустил голову и сильнее ссутулился, явно отказываясь смотреть – и верить. Колдун повертел в руках заготовленную склянку, пожал плечами и спрятал её в карман тёмной безрукавки.

– Закончим на этом, раз не хочешь говорить по делу, – Рьен закрыл папку с бумагами. – Нам хватит доказательств, чтобы через пару дней тебя утопили. У всех своя судьба, да, но играть её роль смертному нельзя. До добра не доведёт.

Якви поднял глаза и грустно улыбнулся:

– Истинному гению лишь одна дорога – в смерть. К Призрачному причалу. Или завистники изведут, или обыватели не поймут и по глупости своей и необразованности подставят…

– Да ты что? – иронично хмыкнул Мьёл. – Мы, что ли, старика Орро убили?

– Никого я не убивал, – устало вздохнул Артист. – Это несчастный случай. Я всего лишь хотел показать… представление. Незабываемое. И донести до театрального мира, как полезно воздействие. Оно ведь простое, делается на два часа и стоит всего ничего. Зато столько от него пользы…

Рьен вопросительно поднял брови.

Парень слегка покраснел, точно стесняясь, а в бесцветных глазах зажглись огоньки, отчего они стали яркими, зелёными.

– Прежде я работал в плавучем театре «Старый берег», – начал он тихо. – Хороший театр, прекрасные люди, отличные актёры. Но почти все возрастные, хорошей работы им не найти, а единственная, кроме меня, молодая актриса – внучка владельца «Берега» и главного постановщика. Бездарность та ещё. На лицо более или менее, но вот таланта ноль. А главный её во все спектакли на ключевые роли ставил – мечтал, чтобы девчонку заметили. А от неё, наоборот, шарахались. Театр в долгах, судно разваливается, а главный… В общем, решил я ему помочь.

Сыскники переглянулись.

– Когда она смеховые или бытовые сценки играла – ещё ничего, но тут главный решил, что нам драмы не хватает, – Артист хмыкнул. – Хорошей такой, знаете, драмы – чтоб душа наизнанку. Рассказчик наш написал сцены, а я за костюмы отвечал. Я и сделал – и вшил этой девице в платье несколько полезных колдовских вставок с направленным воздействием. И как она в нём заиграла, как в роль вошла… К нам валом повалили, даже богатые, хотя у них свои театры есть с совсем иным уровнем. За три дня выручка была такая, что главный рассчитался с долгами и даже премии выдал.

Он вздохнул и улыбнулся – и стал ещё чуть ярче себя прежнего. Но всего на минуту – славное время «Старого берега» кончилось, не успев начаться.

– Почти луну мы играли при полных берегах зрителей. Рассказчик каждый день писал новые драмы, а я мастерил под них костюмы с воздействием. А потом эта дура, – и Якви поморщился, – влюбилась. Да так, что побежала на свидание, не переодевшись. А парень её неплохим колдуном оказался, в отличие от меня. Он разглядел на платье узоры знаков, заметил на девчонке следы остаточного воздействия и сразу всё понял. Хорошо, я в тот вечер тоже отлучился. Когда возвращался, увидел сыскников, колдунов и всё понял. И сбежал по-тихому. Но от идеи не отказался. Воздействие для роли – это моё маленькое скромное открытие. С его помощью можно поставить что угодно и с кем угодно. Меня назвали мошенником, обманщиком, за мной охотились ищейки… Но что есть театр? Обман. Мы обманываем зрителей, показывая им выдуманные истории, заставляя переживать за то, чего никогда не было. Так почему бы не делать это… красиво? Чтобы люди не плевались, а наслаждались каждой сценой? И в театрах не начали наконец использовать колдовство? Вы знаете, что у нас оно запрещено? Причём театры сами же запретили. Сами себе. Даже декорации, даже костюмы – только вручную. Дикий пережиток прошлого. Ведь если подумать о пользе…

Артист поднял на Рьена блестящие глаза и выдохнул:

– Если использовать воздействие правильно, любой может стать великим артистом. Но не это главное… хотя сбывшаяся мечта спасла бы много жизней – тех, кто хотел, но не смог, или тех, в ком не рассмотрели талант и вышвырнули вон. Главное – это искусство. Людям, даже беднякам, были бы доступны прекрасные представления, а не глупые кривлянья. И даже декорации нам будут не нужны. Мы ведь не можем позволить себе ничего, кроме пары лоскутных одеял, окрашенных деревянных панелей и рисунков. А с воздействием они не нужны. Прекрасная игра не нуждается в дорогой обстановке. Капля воздействия для роли – и всё. Это же переворот! Это я хотел показать! И я показал! – он тихо рассмеялся. – Вы меня утопите, а статья напишется! И нужные люди прочитают, поймут… и я останусь в истории! Это я придумал и первым сделал! Я вернул колдовство в театр и доказал его нужность! Обо мне в учебниках писать будут!

– Да, но не в театральных, а в сыскных, – сухо сказал Рьен. – И то не факт. А в статье, не волнуйся, ничего из твоих слов не будет. Ты поставил опыт на беспомощных стариках, чтобы прославиться… И ты прославишься. Как убийца.

Якви разом выцвел, точно пеплом покрылся:

– Нет, куда вам, обывателям…

– Закончим на этом, – Рьен собрал записи и встал. – Идём, Мьёл.

А в коридоре, заперев допросную и вызвав дежурного, он внимательно посмотрел на озадаченного колдуна и заметил:

– Ты что, проникся?

– Да ну нет как бы… – смутился Мьёл. – Но колдовство-то полезно… Хотя, мастер… А вы нет?

Рьен похлопал помощника по плечу и негромко сказал:

– Я разных преступников видел. Однажды в эту допросную привели мальчишку, у которого умирала мать. Нужны были дорогие лекарства, а пацану лет десять. В отчаянии он пошёл на дело, но не всё предусмотрел – сумку рванул, жертва кинулась отнимать, а зима, гололёд, Низкий мост… Жертва поскользнулась – и в реку. Насмерть. Или другой парень – за девушку заступился, которую двое уродов в переулке поймали. А парень служил и не рассчитал свои силы. Или вот Иххо наша. Таких ребят я понимаю. Таким помогаю. А к тем, для кого люди – куклы, которым и не страшно, и не больно, – я не найду в себе ни понимания, ни жалости.

Мьёл смутился ещё больше.

– Никакое искусство, никакие перевороты не должны стоять на костях, даже если это хрупкие кости беззащитных стариков. Тем более, Мьёл, если это кости беззащитных стариков. Людская душа или её отсутствие проверяются отношением к слабым – детям, старикам, бродягам, животным. Неважно, что человека вот-вот позовёт река. Важно, что он ещё жив. И мы не имеем никакого права, ни ради каких великих целей, ставить чужую жизнь под угрозу. И тем более отнимать её.

– Да понял я, понял… – проворчал колдун, ёжась.

– Надеюсь, – Рьен обнял его за плечи. – Как насчёт чаю? И завтрака? Взбодримся, доложим главному… А Сьят за нами наблюдал через следящий артефакт и сам поймёт, что писать. И для журналистов – тоже.

Мьёл молча кивнул. А ему ещё попеняли, когда он заметил, что все гении – больные… И хоть бы в Семиречье уже случилось самое обычное убийство, безо всяких этих ритуалов, масок и прочих… гениальностей.

Дело 6: Смерть на второе

Осень перевалила за середину, дни становились всё короче и холоднее, а гостей в чайной – всё больше и больше. Предчувствуя долгие зимние домашние посиделки, когда на некоторых реках встанет лёд, а лодочники, разоряясь на колдовстве, поднимут стоимость проезда, когда почти на полгода огромный мир Семиречья сузится до пары окружающих островов, люди собирались в чайной большими компаниями, в основном дружескими, чтобы и последние сплетни обсудить, и наобщаться до весны.

Сегодня вечером гостей опять было очень много, и матушка Шанэ, повязав обычный передник, наравне со своими служанками бегала от столов до кухни и мойки, принося заказы и унося грязную посуду. Правда, сетуя на возраст, выбрала самые близкие друг другу помещения, а ближе к кухне находились «ужинные» – уютные комнатки с одним общим столом, креслами и диванами, мягким сумраком и жарким очагом. И долгими оживлёнными разговорами и смехом из-за дверей.

Прихватив пустой поднос, матушка осторожно заглянула в одну «ужинную», во вторую, в третью… и замерла. Семеро мужчин в летах – старых друзей. Семь мягких стульев вокруг овального стола. Семь тарелок и рюмок. Семь приборов. И она точно помнила, что заказ был на семерых – и готовили стол для семерых.

А находились в «ужинной» восемь человек. Шестеро оживлённо беседовали, уминая курицу с картошкой и грибной подливкой. Седьмой дремал на диване, закрыв лицо шляпой. А восьмой стоял у окна, спиной к столу и почти спрятавшись за тяжёлой шторой, и грустно смотрел на ручьи дождя. И указывало на его присутствие лишь лёгкое голубоватое свечение.

Матушка Шанэ чуть не выронила поднос. Благо призрак повернулся и приложил палец к губам. Матушка быстро взяла себя в руки, убедилась, что уносить-приносить пока ничего не нужно, и выскользнула в коридор. Отошла подальше и прижалась спиной к стене.

Убийство! В её чайной!

Спешащая по коридору Ийрэ при виде матушкиного лица остановилась, с трудом удерживая тяжёлый поднос:

– Вам помочь? – обеспокоенно спросила она.

Матушка, кусая губы, отрицательно покачала головой: иди, мол. Служанка быстро добежала до мойки, оставила поднос на столе перед дверью и вернулась.

– Помочь? – повторила она тихо и настойчиво.

Матушка Шанэ опасливо обернулась на дверь «ужинной», поманила Ийрэ за собой и нетвёрдым шагом пошла туда, откуда только что прибежала служанка – подальше от места убийства, к дверям кухни и мойки. И там, избавившись от подноса, решила:

– Оденься и через чёрный ход бегом в Сыскное ведомство. В торце правого крыла есть небольшая дверка. Если будет открыта – заходи, попадёшь прямиком в кабинет мастера Рьена. Если закрыта – стучи. Если сразу не откроют… На одной линии с ведомством, у третьего причала, дом – беги туда. Если и там никого не будет… Отправишь почтой. Погоди, записку напишу. Но я очень надеюсь… И, песками заклинаю, не шуми. Никто не должен понять, что ты куда-то спешишь.

Сдвинуть подносы, листок бумаги и перо из кармана передника… Нет, помощников позже выпустить. Живых они не найдут и Рьена быстро обнаружить не помогут. А вот убийцу, если не удрал…

Ийрэ, взяв записку и кивнув, подобрала подол строгого тёмного платья и убежала. Матушка же перевела дух и достала из кармана мешочек с песком. Здесь, на Севере, почему-то плохо работала южная колдовская почта – в два-три раза медленнее местной, и иногда быстрее было добежать или доплыть. А пока Рьена нет… хорошо бы придумать, как обнаружить труп, если друзья убитого не найдут его раньше.

Помощники серыми тенями разбежались по чайной. Матушка Шанэ снова взяла поднос и прислушалась к приглушённым звукам – звону посуды из мойки, выкрикам поваров из кухни, далёким звукам скрипки… Иххо играла почти каждый вечер и давно стала таким же магнитом для гостей, как и знаменитый чай. Сейчас она в одном из больших средних залов, буквально через пару стен и одно помещение от той самой «ужинной»…

Вот и вероятный повод потревожить «спящего».

* * *

Иххо доиграла, коротко поклонилась слушателям и тенью выскользнула из большого, до последнего стола и стула заполненного гостями обеденного зала. Она сразу взяла за правило быть неприметной – дополнять своей музыкой приятный вечер, и только. И даже одеваться стала скромнее, и яркие волосы убирать под тёмный шарф. Никто не замечал ни её прихода, ни ухода. Не хлопал, не улюлюкал, и Иххо это нравилось. Лишнее внимание, хотя её полностью оправдали, а история с Эвьей подзабылась, было совершенно ни к чему.

В коридоре девушка нос к носу столкнулась с хозяйкой чайной и сразу же встревожилась:

– В чём дело?

Матушка Шанэ настороженно поозиралась, подхватила Иххо под локоть и отвела подальше от дверей.

– У меня труп в пятой «ужинной». Убитый, – прошептала она.

– Чем я могу помочь? – взгляд девушки стал острым, понимающим.

– Надо, чтобы ты его… обнаружила, – призналась матушка. – Поиграй там… рядом. Да так, чтобы тебя пригласили именно в пятую. Ну и… Честно, дочка, не знаю, как ты это сделаешь, – добавила беспомощно. – Но как-то надо. Я тоже подумаю… но сначала мастера Рьена дождёмся. Надеюсь, он не на задании.

– Кто в пятой? – Иххо воинственно приподняла скрипку. – Вы же знаете, я могу подобрать людям нужную музыку, но мне надо хоть немного их знать. Или хотя бы разок увидеть.

– Там компания мужчин за сорок. Старые друзья. И старые речники – все из Речного ведомства. Очень давно и хорошо друг друга знают. Хватит?

Девушка прислушалась к себе и кивнула:

– Хватит, да. А вы, – и неожиданно поцеловала матушку в щёку, – успокойтесь. У вас же на лице всё написано. Посетители сразу заметят, что что-то случилось.

Матушка Шанэ застенчиво улыбнулась:

– Спасибо, дочка. Постараюсь. Иди.

Иххо отправилась играть, но пока не к «ужинным», а в большой обеденный зал напротив. Матушка же заставила себя медленно подышать и успокоиться. Права девочка, в чайной все, особенно слуги, моментально поймут, что дрянь дело… А после она вернулась к «ужинным», где в тупичке скрывалась дверь чёрного хода, зашла в узкое помещение, переобулась, сняла с крючка плащ и выбралась из чайной.

С Рьеном лучше поговорить на улице, без свидетелей. И подальше от чайной – на мосту, например. А за чайной и слуги присмотрят, и помощники. Матушка умела смотреть их глазами и видела, что происходит в пятой «ужинной» – смех, разговоры, почти съеденное второе, к которому убитый едва-едва прикоснулся, «спящее» тело на диване… И пока никакого шума. Лишь скрипка Иххо осторожно «нащупывала» нужные мотивы.

К счастью, Рьен был свободен и примчался моментально, матушка даже продрогнуть и промокнуть не успела.

– Что случилось? – спросил он быстро. – Кто убит?

– Я, сынок, всех жителей Семиречья по именам не знаю, – извиняюще ответила матушка Шанэ, ёжась на сыром, пропитанном холодной моросью ветру. – Знаю, что из речников компания, а кто, что…

– Рассказывайте.

– «Ужинную» они заказали заранее, – начала она. – Заказывал мастер Пьёф, он вроде бы глава какого-то отдела в Речном ведомстве. Заказал на семерых и попросил плотный ужин – сказал, долгая встреча старых друзей будет. Я сама всё готовила и накрывала. Сама закуски и салаты расставляла. Сама второе принесла. И всё время там была, рядом с «ужинными». И где-то через полчаса заглянула, чтобы проверить, не убрать ли чего, не принести ли ещё выпить или закусить, а там… Призрак у окна.

– И он светился вашей силой? – припомнил Рьен давние объяснения.

– Да-да, – закивала матушка Шанэ. – Смерть ставит на души свои отпечатки. По-разному умерли – по-разному светятся. Кто сам внезапно умер – багряным, кто во сне ушёл – золотом. А мои вот голубым. Мы не знаем, почему такие цвета, сынок. Они просто есть, а мы их видим и понимаем. Мужчину в «ужинной» убили.

– С вами он пообщаться не захотел?

– После смерти духи слабы. Не сразу могут уйти от места смерти. И говорить тоже не сразу начинают. Вероятно, он ещё не может.

– Значит, всё делали вы… – задумчиво кивнул Рьен.

– Сынок, это не я… – сжалась матушка.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – он улыбнулся. – Вы, вероятно, способны убить – и, может, даже убивали, – но я не представляю, как вас до этого довести. Разве что семью затронуть… и честь южного колдовства. Но убьёте вы так, что никто концов не найдёт – не первый день в сыске. И, допустим, травить людей в своей чайной вы точно не будете.

