Козьма Пражский

Чешская хроника

ПРЕДИСЛОВИЕ

Родоначальником чешской историографии, автором первой «Чешской хроники» («Chronica boemorum») является пражский каноник, декан капитула собора св. Вита — Козьма Пражский. В обширной литературе, посвященнрй «Чешской хронике» Козьмы, за ним утвердилась слава «Геродота чешской истории»[1].

Значение «Хроники» Козьмы Пражского определяется, на наш взгляд, тремя моментами. Во-первых, охватывая историю чешской земли с древнейших времен по первую четверть XII в. («Хроника» оканчивается годом смерти ее автора — 1125 г.) и являясь первой хроникой Чехии, это произведение, несмотря на некоторые неточности в хронологии и вполне понятный субъективизм автора, по многим вопросам остается единственным письменным источником ранне-феодальной Чехии. Во-вторых, «Хроника» во многом предопределила развитие чешского летописания в последующее время[2]. В-третьих, она выходит за рамки чешской национальной историографии, раскрывая взаимоотношения различных государств (Германии, Польши, Венгрии) в Х — XII вв., а высокий, для того времени, научный ее уровень и значение описанных в ней событий выдвигают автора «Хроники» в число виднейших хронистов средневековой Европы[3].

Мы имеем возможность составить себе довольно ясное представление об авторе «Хроники» и его времени. Источником этих сведений является само произведение.

В тех рукописных списках, которые сохранили текст всей «Хроники», в конце сделана приписка о дате смерти Козьмы Пражского (21 октября 1125 г.). Сопоставление существующих списков «Хроники» дает основание предполагать, что эта приписка была внесена в рукопись «Хроники» одним из ее переписчиков[4].

Все биографы Козьмы Пражского обратили внимание на то, что под 1125 г. (К, III, 59)[5] автор назвал себя 80-летним старцем. Поэтому одни, следуя этому указанию Козьмы, считают, что он родился в 1045 г.[6] Сообщение хрониста, что в 1074 г. он находился еще в школе (К, II, 34), заставило других исследователей предположить, что хронист родился несколько позднее, ибо в противном случае в 1074 г. Козьме должно было быть 29 лет, — мало вероятно, чтобы он в этом возрасте мог быть учеником[7]. Наконец, некоторые считают, что, называя себя 80-летним, Козьма имел в виду лишь вступление в восьмой десяток своей жизни[8]. Полагаем, что наиболее правильным будет считать датами жизни Козьмы Пражского 1045 — 1125 гг.

Исследователи разошлись также в определении национальной принадлежности Козьмы Пражского. Поводом для этого послужило сообщение Козьмы под 1039 г. о том, что в толпе пленных, приведенных из польского похода чешским князем Бржетиславом, был его (Козьмы) «attavus» (что в дословном переводе означет «предок»), которого хронист называет своим коллегой по духовному званию. Эти данные послужили некоторым историкам, особенно немецким и польским, основанием для вывода о польском происхождении Козьмы[9]. Гипотеза эта, как нам представляется, мало вероятна. Более убедительны, на наш взгляд, аргументы исследователей Ф. Пельцеля и И. Добровского, которые в своем издании «Хроники» указали, что под термином «attavus» Козьма мог иметь в виду просто старого священника, с которым вместе служил в молодые годы и которого называл «прадедом»[10]. И. Эмлер и В. Томек в предисловии к своему изданию «Хроники» также показали, сколь мало вероятно, чтобы Козьма сотрудничал со своим прадедом[11].

Из «Хроники» можно почерпнуть и некоторые сведения о семейном положении Козьмы. Автор «Хроники» имел жену, о смерти которой он сообщает под 1117 г. (К, III, 43), а также сына, по имени Генрих. Долгое время шла дискуссия по вопросу о возможности отождествления последнего с известным оломуцким епископом Генрихом Эдиком (1126 — 1151). Противники этой гипотезы[12] исходили из того, что она построена на фальсифицированном документе о происхождении оломуцкого епископа[13]. Этот фальсификат ввел в заблуждение виднейших исследователей[14]. Однако новейшие исследования вопроса подтвердили указанную гипотезу[15].

Козьма Пражский происходил, очевидно, из зажиточного шляхетского рода[16]. Первоначальное образование Козьма получил в Пражской кафедральной школе, а завершил за границей, в Льеже (Лютихе), где изучал, по его собственным словам, «грамматику и диалектику» у магистра Франка. Уже с начала XI в. Льеж был известен как видный центр латинского образования. Магистр Франк, у которого учился Козьма, был знаменитым схоластом, о чем свидетельствуют его современники[17]. Время пребывания Козьмы в Льеже точно определить трудно; некоторые историки относят его к 1074 — 1082 гг.[18] Ф. Пельцель и И. Добровский считали даже, что Козьма поступил в льежскую школу еще 16 лет, в 1061 г.[19] Наиболее правдоподобным, очевидно, будет сделать предположение, что Козьма мог проходить обучение в льежской школе уже вполне взрослым человеком[20]. В Льеже Козьма Пражский получил прекрасное для того времени образование, приобрел широкие знания в области классической латинской литературы.

Вернувшись из льежской школы в Прагу, Козьма посвящает себя деятельности на духовном поприще и делает на нем большие успехи. Этому способствовала его близость к сыну чешского князя Бржетислава, Яромиру, ставшему потом пражским епископом Гебхардом (1068 — 1089). В политической борьбе между Яромиром и его братом, князем Вратиславом, Козьма постоянно держал сторону первого, в свою очередь пользуясь большим расположением Яромира. Как полагают, именно ему Козьма был обязан своим званием каноника[21].

В предисловии ко второй книге «Хроники» Козьма называет себя деканом Пражской церкви. Когда он получил эту должность — неизвестно. Этот факт датируется по-разному[22]

Пользуясь покровительством пражских епископов, Козьма Пражский неоднократно сопровождал их в их выездах за пределы страны. В 1086 г. он присутствовал на знаменитом Майнцском сейме, находясь, очевидно, в свите епископа Гебхарда (К, II, 37).

В 1091 г. он сопровождает его и оломуцкого епископа Андрея в Мантую (К, II, 50) к императору Генриху IV; в 1094 г. сопровождает обоих епископов в Майнц; в 1099 г. присутствует в свите нового епископа Германа (преемника епископа Козьмы) при встрече князя Бржетислава II с венгерским королем Коломаном на моравско-венгерской границе (К, III, 9). При этой встрече наш автор получил от архиепископа Серафима Гронского посвящение в священники. Принимая участие в поездках пражских епископов, Козьма был свидетелем острой политической борьбы, в ходе которой брат чешского князя Бржетислава II, Борживой II, был лишен власти оломуцким князем Святополком. Хронист был также свидетелем разгрома Святополком древнего чешского рода Вршовцев и последующего утверждения на великокняжеском престоле князя Владислава.

Козьма был человеком разносторонне образованным, с широким кругозором, хорошо знавшим другие страны (Германию, Италию, Венгрию). Естественно, что при его способности анализировать события и стремлении записать все, что ему было известно об историческом прошлом своего народа, он обратился к написанию большой хроники своего народа. Козьма сам указал время написания «Хроники». В Предисловии к первой книге он говорит, что «Хроника» написана при императоре Генрихе V (1111 — 1125), папе Каликсте II (1119 — 1124) и князе Владиславе I (1110 — 1125). Основываясь на этом заявлении Козьмы, Ф. Палацкий, а вслед за ним и другие полагали, что вся «Хроника» написана в период с 1119 по 1125 г.[23]. Если время окончания «Хроники» для всех очевидно (описание событий, как видно из самого текста, прерывается смертью автора в 1125 г.), то относительно начала работы хрониста существуют разные мнения[24]. Мы полагаем, что «Хроника» Козьмы Пражского — результат многолетнего труда. В ходе обработки собранного материала и написания отдельных частей «Хроники» автор лишь постепенно решал вопрос о ее структуре и хронологических рамках. Из первой книги «Хроники», где автор обращается к магистру Гервазию, видно, например, что Козьма не знал, будет ли он продолжать свой труд или нет. Указание самого Козьмы на время составления «Хроники» можно, очевидно, понимать лишь в том смысле, что в это время автор придал своему труду окончательную редакцию, дописывая вместе с тем события последних лет. «Хроника» состоит из трех книг, историографическое значение которых неодинаково. Первая книга охватывает весь древнейший период истории чешского народа, включая период язычества и начальный период распространения христианства в Чехии до 1038 г.; вторая книга — период с 1038 до 1093 г.; третья — с 1093 до 1125 г. Если древнейший период истории Чехии описан Козьмой на основе древних преданий, то время с начала распространения христианства — на основании исторических источников, частично названных им, а часто остающихся для нас неизвестными. Но и здесь подробность и достоверность изложения неодинаковы.

Вторая книга, повествующая о пятидесятилетии с 1039 по 1092 г., написана, как говорит автор, на основании рассказов людей, достойных веры, а частично и на основании его собственных наблюдений. Несмотря на это, она содержит много ошибок в хронологии и в изложении отдельных событий[25].