Матушка Шанэ тихо выдохнула и заметно расслабилась.

– Помощники ничего не нашли, – сообщила она расстроенно. – Обычно они чуют связь между убийцей и жертвой… но пока ничего не нашли. И я не всё посмотрела, тебя ждала. Одно точно – среди друзей убитого его нет. Убийцы. Это они заметили бы сразу.

– И всё приносили вы… – Рьен хмыкнул. – Хороша задачка. Мои сейчас подойдут. Труп как обнаружим?

– Иххо обещала, что сделает, – ответила матушка. – А вы просто зайдите все вместе… и я вас встречу. Пройдёмся до «ужинных»… а там видно будет. Я пока тебя ждала, кое-что придумала.

* * *

Иххо хватило минуты тихой игры, чтобы дверь пятой «ужинной» приоткрылась, и высокий седоусый мужчина вежливо осведомился, не составит ли она им компанию хотя бы на полчаса. Девушка, конечно же, согласилась.

Этот дар – ощущать потребность людей в определённой музыке и заставлять их улыбаться, грустить, думать или плакать – проявлялся в их роду через несколько поколений. Отец всегда в него верил и часто предупреждал: «Раскроешься – не лезь наверх, не будь на виду. Задавят завистники. Зарабатывай музыкой, но осторожно. Помогай людям, но там, где никому не помешаешь».

Чайная подошла для этого идеально. Здесь её любили и ждали. Здесь не было конкурентов. Здесь она помогала – и так случилось, что не только гостям. Матушке тоже помощь понадобилась, и Иххо не раздумывала ни минуты. Конечно, помочь, и не потому что должна, и даже без подробностей о деле. После того как её саму за шиворот вытащили из очень грязной истории, девушка поняла, как важно просто помогать – потому что люди хорошие.

Играя, она нет-нет да поглядывала то на настенные часы, то на труп, то на живых. Живые улыбались и ели, говорили тосты и курили трубки, а тело лежало без единого движения. Иххо нарочно засекла время, и за полчаса «спящий» даже не шелохнулся. Значит, не ошиблась матушка…

– А я не побеспокою вашего друга? – уточнила она осторожно, когда седоусый попросил сыграть что-нибудь бодрое и громкое.

– Нет, ни в коем случае, – мужчина коротко рассмеялся. – Он всегда сюда поспать приходит. Так устаёт на работе, что в чайной засыпает почти сразу. Даже второго редко дожидается. Салатов быстро поест, а потом шляпой закрылся и спать. Играй, не бойся.

Однако едва Иххо подняла скрипку, как случилось два важных события.

– К сожалению, сынок, сейчас все «ужинные» заняты, – донёсся из коридора приглушённый матушкин голос. – А если ты хочешь выбрать определённую и заказать дружеский ужин, скажем, через неделю… Нехорошо это – гостей тревожить, но спросить-то можно. Я сейчас загляну посуду убрать…

А после этих слов с головы «спящего» внезапно свалилась шляпа – слетела на пол, словно от резкого порыва ветра или чьего-то толчка. Обнажая искажённое лицо с выпученными неподвижными глазами.

– Мёртвый… – едва не выронив скрипку, попятилась к двери Иххо. – У вас тут мёртвый!..

Развернувшись, она выскочила в коридор и сразу же наткнулась на Рьена.

– Мёртвый!.. – прошептала девушка. – Мастер Рьен!.. Там мёртвый!

После самоубийства отца мертвецов она боялась очень, поэтому не притворялась нисколько. Пока мужчина «спал», Иххо держалась, а когда всё открылось…

– И он какой-то… синий. Папа такой же был, когда… когда он…

Матушка Шанэ тихо помянула вечные пески и судорожно сжала пальцы, точно кого-то невидимого за загривок прихватывая.

– Тише, – мягко попросил Рьен. – Матушка, напоите Иххо чаем. А мы пока со всем разберёмся. Мьёл, ну ты где?

* * *

– Задушили, – сделал неожиданный вывод колдун, едва бросив взгляд на труп.

Притихшие речники сразу встрепенулись – кто возмущённо, кто удивлённо. Смерть друга потрясла их так, что на своевременное появление главы отдела убийств никто не обратил внимания. Сначала. А сейчас они запереглядывались, то и дело настороженно кося на сыскников. Рьен же буднично снял плащ и шляпу, сел на единственное свободное место, отодвинул тарелку, открыл папку и достал перо с чернилами.

– Мои соболезнования, – сочувственно сказал он, прокалывая склянку пером. – А теперь к делу. Кто и когда заказывал ужин?

Мастер Пьёф, тот самый седоусый мужчина, нервно плеснул себе настойки, быстро выпил, промокнул губы салфеткой и признал:

– Я, Рьен. Я заказывал. Да и, матушка Шанэ не даст соврать, уж лет десять как заказываю. Всегда на одну и ту же компанию.

Мастер Пьёф заведовал речными происшествиями и много раз сообщал в Сыскное ведомство об утопленниках и угнанных лодках, поэтому давно был на ты со многими сыскниками.

– Как часто? – Рьен сощурился. – И почему? Все работаете в Речном, так?

– Все-то все, – мастер Пьёф кивнул, – но знаешь, хочется иногда не о работе поговорить. Много лет одну лямку-то тянем. А кто-то с кем-то и учился, и служил вместе. Иногда просто пообщаться охота. По душам… – и он снова плеснул себе настойки, – и всё такое.

Молчащая шестёрка тоже дружно выпила и дружно же завозилась, доставая трубки. Рьен по долгу службы знал всех, поэтому и список присутствующих давно составил, и мертвеца опознал – мастер Азьют бесконечно разгребал «речные» архивы.

– Он всегда был такой замороченный… – Рьен повернулся к дивану, у которого размышлял, хмурясь, Мьёл. – Поэтому вы не заметили, что не уснул, а умер?

– Всегда замороченный, точно подметил, – мастер Пьёф тоже глянул на мертвеца и побледнел. – У него семьи-то нет. Один как перст. Сплетни ходили, что утонула у него невеста – то ли сама, то ли не очень, – и с тех пор один он был. Родителей схоронил. Про другую родню не знаем. Мы меж собой говорили, что оттого он и работает, как заколдованный, потому что одному невмоготу совсем. Мы уходим – Азьют ещё в архиве, приходим – уже. Так, видать, урабатывался, бедолага, что тут спал всегда. Да и дома, поди, не спится-то. Одному.

– А вы здесь собирались… – Рьен снова вернулся к допросу и записям.

Мастер Пьёф опять наполнил рюмку:

– …уж лет десять как. Пять-шесть раз в год. Один раз зимой. Весной-осенью пару раз. Летом – нет, летом по отпускам. Осенью обычно два раза – после отпусков и перед зимой.

– В последние пять лет – в одни и те же дни, – вставил и невысокий пухлый мастер Льиш, пролистав крохотный блокнотик и протянув его сыскнику. – У меня и записано всё. Деньгами заведую, стало быть, – пояснил солидно. – Привык цифры записывать. Да и матушка Шанэ подтвердит.

– Ты же не думаешь, что это кто-то из нас? – выпив ещё настойки и набравшись храбрости, неловко спросил мастер Пьёф.

– Пока не думаю, – Рьен мельком глянул в блокнотик мастера Льиша. – Мьёл?

– Колдун это, – отозвался помощник, с завистью глядя на накрытый стол. Он сегодня ещё не ужинал, а наличие в комнате мертвеца его ничуть не смущало. – Сильный. Точно говорю. Такое заклятье в склянке не спрячешь. Это направленное действие.

– А невидимость ваши ещё не изобрели?

– Не-а, – усмехнулся Мьёл. – Хотя мучаются, да. Уж лет триста как. То один дурак рискнёт, то второй. И всегда насмерть.

– Окно закрыто, – подытожил Рьен рассеянно, добавляя пометки. – Вы все не колдуны. Заходила к вам только матушка Шанэ… – и осёкся.

…которая, да, колдунья. Но которой совершенно не к месту, времени и репутации убивать гостей у всех на виду. Да ещё и главу отдела убийств подмогой звать.

– Колдовство северное, – твёрдо, с нажимом, заявил Мьёл, – водяное и речное, если хотите, мастер. Это вам любой колдун скажет.

Рьен кивнул, собрал бумаги и встал:

– Сьят!

Рыжий помощник, который должен был вести записи, но остался в коридоре из-за своих известных страхов, сунул в дверную щель руку и помахал: мол, я тут и я всё слышал.

– Забирай свидетелей в ведомство. Поговори с каждым. Извините, – добавил Рьен в ответ на недоверчивые взгляды, – но так положено. Никто, заметьте, вас ни в чём не обвиняет. Допивайте и собирайтесь. Мой помощник ждёт в коридоре. Ответите на все его вопросы, распишетесь в ведомости – и свободны. И из чайной уходите чёрным ходом. Незачем пугать гостей.

Пока свидетели неловко собирались, недовольно гудя и нервно роняя то стулья, то ложки, Рьен устроился у окна, приоткрыв створку.

– Мастер, но ведь не матушка же это… – тихо-тихо прошептал подошедший Мьёл.

– Конечно, нет, – ещё тише ответил Рьен. – Либо наш архивариус что-то интересное или противозаконное откопал, задумав это или продать, или сдать сыскникам… Либо кто-то подставляет матушку. Что ещё по трупу?

– Ничего, – пожал плечами колдун. – Умер часа полтора-два назад. Удушение. Или колдун запредельно сильный, раз смог убить через стены и стёкла, не видя толком жертву, да ещё и так быстро, что мастер не издал ни звука… Или кто-то всё-таки заходил. Или один из этих дружков скрытый колдун. Давайте-ка я их потом правдой проверю. После Сьята. А пока он допрашивает, тут осмотрюсь.

– Матушка сказала, что она всё время была рядом с «ужинными», – Рьен нахмурился. – Я поговорю с ней. Вряд ли она дежурила у дверей пятой. Наверняка то в одну «ужинную» заглядывала, то в другую… А воздействие? Как со стариками?

– Опрос покажет, – заметил Мьёл и снова с завистью покосился на стол. – Даже очень короткое воздействие можно заметить по провалам в памяти. Правда, надо все мелкие детали знать…

– Пойдём к матушке вместе, – подытожил Рьен, закрывая окно. – Заодно и перекусишь. А то только о еде и думаешь.

– Хорошо вам, вы-то поужинали, – проворчал колдун.

– А я тебе сколько говорил: идёшь с утра на работу – бери с собой что-нибудь и на обед, и на ужин, и на второй ужин. А тебе всё лень даже «холодное» место для продуктов сделать. Труп к нам, «ужинную» закрой. Лу напиши, пусть они с колдуном осмотрят тело и одежду. И догоняй.

* * *

Когда матушка Шанэ перестраивала старый дом под чайную, то смогла оставить лишь один подъём наверх – только через коридор-прихожую. И тогда же матушка переделала одну из старых беседок за чайной под тёплый домик на случай, если наверх из-за наплыва гостей будет не попасть.

Два кресла у дальней стены и окна, пара тонконогих стульев, стол да высокий буфет со множеством ящичков, небольшая бочка с водой, тазик и рукомойник, коврик для ног и песочного цвета половик – вот и вся обстановка. Сейчас на столе привычно дымился чайник, сладко пахла сдоба и алел осенний букет, на стенах желтели колдовские фонари, а матушка с Иххо сидели в креслах и ждали. Матушка привычно потягивала чай, а Иххо играла на скрипке – её больше успокаивала музыка.

Когда в дверь стукнули, девушка сразу опустила скрипку.

– Заходите, – матушка Шанэ увидела гостей глазами помощников и слегка занервничала – не с первого раза чашку на подоконник поставила.

С двумя сыскниками в беседке стало совсем тесно, и Иххо, встав, предусмотрительно приоткрыла окно.

– Разувайтесь. Руки мойте и к столу, – матушка приподнялась в кресле. – Чашки вон в том ящике. Ложки – в соседнем. Поешьте. Преступник всё равно давно сбежал.

– Вода из реки Чёрной? – удивился Мьёл, вытирая руки полотенцем и уступая место у бочки начальнику.

– Да, далековато от нас, – согласилась матушка Шанэ. – Зато она долго не портится. Месяц стоит – как вчера взяли.

Рьен тоже вымыл руки, внимательно посмотрел на матушку и сообщил:

– Колдовство северное.

Она сразу же расслабилась и смущённо призналась:

– А я уж думала, что на меня воздействием, чтобы я…

– Воздействие теперь почти запрещено и строго контролируется, – Рьен сел за стол. – После того случая с Артистом и статьи Сьята Колдовское ведомство собрало совет и решило воздействие наконец-то запретить. Кроме тех случаев, когда оно необходимо, например, для расследования. И запрет – не просто запрет. Глава Колдовского – старикан мощный, влиятельный. Он всё про колдунов знает – кто на чёрный рынок работает, кто нет. И предупредил: ещё один странный случай – разбираться не будем, у всех головы полетят. В «Вестях» его предупреждение тоже несколько раз статьёй выходило, чтобы пришлые знали. А главу боятся – он слов на ветер не бросает. Мы, конечно, учтём вероятность – всегда найдутся те, кому нечего терять… но не думаю, что использовали воздействие.

Мьёл важно кивнул и сунул в рот самую большую плюшку.

– Поэтому рассказывайте. Всё, что помните – с тех пор как семеро речников пришли и до призрака. Кстати, он больше не появлялся?

– Пока нет, – с сожалением покачала головой матушка Шанэ. – Дар особенно силён тогда, когда первый раз проявился, а в моём случае это полночь. После полуночи дар и позовёт, и притянет, и даст силы для беседы. А что касается речников…

Матушка не жаловалась ни на память, ни на слух. И всё вспомнила – от прихода гостей до случайно подслушанного. Рьен записывал. Мьёл шустро истреблял плюшки и чай. Иххо внимательно слушала, молча затаившись в кресле. Но когда матушка Шанэ закончила, тоже рассказала, что запомнила, пока играла.

– Поел? – Рьен достал из папки несколько исписанных листов и положил их перед помощником. – Иди работать. Лу уже, поди, закончил. Да и Сьят всех опросил – он быстрый. Я приду позже.

Колдун поблагодарил, сунул в рот последнюю плюшку, сгрёб листы, влез в ботинки и был таков. Иххо, словно вспомнив, что ей вообще-то работать положено – вечер-то ещё не кончился, – тоже быстро собралась и убежала в чайную.

Матушка Шанэ, заподозрив неладное, насторожилась:

– Что?..

– У вас есть враги? – прямо спросил Рьен, закрывая папку.

– Как и у всех известных людей, – усмехнулась матушка. – У меня самая посещаемая в Семиречье чайная, сынок. Конечно, есть. И я знаю с десяток людей, которые очень бы хотели, чтобы моя чайная закрылась. Желательно вместе с хозяйкой и навсегда. Но давай пока без имён. Давай дождёмся полуночи и послушаем, что скажет призрак.

– Его зовут Азьют, и он служил в архиве Речного ведомства, – Рьен встал. – Вероятно, он что-то откопал – ценное, важное или опасное.

– Поняла, – кивнула матушка Шанэ и посмотрела строго: – Бежать погоди. Пирогов с собой дам. Всю ночь же работать будете. «Ужинную» пока не трогать?

– Пока да, она под преградой. Завтра снимем… если хоть что-нибудь прояснится.

– Будем надеяться, – вздохнула матушка.

Как всегда – на несчастного убитого.

Сыскники, конечно, и без него справятся – она в это верила. Но с рассказом призрака ход дела значительно ускорялся, позволяя закрывать его в два-три дня вместо двух-трёх недель, а то и лун.

* * *

В полночь призрак не явился. Не пришёл и после часа ночи. Матушка Шанэ ощущала его поблизости, беспокоилась и не понимала, почему он отказывается от разговора. Неужели его придётся отлавливать и поучать, как приснопамятного поэта?..