Наиболее подробно и верно события изложены в третьей; книге «Хроники», ибо автор был их современником (1092 — 1125). Однако в этой части более всего сказался субъективизм хрониста. Ясно выражены его политические позиции и опасение говорить правду о сильных мира сего. Хронист сам признался в этом (К, III, Предисловие).

Как указывалось многими исследователями, для Козьмы характерно высокое сознание ответственности как летописца. Именно это выделяет Козьму среди его современников, отличает от позднейших хронистов[26]. Козьма Пражский ясно формулирует принципы, которым он следовал при написании своего труда. Движимый сознанием долга перед своей родиной и стремясь воссоздать славное-прошлое чешского народа, хронист, приступая к написанию «Хроники»,-выражает надежду, что труд его даст фактический материал для последующих, более искусных историков (К, I, Предисловие). В своей работе автор по возможности отбирает достоверные факты и создает стройную для своего времени-классификацию источников «Хроники», поэтому в «Хронике» выделяется «мифологический период», для которого,как указывает хронист, он не имел достоверных источников. Датировку событий в «Хронике» он начинает лишь с того момента, когда может подтвердить свои сообщения письменным источником. Козьма отличает предание, миф от достоверного исторического факта, он всегда указывает, какие-факты он черпал из устных преданий, какие из письменных источников; на последние он иногда прямо ссылается. Автор отделяет факты, известные из «рассказов свидетелей, достойных доверия», от событий, свидетелем которых он был сам. Правда, хронист не всегда последовательно проводит эти принципы, нередко его можно уличить, особенно при изложении событий «мифологического периода», в вымысле, а при изложении исторических событий — в целом ряде неверных датировок.

«Хроника» Козьмы была первым последовательным и относительно полным изложением чешской истории. Однако описания отдельных исторических событий и даже периодов, как на это указывает сам хронист, делались в Чехии уже и раньше. Козьма называет эти источники (К, I, 15): привилегия Моравской церкви, эпилог Моравии и Чехии и «Житие св. Вацлава». Автор «Хроники» упоминает об исторических сочинениях, существовавших до него, главным образом для того, чтобы не повторять их содержания. Только некоторые сведения о Войтехе (Адальберте), известные из «Жития св. Адальберта», он повторяет для воссоздания, очевидно, более полной картины. Не допуская пересказа упомянутых им письменных источников, хронист обращается к ним, насколько возможно, для хронологической канвы своего произведения. С этой целью он, очевидно, пользовался также и другими письменными источниками, о которых не упоминает. Видное место среди них занимали не дошедшие до нас древние пражские анналы, «Список епископов Пражской церкви», некрологи собора св. Вита и, возможно, другие источники[27].

Козьма выступает в своей «Хронике» идеологом господствующего класса раннефеодального чешского общества. Будучи священником, он отстаивает в первую очередь интересы духовных феодалов, содействует укреплению престижа Пражской церкви, особенно прославляя церковь св. Вита. С большой симпатией автор говорит о тех чешских князьях, которые боролись против язычества и укрепляли христианство. Хронист стоит на защите господствующего феодального рода Пржемыслов, выступает против феодальных усобиц. Особенно это подчеркнуто в третьей книге.

Являясь защитником сильной княжеской власти, хронист устами умирающего Бржетислава призывает феодалов сохранить «примогенитуру» (закон о первородстве). Феодальный государь, по мысли Козьмы (высказанной императором Генрихом), должен иметь руку железную и длинную, чтобы направлять закон, куда ему нравится (К, II, 8).

Хронист ничего почти не говорит о народных массах,. считая их безусловное подчинение феодальному господину законом общества. Самое тяжелое преступление, по Козьме, — посягательство на жизнь господина (см. К, I, 13),. рассказ о Дуринке).

Вся «Хроника» проникнута любовью автора к своей стране, идеей борьбы за независимость чешского государства.

Козьма был широко образованным человеком. Его эрудиция отразилась на форме, стиле и приемах изложения, Последние станут понятными, если учесть общие черты западноевропейской историографии XI — XII вв., испытавшей. на себе большое влияние античной культуры и лучших произведений того времени. Хронисты XI — XII вв. сохраняли традицию античных авторов: поэтическую дикцию, ритм в. прозе, приемы изложения (обширные монологи действующих лиц и пр.); стремясь показать свою эрудицию в области античной литературы, часто цитировали Вергилия, Горация, Овидия, Цицерона и др., приводили примеры из древней истории и пользовались образами античной мифологии. Эта традиция сказалась и на «Хронике» Козьмы. Прежде всего обращает внимание то, что сам автор относится к своему труду как к героическому эпосу (К, III, 62). Подобно авторам эпических поэм, подражая, в частности, Гомеру, автор в некоторых случаях высказывал свои мысли устами Музы (К, II, 51). Он часто прибегает к мифологическим и библейским сюжетам, к лучшим образцам античной поэзии. Иногда он называет авторов цитируемых им произведений (например, Вергилия, Стация и других), а чаще пользуется изречениями и отдельными выражениями древних авторов, не упоминая их имен[28]. Прозаический текст «Хроники» сочетается с рифмованным и ритмичным текстом. Автор пользуется различными стихотворными размерами, но особенно часто гекзаметром, что усиливает эпический характер произведения[29]. Козьма часто пользуется прямой речью как риторическим приемом, обращается к примерам из античной истории, к трафаретным описаниям битв. Влияние на Козьму оказали Саллюстий (характеристики действующих лиц, метод описания битв), а также Тит Ливии и Боеций (V — VI вв. н. э.). Вместе с тем Козьма следовал во многом уже и традиции средневековых хронистов. Излагая события из года в год, он, например, начинает летоисчисление от рождения Христа.

Исследователи «Хроники» не раз подчеркивали зависимость Козьмы Пражского от средневекового хрониста Регинона[30], произведением которого он, несомненно, пользовался. Однако работы чешских историков, особенно последнего исследователя этого вопроса, Д. Тржештика[31], снимают обвинения в плагиате, рабском заимствовании и пр., которые делались по адресу автора «Хроники» Лозертом и другими историками.

Хотя сам автор скептически отзывался о достоинствах языка своей «Хроники», называл его «деревенским» и просил аббата Климента исправить допущенные им, Козьмой, сшибки (К, I, 2), тем не менее надо признать, что язык произведения находится на уровне лучших средневековых хроник[32]. В основе «Хроники», как правило, — лексика классического периода. Автор широко пользуется латинскими классическими терминами и выражениями (princeps, augustus, legiones, provincia и др.). Вместе с тем находят большое применение термины средневекового латинского языка (comes, suffraganeus, apostolicus и др.). Имеется значительное количество слов, в основе которых — греческие (discolus, scema, chiroprephum, yronimus и др.). Иногда автор пользуется греческими словами, не поясняя их смысла: ёчос. Хйря; (К, II, 23j, thanaton, yskiros (К, III, 13).

«Хроника» Козьмы Пражского, подобно польской «Хронике» Галла Анонима и русской летописи Нестора, стоит у истоков исторической мысли своего народа. Автор ее — поборник сильной княжеской власти, страстный защитник независимости своего народа, постоянно отражавшего натиск агрессивных немецких феодалов. Незаурядные достоинства «Хроники», ценные сведения, которые даются по истории соседних народов (Германии, Польши, Венгрии), высокий патриотизм хрониста — все это выдвигает «Хронику» в число важнейших исторических источников стран Средней Европы в эпоху средневековья.

Критическое изучение «Хроники» в чешской исторической науке началось с конца XVIII в. Основы такого анализа заложил Г. Добнер, указавший на рациональное историческое ядро в повествовании первого чешского хрониста[33]. Последующие исследователи, виднейшие представители чешской критической школы конца XVIII — начала XIX в. — И. Пубичка, Ф. Пельцель и И. Добровский — систематизировали сведения о первом чешском хронисте, создали единую редакцию «Хроники» на основании известных тогда ее рукописных списков[34]. Большое значение имело сделанное на высоком для того времени уровне издание «Хроники» Ф. Пельцелем и И. Добровским[35], заслужившее высокую оценку позднейших ее издателей[36]. В XIX в. главная роль в изучении «Хроники» принадлежит Ф. Палацкому и В. Томеку[37]. Ф. Палацкий впервые указал на позднейшие интерполяции в тексте «Хроники», дал целостную характеристику творчеству Козьмы, показал его значение как основателя чешского летописания, высоко оценил достоинства хрониста, раскрыл значение «Хроники» для воссоздания древней национальной истории Чехии и впервые обратил внимание на ее форму изложения и стиль.

В буржуазной чешской историографии XX в. можно указать труд В. Новотного[38] «Чешскую историю», в котором автор, подведя итог изучению «Хроники» и давая обширную библиографию по всем вопросам, связанным с «Хроникой» и с деятельностью ее автора, постарался увязать материал ее с основными моментами развития Чехии в раннем средневековье. Труд В. Новотного написан, однако, с позиций буржуазной позитивистской историографии начала XX в.