Когда дух в очередной раз почудился очень близко, матушка негромко сказала:

– Иди сюда. Не можешь говорить – помогу написать. Чайная всё равно наружу тебя не выпустит. Без моего дозволения через эти стены тебе не пройти. Туманов рек тебе не видать, а без них ты ослабнешь. И я всё равно тебя поймаю. Ты же видел моих помощников. Выбирай: или сам появишься, или они тебя притащат. Но тогда доброго разговора и чая я тебе не обещаю.

Призрак покружил, посопел, но послушно выглянул из-за шторы. Седой, худой и сутулый, короткие волосы дыбом, одежда мятая и неопрятная.

– В чём дело? – мягко спросила матушка Шанэ. – Почему ты не хочешь говорить?

– Я не закончил, – прошелестел он опавшими листьями. – Я хочу доделать. Мне всё равно на убийцу, а вот доделать я хочу. Отпусти.

– Имя, – потребовала матушка. – Или детали. И суть дела. Без меня ты не закончишь. Даже туманы не сделают тебя материальным, а вот мои чаи – да. Предлагаю обмен. Мои чаи, – и она пододвинула к призраку приготовленную чашку чая, – на твои слова.

Азьют неловко присел на краешек стула и в сомнении посмотрел на чашку.

– То есть здесь меня всё… удерживает, потому что… это здесь?

– Да, потому что повсюду моё колдовство, – подтвердила матушка Шанэ. – За пределами чайной ты даже дверь открыть не сможешь – пройдёшь насквозь. И папку с документами тоже открыть не получится, как и перо в руки взять. А здесь ты и кружку возьмёшь, и чая выпьешь. Слушай! – оживилась она, подавшись вперёд. – А тот, кто тебя убил, знает, что ты что-то не закончил?

Светлые глаза призрака заблестели:

– До завтрашнего, то есть сегодняшнего утра точно не узнает.

– Значит, мы можем успеть, – матушка выпрямилась. – Я тебе помогу. Обещаю. Только расскажи, из-за чего. И кого подозреваешь. Или в ком точно уверен.

Азьют снова посмотрел на чашку и смущённо спросил:

– А молока нету?.. Не люблю я чай. Вообще никакой не люблю.

– А ты попробуй, – улыбнулась матушка Шанэ.

Он аккуратно взял чашку, понюхал, глотнул. И опрокинул чашку, осушив её в три глотка.

– Молоко! – призрак с восторгом посмотрел на матушку. – С мёдом!

– Поставь чашку на стол, – подсказала она весело. – И она снова наполнится.

Напившись и успокоившись, Азьют поёрзал, вцепился в чашку, опустил глаза и начал издалека:

– Молодым я устраивался к речникам… куда возьмут. То в правонарушениях сидел и утопленников описывал для сыскников, то новые лодки регистрировал, то на проходной жалобы принимал… Меня кидали из отдела в отдел, пока в архив не пристроили. А там, в этом архиве… Им лет десять точно никто не занимался, такой бардак…

Матушка Шанэ понимающе кивнула: никто бумаги не любит, и она тоже.

– Я всё хотел до старого добраться, но времени не было. Еле-еле успевал годовые доклады писать по сделанному и сданному. А с луну назад пришёл ко мне главный и попросил найти старые регистрационные дела. Он на досуге покатался по рекам, и ему показалось, что кое-где работает больше лодок, чем у нас зарегистрировано.

– То есть кое-кто налоги вам не платит, а только на себя работает? Или на начальника той станции? Или на того человека из ведомства, который помог скрыть неучтённое? – поняла матушка. – Дальше?

– Я полез искать. Свои «десять лет» обработал быстро – у меня с бумагами полный порядок. И всего-то неделю разбирал то, что «до». Успел найти и обработать… года три. И пожалуйста. Ни давние года не захватил. Ни отчёт не написал. Умер. И концы в воду.

– Странно это, – заметила матушка Шанэ. – А кроме тебя разобраться с документами некому? Тебя убили, но так ведь новенький придёт, сделает и доложит.

– Каждый архивариус порядок расположения и нахождения документации под себя создаёт, – пояснил Азьют. – Пока новенький поймёт, пока разберётся… Да и легко старые отчёты подделать, особенно если нашему главному своего человека для архива подсунуть. Там никто работать не хочет, главный любому рад будет. От неучтённых лодок-то быстро не избавиться, проще их в отчётность задним числом внести. Места-то в Семиречье мало, за ночь много не спрячешь. Острова либо обжитые, либо трущобными занятые, а с ними даже мы, даже Колдовское ведомство не рискует связываться без причины. А за город выводить… Там же контроль. Одну-три – да, а если их тридцать? А если сотня? Сразу заметят и доложат. Летом бы пропустили – люди на отдых разъезжаются. А когда зима на носу? И не утопить столько в черте города. Да и жалко, поди, уничтожать. Проще… меня убить.

– Верно, – сочувственно признала матушка. – И кому же твоя смерть выгодна?

Призрак поколебался и неуверенно ответил:

– Из тех, кто знал, когда и где мы собираемся с друзьями, что я всегда засыпаю после салатов… Думаю, Льишу. Сейчас он ведомственной казной заведует, а до того, как я в архив пришёл, как раз был главой отдела регистрации.

– Значит, и денег на хорошего колдуна у него тоже хватит, – матушка повертела в руках чашку. – А ты своего убийцу, конечно, не увидел? Спал?

– Я слышал, о чём говорили сыскники, – тонко улыбнулся Азьют. – О невидимках. И в вашей чайной их полно.

– Слуги, – поняла матушка Шанэ. – Для гостей они невидимы. И если слуга зайдёт в разгар спора или веселья – да просто заглянет в «ужинную», – его никто не заметит. Мы – тени.

– Луну назад вы кого-нибудь на работу принимали? – прозорливо уточнил призрак.

– Троих. Повара, его помощника и служанку. Мальчик и девочка – южные, родственники моих друзей. А вот повар… северянин.

И был ли он колдуном? Это довольно просто выяснить. Но позже. Сейчас у неё другая задача.

– Скажи-ка, дружок, где находится твой архив? И как туда попасть?

– В главном здании Речного ведомства, – Азьют отчего-то напрягся. – Входа два – один с внешней стороны, мой обычный вход, второй из здания, для остальных. Основные ключи у меня – всегда с собой. Ещё у главного в кабинете связка есть. Ну и дома запаска в тайном месте.

– То есть если ключи не стащили, они сейчас у сыскников, – матушка Шанэ с упрёком посмотрела на призрака. – Зря медлил. Зря сразу на разговор не вышел. Если ключи стащили, то мы опоздаем.

– Не думаю, – он снисходительно улыбнулся. – Замки с секретом. Просто так двери не откроешь – ни первую, ни вторую. Надо знать последовательность поворотов, а знаем только мы, архивариусы. Это у нас давно – в архиве много важных документов. Просто так туда не попасть. Когда нужны справки по старым делам, мне направляют запрос почтой, и я нахожу и пишу отчёт. А чтобы лично с документами поработать, надо у главного допуск брать, а ему поди-ка объясни, зачем, и докажи, что иначе никак. Если кто-нибудь сейчас полез в архив, то точно ещё возится с замком.

Матушка в сомнении качнула головой и встала:

– Ну ладно, допустим… Ты чай-то пей. А то как писать будешь? А я пока к сыскникам схожу, узнаю, у них ли ключи. И остальное расскажу.

– А зачем ключи-то? – всполошился Азьют. – Пошли сразу, я ж…

– …напившись чаю, станешь материальным и для других стен тоже, – пояснила она. – Но или так, милый, или так. Или с ключами и бумагами, или и через стены пройдёшь, и через свои папки. А я твой почерк подделать не смогу.

– Хотите отчёт закончить? – понял призрак. Блёклые глаза засветились вдохновением.

– И на стол твоему главному положить, – кивнула матушка Шанэ. – Или срочным письмом отправить. Сдаётся мне, иначе ты не уймёшься.

– Нет, – расплылся в улыбке Азьют и придвинул к себе чашку. – Сколько выпить надо?

– Хотя бы пять, – прикинула она. – Но лучше пей, пока я не вернусь. Потом пойдём в твоё ведомство. Вместе.

Благо тут недалече.

А чтобы не было никаких гостей или конкурентов…

Закутавшись в плащ, матушка вышла из чайной, закрыла дверь, огляделась и кинула на землю горсть песка:

– Вирэ, Витэ, проверьте архив. Если там кто-то есть – выгоните, но без членовредительства. Люди пугливы до крайности. Если нет – охраняйте. Обе двери. Никого внутрь не впускать.

* * *

Рьен, выслушав историю призрака, ничуть не удивился.

– Эта компания мне сразу показалась подозрительной, – заметил он. – Собираться пять раз в год, чтобы поговорить не о работе? Нет, друзья так не собираются. И не в чайной. Они ходят друг к другу в гости семьями, устраивают совместные ужины. И не о работе они, начальники-то отделов, всегда могут поговорить за обедом или между делом. Эти ужины в чайной скорее напоминают деловые встречи. Или обсуждение нечистых делишек. И к убийству нашего архивариуса может быть причастна вся шестёрка. Человека душили «ветряной петлёй» в пяти шагах от них. Он хрипел, извивался, наверняка уронил шляпу – а они так громко смеялись и говорили, что ничего не слышали? И не видели колдуна?

Матушка Шанэ озадаченно кивнула. Об этом-то она и не подумала…

– Но странноватая традиция – это не главное. В кишечнике Азьюта найдены слабые следы сон-травы. Такие остаются в двух случаях – или её постоянно используют, или пытаются «вымыть» из желудка и скрыть употребление. Я склоняюсь ко второму. Собираться с друзьями и почти сразу засыпать? Думаю, за компанию архивариуса с собой брали, а вот в долю брать не собирались. Или каждый раз прощупывали предварительной беседой – готов или нет, – и каждый раз оказывалось, что нет. И каждый раз он засыпал, едва прикоснувшись ко второму блюду. Я поговорил с вашей старшей служанкой, матушка, и она подтвердила: если Азьют приходил в чайную один, то никогда не засыпал – ни после первого, ни после второго, ни даже после своего молока.

И когда только успел – опросить-то?..

– Кстати, не спешите подозревать своего повара. Если причастны все шестеро, колдун мог спокойно зайти под видом гостя и ждать в большой обеденной. Улучить момент, когда вы будете на кухне или в другой «ужинной». И сделать дело. Мьёл сказал, заклятье плёвое, быстрое. Полминуты – и нет человека.

Она снова кивнула.

– Ключей у нас нет, – закончил Рьен. – Значит, точно колдун в «ужинную» заходил, и друзья вшестером его покрывают. И если кто-то и есть сейчас в архиве, то лишь он. Речники ещё у нас, их как раз Мьёл правдой проверяет. Спасибо за подсказку с ключами, матушка. Сейчас я помощнику ещё один наводящий вопрос для правды подброшу: все ли вещи покойного на месте. Посмотрим, как выкрутятся. Они пока держатся, но к утру на усталости и нервах кто-нибудь да проговорится. Занимайтесь призраком и архивом, но, прошу, осторожно. Не наследите. Помощь нужна?

– Нет, сынок, – отказалась матушка Шанэ, вставая с кресла. – Справимся.

– А если колдун? – озаботился он.

Матушка лишь усмехнулась:

– Не скажу, что южная школа колдовства сильнее северной, ибо неправда это. Мы равны. Но при прочих равных у нас есть козырь. И лично у меня их шесть. И пока я не встречала северянина, способного их вовремя распознать и обезвредить. Хорошей ночи, сынок. К утру загляну.

– Колдун нам нужен живым, – предупредил Рьен. – Может, Мьёла дождётесь?

– Пока у архива никого нет, – прищурилась матушка Шанэ. – И внутри тоже. Однако он может нагрянуть в любой момент. Дело к туманам, сынок. Если колдун вскроет замок заклятьем, этого потом не докажешь. Да и архивариусу нужно время, чтобы закончить дело, и чем больше, тем лучше. Нет, сынок. Мы пойдём сейчас. А Мьёл пусть подходит, как освободится. Если колдун появится раньше… западню состряпать недолго.

– И пусть всё сложится, – Рьен тоже встал.

В окно дышала первым предзимним холодом дождливая ночь – из тех, которую хочется провести под парой одеял. И, подумала матушка, выходя из тёплого здания в непроглядную сырую тьму, скоро так и будет.

Осень кончается – последняя луна подобралась к середине. Пара недель беспокойного Мёртвого времени – и долгожданная зима, и долгожданный отдых. Обычно зимой в Семиречье слишком холодно, чтобы наблюдать, выслеживать, заманивать, убивать и даже планировать. И если осенью обычно убивали до десяти человек (не считая трущобных разборок), а в Мёртвое время, напившись силы буйных рек, из своих тёмных уголков выползала всякая недобитая гадость, на которую семейству матушки Шанэ по молодости не хватило сил, то зимой…

Зимой сыскники, чтобы не заскучать, доставали из архивов старые нераскрытые дела, и матушка втайне очень ждала этого времени: она обожала обсуждать дела прошлые и строить предположения. Но это всё потом.

А пока…

– Надэ, выведи из чайной нашего призрака и прокати до архива. Там и встретимся. Эй, любезный! Лодочник! На северный край Первого острова. Второй причал.

Речное ведомство находилось там же, где и Сыскное, но добираться до него на своих двоих три часа у матушки не было ни сил, ни желания, ни времени. В отличие от призраков, она уже устала.

Но…

* * *

– Как без ключей-то? – прошелестел призрак. – И внутрь мне не попасть… Что нам делать?

Речное ведомство, тёмно-серая пятиэтажная громада, терялось в дождливом мраке, и лишь неуверенно мигающие под порывами ветра фонари на крыльце указывали на то, что здание здесь есть.

– Смотри, – показала матушка Шанэ.

Полуподвальное окно архива, забранное решётками, приоткрылось, и на брусчатку со звоном упала связка ключей. А после раздался шелест песка, и из тьмы соткался серый пёс. Подобрав и зажав в зубах ключи, он быстро потрусил к хозяйке.

– Но как?.. – изумился Азьют.

– Дружок, ты – призрак, – мягко пояснила матушка Шанэ, забирая ключи. – Ты – дух обычного человека. А мои помощники – ритуально убитые духи сильных южных колдунов. Колдунов! Почувствуй разницу. Они материальны, но они – песок. Песчаная пыль. Которая проникнет с горячим ветром в любую щель. Держи ключи. Отпирай свой загадочный замок. Где дверь в полуподвал?

– Обойти надо, – он нерешительно протянул руку, взял ключи и с облегчением улыбнулся: получилось… Значит, и остальное получится.

Ступени матушка увидела лишь благодаря ярко сияющему от чая и возбуждения призраку. Азьют первым сбежал вниз, к двери, сунул ключ в верхнюю замочную скважину и что-то забормотал. Щёлк-щёлк-щёлк… Второй ключ, третий…

В общей сложности она насчитала пятнадцать щелчков, а с шестнадцатым дверь бесшумно распахнулась. Призрак растворился в архивной тьме, а матушка Шанэ бросила перед порогом горсть песка и тщательно вытерла ноги, очищая подошвы сапог от грязи и мелких мокрых листьев. Не следить – так во всём.

Архив Речного ведомства занимал всё полуподвальное помещение – матушка оказалась в коротком коридорчике-прихожей с ещё одной запертой дверью напротив входа, крючками для одежды и стойкой для обуви. А из прихожей влево и вправо шли длинные ответвления – два широких коридора со множеством комнат.

– Это, надо полагать, вход в архив из здания? – спросила матушка Шанэ.

Ответил ей пёс, утвердительно кивнув. Призрак же, звеня ключами, скрылся в левом коридоре.

– Сторожи, – велела она, указав на запертую дверь.

Второй пёс остался снаружи – на ступеньках. Ещё двое помощников, Вирэ и Витэ, на всякий случай стерегли архив внутри, каждый в своём коридоре. А двое последних нарезали над ведомством круги, следя с воздуха. Призраки плохо чуяли живых, но пропустить колдуна было нельзя. А вдруг в архив ведёт третий путь, о котором Азьют умолчал (или не знал)? И если не получится повторить комбинацию щелчков, не пойдёт ли незваный гость тайным путём? А тайный путь – это старое колдовство, которое помощники худо-бедно чуют.

Матушка оставила входную дверь приоткрытой, потёрла в ладонях песок, творя крупный светильник, и отправилась за призраком, присматривая удобное место – чтобы присесть, сосредоточиться и понаблюдать, «переключаясь» с одного помощника на другого. Некоторые комнаты были заперты, некоторые – открыты нараспашку, а некоторые дверей не имели вообще. Но, как быстро заметила матушка, помещения чистые – ни пылинки, ни соринки. А вот архивный порядок, да, не везде. Где-то – шкафы с папками, столы и стулья, а где-то – горы папок и бумаг, за которыми и столов-то не разглядеть.

Азьют уже вовсю работал. Выскочив из одной неприбранной комнаты с папками в руках, призрак ветром пролетел до своего кабинета в конце коридора, а уже через минуту промчался мимо матушки и исчез в дальнем конце коридора.

– Это так удобно – быть призраком! – крикнул он, снова проносясь мимо, но уже с папками. – Да я эти залежи до утра разберу, если с отчётом успею!

– Вы в девять открываетесь? – уточнила матушка Шанэ.

– В десять. Но у нас положено за полчаса до открытия приходить.

– Сейчас, должно быть, к четырём, – прикинула она.

– Успеем!

В одной из прибранных комнат матушка села за стол и закрыла глаза. Ясэ, пустынный стервятник и разведчик, парил над ведомством, особенно приглядывая за крышей, а его напарник нарезал круг за кругом, наблюдая за двором. Вирэ и Витэ, пустынные коты и охранники, неустанно обходили архив, принюхиваясь. Они острее всех чуяли древнее колдовство и искали его в каждой комнате (да, матушка небезосновательно полагала, что в столь огромном помещении вряд ли всего два входа). А верные псы-ищейки наблюдали каждый за своей дверью.

Час прошёл в тишине, которую нарушали только шелест бумаг да возбуждённое бормотание бегающего из комнаты в комнату призрака. Когда же внутренние часы матушки указали на пять утра – на время начала туманов, – то послышалось неловкое и явно безрезультатное щёлканье ключей. А спустя несколько минут пустынный кот, стерегущий правый от внешнего входа коридор, вскинулся и зашипел.

– Он здесь, – матушка Шанэ открыла глаза, сияющие призрачно-голубым светом.

Азьют споткнулся, судорожно прижал к груди папки и испуганно спросил:

– Как?..

– Мои помощники учуяли ещё несколько входов, закрытых древним колдовством, – матушка встала. – И в одном из них только что это самое колдовство растревожили. Дальний коридор. Третья справа дверь от начала. Что там?

– Закрытый архив, – пробормотал призрак. – Личные дела всех глав. Надо же, главный мог сюда спускаться, минуя обычные двери и меня… Но как вход сейчас открыли?.. И ключи что ж?..

– А наш гость может быть вашим, речником, – заметила она, щурясь во тьму. – И даже приближенным к главному, раз тайные ходы знает. Ключами попробовал – не вышло. И он использовал иной путь. Узнали же как-то твои дружки, что именно главный тебе поручил?

Азьют тихо сглотнул и прошелестел:

– Мне-то что делать?.. Отчёт не закончен, а почти все важные материалы в моём кабинете… Вот болван…

– Не переживай, – матушка Шанэ достала из кармана мешочек с песком и скинула с плеч расстёгнутый плащ. – Иди в кабинет и не высовывайся. Есть дверь – запрись. Пара моих помощников будет рядом на случай, если…

Второй пустынный кот сердито зашипел, подтверждая худшие матушкины предположения – в архив пришли двое. Но почти сразу же тихо скрипнула входная дверь. Мьёл закончил с одними сыскными делами и примчался завершать следующие.

– Иди, – повторила она строго и, пока второй взломщик возился с дверью потайного хода, поспешила навстречу колдуну.

Мьёл не успел и рта раскрыть – матушка Шанэ строго прижала палец к губам, приблизилась и прошептала:

– Двое. Один там, в третьей комнате справа от начала. Второй там. Иди за первым.

Колдун кивнул и юркнул в правый коридор, а матушка вернулась обратно. И едва успела. Второй архивный «гость» не в пример шустрее первого справился с дверью потайного хода и уже деловито ковырялся в последнем замке.

Мягко подкрался пустынный кот и вопросительно прищурил жёлтые глаза. Крупный, выше псов, песчано-золотой, с коричными пятнами на короткой шерсти, кинжальными клыками, чутким чёрным носом и длинным хвостом, кот сердито встопорщил усы и посмотрел на хозяйку.

– Жди, – ответила она одними губами. – Живой нужен.

Кот разочарованно фыркнул: в поисках они были не так полезны, как псы, на волю их выпускали редко, и он соскучился по делу. И рад бы подраться и порвать, но раз нет, то нет.

«Гость», оказавшийся немолодым круглолицым и полноватым колдуном, наконец справился с замком, смело вышел в коридор с белым светильником в левой руке и растерянно споткнулся при виде доброжелательной пожилой южанки, которая зачем-то поглаживала воздух рядом с собой.

– Доброе утро, милый, – улыбнулась матушка Шанэ.

И «гость» сам не понял, как оказался на полу, придавленный кем-то тяжёлым, шипящим и невидимым. Сперва он даже отказался поверить в случившееся – очень уж оно было невероятным, – но потом до жути явственно ощутил чужое горячее дыхание у своего горла.

– Не сопротивляйся, – мягко попросила матушка, и песок в её ладонях засветился, сплетаясь тугой шелестящей змеёй. – Не то мой помощник занервничает и укусит. Больно.

Невидимка показательно щёлкнул клыками и на секунду выпустил когти, предупредительно царапая кожу «гостя». Ладони пришельца сразу же разжались, и по полу покатился, порождая десятки теней, круглый колдовской светильник.

– Азьют! – окликнула матушка Шанэ, поглаживая песчаную змею и с любопытством глядя на «гостя».

Призрак боязливо выглянул из кабинета.

– Знаешь его? – она указала на «гостя».

– Он же сдох! – прошипел тот.

– Люди не умирают, – наставительно сообщила матушка. – Их души всего лишь меняют одну оболочку на другую.

Азьют осторожно приблизился, вытянул шею и удивлённо пробормотал:

– Это один из колдунов зама нашего главного. При нём их трое для всяких важных поручений.

Из второго коридора донёсся скрип замков, короткий вопль и короткая же возня.

– Это явно второй, – заметила матушка Шанэ. – Слезь-ка, дружок.

Тяжесть исчезла, но сделать колдун ничего не успел. Облако пыли в лицо – длинный чих – удар затылком об пол – и «гость» потерял сознание. И песчаная змея живо спеленала его по рукам и ногам.

– Матушка, ну зачем? – весело спросил Мьёл, появляясь в коридоре, да не один, а с добычей – позади в чёрном полупрозрачном мешке бултыхался другой «гость». – Я бы и сам скрутил. Кто его напугал и за ногу тяпнул?

– Знаю, что справился бы, – она улыбнулась. – Но, сынок, архив – не место для наводнений и прочих колдовских драк. Тут много ценных бумаг. Были бы мы на улице, я бы с удовольствием понаблюдала. Никак не получается посмотреть на ваши боевые заклятья.

– Ладно, принято, – колдун с любопытством посмотрел на первого «гостя». – Можно забирать?

– Конечно, – матушка Шанэ кивнула. – Песок распадётся примерно через час. Если в такой же мешок упакуешь, конфликта сил не будет.

– А вы? – пытливо глянул Мьёл. – Тут останетесь?

– Азьют сказал, это колдун зама главного. А всего их трое. Да, – подтвердила она. – Я останусь. И присмотрю за нашим архивариусом – чтобы он всё закончил, чтобы отчёты легли на нужные столы. И чтобы нас никто больше не беспокоил. И чтобы побеспокоившие оказались в вашей допросной.

– Как вы сюда попали? – колдун проворно сплёл из тонких водяных струй новый мешок.

– Запасные ключи в кабинете главного, мои помощники и щели между полом и дверью, – пожала плечами матушка Шанэ. – Да, а ещё надо всё на свои места вернуть. И утренний туман впустить. Если тебе интересно, то наш общий друг появился вон из той комнаты.

– Нельзя туда, там документы важные!.. – пискнул Азьют, когда Мьёл заглянул в указанную комнату.

– Он ничего не тронет, не нужны ему ваши бумаги, – заверила матушка. – И займись-ка работой, милый. Я старая женщина, я очень устала и хочу в постель. Доделывай свои дела и дуй к Призрачному причалу. И отчёт не один пиши, а штуки три одинаковых. Если первый до главного не дойдёт, второй я лично принесу. И мастера Рьена попрошу – его точно к вашему главному пустят.

Призрак с извинением юркнул в свой кабинет, а колдун деловито обтянул руки водяными перчатками, наклонился и провёл ладонью над замком. На перчатке проступили крупные чёрные капли. Матушке они ни о чём не сказали, а вот Мьёл явно что-то понял.

– Интересно… – пробормотал он и исчез в комнате.

А матушка Шанэ вернулась на своё прежнее место. Накинула на плечи плащ, села на один стул, а на второй, сбросив сапоги, положила гудящие ноги. Отправила помощников наблюдать и устало зевнула. Страшный день… Убийство в её любимой чайной, нервы и подозрения, призрак со своими запросами и отчётами…

– Давайте я останусь, – сочувственно предложил Мьёл, заглянув в комнату.

– Мои помощники учуют чужаков раньше тебя, – она качнула головой и снова зевнула. – Да и потерпеть осталось… часа четыре. Иди, сынок. А Рьену передай, чтобы раньше обеда меня не тревожил. Если только что-то срочное… А если нет, то к ужину жду. Не пойду я к вам на утреннее совещание, нет.

– Всё передам, – пообещал колдун. – Спасибо вам, – и исчез.

Пробулькали мешки, протопали тяжёлые шаги, со скрипом затворилась входная дверь. И только медленно гаснущий светильник на полу напоминал о недавнем вторжении.

Матушка Шанэ опять зевнула, поёрзала и прикрыла глаза.

Помощники, если что, разбудят.

Главное – вернуть ключи и положить на видное место отчёт.

– Дружок, ваш начальник тоже рано на работу приходит? Нет, позже? Хорошо. И не забудь поставить на отчёте вчерашнюю дату. Кто его главному может передать? А, вот этой склянкой с почтой? Да, умею пользоваться. Только не люблю. Мокрая больно. Из-за неё песок промокает и моя южная почта несколько дней вообще не работает. Но раз надо…

* * *

– Медленно объясняются, неохотно, – Рьен помешал чай. – И знают, что попались, и не хотят попадаться ещё больше. Выдавливают из себя признания по чуть-чуть и валят всё друг на друга. И в основном на мастера Льиша и на зама. А глава Речного ведомства в шоке. Он, оказывается, недавно болел чем-то нервным, и лекарь строго наказал ему побольше свежего воздуха и поменьше работы. Можно сказать, прописал речные прогулки как лекарство. А мастер – он и на отдыхе мастер. Чтобы чем-то себя занять, но не работой, глава ходил по рекам и считал лодки. Просто так, матушка, представляете? Столь осторожная, длительная и крупная денежно-лодочная махинация вскрылась всего лишь из-за того, что глава ведомства переработал и заскучал на речной прогулке.

– Зачем у меня-то в чайной бедолагу-то убили? – содрогнулась матушка Шанэ.

– А в другом месте его не подловить и не опоить было. На работе он ел и пил только своё, еду и воду хранил в архиве, куда никому из «друзей» было не пробраться, да и фактически жил там. В гости никого не звал, от приглашений отказывался. За ним долгое время следили, но он всегда появлялся лишь там, где много народу, а душить или топить на виду у всех чревато. Вероятно, Азьют что-то подозревал, но всё равно попался – в чайной, куда ходил по старой привычке. «Друзья» планировали вынести труп в чьём-нибудь плаще – дескать, перебрал человек, – припрятать его до ночи, а после оставить у дома Азьюта или у Речного ведомства. И доказывай потом, убили или здоровье подвело. Смыли бы утренние туманы следы заклятья, сон-травы и смерти даже с лица – и всё.

– Но я заглянула в «ужинную» и увидела призрака, – матушка невольно поёжилась. – От каких мелочей порой рушатся большие планы… Он ведь мог и не прийти – убитый-то. Несколько часов сопротивлялся зову огонька и прятался от меня. Упрямый был. Сильный. А если бы от туманов колдовства набрался, то мы бы точно ничего не узнали. Но почему колдун? Почему бы не отравить?

– Наш архивариус, оказывается, потомственный травник, – пояснил Рьен. – И мать, и бабка, и прабабка зарабатывали собирательством и зельями. Как-то случилась в Речном такая история: двое замов претендовали на место главы отдела, и один решил устроить второму регулярные и длительные несварения – показать начальнику, что из вечно болеющего человека путного главы не получится. Подмешал конкуренту нужное зелье, а наш архивариус тогда в том отделе работал и запах зелья из чая учуял. Плюс ещё несколько похожих историй было. Сон-трава в острой салатной приправе – единственное, что он не смог распознать. Потому и остановились на колдуне. А сон-трава – чтобы задержать, на всякий случай, вдруг колдун опоздает. Не жаловал архивариус эту компанию, в любой момент мог почуять неладное и сбежать. А может, и чуял, – добавил он задумчиво. – Может, потому Азьют и ходил с ними в чайную, чтобы тайное выведать и понять, зачем он им нужен, но каждый раз эти «друзья» тоже неладное чуяли и усыпляли его обманом. Но так ли это, мы уже не узнаем.

Матушка Шанэ грустно кивнула.

– Получается, они давно это готовили, так? – она снова поёжилась, хотя и в беседке было тепло, и плед приятно грел.

– Они дружно утверждают, что на свою сторону переманить хотели, – Рьен потянулся за коричной плюшкой. – Но да, давно. Одной только махинации с лодками больше десяти лет. Старый архивариус слыл неподкупным, и нового они сразу в оборот взяли. Дескать, учились вместе, все дела… А сами друг другу глотки перегрызть готовы, – он презрительно фыркнул. – Друзья, ну-ну.

– И что их ждёт?

– Фактически убили не они. Подготовка к преднамеренному убийству – это каторга. Но, матушка, кроме махинаций с лодками ещё столько всего вскрывается… Мы завтра передаём дело этой шестёрки и колдунов в отдел общих правонарушений, слишком много там намешано, – и убийство, и кражи, и подкупы, и мошенничество. Наш глава лично заниматься будет. Он такие дела по молодости быстро раскрывал – как о сути нашего узнал, аж помолодел лет на десять, – Рьен улыбнулся. – Соскучился по интересной работе. Ну и давления на него не будет такого, как на нас. Люди-то все влиятельные. Поэтому не могу сказать, что будет. Опять же, люди влиятельные. Да и пожилые. Но, думается, каторга на угольных или алмазных рудниках Дальнего Севера должна быть. И по домам, погрозив пальцем и выписав штраф, их точно не отпустят.

– И не только их? – тихо уточнила матушка Шанэ, помня, на кого работал попавшийся ей колдун.

– Но мы в это не полезем, – предупредил Рьен.

Она согласилась и пододвинула к нему вторую тарелку с плюшками:

– Ешь, сынок. Весь день носился, да? И, поди, ночь толком не спал, вторые сутки на ногах? Ешь. Всё хорошо, что хорошо кончается.

А ещё лучше то плохое, которое не начиналось и вообще никогда не начнётся.

Дело 7: Призраки дождя

В последние дни осени Семиречью повезло с погодой. Дождь, мелкий и сонный, шёл только ночью, а днём с глубокого синего неба сияло яркое солнце. И листва ещё не облетела, вызолачивая город, и злой ветер не пробирал до костей, и реки были удивительно спокойными. Как и обстановка в Семиречье – и в чайной. Семиреченцы в эти дни предпочитали гулять, греясь в угасающем солнечном тепле и любуясь яркими закатами.