В обширной литературе конца XIX — начала XX в., посвященной «Хронике», явно обозначилась нигилистическая тенденция. Выразителями ее стали преимущественно носители идей немецкого шовинизма, предтечи позднейшей немецкой историографии, ставшей на службу прусскому милитаризму и германскому фашизму в XX в. Такие историки, как. А. Дюмлер и В. Ватенбах[39], считали «Хронику» не вполне достоверным источником. Дальше всех в нигилизме по этому вопросу пошел немецкий историк И. Лозерт[40]. Откровенно тенденциозный подход И. Лозерта к «Хронике», являющийся выражением общего агрессивного тона немецкой шовинистической историографии, преследовал цель свести на нет историческое значение важнейшего источника чешской национальной истории. Из немецких историков в полемику со взглядами И. Лозерта и его последователей вступил Б. Бретгольц[41], пришедший к выводу, что заимствования Козьмы Пражского не дают основания для обвинения его в фальсификации истории своей страны и в сознательном плагиате, а являются лишь формой проявления большой эрудиции автора, который следовал широко распространенным в то время традиционным приемам и обычаям хронистов.

«Хроника» Козьмы как основной, а по многим вопросам единственный источник по истории ранпефеодальной Чехии привлек внимание ведущих историков-марксистов современной Чехословакии — Ф. Грауса и 3. Неедлы[42].

В последнее время «Хроника» Козьмы Пражского является предметом исследования чешских (Д. Тржештик) и польских (Б. Кшеменьская, М. Войцеховская) ученых[43].

Русская дореволюционная и советская историография также уделила внимание «Хронике». Первое место в ней. принадлежит монографическому исследованию В. Регеля[44],. сохраняющему свое значение до сих пор.

В советской славистике интерес к «Хронике» особенно вызвали лекционные курсы и семинарские занятия академиков 3. Р. Неедлы и В. И. Пичеты в Московском университете в 1940 — 1945 гг.

Одному из важных вопросов, связанных с изучением «Хроники», посвятил исследование В. Д. Королюк[45].

Оригинал «Хроники» не сохранился. До сих пор было известно 15 рукописных списков ее.

Будишинский список (Бретгольц А1), XII в., хранящийся в библиотеке Национального музея г. Праги (sign. VII. F69), — древнейший список «Хроники». Он сделан на пергаменте XII в., на 73 листах. Список не сохранился полностью: в нем отсутствует первая страница (где были посвящения автора) и еще в общей сложности двенадцать страниц (из второй и третьей книг). Список написан минускулом, красиво, красными чернилами и содержит глоссы, которые вошли во все остальные списки.

Лейпцигский список (Бретгольц А2а), XII в., хранившимся в библиотеке Лейпцигского университета, был наряду с Будишинским наиболее ранним: он погиб во время второй мировой войны.

Страсбургский список (Бретгольц А4), XIII в., хранился в Городской библиотеке г. Страсбурга, но в 1870 г. сгорел. Однако текст этого списка сохранился в первом издании "Хроники" Фреера (1602 г.)

Дрезденский список (Бретгольц АЗа), XIII в., хранился Публичной библиотеке г. Дрездена и погиб во время второй мировой войны.

Венский список (Бретгольц АЗв), XIII в., хранящийся в Национальной библиотеке г. Вены (sign. 508), почти дословно совпадает с Дрезденским списком, однако текст его в отдельных местах испорчен.

Стокгольмский список (Бретгольц В), XIII в., хранящийся в Королевской библиотеке г. Стокгольма, был сделан для Подлажицкого монастыря; он имеет большие размеры (88 см ширины и 48 см высоты), почему получил название «книжного великана» («gigas librorum»). В 1594 г. этот список был передан на хранение » Пражский град, а в 1648 г. был захвачен шведами и увезен в Стокгольм.

Капитульный список (Бретгольц С1а), XIV в., хранящийся в библиотеке Пражского капитула (sign. G5), был сделан по инициативе пражского епископа Яна IV из Дражиц.

Брненский список (Бретгольц А1а), XV в., хранящийся в Городском архиве г. Брно (sign. А101), сделан в бенедиктинском монастыре г. Тржебич (Моравия).

Мюнхенский список (Бретгольц А4а), XV в., хранящийся в Государственной библиотеке г. Мюнхена (sign. 11029), в основном совпадает со Страсбургским списком.

Кардовский список (Бретгольц А2в), XV в., хранящийся в библиотеке Пражского капитула (sign. G57), содержит только первую книгу и часть второй книги «Хроники».

Роудницкий список (Бретгольц С2а), XV в., хранится в библиотеке Карпова университета г. Праги (sign. Ms. R. VI. F. ВЗ).

Будеевский список (Бретгольц С2в), XV в., хранится в Национальном музее г. Праги.

Фюрстенбергский список (Бретгольц С1в), XV в., хранится в библиотеке Фюрстенбергов г. Донаушинга (ФРГ) (sign. 697).

Бржевновский список (Бретгольц СЗ), XVI в., хранится в Национальной библиотеке г. Праги (sign. 3).

Второй Венский список (у Бретгольца только упомянут и не имеет нумерации), XVII в., хранящийся в Национальной библиотеке г. Вены (sign. 7391), является копией Стокгольмского списка.

Рукописные списки «Хроники» использовались в ее изданиях по мере того, как становились известными и доступными ее издателям.

Существует девять изданий «Хроники». Первое ее издание предпринял М. Фреер в Ганновере в 1602 г.[46], включив и него текст «Хроники» только до 1086 г. Для этого издания был использован Страсбургский.список. В своем втором издании 1607 г. М. Фреер дал уже все три книги «Хроники»[47], причем в основу положил Стокгольмский список. В этом издании были допущены ошибки в тексте, искажены собственные имена. В 1620 г. тот же М. Фреер предпринял третье издание «Хроники», отличающееся от второго лишь титульным листом[48]. Сто лет спустя «Хронику» вновь издал II. Мсикен и Лейпциге, включив, ее в первый том своего общего издания «Sсriptores rerum Germanicarum»[49]; текст "Хроники» был перепечатан со второго издания М. Фреера и прокомментирован проф. К. Шварцем.

Пятое издание «Хроники», предпринятое чешскими учеными Ф. Пельцелем и И. Добровским в 1783 г.[50], учитывало шесть (известных тогда) списков. В основу его был положен Капитульный список; это издание было образцовым для своего времени[51].

В середине XIX в. «Хронику» издал Р. Кепке, включив ее в известную публикацию «Monumenta Germaniae historica»[52]. Это издание учитывало 13 списков, за основу брало Будишинский список и имело обширные примечания и вводную статью, содержащую сведения об авторе и его произведении.

В 1854 г. «Хронику» издал французский историк И. Минье[53], но это, уже седьмое, издание было простой перепечаткой издания Р. Кепке, причем в нем были допущены текстологические ошибки.

В 1874 г. появилось новое чешское издание «Хроники» И. Эмлера[54], по общему счету восьмое. В основу его было положено издание Р. Кепке, однако дополнительно И. Эмлер учел еще шесть новых списков: Капитульный, Бржевновский, Роудницкий, Фюрстспбергский, Брпенский, Карловский. Свое издание И. Эмлер снабдил обширными примечаниями и вводной статьей, в которых сопоставлены точки зрения предшествующих издателей и исследователей «Хроники» по вопросам биографии хрониста и интерпретации отдельных сообщении и дат самой «Хроники»; дана характеристика всех известных ее списков, в том числе впервые использованных И. Эмлером. Издание И. Эмлера, наряду с латинским оригиналом, давало чешский перевод «Хроники».

В 1923 г. вышло новое издание «Хроники», подготовленное Б. Бретгольцем[55], в основу которого был положен Будишинский список и, кроме ранее использованных в предшествующих изданиях, учтен еще Брненский список. Помимо этого, издание Б. Бретгольца отличается от предшествующих еще и тем, что во вводной статье дается наиболее полная характеристика всех рукописных списков, подробно освещается биография автора, дается характеристика литературных особенностей «Хроники». Издание снабжено обширными текстологическими примечаниями, в которых сопоставляются различные мнения исследователей по вопросам достоверности дат и других данных «Хроники». Издание Б. Бретгольца признается лучшим[56]. Правда, в последнее время новое сопоставление всех сохранившихся списков «Хроники» дало основание польскому исследователю M. Войцеховской подвергнуть серьезной критике издание Б. Бретгольца[57]. Следует согласиться с этой критикой, равно как и с выводом автора о назревшей необходимости издания «Хроники», основанного на новом сопоставлении всех рукописных списков. Однако настоящее издание русского перевода «Хроники» не ставит перед собой такой задачи.

Существуют три перевода «Хроники» на чешский язык: К. Томека[58] и два перевода К. Грдины[59]. Самым точным является второй перевод К. Грдины. В нем дана краткая вступительная статья и краткие примечания. Помимо чешских переводов «Хроники» существуют ее переводы на польский и немецкий языки[60].