Спускаясь поздним вечером в зал-прихожую, матушка Шанэ поймала себя на том, что заскучала. Да, ночная беготня по городу очень утомительна, но и интересна. А последние дней десять так спокойно, что аж жуть берёт. Словно в затишье перед бурей.

Давно стемнело, и снова начал мелко накрапывать дождь. Матушка зажгла свечу, подошла к окну – проверить, всё ли закрыто на ночь, – и замерла. На улице спиной к чайной стояла, подняв лицо к небу, невысокая девушка – распущенные светлые волосы до талии, белая ночная рубашка чуть ниже колен, босые ноги. И тусклое голубоватое свечение – такое матушка видела, когда призрак обо всём узнавал и с нетерпением ждал Лодочника.

Ощутив чужой взгляд, девушка обернулась – огромные голубые глаза, острый подбородок, ямочки на щеках, добрая улыбка. При виде матушки Шанэ она сделала рукой приглашающий жест – пойдём, мол. Матушка невольно обернулась на свечу и вздрогнула: голубоватый огонёк коротко заискрил и потух. А так он себя вёл… да, предчувствуя Лодочника. Девушку совершенно не волновало, кто и почему её убил – скорее всего, она об этом знала, – но ей очень хотелось кое-что показать перед отплытием. А оно стремительно приближалось с каждой минутой.

Матушка Шанэ давно так быстро не собиралась. Через несколько минут она выбежала из чайной, наспех заперев дверь, и поспешила к призраку, на ходу застёгивая плащ.

Девушка одобрительно улыбнулась и поплыла, едва касаясь босыми ногами влажно-грязного ковра из опавшей листвы, к ближайшему мосту. На его середине она оглянулась, остановилась, поджидая матушку, и продолжила путь – на Первый остров и далее: по набережной, вдоль причалов и мимо серой громады Сыскного ведомства. И ещё дальше: вдоль линии домов, окружённых полуголыми деревьями, с одной стороны, и стальными водами Тягучей, запертой в каменных берегах, с другой.

У десятого дома призрачная проводница свернула в узкий проулок и перебралась на следующую улицу. И на следующую. И на следующую. Они всё дальше удалялись от набережной, уходя вглубь острова, и матушка, торопливо вспоминая карту, пыталась понять, куда её ведут. К жилому дому? Или к лавке? Или к парку?

Попетляв улочками и проулками, девушка нырнула в крохотный парк, быстро пролетела по тропинке и остановилась. За деревьями серело смутно знакомое здание, а тропа упиралась в коричнево-красный ворох влажной листвы. Матушка Шанэ растёрла в ладонях песок, зажгла светильник, подняла руку и огляделась и похолодела. Здание – конечно, Сыскное ведомство, а ворох… конечно, могила.

Девушка топнула ножкой, привлекая к себе внимание, и снова указала на ворох. Её сияние почти погасло, и до матушки дошёл смысл странных петляний. Это ведь убитая, и матушка Шанэ могла использовать свою власть, чтобы задержать душу, заманить в чайную (или помощников позвать, чтобы завели), заставить заговорить и успеть узнать до приезда Лодочника хоть что-нибудь. Слепо поверив призраку, она попалась на простейшую уловку и потеряла драгоценное время.

– Не серчай, – пропела девушка и светло улыбнулась. – Так надо.

И исчезла – растаяла туманной дымкой, впитавшись в дождливую ночь.

Матушка осторожно приблизилась к вороху, заметила выглядывающие из листвы грязные пальцы босой ноги и отвернулась. Подрагивающей рукой достала из кармана мешочек с песком и вызвала псов.

– Надэ, ищи. Нарэ, ко мне.

Написав короткую записку, она повязала на шею помощнику свой платок и велела:

– К Рьену. Быстро. Он или в ведомстве, или дома. Иди.

Убитая девушка на заднем дворе Сыскного ведомства… Ничего себе последние дни осени…

* * *

Рьен примчался сразу, на ходу набрасывая на влажные волосы капюшон.

– Что случилось? – спросил он привычно и быстро.

Матушка Шанэ молча указала на ворох, над которым трепыхался крупный золотой светильник. Рьен осторожно приблизился, присел, присмотрелся. Молча натянул перчатки и в два счёта разгрёб листву.

Мёртвая девушка будто спала. Те же длинные волосы, та же рубашка, то же безмятежное лицо с ямочками на щеках. Лишь полосы грязной земли на белой коже да ночной холод указывали – нет, не спит. Матушка тихо вздохнула и быстро вытерла глаза. Молодая, красивая – жить да жить…

Рьен встал и вопросительно поднял брови.

– Она ничего не сказала, – покачала головой матушка. – Только привела меня сюда и исчезла. Ушла на Призрачный причал. Убитая, сынок, это точно. И, знаешь… – она запнулась. – Возможно, она хотела умереть. В ней не было ни капли злости, ни капли растерянности или страха. Обычно-то убитые почти все дурные, а эта… нет. Она словно… готовая. Словно умерла ещё до смерти. И ещё до прихода сюда услышала зов своей реки и ждала Лодочника. Всё, чего она хотела… Наверное, чтобы её побыстрее нашли и похоронили.

Он сосредоточенно кивнул, достал из кармана плаща склянку и тоже зажёг светильник. Наклонился и, вглядываясь в землю, медленно обошёл ворох. Бросил быстрый взгляд на матушкины ноги, выпрямился и мрачно подытожил:

– Следы только ваши. И мои.

– Помощники ничего не нашли, – грустно добавила матушка Шанэ. – Весь Первый остров оббежали. Сейчас окрестные осматривают. Ничего.

– Ждём Мьёла. А пока подробней расскажите, во сколько призрак пришёл, как вы здесь оказались. И остальное.

Колдун явился через полчаса, недовольный и сонный. Несмотря на многолетнюю сыскную работу, он по-прежнему имел дурную привычку рано ложиться и сразу же засыпать.

– Ну чего ещё? – Мьёл зевнул в кулак, увидел девушку и замер.

– Знакомая? – заметил Рьен.

– Нет, – колдун разом проснулся. Его глаза потемнели и стали выпуклыми, набухшими чёрной водой. – Лично – нет, но я её где-то видел. Точно не помню… но точно не здесь. В смысле, не на Первом острове и не в чайной. И даже не в округе. Может, где-то в лавках… Нет, сейчас не вспомню.

– Ладно, слепок лица сделай. Сьят найдёт в архиве Регистрационного ведомства. Что ещё скажешь?

– Часа два назад умерла, – прикинул Мьёл. Присмотрелся и покосился на матушку Шанэ: – Сонного зелья перепила. Уснула – и всё. Причём тут вы? Может, самоубийца?

– Нет, она светилась, как все обычные убитые, – грустно пояснила матушка.

– И в такую погоду самоубиваться проще дома, в тёплой постели, а не полураздетой на заднем дворе Сыскного ведомства, – хмуро добавил Рьен. – Её опоили и принесли сюда уже мёртвую. В таком виде она не добралась бы сюда – окоченела бы ещё в лодке. А бродяги бы не побрезговали и рубашку утащить. И мне кажется, что на ней ни синяка, ни царапины. Так?

– Так, – снова присмотрелся к девушке Мьёл. – И переохлаждения нет.

– Значит, знала убийцу. В дом впустила и даже не оделась. Очень хорошо знала. Жених? Друг? Подруга? Кто-то из родственников?

– Да кто угодно, но близкий – зелье она выпила сама, – заметил колдун. – У нас как-то лет пять назад был один опоённый, помните? Насильно? Мальчишка, приёмный сын, мачеха от него избавиться хотела, чтобы имущество мужа унаследовать. И пораньше ещё один, забыл, кто. Насильно опоённые – они будто воды нахлебались, полный желудок зелья. А тут… Сама пила. Кажется.

– Ещё что?

– В Сыскном подробней посмотрю, – пообещал Мьёл. – Только чего-нибудь бодрящего глотну.

– Вас проводить? – Рьен повернулся к матушке Шанэ.

– Нет, сынок, – она, наклонившись, сняла с помощника свой шейный платок. – Мне тут идти-то… Да и не одна я. Не отвлекайся.

– Мьёл, забирай.

Однако едва под мёртвой девушкой сгустилась, приподнимая её тело, чёрная вода, на земле что-то сверкнуло – что-то, выпавшее из безвольной руки.

– Стой! – скомандовал Рьен и поднял с земли крохотный, с детский ноготок, сияющий камешек.

– Ого! – удивился находке колдун. – А по виду и не скажешь, что богатая!

– А что это? – заинтересовалась матушка Шанэ, прищурившись. И внутренне напрягшись: незнакомый камешек мерцал потусторонним голубым светом. Точно огонёк её колдовской свечи соскочил с фитиля и немыслимым образом оказался на дождливой улице.

– Матушка, вы на выставки в наши музеи ходите? – Рьен тоже прищурился на камешек.

– Такого не видела, – заметила она.

– Видели, – Мьёл ухмыльнулся, – только не поняли. Это «дождинка», матушка. Она светится только под дождём. А в помещении это обычный серый камень.

Матушка Шанэ прислушалась к ощущениям и внезапно свела ладони вместе, прошептав заклятье. В её пальцах забился голубой огонёк, и в тот же миг камешек засиял ещё ярче, точно отвечая.

– А их, случаем, не на кладбищах находят? – поинтересовалась матушка. – Они имеют колдовские свойства?

Сыскники удивлённо переглянулись, и Рьен осторожно ответил:

– Не совсем на кладбищах… но рядом. Никто не знает, откуда они берутся. Люди просто вскапывают землю и находят. Иногда мелкие, иногда крупные. Особых свойств они не имеют, но могут усиливать готовое. Их обычно в артефакты вставляют.

– Но редко, – подхватил Мьёл, упаковывая тело девушки в водяной мешок. – Они дико дорогие. Вот такая вот мелочь от двадцати до тридцати золотом стоит. А покрупнее – от пятидесяти.

Матушка в изумлении посмотрела на «дождинку». На двадцать золотом в Семиречье можно лет пять жить, даже снимая жильё. А если не сорить деньгами, то и больше. А если в городке поменьше, то и все десять. Однако…

– У нас на Юге есть «Приют души», – заметила она. – То, что вбирает крохотные души деревьев, цветов, трав. Всё живое, дети, имеет душу. Только у нас это не камни. Это звёздное железо, которое по осени с неба падает. Но использовать его запрещено. Мы хороним «Приюты» вместе с мёртвыми. Видите, камень светится как мой огонь? Души деревьев тоже светятся по-разному: срубленная – голубым, как убитая, а сгнившая – багровым, как больная.

Сыскники снова переглянулись. Сходу поверить в новое колдовство им было сложно, поэтому Рьен решил пока закрыть тему:

– Предлагаю на этом расходиться. Матушка, возьмите «дождинку», понаблюдайте. Если она как-то повлияла на девушку…

– …например, усилив зелье, – вмешался Мьёл. – Девица выпила безвредную дозу, взяла «дождинку» и уснула навсегда…

– …то мы будем готовы снова поверить в ваши южные чудеса, – закончил Рьен. – А пока – по домам и по делам.

Матушка Шанэ ничуть не обиделась на недоверие. Взяла «дождинку», попрощалась и под мелким сонным дождём вернулась в чайную. Шелестели в мокрых листьях капли. Пахло сырой землёй и осенней прелостью. Тихо-тихо шумела река Тягучая. Вокруг колдовских фонарей мерцал ореол из мелких золотых брызг. И снова чудилась у крыльца чайной загадочная белокурая девушка в ночной рубашке.

Нет, не просто так ты пришла, нет… И умерла тоже не просто так.

Она сняла мокрый плащ, вытерла ноги и поднялась к себе. Разулась, переоделась в домашнее платье и халат, согрела чай и положила на стол каменную «дождинку».

Ну что ж, посмотрим, что ты за чудо такое северное…

А в чайной, едва матушка скрылась за потайной дверкой, сама по себе вспыхнула голубым погасшая колдовская свеча.

* * *

– Девица двадцати лет от роду, – сидя за начальственным столом, докладывал Сьят. – Звали Кьётрой. Родителей, как и вообще семьи, не имеет. Выросла в приюте.

– Точно! – оживился сидящий в кресле Мьёл. – Ну точно, приют же! Я же сам оттуда, я ж её мелкой видел!

– Продолжай, – попросил Рьен.

Стоя у окна, он рассеянно смотрел на красно-рыжий листопад.

– Пока жила в приюте, отучилась на швею, – рыжий помощник заглянул в свои записи. – В шестнадцать лет выпустилась с отличием – везде с отличием, и в училище тоже, – поэтому на работу её взяли быстро. Трудилась в семейной портняцкой мастера Жи, что на Седьмом острове. Хозяин был Кьётрой доволен, его жена тоже. Не опаздывала, ничем не злоупотребляла, с парнями не пропадала, работала хорошо, шила на совесть – мастер Жи говорил, как для себя. Жила в доме мастера, в комнате прислуги. Был ли у неё кто, семья Жи не знает. Кьётра всё время работала. Однако как-то ей пришлось заменять заболевшую продавщицу, и жена Жи заметила, что всегда серьёзная Кьётра заулыбалась двум заглянувшим в лавку девушкам – видимо, подруги у неё были. Раз в десять дней хозяева давали ей выходной, но как она его проводила, не знают. Утром уходила, вечером возвращалась. Настойками или курительным от неё никогда не пахло. Оба до сих пор не верят, что Кьётра умерла. Рыдают без остановки. Очень её любили. Денег у неё было мало. Все накопления за четыре года – три серебрушки. Мастер Жи сказал, что платили ей хорошо, но девушка красивая была – любила одеться, украшениями сверкнуть.

– Украшения нашёл? – снова повернулся Рьен.

– Да, – кивнул Сьят. – Простые и дешёвые. Самодельных много – ленты и бусины. Даже серебра среди них нет ни капли. Одежда тоже недорогая. А денег ей столько платили, что за четыре года на «дождинку» не скопить. Унаследовать камень тоже не от кого. О Кьётре несколько раз в газете писали, и даже с портретом, – она побеждала на сезонных ярмарках, – но родственники так и не нашлись. Всё, мастер. В приют поеду или завтра… или сейчас.

– Я сам, – Рьен посмотрел на колдуна. – Есть что добавить?

– За час до смерти плотно поужинала, – доложил Мьёл. – Мне кажется, что не одна. Больно тощая сама по себе, явно обычно плохо ела. А в этот раз прям хорошо, основательно. Сонного зелья – чуть больше нужного. Может, и «дождинка» помогла. А может, всё-таки без неё. Сонное зелье по весу рассчитывается, и она приняла на три капли больше положенного. Могло и убить. Если обычно ела плохо, организм слабый. Но здоровый. Никаких болячек, даже насморка. И ни синяков, ни ссадин. Если её заставили, то воздействием. На рубашке никаких следов нет.

– А если заставили, то зачем? – пробормотал Рьен. – Ладно, пообедаю и съезжу в приют.

– Я вот что вспомнил, мастер, – колдун повернулся к окну. – Их пятеро было – девчонок. Очень дружили, всегда и везде вместе. Имён не помню, но когда я выпускался, они не разлей вода были. А приютское, знаете, это или ненависть навсегда, или родные на всю жизнь. Как повезёт.

– Ненависть – это мотив, – кивнул Рьен. – И Седьмой, говоришь, остров? Матушка нашла тело ближе к одиннадцати. Мертва Кьётра к тому времени была часа три. За час до смерти поужинала. Умерла то есть в восемь. А в шесть – полседьмого был гость. Что в это время делало семейство Жи?

Сьят вытянул из стопки бумажку и сверился:

– Мастер Жи был в портняцкой с двумя подмастерьями и вредным заказчиком. Тот пришёл недовольный сразу после обеда – мех не там нашили на безрукавке, пуговицы не те… Они так и провозились до полуночи. Заказчик – начальник лодочной станции с реки Лунной, мастер Нолло. А жена портного шум и разборки не любит, поэтому всегда в таких случаях к соседке сбегает. Кьётра тоже ушла – она вообще часто у себя в комнате шила. Портняцкая находится прямо за домом, злых собак нет. Если кто-то в это время заходил в дом или выходил, то этого никто не видел. Соседи тоже. Стемнело же, да и время ужина.