На русский язык «Хроника» переводится впервые. Настоящий перевод сделан по тексту издания Б. Бретгольца.

При переводе учитывались и сохранялись особенности оригинала (рифмованные строки, ритм в прозе).

Текст «Хроники», как и в других изданиях, разбит на главы, нумерация которых дана арабскими, цифрами. Необходимые редакционные добавления даются в квадратных скобках.

Автор выражает глубокую благодарность научным сотрудникам Чехословацкой Академии наук тт. Д. Тржештику, И. Спевачеку и И. Кочи за замечания и полезные советы, данные ими при подготовке настоящего издания, а также т. М. Тейглу за помощь в подборе библиографии и литературы в Библиотеке Института истории ЧСАН.

Г. Э. Санчук

КНИГА 1[61]

ПРЕДИСЛОВИЕ (1)

Начинается предисловие [обращенное] к настоятелю Северу[62]. Господину Северу, настоятелю Мельницкой церкви[63], обладающему как ученостью, так и высокими душевными достоинствами, Козьма, по званию всего лишь декан[64] Пражской церкви[65], [желает] после жизни сей краткой страд небесного царства наград. Бог свидетель — преданность и любовь мои к Вам, отцу моему, столь велики, что я их не могу выразить; да и не велика та любовь, постичь которую может человеческий разум. Ведь истинное обожание не содержит в себе ничего особенного, ничего тайного или скрытого, ничего такого, что - нельзя было бы поведать тому, к которому обращено искреннее чувство. Если бы я не был им преисполнен, я не осмелился бы преподнести мужу, пользующемуся столь глубоким авторитетом, эти мои старческие сумасбродные мысли[66]. В усиленных поисках чего - либо, что я мог бы предложить Вам, более приятного и занятного, я не нашел ничего более забавного, чем этот мой незначительный труд. И если мы рады посмеяться, стоит лишь кому - либо споткнуться о камень, то сколько же моих неудач и погрешностей против искусства грамматики вы увидите в этом моем произведении[67]; и если над каждой из них вы захотите посмеяться, то сможете воспользоваться этим человеческим свойством сверх всякой меры. Будьте здоровы. Понравятся ли вам, при чтении наедине, эти стариковские пустяки или не поправятся, прошу вас только — пусть не увидит их никто третий.

ПРЕДИСЛОВИЕ (2)

Еще предисловие к нижеследующему произведению, для магистра Гервазия[68].

Священнику Гервазию, искушенному в изучении свободных искусств и обладающему разносторонними знаниями, слуга слуг божьих и св. Вацлава[69] Козьма, не достойный, как говорится, чтобы о нем говорили, приносит должный дар искусства повествования и залог взаимной любви.

Когда ты получишь это произведение, то да будет тебе известно, что это я послал тебе «Чешскую хронику», которой не придал никаких украшении грамматического искусства, но написал ее безхитростно и с трудом по - латыни. Я решил представить ее на суд твоей исключительной мудрости, и, по твоему прозорливому суждению, или ты ее отвергнешь, и тогда пусть ее больше никто не читает, или сочтешь ее пригодной, и тогда пусть она будет прежде отделана до тонкости с помощью твоего большого уменья, а еще лучше, о чем я еще особенно прошу, пусть она будет изложена тобой по - латыни заново, ибо ценность своего труда я полагал лишь в том, что ты, которого бог наделил мудростью, или кто - либо другой, обладающий большими познаниями [чем я], сможет иметь мое произведение в качестве материала, подобно тому, как Вергилий [имел] перед собой повести о падении Трои или как Стаций[70] располагал [повестью] о гибели Эакидов; я надеялся, что кто - либо из вас, приложив к моему труду свое искусство, ознакомит с ним потомков и тем самым прославит свое имя в веках.

Итак, свое повествование я начал от времен первых жителей Чешской земли; и о том немногом, что стало известно мне из преданий и рассказов старцев, я повествую, как могу и как умею, не из присущего людям тщеславия, а лишь из опасения, чтобы рассказанное мне не было предано забвенью, и еще из любви ко всем добрым людям, ибо я хочу всегда быть по душе людям и добрым и опытным и не боюсь быть неугодным людям глупым и невежественным[71]. Я знаю, что найдутся завистники, которые будут надрываться от издевательского смеха, увидев плоды моего труда. Ведь ученость этих люден состоит лишь в том, чтобы разрушать что - либо у других, сами же они ничего хорошего создать не могут. Пророк говорит о таких: «Они мудры, чтобы делать плохое, хорошего же делать не умеют»[72]. Такие люди смотрят лишь косо; в своем сердце, как в алмазе, они запечатлевают лишь то, что было сказано мной некстати или то, в чем ошиблась моя угасающая память. Что же удивительного? «Ведь и добрый Гомер иногда засыпает»[73]. Их завистливого порицания я не страшусь, их снисходительной лестью не тешусь: кто желает, — пусть читает, а кто не желает, — пусть бросит. Ты же, мой дорогой брат, если ты уважаешь меня, как своего друга, и если ты тронут моими просьбами, то напряги свою мысль, возьми в руки скребок, мел и перо и то, что лишнее, выскобли, а то, чего недостает, прибавь; сказанное неправильно видоизмени и поправь, дабы мое невежество было устранено благодаря твоей проницательности. Я не краснею от того, что меня поправит друг, а особенно горячо прошу того, чтобы меня поправили друзья.

Содержатся в книге сей, первой, деяния древних чехов в том объеме, в каком мне довелось их узнать; события изложены вплоть до времени Бржетислава I[74], сына князя Ольдржиха[75]. Года от рождества Христова я стал приводить по порядку лишь со времени Борживоя[76], первого христианского князя. Дело в том, что в начале этой книги я не хотел ничего вымышлять, но я не нашел хроники, из которой мог бы узнать, когда, в какое время происходили те события, о которых ты прочтешь в последующем. Будь здоров. По твоему усмотрению, я или начну изложение остального, или остановлюсь здесь и положу конец моей глупой затее.

Жив будь и здравствуй и просьбу мою не презри, а исполни,

Эта хроника составлена во времена правления римского императора Генриха IV[77], когда святой божьей церковью правил папа Каликст[78], во времена чешского князя Владислава[79] и при епископе Пражской церкви Германе[80], — [это отмечено] чтобы в последующем изложении всем желающим было дано определить, в какой год от рождества Христова или в какие индикты[81] происходили [описываемые] события.

Начинается первая книга чешской хроники, которую составил декан Пражской церкви Козьма.

1

После того, как разлился потоп и [после того, как] люди, строившие со злым умыслом башню, пришли в замешательство, род человеческий, состоявший тогда не более как из 72 человек, за свое безрассудство и дерзость наказанный богом, был разделен на столько различных племенных языков, сколько было людей[82]. Как мы узнали из исторического предания, каждое племя блуждало и странствовало. Разбросанные вдоль и вширь земли, люди бродили по разным странам; и хотя изо дня в день они телесно растворялись в потомстве, поколения их широко размножались. Таким образом, по воле бога, который все предопределяет, человеческий род настолько рассеялся по земле, что, спустя много столетий, дошел, наконец, и до Германии, ведь вся эта область, расположенная под северным сводом неба, начиная от Танаиса[83] и до самого запада, была известна под общим названием Германия, хотя отдельные ее местности и имели собственные обозначения. Об этом нами сказано для того, чтобы мы лучше могли исполнить задуманное нами. Прежде чем, однако, начать повествование, мы попытаемся вкратце описать положение Чешской страны, объяснить, откуда она получила свое название.

2

При разделении земли, по мнению геометров, имя Азии получила одна половина мира, а другая — Европы и Африки[84]. В Европе расположена Германия, а в пределах ее, по направлению к северу, широко раскинулась страна, опоясанная со всех сторон горами, которые удивительным образом тянутся вокруг всей страны; на первый взгляд кажется, что вся эта страна окружена и защищена как бы одной горой. В те времена поверхность этой страны покрывали большие леса, не населенные людьми; их наполнял шум роившихся там пчел. пение различных птиц. Лесов было бесконечное множество, подобно песку у моря или звездам на небе; леса беспрепятственно простирались, и стадам животных едва хватало земли. Табуны [пасущихся] лошадей можно было бы сравнить только разве с саранчой, скачущей летом по полям. Там было много прозрачной воды, пригодной для употребления человеком, а также рыбы, вкусной и полезной для еды. Удивительно, насколько высоко расположена эта область. В этом легко можно убедиться, ибо ни одна чужая река не втекает сюда, но все потоки, малые и большие, беря начало в различных горах, поглощаются одной большой рекой, под названием Лаба[85], и текут отсюда в Северное море. Так как в те времена страна была еще нетронута плугом и так как до нее не дошел еще человек, который мог бы это делать, то, как я полагаю, об урожайности или бесплодности ее лучше умолчать, нежели утверждать непроверенное.

После того как человек из числа тех, которые неизвестны, вступил в эти безлюдные пространства[86] в поисках мест, пригодных для человеческого существования, его зоркому взгляду представились горы, долины и пустынные места. Как я полагаю, люди расположили свои первые поселения возле горы Ржип[87], между двумя реками, а именно, между Огржей и Влтавой[88]; здесь они основали свои первые жилища и с радостью стали устанавливать на земле пенаты, которые принесли на своих плечах[89]. Тогда старший, за которым остальные шли как за своим господином, обратился, между прочим, к своим спутникам с такими словами:

''О друзья [мои], не раз переносившие со мной тяжелые труды средь необитаемых чащ, остановитесь и принесите жертву, угодную вашим пенатам. С чудодейственной помощью их мы прибыли, наконец, в отечество, предопределенное нам судьбою. Это та, именно та страна, которую я, как помню, часто обещал вам: никому не подвластная, полная зверя и птиц, меда и молока; воздух [в ней], как вы сами убедитесь, приятный для жительства. Со всех сторон много воды, изобилующей рыбой. Здесь у вас ни в чем не будет недостатка, так как никто не будет вам мешать. Но поскольку в ваших руках будет столь прекрасная и столь большая страна, то подумайте, какое название будет наиболее подходящим для нее». Сопровождающие, словно под воздействием оракула, сказали: «Разве сможем мы найти лучшее или более подходящее название, чем [назвать её] по имени, которое ты, о, отец, носишь; и если твое имя Чех, то пусть и страна будет названа Чехией»[90]. Тогда старший, тронутый словами друзей, стал целовать землю, обрадованный тем, что страна названа его именем; встав и протянув обе руки к небу, он сказал: «Здравствуй, страна обетованная, желанная и искомая тысячи раз, лишенная людей со времени потопа. Приюти теперь нас и, памятуя о людях, сохрани нас невредимыми, умножая наше потомство из поколения в поколение»[91].

3

Если бы кто - либо попытался поведать современным людям о том, какие люди были в те времена, какие нравы были у них, сколь честными, простыми и добросовестными они были, насколько они были милосердны и верны по отношению друг к другу, какие скромность, умеренность и сдержанность были им присущи, если бы кто - либо попытался рассказать об этом нашим современникам, придерживающимся всего совсем противоположного, то он был бы обращен ими в посмешище. Вследствие сказанного, мы опускаем [описание] всего этого и хотим рассказать лишь немногое и вполне достоверное из того, что было в первое время. Век этот был чрезвычайно счастливым[92], люди довольствовались скромной жизнью и не ведали напыщенного тщеславия. Даров Цереры и Вакха[93] они не знали, так как их не было. По вечерам они ели желуди или мясо диких животных. Незагрязненные реки предоставляли им здоровое питье. Как свет солнца, как блага воды, так и поля и леса, даже браки были у них общими. По примеру животных, каждую ночь они вступали в новый брак, а с восходом солнца порывали узы трех граций и железные оковы любви. Каждый, лежа на зеленой траве под тенью дерева, наслаждался сном там, где его застигла ночь. Шерсть или полотно у них не были в употреблении; зимой им служили одеждой шкуры диких зверей или овец[94]. Никто не мог говорить «мое», но подобно тем, кто живет в монастыре, все, чем они обладали, они считали и на словах, и в сердце, и на деле — «нашим». Жилища их не имели запоров. Перед нуждающимися они не запирали дверей, так как ни воров, ни разбойников, ни бедных не было. И не было для них тяжелее преступления, чем кража или разбой[95]. Они не знали никакого оружия, за исключением разве только стрел, да и теми пользовались для охоты на зверя. Нужно ли об этом говорить еще? Увы! Благополучие превратилось в противоложное [явление], общее уступило [место] собственности. Если бедность раньше не была унизительной и пользовалась уважением, то теперь ее стали сторониться, как грязного колеса; страсть стяжания пылает в душе сильнее огня Этны. Вследствие распространения подобного рода пороков изо дня в день все хуже стали переносить друг от друга несправедливые [обиды], которые никто раньше не умел причинять, но не было еще ни судьи, ни князя, к которым можно было бы обратиться со своей жалобой. Поэтому, если только среди племени или в составе рода оказывался кто - либо, обладающий лучшими нравами и более уважаемый за свое богатство, люди добровольно обращались к такому человеку без его вызова, без свидетельства с печатью и с полной свободой толковали о своих спорных делах и о тех обидах, которые им нанесены. Среди таких людей выделился некий человек, по имени Крок[96], его именем назван град, заросший теперь уже деревьями и расположенный в лесу, что близ деревни Збечно[97]. Соплеменники считали этого человека совершенным. Он располагал большим имуществом, а при рассмогрении тяжб вел себя рассудительно; к нему шел народ не только из - его собственного племени, но и со всей страны, подобно тому как к ульям слетаются пчелы, так к нему стекался народ для разрешения своих тяжб. У этого столь многоопытного человека не было мужского потомства; но у него родились три дочери[98], которых природа щедро одарила мудростью не меньшей, чем обычно наделяет мужчин.

4

Старшая по рождению называлась Кази[99]; в знании трав, в искусстве прорицания она не уступала Медее Колхидской[100], в искусстве же врачевания — Пеонию[101], даже Парок[102] она часто заставляла прекращать свое нескончаемое занятие.

Волшебством судьбу заставляла служить пожеланьям своим.

Таким образом жители лей страны, когда что - либо теряют и когда отчаиваются уже вернуть потерянное, повторяют такую пословицу: «Этого не сможет вернуть даже сама Кази».

По жестокому знаку Цереры когда она взята была,

то жители, в память о своей госпоже, воздвигли весьма высокий могильный холм; его видно по сей день — на берегу реки Мжи[103], у дороги, которая ведет в область Бехин[104] и проходит по горе Осек[105].

Достойна хвалы была Тэтка, рожденьем хотя и вторая,

Женщина тонкого вкуса, свободно, без мужа жила.

Тэтка выстроила град и назвала его своим именем — Тэтин[106]. Град был сильно укреплен самой природой, будучи расположен на вершине крутой горы у реки Мжи. Тэтка научила глупый и невежественный народ поклоняться горным, лесным и водяным нимфам, наставляла его во всех суевериях и нечестивых обычаях. До сих пор многие крестьяне подобны язычникам: один почитает огонь и воду, другой поклоняется рощам, деревьям и камням, а третий приносит жертвы горам и холмам и просит глухих и безмолвных идолов, которых он сам же создал, защитить его и его дом.

Третья, по рождению самая младшая, но превосходившая всех мудростью, называлась Либуше; в те времена она также построила очень мощный град возле леса, который тянется до деревни Збечно, и назвала его по своему имени — Либушин[107]. Среди женщин Либуше единственная была в своих решениях предусмотрительна, в речи — решительна, телом — целомудренна и нравом — скромна. При рассмотрении тяжб, возникавших в народе, она никого не обижала, со всеми была обходительной, и даже более, любезной. Либуше была гордостью и славой женского пола; она осмотрительно разбирала мужские дела. Но поскольку никто ведь не бывает счастлив во всем, то и эта, столь славная женщина — о суровая судьба человека, — стала прорицательницей. Так как она предсказывала народу многое и притом правильно, то все племя, собравшись после смерти ее отца на общий совет, избрало Либуше себе в судьи. В то время между двумя жителями, которые выделялись имуществом и родом и являлись к тому же какими - то правителями народа, возникла большая тяжба о границах смежных нолей. Эти люди затеяли великую ссору: вцепившись ногтями друг другу в густые бороды, они стали непристойно поносить один другого, разъяренные, тыкая пальцами друг другу в нос, они прибежали на двор [Либуше]. С громким криком подойдя к госпоже, они стали покорно просить, чтобы та по справедливости рассудила их спорное дело.

Либуше между тем, поскольку женщинам свойственна нежность и непринужденность, когда ей не надо опасаться мужа, опершись на локоть, высоко возлежала, будто женщина, родившая ребенка. Ступив на стезю правосудия, Либуше рассудила весь спор, возникший между этими людьми, без лицемерия, справедливо. Тогда тот, дело которого было проиграно, разгневался более, чем было нужно: три или четыре раза он тряхнул головой и по обыкновению своему трижды ударил тростью о землю. Он воскликнул, брызжа слюной, переполнившей его рот: «О, оскорбление, непереносимое для мужчин! Эта ничтожная женщина со своим лукавым умом берется разрешать мужские споры! Нам ведь хорошо известно, что женщина, стоит ли она или сидит в кресле, не располагает большим умом, а еще меньше его у нее, когда она возлежит на подушках! Поистине, пусть она в таком случае лучше имеет дело с мужчиной, а не принимает решения, касающиеся воинов. Хорошо ведь известно, что у всех женщин волос долог, а ум короток. Лучше мужчинам умереть, чем терпеть подобное. Природа выставила нас на позор народам и племенам за то, что мы не имеем правителя и судьи из мужчин и над нами тяготеют женские законы». В ответ на это госпожа, сделав вид, что не заметила нанесенное ей оскорбление, и скрыв душевную боль под женской застенчивостью, засмеялась и сказала: «Дело обстоит действительно так, как ты говоришь: я женщина и веду себя подобно женщине. Я кажусь вам не слишком умной, ибо веду суд, не прибегая к железной палице. Поскольку вы живете, не ведая страха, то вы, естественно, питаете ко мне пренебреженье. Ибо где страх, там и уваженье. А теперь надо, чтобы вы получили правителя более жестокого, чем женщина. Так некогда голуби отвергли белого коршуна, которого выбрали себе в цари[108], как вы меня отвергаете, и предпочли выбрать своим князем более жестокого ястреба, а тот стал истреблять как виновных, так и безвинных, измышляя несодеянные ими преступления. И с тех пор и по сей день ястреб питается голубями. А теперь ступайте домой, и кого вы завтра выберете себе господином, того я возьму себе в мужья».