– И с Седьмого до нас – в час легко уложиться… – Рьен взял плащ. – Копайте дальше. Особенно в направлении «дождинки». Её не так-то просто раздобыть.

* * *

– Да, пятеро их было – пять подружек, – подтвердила Дьёна, наставница приюта, женщина пожилая, строгая, солидная и при этом неуловимо добрая. – Две северянки, две островитянки и одна южаночка. Кьётра и Жьяна, Юлло и Арро. И Тимэ. Очень дружили, всегда вместе. Если спросите, с какого возраста, то не вспомню. С раннего. Но самой последней к ним Тимэ прибилась. Так и выросли вместе.

Рьен встретился с наставницей в её кабинете, подальше от детских комнат, но и досюда доносились рвущие душу детские визги, писки и возня. И жалко их было, одиноких и брошенных, и до того своих дома не хватало…

– Вот личные дела, – наставница протянула через стол пять папок. – Там и портреты, и характеристики. Мы храним на всякий случай.

– На случай преступлений? – прозорливо глянул Рьен, открывая верхнюю папку.

– Все дети хорошие, – укоризненно посмотрела Дьёна. – И наши тоже. Плохими людьми их делает общество. Их же изначально отвергают, они же изначально изгои. И никто не хочет знать, почему они здесь оказались, а минимум половина – это дети несчастных случаев. Вот Юлло как в приют попала? Отец ушёл на промысел и утонул, мать сильно заболела и быстро сгорела. Виновата ли в этом девочка? Нет. Но на неё всегда будут смотреть как на приютскую – и как на опасную и непредсказуемую, как на вероятную преступницу. Хотя те, кого сразу принимают, на кого не смотрят косо и дают возможность работать, вырастают хорошими людьми. И по нашим наблюдениям на тёмный путь ступает лишь один из десяти. Это не так уж много.

– Согласен, – кивнул Рьен, листая дело. – У меня работает ваш парень. Я без него как без рук. Хамит, правда, иногда и воспитания в нём мало. Но пока преступников быстро ловит – пусть хамит. Сейчас каждый второй такой, что из семьи, что приютский. Мода у молодёжи на хамство, что ли… Девочек поэтому в семьи не забрали? Расставаться не хотели?

Наставница грустно кивнула:

– Ни на минуту. Если одна болела – остальные четверо чуть ли не под дверью лекарской спали, чтобы рядом быть. На них многие засматривались – особенно на Кьётру, красивая была девочка. Но они так и не позволили себя разлучить. И после выпуска, насколько я знаю, не расстались, постоянно видятся. К нам как-то вместе приходили. Но в последний раз – вчетвером. Жьяна год назад вышла замуж и уехала в Приграничье. А остальные здесь.

– Не знаю, поможет ли нам это, но спасибо, – он быстро долистал последнее дело.

Ничего странного или любопытного не нашёл и распрощался с наставницей. Вышел из кабинета и сразу же заметил, что их разговор подслушивали. На спинке дивана, неплотно придвинутого к стене, лежала длинная и пушистая светлая коса.

– Выходи, разведчица, – Рьен улыбнулся. – Я тебя вижу.

Над спинкой появилась круглая чумазая мордашка с большими синими глазами.

– Здрасстье, – прошептала девочка и тут же смело заявила: – А я помочь могу. Хотите?

– Хочу, – он весело кивнул.

– А к себе возьмёте? Когда вырасту? Я в сыскники хочу! Я лучше всех сворованное ищу! Я вообще сразу вора вижу!

– Конечно, возьму, – легко согласился Рьен. – Но я из отдела убийств, мы ворованное не ищем. Мы убийц ловим.

– Всё равно хочу, – девочка ловко вылезла из-за дивана. – Я Этни. А вы – мастер Рьен, я слышала. Пойдёмте покажу.

Девочка устремилась вперёд – по длинному коридору мимо закрытых дверей, а потом налево и к лестнице. И снова по коридорам. Детский шум при этом сразу стих.

– Все внизу на ужине, – пояснила Этни. – Комнаты пустые.

– А ты что ж, без ужина обходишься? – поинтересовался Рьен, едва поспевая за шустрой девчонкой.

– Не, меня деда сегодня заберёт, – просто объяснила она. – Нас много у мамы с папой – двенадцать. Они много работают, но нам всё равно не хватает. А я на рынке подслушала, что если больше десяти детей, то нам в приют можно. Мы с братьями иногда тут, иногда у деды, иногда дома. Так можно, когда детей много.

– И тебе, кажется, здесь нравится, – заметил Рьен.

Этни обернулась, хитро сверкнув глазищами:

– Я тут преступления расследую, – объявила гордо. – Тут нескучно. А что дома? Мой, режь, мой… А тут кражи каждый день. Ко мне уже все сами идут. Чтобы найти.

Наконец она остановилась у двери в самом конце коридора, у окна. Указала на дверь и серьёзно сказала:

– Они тут жили, эти пять девочек. Тут вообще-то на шесть человек комната, но они никого к себе не пустили. Я тут как-то ворованное искала. Сейчас покажу.

Открыв дверь, Этни первой вошла в комнату и указала на стул в углу:

– Вот он. Вы его переверните.

Рьен, подозревая шутку и внутренне готовясь к насмешкам, всё же перевернул стул. Деревянное сиденье избороздили кривые надписи: «Ненавижу!!!», «Курицы тупые!!!», «Убила бы!!!»

Он озадаченно посмотрел на Этни, и девочка кивнула:

– Видите? Кто писал – не знаю. Но не такие уж они дружные были, да? Ещё такое же под кроватями было. Подо всеми. Я же говорю, ворованное искала. Потом кровати заменили, когда я наставнице показала. А стул вот остался, – и смело уточнила: – Гожусь, а?

– Ещё как, – искренне ответил Рьен, поставив стул на место. – Спасибо. А теперь беги-ка ужинать. Встретимся лет через… шесть?

– Через четыре с половиной, – гордо поправила Этни. – И ничего, что я маленькая. Я у братьев учусь и в глаз дать могу.

– Верю, – он улыбнулся. – Беги, разведчица.

А сам вернулся к кабинету наставницы, предупредительно постучал и после приглашения заглянул и попросил:

– Пожалуйста, пришлите мне портреты всей пятёрки. Взрослые. И к ним – короткие характеристики. Спасибо.

Ненависть навсегда – так сказал Мьёл? А он отлично разбирается в приютских подводных течениях. И в том, что на самом деле скрывается за твёрдым «все дети хорошие».

* * *

Третью ночь матушка Шанэ не находила себе места. После странного случая с призраком в ней поселилось смутное беспокойство и нервное ожидание. Она не могла понять, отчего волнуется и кого ждёт, но волновалась и ждала. И сегодня, едва закрыв чайную и быстро перекусив, зажгла колдовскую свечу и устроилась с книгой внизу. Не переодеваясь, как обычно, в домашнее, с плащом и сапогами наготове.

Кот, привыкший вечерять с хозяйкой, спустился вниз и взобрался на стол, требуя внимания. Матушка рассеянно чесала его за ухом, пыталась читать, но ничего из прочитанного не запоминала. А когда часы пробили полночь, колдовское пламя странно заискрило и с улицы донеслось тихое пение.

Матушка быстро обулась, накинула на плечи плащ и метнулась к открытому окну. Под мелким плачущим дождём спиной к чайной стояла призрачная девушка и пела. И так пела… Без слов, без музыкального сопровождения, и её нежный голос звучал как скрипка Иххо – пробуждающе, завораживающе.

– Кто ты? – прошептала матушка Шанэ.

Девушка обернулась. Высокая и полноватая, с короткими тугими рыжими кудряшками и прозрачными серыми глазами. И тоже босиком и в одной ночной рубашке. Улыбнувшись, она сделала рукой приглашающий жест. В её ладони явственно сверкнула знакомая голубая искра – сияющая «дождинка».

Матушка не медлила – на ходу застёгивая плащ, бросилась за призраком. И послушно прошла прежней петляющей дорогой до парка за Сыскным ведомством. И снова увидела знакомый ворох сырой листвы. И ощутила близкое присутствие Лодочника.

– За что? – она пытливо посмотрела на призрака.

– А поживите, с чем не жили, – снова улыбнулась девушка и растворилась в дождливой ночи.

Матушка Шанэ снова вызвала помощников и сняла с шеи платок.

– Беги, Надэ. Нарэ, осмотрись.

Рьен прибежал быстрее прежнего и с Мьёлом. Увидев знакомую картину, сыскники встревоженно переглянулись.

– Она что-нибудь сказала? – уточнил Рьен, пока его помощник разгребал листву.

– «А вы поживите, с чем не жили», – повторила матушка Шанэ и устало пожала плечами: – И я пока не поняла, что бы это значило.

– Снова «дождинка» в руке, – Мьёл разгрёб листву и нашёл сияющий камень. – И всё остальное то же самое.

– А звали её Арро, – Рьен угрюмо посмотрел на испачканное землёй мёртвое лицо. – И если одна – это случайность, то двое – уже последовательность. Надо срочно найти живую троицу. Или пару подружек, если третья до сих пор в Приграничье. Что ещё, кстати, проверить надо. И поставить на это место в нашем парке следящий артефакт, раз оно так понравилось. Нет, несколько артефактов вокруг всего Сыскного ведомства.

– Подруги? – удивилась матушка. – Подружек одну за другой?..

– И на третью ночь… – пробормотал Рьен. – Матушка, вы наш чай презираете, только свой пьёте?

– Не презираю. Просто не считаю его лучшим, – она слабо улыбнулась и достала из кармана синий мешочек. – И у меня свой всегда с собой.

– Пойдёмте к нам. Расскажу. Покажу портреты. И хорошо бы хоть одна любила выпить у вас чаю.

* * *

– Подружки… – повторила матушка Шанэ, внимательно рассматривая портреты девушек. – Это кое-что объясняет. Они доверяют и впускают в дом. И они не держат зла. Слышишь, сынок? Они не злятся на убийцу. Неужели кто-то из этой пятёрки убивает остальных?

Рьен кивнул и спросил:

– Первая «дождинка» у вас собой? Вы что-нибудь ещё о камне узнали?

– Вот, – она достала сияющий камешек из кармана расстёгнутого плаща. – Узнать не узнала, но предположение есть. Теперь – есть.

– Почему теперь? – полюбопытствовал Мьёл, сидящий в соседнем кресле.

– Потому что южаночка, – матушка показала на портрет Тимэ. – Сказки о духах и их приютах мы слышим с пелёнок, они в нас с рождения. И потому что все южане видят или слышат призраков, и даже здесь связь с нашими великими песками крепка. Нет, это не она, сынок. Убийца – нет, не она. И не потому что с Юга. А потому что мы знаем: если светится, то занято. Но она могла рассказать подружкам о Юге и звёздном железе, о призраках и «Приюте». И если кто-то догадался найти общее… То «дождинки» подкладывали, чтобы они впитали душу убитой. Чтобы призрак подружки не явился к той же южаночке с предупреждением.

– Тимэ попала в приют в девять лет, – вспомнил Рьен. – Когда родители погибли. Да, ваша версия подходит. Мьёл, что с «дождинками»? Узнал, откуда они взялись?

Колдун недовольно посопел и признал:

– Пока нет. Но узнаю.

– Откуда? – строго спросил начальник.

– Есть у меня приятель в отделе краж. Я к нему и пристал с этими «дождинками» проклятыми. У них есть внутренний учёт дорогостоящих вещей, и «дождинок» тоже. Все богачи с новыми дорогими вещами к ним идут или на дом вызывают. На вещи ставят метку, а по ней потом можно вора отследить или нового владельца, если успеет продать. И «дождинки» у них все меченые, – по-прежнему недовольно, но обстоятельно доложил колдун.

– Вообще все? – удивилась матушка Шанэ.

– «Дождинки» – большая редкость, – пояснил Мьёл. – Новых у нас на Севере, говорят, уже лет двести не находят. А старые их владельцы охотно помечали. И музейные, и коллекционные – все на внутреннем учёте. Приятель сказал, их и воровать-то давно перестали.

– Так когда проверят? – нахмурился Рьен. – Ты объяснил, что у нас убийство и проверка нужна срочно?

– Завтра объясню, – колдун глянул исподлобья – опасливо, как в ожидании нагоняя. – У них там очередь, а работников всего трое. Проломлюсь. С двойным-то убийством точно примут сразу.

– Возвращаю, – матушка протянула ему «дождинку». – И ничего не добавлю, кроме того, что уже сказала. Камень занят, и занят душой. Растением, поэтому они раскрываются и светятся лишь в дождь. И я почти уверена, что убийца думал, будто камень заберёт душу жертвы. А полезных для нас свойств я не нашла. Кроме одного, но его проверить надо, прежде чем хвастать. Может, оно мне показалось. Или я его придумала.

Ещё раз цепко изучив портреты и характеристики, она встала, обернула шею тёплым платком, застегнула плащ и улыбнулась:

– Ночи. И обязательно доброй. Чтобы дела добрые спорились.

А на улице матушка Шанэ достала мешочек с песком и выпустила сразу всех своих помощников.

– Ищите, – попросила она. – Ищите такие же «дождинки» – мелкие, свободные от артефактов. И, великие пески, хоть бы нам повезло…

* * *

Но прежде матушке повезло в другом. Обслуживая следующим вечером гостей в чайной, она случайно услышала обрывок разговора – самого обычного, житейского. В другой ситуации матушка не обратила бы на него внимания. А сейчас подошла поближе и чутко прислушалась.

– …уже который год болит, – жаловалась одна женщина другой. – Лечим, лечим, а всё без толку!

– Да уже привыкла бы давно, – жёстко ответила вторая. – С тобой и поговорить-то не о чем, всё болячки да болячки.

– А ты бы пожила с ними!.. – обиделась первая. – Легко тебе говорить, у тебя-то болячек нет!

Матушка Шанэ чуть поднос с грязной посудой не выронила.

«А вы поживите, с чем не жили», – подсказал призрак Арро.

То есть речь о болезнях? Обе девушки были больны чем-то таким, что не лечится? Или лекарство лишь одно – смерть? И потому они не злятся на убийцу – потому что он (или она) по сути их спасал?

Она быстро отнесла поднос на кухню, нашла в подсобке свой плащ, переобулась и поспешила в Сыскное ведомство. И благо Рьен был на месте.

– Болезни? – переспросил он. – Мьёл!

– Чего? – выглянул из своего кабинета взъерошенный помощник. – Здрассьте, матушка.

– Ты сказал, что первая убитая была совершенно здорова, так? – уточнил начальник. – А вторая? А точно?

– И вторая тоже. И я не лекарь, – огрызнулся колдун. – Но воду слышу хорошо, а кровь – та же вода. За что купил, за то и продаю. Что она говорит, то и пересказываю. Не верите – давайте опытных лекарей позовём, пусть проверят.

– Не дуйся, – примирительно попросил Рьен. – Сам же признал – не лекарь. И, да, давай проверим.

– Позову, – коротко согласился Мьёл и шумно хлопнул дверью.

– Что ещё это может значить, матушка? – задумался Рьен, откинувшись на спинку стула. – Поживите, с чем не жили…

– Раз Арро сказала это мне, значит, у меня чего-то не должно быть, – осторожно произнесла матушка Шанэ. – И я не должна об этом знать… на практике. А ведь я и правда непозволительно здорова. Неприлично для своего возраста. Я даже с насморком… не жила. Благодаря своим чаям… и не только.

– Мне тоже ваша идея видится полезной, – кивнул Рьен. – Есть в ней что-то цепляющее. И даже если лекари ничего не найдут… Мьёл!

– Чего ещё? – снова выглянул из своего кабинета колдун. – Запрос отправил. Через час будут.