Между тем Либуше призвала названных выше своих сестер, которых охватили подобные же чувства, и с помощью своего и их чудодейственного искусства стала во всем обманывать народ. Ведь она, как мы уже сказали, была прорицательницей, подобно Сибилле Кумской. Одна ее сестра была волшебницей, как Медея Колхидская, а другая — нечестивицей, как Цирцея Ацейская. Неизвестно, какой совет держали эти три эвмениды[109] в ту ночь, что предприняли тайного, но утром солнечный свет показался всем ярче, когда одна из сестер, Либуше, назвала место, где находится будущий князь, и его имя. И кто бы мог подумать, что они призовут себе в князья человека от плуга? И кто мог бы знать, где пашет тот, кто станет правителем народа? Или не ведает ничего восторг прорицания? Или разве есть что - либо такое, чего не смогло бы свершить волшебство магии? Ведь смогла же Сибилла предсказать римскому народу события чуть ли не вплоть до судного дня; и она же, насколько можно верить, предсказала о Христе, поскольку некий проповедник ввел в свою проповедь сочиненные Вергилием от имени Сибиллы стихи о пришествии господа[110]. Могла же ведь Медея с помощью трав и заклинаний не раз призывать с неба Гипериона и Берецинтию[111]; смогла же вызывать из облаков дождь, молнии и гром; смогла же она превратить царя Егака из старика в юношу[112]. С помощью чар Цирцеи друзья Улисса были превращены в различных животных, а царь Пикус[113] обращен в птицу, называемую теперь дятлом. И что же во всем этом удивительного? А какие чудеса творили с помощью своего искусства жрецы в Египте? Ведь с помощью своих чар они творили такие чудеса, каких не мог свершить с помощью бога даже слуга божий — Моисей! Но довольно уже об этом.

5

На следующий день по приказанию [Либуше] народ был без промедления созван на собрание. Когда все собрались, женщина, сидевшая на высоком престоле, обратилась к грубым мужчинам:

«О, народ, ты несчастен и жалок, ты жить не умеешь свободно.

Вы добровольно отказываетесь от той свободы, которую ни один добрый человек не отдает иначе, как со своей жизнью, и перед неизбежным рабством добровольно склоняете шею. Увы, будет поздно и тщетно, когда вы в этом станете раскаиваться, подобно лягушкам, которые стали сокрушаться лишь тогда, когда змея, избранная ими себе в цари, стала их уничтожать. Если же вам неясно, в чем заключаются права князя, то

В этом наставить я вас попытаюсь в немногих словах.

Прежде всего [знайте], что легче возвести в князья, чем возведенного низложить, ибо человек в вашей власти до тех пор, пока он не произведен в князья. А как только вы произведете кого - либо в князья, вы и все ваше имущество будет в его власти. От одного его взгляда ваши колени будут дрожать, а онемевший язык ваш прилипнет к сухому нёбу, и на зов его вы от сильного страха будете с трудом отвечать: «Так, господин! Так, господин!» когда он лишь одной своей волей, нс спросив предварительно вашего мнения, одного осудит, а другого казнит; одного посадит в темницу, а другого вздернет на виселицу. И вас самих и людей ваших, кого только ему вздумается, он превратит в своих рабов, в крестьян, в податных людей, в служителей, в палачей, в глашатаев, в поваров, в пекарей или в мельников. Он заведет для себя начальников областей, сотников, управителей, виноградарей, землепашцев, жнецов, кузнецов оружия, мастеров по коже и меху[114]; ваших сыновей и дочерей он заставит служить себе и возьмет себе по своему усмотрению все, что ему приглянется из вашего крупного и мелкого скота, из ваших жеребцов и кобыл. Он обратит в свою пользу все лучшее, что вы имеете у себя в деревнях, на полях, на пашнях, лугах и виноградниках. Однако зачем я задерживаю вас своим многословием? Зачем я вам все это говорю, словно хочу вас запугать? Но если и после сказанного вы настаиваете на своем решении и [считаете], что не обманываетесь в своем желании, тогда я назову вам имя князя и укажу то место, где он находится». На это простой народ разразился единодушным криком: все в один голос требовали дать им князя. Тогда [Либуше] продолжала: «Вон за теми горами, — сказала она, указывая на горы, — находится небольшая река Билина[115], на берегу которой расположена деревня, известная под названием Стадице[116]. А в ней имеется пашня в 12 шагов длиной и во столько же шагов шириной[117]. Как ни удивительно, но пашня эта хотя расположена среди стольких полей, тем не менее она не относится ни к какому полю. На этой пашне на двух пестрых волах пашет ваш князь; один из волов как бы опоясан белой полосой, голова его тоже белая, другой весь белого цвета с головы и до спины; и задние ноги его белого цвета. Ну а теперь, если вам угодно, возьмите мои жезл, плащ и одежду, достойную князя, и отправляйтесь по повелению как народа, так и моему и приведите его себе в князья, а мне в супруги. Имя же этому человеку Пржемысл[118]; он выдумает много законов, которые обрушатся на ваши головы и шеи, ибо по - латыни это имя означает «наперед обдумывающий» или «сверх обдумывающий». Потомки же его будут вечно править в этой стране»[119].

6

Между тем были назначены послы, для того чтобы перетать названному человеку повеление госпожи и народа; когда госпожа заметила, что послы, как бы не зная дороги, стоят в нерешительности, она сказала: «Что же вы медлите? Идите спокойно, следуя за моим конем: он поведет вас но правильной дороге и приведет обратно, ибо уже не раз доводилось ему ступать по ней»[120].

Ходит пустая молва, а с нею ложные толки,

что эта госпожа имела якобы обыкновение каждую ночь ездить верхом [к этому человеку] и возвращаться с пением петухов.

И пусть тому верит еврей, что зовется Апелла[121]

И что же дальше? Продвигаются вперед неведающие мудрости послы, идут неумудренные знанием за конем. Они перешли уже горы и стали приближаться к деревне, в которую направлялись, когда навстречу им выбежал мальчик. «Слушай - ка, добрый малый, — сказали они, — не деревня ли это по названию Стадице, а если это она, то нет ли в ней человека по имени Пржемысл?» — «Это, — ответил тот, — деревня, которую вы ищете. А вот человек по имени Пржемысл погоняет волов недалеко в поле и спешит завершить дело, которым занят». Подойдя к этому человеку, послы сказали:

«Не счастлив ли муж тот и князь, рожденный богами для чехов?»

И, по крестьянскому обычаю, по которому сказать один раз недостаточно, они повторили в полный голос:

«Здравствуй же, здравствуй, наш князь, ты славы великой достойный!

Волов и одежду оставь и садись на коня дорогого».

На одежду златую, коня, они указали ему.

«Госпожа наша Либуше и весь наш народ просят тебя прийти поскорей к нам и принять на себя княжение, которое предопределено тебе и твоим потомкам. Все, что мы имеем, и мы сами в твоих руках. Мы избираем тебя князем, судьей, правителем, защитником, тебя одного мы избираем своим господином»[122]. В ответ на это обращение мудрый человек, как бы не ведая будущего, остановился и воткнул в землю палку, которую держал в руке. Распрягая волов, он сказал им: «Отправляйтесь туда, откуда пришли». И волы тотчас же по слову его исчезли из вида и никогда больше не появлялись. А та палка, которая была воткнута Пржемыслом в землю, дала три больших побега; и что еще более удивительно, побеги оказались с листьями и орехами. Люди, которые видели все это, стояли пораженные. Затем любезно, как гостей, [Пржемысл] пригласил всех к трапезе; из плетеной сумы он вытряхнул замшелый хлеб и остатки еды; свою суму он кинул на дерн вместо стола, сверху разостлал грубое полотенце и положил все остальное. Между тем, пока они ели и пили воду из кувшина, два ростка, или побега, высохли и упали, а третий сильно разросся ввысь и вширь. Поэтому удивление гостей возросло еще более, а с ним и страх. [Пржемысл] же сказал: «Чему вы удивляетесь? Знайте, из нашего рода многие родятся господами, но властвовать будет всегда один. И если бы госпожа ваша не спешила столь с этим делом, выждала бы некоторое время веление рока и не прислала бы столь быстро за мной, то земля ваша имела бы столько господ, сколько природа может создать благороднорожденных».