– Сынок, а есть у вас на Севере редкие неизлечимые болезни? – повернулась к нему матушка Шанэ. – Которые трудно распознать? Которые захватывают моментально и навсегда?

Мьёл нахмурился, подумал и твёрдо сказал:

– Безумие.

И снова скрылся в своём кабинете.

А у Рьена вдохновенно заблестели глаза:

– Мьёл!

– Ну? – сварливо отозвался из кабинета колдун.

– Премию хочешь внеурочную?

– Нет, хочу два выходных, – проворчал он. – И чтобы никаких убийств, и чтобы нормально поспать.

– Договорились, – Рьен улыбнулся.

В кабинете Мьёла хлопнула дверь. Послышался голос Сьята, и через минуту он заглянул к начальнику.

– Адреса, – рыжий помощник махнул блокнотом. – Двух живых девушек – Тимэ и Юлло. Про Жьяну сказано, уехала. Перед отъездом продала домик, который достался от матери. В Приграничное ведомство запрос по Жьяне отправил, но летом в Семиречье столько народу было, что «граничники» быстрого ответа не обещают, и даже два трупа для них не повод поторопиться. Мы пошли? По адресам?

– Я с тобой, – Рьен быстро встал из-за стола. – У Мьёла другая задача. Лекари. Матушка, спасибо за подсказки.

– Не стоит, сынок, – откликнулась она, тоже вставая. – Одно дело делаем. Всегда выручу.

И, великие пески, хоть бы девушки нашлись… Обе. Живыми.

* * *

Заглянув в чайную и поужинав, матушка Шанэ решила последовать примеру большинства семиреченцев и отправилась гулять – и греться в последнем солнечном тепле, и любоваться отцветающим золотом, и дышать осенью. Ведь не сегодня завтра злые ветра сорвут с деревьев последние одежды, а сонный дождь сменится ледяными ливнями и бурями. Да и думается на ходу легче.

Где же помощники?.. Они ведь хорошо находят мёртвое, а душа в «дождинке» – это призрак, то самое мёртвое. И запах колдовского камня все сразу выучили. Как и портреты девушек. Правда, Семиречье – не деревня, а огромный город, и «дождинки» могут к трупам подкладывать, а не живым дарить… Но тогда – портреты. Помощники не умеют искать живых людей по запаху, но видят и запоминают необходимое отлично. Заметят на улице – сразу дадут знать.

Матушка побродила по набережной, кивая знакомым, и дошла до моста на Четвёртый остров – так называемый Золотой мост (горбатый, с ажурной ковкой высоких перил и, конечно же, крашеный) в закатных лучах задорно искрил рыжим. Она остановилась у моста, решая, куда идти – на Четвёртый остров или по своему Третьему побродить, – когда из ниоткуда появился серый пёс. Хвастливо рыкнув, помощник развернулся и рванул мимо моста, дальше по набережной Третьего.

– Нашли!.. – выдохнула матушка Шанэ и поспешила следом.

Медный мост, мост Встреч, Чайный мост… Мелкие лужи брызгают, по каменным плитам стелется влажный жёлто-красный ковёр, ясноглазое небо хмурится первыми тучами, багряное солнце цепляется за крыши, а на проснувшемся ветру так зябнут руки… Музыкальный мост, Зелёный… Между крупными островами мостов много, чуть ли не через каждые двести-триста шагов, и все необычные. Но матушка смотрела лишь вперёд, на стремительную серую тень. И мостом заинтересовалась лишь тогда, когда к нему свернул пёс.

Пёстрый мост был одним из старейших. Очень узкий – едва ли два человека разойдутся, – он напоминал обычное переброшенное с берега на берег бревно с кособоким переплетением веток-перил и лежал на высоких тумбах, к которым вели истёртые ступени. Его давно не обновляли, и от некогда пёстрой расцветки остались лишь жалкие клочья жёлтого, синего и зелёного. И в общей серости каменного настила и перил терялась и невысокая фигурка в старом сером плаще.

– Стереги!.. – одними губами прошептала матушка. – Сбросится же… или сбежит.

Пёс послушно затаился рядом с девушкой, а матушка Шанэ, переведя дух, дошла до ступеней и поднялась на мост. Девушка резко обернулась – высокая, конопатая, с копной кудрявых рыжих волос до плеч. Вторая островитянка – Юлло.

При виде матушки она попятилась и сбежала бы, если бы край плаща не зацепился внезапно за нечто невидимое. Пока Юлло сердито и растерянно крутилась на одном месте, отвоёвывая плащ, матушка Шанэ приблизилась и кинула на мост щепотку песка.

– Иди за мной, – велела она тихо.

Если Юлло похожа на Иххо не только цветом волос и веснушками, но и самоубийственным упрямством, то лучше так… Девушка сонно заморгала и неуверенно шагнула к матушке. Край плаща в этот момент колдовским образом освободился.

– Иди, – повторила матушка Шанэ, указывая на лестницу. Посмотрела на пса и прошептала: – К Мьёлу. Бегом. За рукав – и тащи к нам.

Так они и добрались сначала до чайной, а после и до тёплой беседки – отчаянно зевающая девушка и собранная, без тени знакомой улыбки, пожилая женщина, отстающая на десяток шагов.

Юлло очнулась, едва села в кресло и приняла из матушкиных рук чашку. Чуть не расплескав чай, рыжая выпрямилась и зло сверкнула глазами:

– Вы кто? Что вы со мной сделали? Где я?

– Не теряешься, молодец, – одобрила матушка Шанэ, садясь за стол и кладя рядом раскрытый мешочек с песком. На всякий случай, ибо девица явно с норовом. – Меня называют матушкой Шанэ. Я – владелица чайной. И ты у меня в гостях.

Юлло поставила чашку на низкий подоконник и попыталась встать. Не вышло.

– Что вы со мной сделали?! – повторила она сердито. Серые глаза потемнели, как море перед штормом.

– Немножко слабости сильной женщине не помешает, – улыбнулась матушка. – Особенно если она спасёт ей жизнь.

Рыжая покраснела и опустила глаза:

– Вы не понимаете… Я больна. И я… опасна.

– Дочка, перед тобой не только хозяйка чайной, – матушка зарылась пальцами в песок. – Я из древнего рода южных колдунов. И главное, чему мы учились, это исцелять тела песком, а души – чаем. И как опытная колдунья говорю тебе: ты здорова, – и зловеще добавила: – Но я очень хочу знать, какая, да простят меня великие пески за слова нехорошие, скотина заставила тебя поверить в иное. И чуть этой верой не убила.

Девушка покраснела пуще прежнего и промолчала.

– Кьётра, Арро, – после паузы произнесла матушка Шанэ. – Они мертвы. Убиты. Знаешь?

Юлло вскинулась:

– Нет! А вы…

– …а я нашла тебя по их подсказкам, – кивнула матушка. – И очень надеюсь, что сыскники найдут живыми Тимэ и Жьяну. И тебя не отпущу. Повторяю вопрос: какая скотина сказала тебе, что ты больна?

В серых глазах снова вскипела злость:

– Не ваше дело! Отпустите!

– А знаешь, что интересно? – матушка Шанэ пошевелила пальцами, перебирая песок. – Какому-то проходимцу ты сразу поверила, даже не убедившись, поди, что он действительно лекарь и колдун, а вот мне верить отказываешься. Почему в плохое ты веришь, а в хорошее – нет? В смерти подруг поверила, а в здоровье что ж? Что-то не позволяет поверить, а?

Возразить Юлло не успела. На улице послышались шаги, и дверь без стука распахнулась. Мьёл ввалился в беседку и просиял:

– Вы её нашли! А то мастер Рьен рвёт и мечет!

– Не верю, – усмехнулась матушка. – Он всего лишь тихо переживает и корит себя за нерасторопность. А с Юлло мы случайно встретились. Я гуляла, а она выбирала подходящий мост.

– Не верю, – ответно ухмыльнулся колдун, – что случайно, – и посерьёзнел: – Ну, давайте к делу. Что узнали?

– Эта милая девочка больна чем-то неведомым и оттого очень опасна, – поведала матушка Шанэ.

Юлло дёрнулась, попыталась встать и зло ругнулась, когда ничего не вышло.

– Больна? – заинтересовался Мьёл. – Сейчас проверим.

И девушку накрыло чёрной водой. Тугие струи свились коконом и засияли. Рыжая плевалась, кашляла, ругалась, но колдун не убирал воду, пока не закончил.

– Здорова, – провозгласил он, расплетая кокон как клубок ниток и вбирая в себя воду.

– Ты не лекарь! – ощетинилась Юлло.

– Да что они все заладили… – поморщился Мьёл. – Я десять лет мёртвых вскрываю и слушаю, а они «не лекарь» да «не лекарь»… А знаешь, чем мёртвое тело от живого отличается?

Девушка лишь сердито чихнула и вытерла с лица остатки тёмной воды.

– Живое может возмутиться обследованию, а мёртвое – нет, – пояснил колдун и сел за стол рядом с матушкой. – Всё остальное одинаково – руки, ноги, болячки. А знаешь, чем я отличаюсь от лекаря? Мне не надо спасать. Мне надо просто понимать, что с телом так, а что – нет. Потому и учиться десять лет на лекаря не надо.

– Верно говоришь, – одобрила матушка Шанэ. – Никого не слушай, сынок. И не сомневайся в выборе.

– Спасибо, – мимолётно улыбнулся Мьёл и снова посмотрел на Юлло, жёстко добавив: – В Сыскном сейчас десять лекарей. Самых-самых в Семиречье. Ищут неведомые болезни у твоих мёртвых подруг и, спорю на что угодно, не найдут ни одной. Рискнёшь обследоваться? Я враз устрою.

Девушка сразу сдулась. Поджала губы, опустила голову, шмыгнула носом.

– Это было очень грубо, – прошептала матушка. – Она только что узнала о двух подружках, даже поверить не успела…

– А нам некогда сопли распускать, – сухо ответил колдун. – Нам убийцу надо срочно найти, пока он в других приютских не вцепился. Соберись. И либо ты добровольно всё расскажешь, либо я воздействие применю и сам нужное узнаю. Но тогда ты ответов на вопросы не получишь. Очнёшься в камере и будешь там сидеть, пока мы убийцу не поймаем.

Матушка Шанэ встала, налила в чашку свежий чай и поставила её на подоконник взамен старой. А Мьёл покатал между ладонями водяной клубок и приготовился записывать допрос.

Юлло, снова шмыгнув носом, быстро выпила чай, успокоилась и неохотно заговорила:

– Этой зимой у меня начались головные боли. Сначала на час раз в неделю, потом на три через день, а потом с постели встать не могла, ночи не спала, так мучилась. Я все больницы Семиречья обошла, ко всем светилам на приём пробилась – никто ничего не нашёл. Все твердили, что я здорова, что это, наверное, погодное, и прописывали лекарства. Но ничего не помогало.

Матушка сочувственно покивала – она долго травы подбирала в своё время, чтобы такие головные боли снимать. Два года возилась. Действительно, страшная штука.

– Меня с работы уволили, – угрюмо продолжала девушка. – Раз я через день пластом лежу – какой с меня прок? Хорошо, старые заказчики остались, которым моя работа нравилась, – они и спасли, не то бы уже давно на улице оказалась. Я букеты делаю, – пояснила неловко, – и живыми цветами сады украшаю. У меня всё приживается и всё хорошо растёт. И срезанные цветы дольше обычного стоят.

– Интересные вы, островные, – улыбнулась матушка Шанэ. – С мёртвыми общаться разучились, но ваш дар нашёл другую лазейку – в ином направлении. Не души умерших призывать, а души живых радовать. Музыкой, песнями… цветами.

– Матушка, не отвлекайтесь, – попросил Мьёл.

– Прости, сынок, – извинилась она и снова занялась чаем: поставила на стол ещё две чашки, заварила свежий, достала из ящика печенье.

– В лекарей я уже не верила, но всё равно ходила, – Юлло судорожно сжала чашку. – И однажды после очередной неудачи меня в больничном саду догнал какой-то мужчина. Он точно описал все мои боли, предположил, когда они начались и как проявляются сейчас. И сказал, что может помочь. Но ненадолго. Полгода… и всё. И либо в лечебницу для сумасшедших навсегда, либо…

– Как он выглядел? – строго спросил колдун. – Где ты его встретила?

– Высокий, лысый, пухлый, усатый, глаза светлые, на правой щеке большая родинка, рядом с глазом, – подробно описала «лекаря» девушка. – Одевается странно. Вроде ткани хорошие – не бедный, – а одежда несвежая, где-то даже рваная. Неухоженный, в общем, какой-то. Лет пятьдесят. Встретился на Одиннадцатом острове, там одна больница.

– Дальше.

– Имени не знаю. Он мне зелье какое-то дал – сказал, легче будет, чуть дольше протяну. И правда, головные боли стали реже и не такими страшными. Но не прошли. А он сказал, это одно значит. Умопомешательство. В лучшем случае тихое. Но я себя знаю, – грустно усмехнулась Юлло. – Тихой я не буду. И ещё он сказал, что когда боли и при зелье будут как обычно… то пора. И если сама не смогу… он поможет.

Колдун грубо ругнулся.

– Какая же, да простят меня великие пески за слова нехорошие, сволочь… – недобро сверкнула глазами матушка Шанэ. И внимательно посмотрела на поникшую девушку: – А скажи-ка, дочка, до этих головных болей у тебя ничего нового не появлялось? Украшение, одежда? То, что бы ты носила не снимая? Или, может, что-то принимала из зелий?

– Нет, – покачала головой Юлло.

– И всё-таки да, – настойчиво возразила матушка. – Вспоминай. Всему есть причина. И если ты здорова, то причина – воздействие. Это или артефакт, или зелье, или проклятие.

– Давайте найду, – вмешался колдун. – Неприятно будет, но всего с минуту. Терпи.

И снова водяной кокон, и снова чихание и фырканье. А когда вода схлынула, он удовлетворённо улыбнулся:

– Серёжки.

– Нет! – Юлло поспешно прижала к ушам ладони. – Это мамины! Они давно со мной!

– И в починку ты их ни разу не отдавала? – мягко уточнила матушка Шанэ.

Из девушки словно жизнь одним глотком выпили – она побелела, съёжилась, сникла. Поняла. Матушка Шанэ с Мьёлом переглянулись, и матушка одними губами велела: не торопи, пусть сама.

– Когда Жьяна вышла замуж и собралась уезжать, она всех нас спрашивала, что подарить, – мёртво заговорила Юлло. – Хотела, чтобы у нас было что-то… напоминающее. Не знаю, что другие девочки просили. А я… Серёжки мне сломанными достались – защёлки не держали. А я всё деньги жалела на починку – дорого, а заказы то есть, то нет. В общем… Я их Жьяне отдала. Она за богатого замуж вышла, в деньгах не нуждалась. И починила. Я не сразу серёжки носить начала – отталкивало что-то. Я думала, потому что не привыкла…

– …а тебя предки предупреждали, – прошептала матушка Шанэ.

– Жьяна, значит, – хмыкнул Мьёл. – Сними. Не бойся, верну потом. Когда почищу от заразы.

Рыжая глянула недоверчиво, но сняла, и простые серебристые серьги – капельки воды на коротких цепочках – легли на стол.

Колдун достал из кармана куртки склянку, слил в неё «допросный» водяной ком и забрал серёжки. А склянку поставил на стол и повернулся к матушке:

– Отдадите мастеру Рьену? Объясните? На первых двух девушках ничего колдовского не было – пойду искать. Вдруг дома осталось, вдруг сами сняли. И Приграничное ведомство насчёт Жьяны тряхну – наверняка она здесь. А ты, – он строго посмотрел на несчастную Юлло, – в ведомство пойдёшь. С матушкой. Там ты в безопасности.

– Всё сделаю, – пообещала матушка Шанэ. – Беги, сынок. И если тебя что-то за штанину прихватит и подтолкнёт, не пугайся. А иди куда укажут.

Мьёл убежал, а матушка подсела к Юлло и тепло сказала:

– Чай пей, дочка. Никуда я тебя сейчас не потащу. Напейся чаю, успокойся, прими… А после пойдём. Прав парень, в Сыскном тебя никакой колдун не достанет. Ну и лекари, если хочешь, посмотрят.

Девушка допила чай и тихо спросила:

– Как?.. Когда?.. Я слышала, южные люди призраков видят… Они к вам пришли, да?..

– Да, – подтвердила матушка. – Видим. А мой дар призывает лишь убитых. Они обе пришли. Ночью, ещё до полуночи. Призраками дождя. Прошлой ночью Арро. За три дня до неё – Кьётра. Уверена, что готова всё услышать?

Юлло решительно кивнула.

* * *

Когда они пришли в Сыскное ведомство, уже стемнело. И Рьен как раз заканчивал допрос Тимэ – заплаканной черноволосой и черноглазой южанки. На столе между ними крутился водяной клубок, стояли пустые склянки и лежала тонкая цепочка браслета.

– Матушка, вы вовремя, – Рьен встал и цепко глянул на Юлло. – Мьёл давно отписался, я вас уже час жду. Всё в порядке?

– Конечно, – матушка сняла капюшон. – Извини, сынок. Иногда сначала человека надо успокоить.

А подруги, напряжённо переглянувшись, бросились друг к другу.

– Это Жьяна, знаешь?..

– А я знала, что колдовство, мне один дух сказал…

– А что ж молчала?

– Не могла найти, ну не умею – не научилась!

– И тоже голова?..

– С ума сходила от боли.

– И я.

Пока они перешёптывались, матушка Шанэ отдала склянку с допросом Юлло и мягко спросила:

– Я ещё нужна?

– Если хотите, оставайтесь, если нет – то нет, – улыбнулся Рьен.

– Мне свечу пора зажигать, – матушка поймала любопытно-настороженный взгляд девушки-южанки и подмигнула: – Призраков видишь? И ничего не умеешь? Приходи учиться. Чайная на Третьем острове. Спросишь матушку Шанэ. И бесплатно, дочка. Может быть, именно ты однажды сменишь меня на посту.

Она ушла, а Рьен указал девушкам на кресла, вскрыл свежее письмо, прочитал и нахмурился. «Дождинки» все не местные – даже не северные. Приграничные, что, впрочем, неудивительно. И ничего не дают, кроме возможности вернуть камни владельцу. Если, конечно, он ещё жив.

– Садитесь. Продолжим. «Дождинки» у вас есть?

– Нет, – ответили они дружно.

– Но у Жьяны их много было, – неожиданно добавила Тимэ. – Вернее, у её мужа. Жьяна хвасталась, что он их собирает. Увлечение у него такое.

– Значит, это она мебель ругательствами и угрозами портила, – задумчиво кивнул Рьен. – Кто-нибудь из вас их видел? Под стульями? Под кроватями?

Девушки переглянулись, и Юлло осторожно ответила:

– Я видела. Но я думала… К нам же постоянно шестую подселить хотели. А мы бунтовали. Иногда… доводили новенькую, чтобы сама сбежала. И я думала, они писали – обиженные.

А Тимэ вдруг горько спросила:

– За что, мастер?..

Рьен достал из папки портрет Жьяны – широкое лицо, крупный нос картошкой, редкие светлые волосы – и показал его девушкам.

– Зависть, думаю. Вы красавицы, а она не очень. У вас у всех дар – Кьётра отлично шила, Арро пела…

– …у меня всё растёт, – прошептала Юлло, – а Тимэ с духами обещается.

– А Жьяна?

– Вообще она умная, – заметила Тимэ. – В уме за минуту такие задачки решала, которые мы за час и все вместе решить не могли. И запоминала она всё сразу. Мы часами зубрили и северную поэзию, и историю, а она глянула раз на текст и потом дословно пересказывает.

– И нашла ли она применение своему уму? – уточнил Рьен.

– Нет, – признала Юлло. – Она металась из училища в училище. Могла себе позволить – ей мать домик оставила и немного денег. Но Жьяна так и не доучилась, – и посмотрела взволнованно: – Вы её найдёте?..

– Найдём. Не сомневайтесь. Даже если она в Приграничье сбежит или на Юг. У нас со всеми Сыскными ведомствами связи крепкие. Но вряд ли она сбежит. Дело-то не закончила. А мы, раз не разобрались в смерти Кьётры сразу, вероятно, тоже «курицы тупые».

Он проколол пером склянку с допросом Юлло:

– Давайте-ка вместе посмотрим. И я нужное узнаю, и вы, может быть, ещё что-нибудь вспомните.

* * *

На допросе Жьяна вела себя развязно и деталями делилась охотно:

– Ну, убила, да. Нет, к вам не подкидывала, это они сами. А вы не поняли? Мы вообще-то дома всё делали. Это всё проклятые души в камнях. Жаль, сразу не поняла… Да я их всегда ненавидела, этих куриц тупых. Дважды два на бумажке посчитать не могли. Почему дружила? Это не дружба, мастер, это трезвый расчёт. Сначала ко мне Кьётра прибилась – красивая, а сама дура дурой. Но её любили за смазливость, подкармливали, вкусностей больше других давали. Я за неё уроки делала, а она со мной сладостями делилась. Так и… подружились. Потом – Арро. Эту рыжую из-за голоса боялись. Её кто-то раз обидел, так она песню сочинила – обидчик прыгает и ломает ноги. Только спела – слышим вой в коридоре. Да, представляете, сломал. Очень полезная девка. От неё все шарахались после этого случая, кроме меня. И она так была благодарна за дружбу! Потом – Юлло. Эта вечно в земле возилась, ходила чумазая. Но тоже было в ней что-то… необычное. В общем, за компанию взяла. А Тимэ много полезного о Юге знала. Она рассказала про призраков, «Приюты души» и много чего ещё.

Рьен не успел задать ни одного вопроса – слова лились из Жьяны бесконечными потоком. Будто она заранее всё отрепетировала. И будто давно хотела поделиться.

– Я не думала убивать, нет, мастер. Я не для того их собирала. А чтобы потом, во взрослой жизни, проще было. Если есть дар, то всегда будут деньги. И они хорошо устроились, все четверо. Хотя я всё равно их переплюнула, – она хихикнула. – Думаете, что во мне муж нашёл? А ничего, я умею смотреть в зеркало честно. И амулеты делать. Мне полгода на колдовском хватило проучиться, чтобы всё освоить – от простого до сложного, от разрешённого до запретного. Я потому и училища меняла – я их пятилетнюю программу за полгода осваивала. И мужу своему будущему просто амулетик подарила – на удачу, ага. Так через неделю он ко мне чёрный от любви приполз – жить, мол, без тебя не могу. А потом…

Жьяна нехорошо ухмыльнулась:

– Перед продажей материного дома я нашла письмо. Оказывается, она была ещё страшнее меня, но так хотела ребёнка, что забеременела от слабоумного соседа. Другие на неё даже пьяные не зарились. Кстати, это папаша мне помогал – у него одна извилина, всё готов делать, только скажи и дай вкусняшку. Я ему амулет сплела, чтобы речь наладить, чтоб за умного сошёл – отличный помощник получился. И даже искать его не пришлось – он так и жил по соседству со своей старой мамашей. А ненормальность-то по роду пошла. Головные боли и всё такое. Мне несколько лекарей прямо сказали – я доживу лет до двадцати, а потом ага.

Её глаза стали холодными от ненависти. Рьен поёжился и пожалел, что не может прервать допрос и уйти, чтобы не видеть это… существо.

– И я подумала – почему я? Почему я, мастер, должна подыхать, когда у меня всё только начинается? Свободная жизнь, красивый и богатый муж… Почему? Почему все эти тупые курицы будут жить и радоваться, а я превращусь в овощ или сдохну? Нет, сказала я себе, одна я не уйду. Нет, заберу с собой всех подружек, вот как прикормила – так и заберу. Кьётра, Арро… А до остальных папаша доберётся. Я не успела – он закончит. С помощью нужного амулета папаша план действий вызубрил сразу.

Рьен повернулся и махнул рукой. Часть стены стала прозрачной, являя два заплаканных, шокированных лица – Юлло и Тимэ.

– Не доберётся, – спокойно сказал Рьен. – Девушки дали прекрасное описание внешности, и в регистрации данные твоего отца за час нашли. Он утонул при попытке к бегству, причём без нашей помощи. Почуял, что за ним идут, и сам сиганул в ближайшую реку. Труп у нас. Показать?

Глаза Жьяны вытаращились, на бледном лице застыл оскал.

– А меня ты, мастер, не утопишь. Я больная, а с больной каков спрос? – и она засмеялась. – По закону нельзя, я знаю. В лечебнице мне место. Вызывай, они меня быстро невменяемой признают.

– Ты не невменяемая, – Рьен закрыл папку с бумагами. – Ты одержимая. Сумасшедшие же как убивают? Случайно, внезапно, чем придётся. Они не будут строить сложные планы мести и плести интриги, почти год мучить и доводить до самоубийства. И помощники им тоже не нужны. Они просто убьют. А тебя просто казнят. Без лекарских исследований и сомнений.

Жьяна ничего не сказала – опустила глаза и напряжённо застыла, точно обратившись в камень.

Рьен вышел из допросной, закрыл дверь, внимательно посмотрел на заплаканных подруг и тихо сказал:

– Не ищите в себе и друг в друге то, чего нет. Случай Жьяны – редкость, скрытое безумие – тоже. А если бы она росла в семье, то её проблемы выявились бы намного раньше. Вы обе – нормальны и здоровы. И вы – всё, что у вас есть. Держитесь друг друга. И пока здесь останьтесь, ночное Семиречье небезопасно. У нас есть комнаты, где обычно отдыхают дежурные, – с диванами, пледами, бытовыми заклятьями, чайниками и даже плюшками. Вас проводят. А утром – свободны. Если надо, мы поможем с похоронами подруг – и деньгами, и остальным. И не бойтесь – ничего. Сьят!

Рыжий помощник выглянул из соседней допросной.

– Проверь, что у нас свободно из дежурных гостиных, и проводи девушек. Утром тоже проследи, чтобы их выпустили в любой момент.

– А с этой что?.. – Сьят опасливо указал на дверь, за которой в прежней каменной неподвижности сидела Жьяна.

– Мьёл разберётся, – поморщился Рьен. – Без колдуна, а то и двух, к ней лучше не соваться. Закрой допросную. Мьёл в курсе. Поужинает и закончит. И всё на сегодня.

И, хвала рекам, они успели…

Вместо эпилога

На улице бушевала буря – ледяной дождь хлестал как одержимый, а от злых порывов ветра вздрагивало даже мощное здание Сыскного ведомства. Рьен устало поднимался по лестнице после очередного допроса и пытался вспомнить, осталась ли хоть одна свободная гостевая комната. Вероятно, нет. В такую погоду только колдуны и способны к передвижениям по городу. Простые же смертные сидят по домам и молятся, чтобы те не развалились.

Пройдя через пустой кабинет Мьёла, Рьен уловил за дверью своего странную возню и остановился. Прислушался. Ничего не понял. Что в его кабинете может шуршать и пищать? И «кто» тоже не может. Однако что-то (или кто-то?) пищало.

Он решительно открыл дверь и замер на пороге. И с минуту недоверчиво смотрел на свой рабочий стол, на котором радостно резвилась пара полосатых котят – рыжий и тёмно-серый. А из кресла за ними с улыбкой наблюдала матушка Шанэ.

– Матушка, что это?! – отмер Рьен.

– Коты, – охотно сообщила она, повернувшись. И поправилась: – Котята. Двое.

– Где вы их взяли? И что они тут делают?!

– Мне их сегодня вечером гостья принесла, – пояснила матушка Шанэ. – У её кошки шестеро. Четверых добрая женщина пристроила, а вот эти двое ни к кому в руки не идут. Непростые ребята. И она принесла их в чайную, попросила пристроить в добрые руки. И вот мы здесь, – она улыбнулась. – Пристраиваемся.

– На моём столе?! – возмутился Рьен.

– Да ладно, сынок, ничего важного у тебя там нет, оно всё у Сьята, – отмахнулась матушка. – И не будь занудой, возьми котика. Видишь, – она указала на рыжего, – один уже тебя выбрал.

И верно, пока серый котёнок задорно возился в бумагах, рыжий повернулся, сел и невероятно взрослым взглядом уставился на Рьена. А когда привлёк его внимание, тихо пискнул и махнул лапкой: привет, мол, хозяин.

– А второго Мьёлу отдашь, – посоветовала матушка Шанэ.

– Точно, он как-то заикался, не взять ли кота, раз они призраков видят, – вспомнил Рьен и наконец зашёл в свой кабинет. – Ведь видят же?

– А ты как думаешь? – матушка улыбнулась. – Если в речных туманах рождаются люди-колдуны, то почему бы и животным-колдунам не родиться? Конечно, их колдовство отличается от человеческого, но оно есть. И призраков животные видят. Бери, говорю. Не пожалеешь. Этот парень тебя ещё не раз удивит. Да и дома с ним лучше будет.

Матушка встала, расправила складки плаща и назидательно сказала:

– Дом, сынок, в котором тебя не ждут, – это не дом. И раз уж с твоей семьёй всё так непросто, пусть хоть это рыжее чудо ждёт и радуется. Почему нет? А как привыкнешь возвращаться к нему и заботиться о нём, так и с семьёй будешь вести себя иначе.

Рьен не сразу сообразил, о чём речь, а когда дошло…

И верно, в последние приезды семьи он ничуть не изменяет своим привычкам – хватается за любую мелочь, пропадает круглосуточно на работе… словно боится привыкнуть. Да, помнит, как потом тоскливо в пустом доме, и боится, каждый раз боится тишины и одиночества. А ведь это неправильно, и семья чувствует…

– …сегодня я их покормила, но вон в той сумке свежее молоко. Мясо им нельзя пока, ещё недельки две молока, а потом смело корми рыбой, – поучала между тем матушка, застёгивая плащ. – А во второй сумке – лоток и речной песок для грязных дел. Они приученные, в обувь не гадят. Песок покупай из реки Чёрной, он все запахи хорошо держит. И пока их не разлучайте, пусть лучше тут вместе живут, чем дома в одиночестве. И кормить их часто пока надо – те же недельки две. Миски для воды и молока тоже в сумке.

Пока матушка Шанэ вещала, а Рьен разбирался в себе, тёмно-серый полосатик залез в коробку, в которой их принесли, и уснул, а рыжий по-прежнему сидел и неотрывно смотрел на будущего хозяина: ну чего ты, мол, думаешь?

– Ну, доброй ночи, дети, – матушка накинула на голову капюшон, улыбнулась и выскользнула за дверь.

– Спасибо! – запоздало крикнул Рьен.

И осторожно подошёл к столу. Посмотрел на кота. Неловко почесал его за ухом. И улыбнулся:

– Ну, привет… Колдун.

А кот не будь дурак прыгнул на Рьена, взобрался по его тёплой безрукавке на плечо, боднул хозяина в шею, улёгся и заурчал.

Говорят, рыжие к богатству и счастью… В деньгах он не нуждается, а вот от счастья не откажется. Даже если оное случится лишь летом и всего на пару лун. Хотя – почему только летом? Зимой в Семиречье относительно спокойно, а помощники – ребята опытные. Отпустят на пару недель. В конце концов, Рьен никогда не ждал своего счастья, а всегда шёл к нему сам.

* * *

Матушка Шанэ вернулась в чайную. На крыльце она почистила сапоги и встряхнула плащ, но убирать верхнюю одежду и обувь далеко не стала. Время-то к полуночи. Зажечь свечу, заварить чай для призрака, накрыть на стол, устроиться со своей чашкой в ожидании…

Великие пески, надоест ли когда-нибудь людям убивать друг друга?..

Г. Новосибирск,

август 2021 – сентябрь 2022 г.

Content

Дарья Гущина
Чай для призрака

Дело 1: Шёпот осенних листьев

Дело 2: Вечные странники

Дело 3: Ничего рыжего

Дело 4: Время костей

Дело 5: Окно в осень

Дело 6: Смерть на второе

Дело 7: Призраки дождя

Вместо эпилога