7

После этого пахарь[123], одев княжескую одежду и обувь, сел на горячего коня; однако, не забывая о своем происхождении, он взял с собой свои лапти, сплетенные из лыка, к велел сохранить их на будущее; и они хранятся в Вышеграде[124] в королевских палатах до ныне и во веки[125]. Пока они ехали, сокращая путь, послы долго не осмеливались говорить откровенно с новым господином; [они были подобны] голубям, которые вначале боятся, когда к ним подлетает какой - либо чужой [голубь], а затем, летая с ним, привыкают к нему, принимают к себе и начинают его любить; так и [наши путники] ехали, беседуя, и за шуткой и веселым словом забывали о трудностях пути; когда один из. них, более смелый и бойкий на язык, спросил: «Господин, скажи нам, для чего ты приказал нам сохранить эти лапти из лыка и годные, только на то, чтобы их выбросить? Мы все еще не перестаем удивляться [этому]», он ответил им: «Я приказал и приказываю их сохранить вечно для того, чтобы наши потомки знали, откуда они ведут свой род, чтобы они всегда жили в страхе и настороженности и чтобы людей, посланных им богом, они не угнетали, не обращались с ними несправедливо по причине [своей] надменности, ибо все мы созданы равными по природе. А теперь пусть и мне в свою очередь позволено будет спросить вас, что более похвально: в бедности достичь высокого положения или опуститься до бедности? Вы мне, конечно, ответите, что лучше достичь славы, чем впасть в нищету. Однако бывает, что некоторые, происходя из благородного рода, впадают затем в постыдную нищету и становятся несчастными; когда [эти люди] рассказывают другим, сколь славными и могущественными были их родители, то они сами не сознают, что этим они еще более позорят и роняют самих себя, ибо они из - за своей лени потеряли то, что первые приобрели благодаря трудолюбию. Ибо судьба непрестанно вертит свое колесо и как в игре в кости то возносит одних на вершину, то других низвергает в пропасть. Поэтому бывает так, что земное достоинство, которое некогда вело к славе, будучи утеряно, ведет к бесчестию, а бедность, побежденная добродетелью, не прячется под волчьей шкурой, а возвышает победителя до звезд, в то время как раньше увлекала его в преисподнюю».

8

Когда [путники], завершив путь, подошли уже почти к городу, навстречу им поспешно вышла госпожа, окруженная своими слугами; [Либуше и Пржемысл], подав друг другу руки, с великой радостью вошли в дом; усевшись на подушках, они подкрепили силы [дарами] Цереры и Вакха, а остальную часть ночи посвятили Венере и Гименею[126]. [Пржемысл был] человеком, который за свою храбрость поистине заслужил звание мужа; с помощью законов, он укротил это дикое племя и необузданный народ усмирил, обратив его в рабство, которое тяготеет над ним и поныне; вместе с Либуше установил он все законы, которым подчинена и которыми пользуется эта страна и теперь.

9

В то время, когда возникали эти законы, упомянутая госпожа в присутствии Пржемысла и других старших из народа, пользуясь своим даром прорицания, предсказала следующее:

«Вижу великий я град, славой достигший до неба.

В чаще стоит он, в трехстах стадиях от этой деревни,

Широкая Влтава - река границею служит ему.

С северной стороны [град] сильно укреплен высоким берегом речки Брусницы[127], с южной стороны нависает над ним широкая и каменистая гора, из - за этой своей каменистости называемая Петржин[128]. На том месте, [где стоит град], она изогнута наподобие морской свиньи в направлении к указанной реке. Когда вы подойдете к этому месту, вы найдете там человека, закладывающего среди леса порог дома. И так как к низкому порогу наклоняются даже большие господа, то и город, который вы построите, вы назовете Прагой[129]. В этом городе когда - нибудь в будущем вырастут две золотые лозы; вершины их вознесутся до седьмого неба, и они воссияют на весь мир своими знамениями и чудесами. Все области чешской земли и остальные народы будут почитать их и приносить им жертвы и дары. Одну из них назовут Великая Слава, другую — Утешение войска»[130] Госпожа сказала бы больше, если бы адский дар прорицания не покинул вдруг божьего создания. [Люди] тотчас пошли в древний лес и, найдя указанные приметы, построили на этом месте город Прагу, владычицу всей Чехии. В то время девушки этой страны достигали зрелости быстро: подобно амазонкам[131], они жаждали военного оружия и избирали себе предводительниц; они занимались военным делом так же, как и молодые люди, и охотились в лесах, как мужчины; и поэтому не мужчины избирали себе девушек в жены, а сами девушки, когда желали, выбирали себе мужей и, подобно скифскому племени, плавкам или печенегам[132], они не знали различии между мужской и женской одеждой. Смелость женщин возросла настолько, что на одной скале, недалеко от названного града, они воздвигли себе град, защитой которому служила природа, и дали этому граду название Девин, от слова «дева»[133]. Юноши, видя все это, очень рассердились на девушек и, собравшись в еще большем числе, выстроили неподалеку град на другой скале среди чащи, на расстоянии не более чем звук рога; теперешние люди [называют! этот город Вышеградом; в те же времена он носил название Храстен, от [слова] чаща. Так как девушки нередко превосходили юношей в хитрости и уменье обманывать, а юноши часто были более храбрыми, чем девушки, поэтому между ними то возникала война, то наступал мир. [И однажды], когда был заключен между ними мир, обе стороны решили собраться для общей еды и питья и в течение трех дней без оружия веселиться в условленном месте. Что же дальше? Юноши стали пировать с девушками, как хищные волки, которые ищут добычи и стремятся ворваться в овчарню. Первый день они провели весело; шел пир, происходило обильное возлияние.

Унять пока жажду хотели, жажда возникла другая,

Юноши жажду свою сохранили до часа ночного.

Ночь наступила, луна землю с небес озарила.

Один [из юношей], затрубив в рог, тем самым подал знак и сказал:

«Всласть наигрались мы днем, довольно уж ели и пили,.

Встаньте, нас рогом зовет своим золотая Венера».

И каждый [юноша] тотчас похитил по девушке. Когда же наступило утро, между воевавшими был заключен мир; еда и питье — дары Цереры и Вакха — были унесены из города [Девина], пустые же стены его — отданы во власть Лемниаку Вулкану[134]. С той поры, после смерти княжны Либуше, женщины находятся под властью мужчин.

И поскольку всем предстоит удалиться туда, где давно уже Нума и Анкус[135],

Пржемысл, достигнув вершины своих дней и установив права и законы, был похищен зятем Цереры[136], которого при жизни почитал как бога. Пржемыслу в княжестве наследовал Незамысл, а когда и его похитила смерть, княжеский жезл получил Мната. Когда ушел из жизни и он, правление делами взял Воен. После смерти его княжеством правил Внислав. Когда его жизнь прервали Парки, высокий престол занял Кржесомысл. Когда был взят из жизни [Кржесомысл], престолом княжества владел Неклан. Когда жизнь покинула [и его], на трон вступил Гостивит. О жизни всех этих князей, равно как и об их смерти умалчивается[137] потому, что люди тогда, грубые и невежественные, предавались чревоугодию и сну и были подобны животным; тело свое, вопреки природе, они отдавали во власть чувственной страсти; душа же была им в тягость; и еще потому, что не было в то время человека, который [смог бы] с помощью письма сохранить в памяти людей их деяния. Но помолчим |о том], что предано молчанию[138], и вернемся к тому, от чего мы немного отдалились.

10

Гостивит был отцом Борживоя, а тот — первым князем, который был крещен[139] достопочтенным Мефодием, епископом моравским[140], во времена императора Арнульфа и Святополка[141], короля Моравии. Мы не признали за лишнее вставить на этом месте в наш труд краткое описание того, что нам известно по слухам о битве, которая произошла задолго до этого, во времена князя Неклана, на поле, называемом Турзко[142], между чехами и лучанами, которых теперь называют жатчанами, по имени города Жатец. А о том, почему этот народ издревле называется лучанами, мы также не желаем молчать. Дело в том, что страна эта делится на пять областей, охватывающих много местностей[143]. Первая область расположена у потока по названию Гунтна[144], вторая — по обеим сторонам реки Узка[145]; третья — простирается в окрестностях потока Брокница; четвертая, которая называется Сильванои[146], расположена ниже пределов реки Мжи; пятая, находящаяся посередине, называется Лука; она внешне прекрасна, пригодна для обитания, достаточно плодородна и весьма обильна лугами; эта область и носит такое название, потому что «luca» по - латыни означает луг. А так как область эта издревле, задолго до основания города Жатца, была населена людьми, то жители ее справедливо по своей области называются лучане. Во главе их стоял князь но имени Властислав, муж очень воинственный, в сражении храбрый, а в [своих] намерениях сверх меры хитрый; его можно было бы считать достаточно счастливым в сражениях, если бы судьба не уготовила ему несчастный конец, ибо он нередко выступал с войной против чехов и благодаря расположению Марса и предопределению богов всегда одерживал победу над ними; вторгаясь часто в их страну, он жестоко опустошал ее убийствами, поджогами и грабежами; он до такой степени изнурил первых из народа службой и сторожевой повинностью, что они из опасения натиска врагов на город заперлись в маленькой крепости по названию Левы Градец[147]. И основал [Властислав] между горами Медвез и Припец[148], на границе областей Билинской и Литомержицкой, город и назвал его своим именем — Властислав[149], и поселил он в нем людей враждебных друг другу; он сделал это для того, чтобы те строили козни против жителей обеих областей, ибо те поддерживали чехов. И так как при всякой перемене обстоятельств успех окрыляет, а поражение охлаждает сердца людей, то от большой удачи, которая всегда выпадала на его долю в сражениях, сердце князя наполнилось настолько воодушевлением и уверенностью, что его охватило гордое стремление овладеть всей Чехией.

Увы! Человеческий разум, неведающий будущего, часто обманывается в своем предчувствии. Часто случается, что перед гибелью сердце полно воодушевления, а перед радостью впадает в отчаяние. Вскоре, будучи преисполнен надменности и тщеславной гордости и желая узнать, сколь велика его власть, Властислав послал во все концы страны меч с таким княжеским повелением, чтобы каждый, кто ростом превзойдет высоту меча, шел немедленно на войну; иначе, без всякого сомнения, он будет обезглавлен этим мечом[150]. Когда Властислав увидел, что люди собрались в назначенном месте, он поднялся на холм и, окруженный народом, опираясь на щит и потрясая мечом, сказал так:

«О, воины, в руках которых уже находится победа! Вы прежде не раз побеждали. Теперь вы идете на верное дело, зачем вам оружие? Ведь вы его [обычно] носите для войны. А теперь возьмите - ка лучше с собой соколов, ястребов, цапель и прочую птицу, которая более уместна для забавы и игр. Мы дадим [птицам] как пищу мясо врагов, если его окажется достаточно. Да будут свидетелями бог Марс и моя владычица Беллона[151], оказавшая мне большое покровительство; клянусь на рукояти этого меча: я заставлю женщин [неприятеля] кормить грудью щенят, вместо младенцев. Итак, поднимайте знамена, довольно медлить! Медлительность всегда приносила вред тем, кто на что - либо уже решился. Идите быстрей и одержите счастливую победу»[152]. [В ответ ему] громкий крик вознесся в небеса. способные к бою и неспособные, смелые и трусливые, сильные и слабые — все закричали: «К оружию, к оружию!» И даже самая несчастная кляча, как горячий конь, мчалась в битву.

11

Между тем некая женщина, одна из числа эвменид, позвала к себе пасынка, который намеревался идти в сражение, и сказала ему: «Хотя обычно мачехи не оказывают благодеяний своим пасынкам, тем не менее я, помня о радостях, пережитых с твоим отцом, тебе

Дам, если хочешь, совет как остаться в живых.

Знай, что чешские эвмениды своими чарами взяли верх над нашими, поэтому все наши [воины] до единого будут убиты, а победа достанется чехам.

Чтобы ты гибели злой мог избежать, наконец,

убив в первом столкновении своего противника, отрежь у него оба уха и положи их в свою суму, а затем начерти обнаженным мечом на земле между ног коня [знак] наподобие креста. Сделав это, ты развяжешь невидимые путы, которыми гневные боги свяжут ваших коней, так что они будут падать, как бы устав после долгого пути; сев на коня, немедленно скачи. И если позади тебя раздастся сильный шум, ни в косм случае не оглядывайся назад. а, напротив, ускорь бег. Таким образом, ты один, хотя и с трудом, спасешься. Ибо боги, которые покровительствовали вам в битве, обратились теперь на помощь врагам вашим».

На другой же стороне, когда чехи не в состоянии уже были сопротивляться, так как враги не раз одерживали победу,

Побежденным же лишь оставалось — не чаять спасенья.

Но неверующие, и поэтому более склонные ко всему дурному люди всегда, когда им не хватает уменья, обращаются к худшим приемам и к беззаконью. Так и эти люди, преданные ложным богам, верящие всяким выдумкам. когда впади в отчаяние и не надеялись больше на своп силы и оружие, обратились за советом к одной волшебнице и настаивали, чтобы она сказала, что нужно делать в таком опасном положении и какой исход получит предстоящая битва. Волшебница, обладавшая даром прорицания, не задерживала их долго непонятными изречениями и сказала: «Если вы хотите одержать победу, вы должны прежде всего исполнить веление богов. Принесите им в жертву осла, чтобы снискать их покровительство. Приносить такую жертву повелевают верховный бог Юпитер[153], Марс, его сестра Беллона, а также зять Цереры». Тем временем был найден несчастный ослик. Как было приказано, он был убит, разрублен на тысячу кусков и тотчас же съеден всем поиском. Когда, таким образом, люди подкрепились ослиным мясом, совершилось событие, подобное чуду: появились радостные отряды и люди, готовые умереть, как лесные кабаны; и подобно тому, как после тучи солнце всегда ярче и отраднее для глаза, так и после бездействия это войско стало проворнее и отважнее в битве.

12

Между тем князь Неклан[154], который был трусливее зайца в бегстве проворнее парфа[155], устрашился грядущей битвы. Сделав вид, что занемог, он укрылся в упомянутом граде. Что может сделать тело без головы? Что могут сделать князя воины в битве? В то время был один человек, который выделялся красивым телосложением и высоким ростом. Имя его было Тыр[156], и по власти он был второй после князя. В сражении, когда на него нападали тысячи врагов, он никого не боялся, ни перед кем не отступал. Князь тайно призвал к себе [Тыра] и приказал ему надеть княжеское вооружение. Сказав об этом лишь немногим глугам, князь велел Тыру сесть на княжеского коня и вместо князя повести воинов на поле битвы. А поле это находилось недалеко от города, на расстоянии около двух стадий. [Воины] пришли на поле, о котором условились оба войска, раньше заняли возвышавшийся среди поля холм, с которого могли видеть наступающих врагов. Тыр, принятый за князя, стоя на возвышенном месте, сказал воинам: «Если бы вождь мог вызывать доблесть в воинах с помощью слов, тогда я обратился бы к вам с длинной полной уловок речью. Но так как враг перед глазами и для слов времени остается мало, то

Да будет дозволено мне воодушевить вас в немногих словах.

На войне все одинаково полны решимости сражаться, но не все в равной мере готовы победить. Наши [враги] воюют во имя славы немногих, мы же боремся за отечество, за нашу свободу, за окончательное спасение; враги воюют затем, чтобы грабить чужое, мы же — чтобы защищать наших нежных детей и дорогих жен. Соберитесь с силами и будьте мужчинами. Ибо своих богов, которые ранее не были к вам расположены, вы умилостивили жертвами, которых они хотели. Итак, не испытывайте страха, ибо тот, кто во время сражения таит в душе страх, тот находится н наибольшей опасности; смелость подобна стене, смелым помогают сами боги. Поверьте мне, за этим градом ваше спасение и слана. Если же вы перед лицом врага обратитесь в бегство, вы не избежите смерти, но если бы угрожала только смерть! Угрожает нечто более страшное, чем она: на ваших глазах [враги] будут творить насилие над вашими женами, убивать младенцев на коленях матерей, а их [заставят] кормить грудью щенят. У побежденных останется только одна добродетель — ни в чем не отказывать победителям»[157].

Меж тем, напротив появился отважный князь лучанский. Он пришел со своим высокомерным народом. Благодаря злому духу, высокомерие свойственно и доныне этому народу. Когда [князь] увидел, что враги не двигаются с места, он приказал, чтобы его люди остановились на короткое время, и, якобы сожалея об участи своих противников, стал воодушевлять своих воинов следующими словами: «О, жалкие трусы! Напрасно они располагаются на холмах. Ведь кому недостает сил и военного искусства, чья доблесть слаба, тому не поможет и холм. Смотрите, они не осмеливаются встретиться с вами на ровном поле и, если я не ошибаюсь, уже готовятся к бегству. А вы действуйте привычным образом, нападите на них неожиданно, прежде чем они обратятся в бегство. Пусть ваши ноги растопчут их, как хрупкую солому. Бойтесь осквернить [ваши] смелые копья кровью трусов; лучше вы пустите [на них] птиц, которых несете. Пусть соколы спугнут, как голубей, ряды трусливых [врагов]».

Когда это так и было сделано, поднялось такое множество различных птиц, что крыльями своими они затмили небо, точно туча во время дождя или сильной бури. Увидев это, неустрашимый Тыр прервал свою речь и сказал воинам: "Если мне придется скоро умереть в бою, похороните меня на этом холме и воздвигните мне гробницу, предназначенную на вечные времена." Поэтому место это и до сего дня называется могилой храбрейшего воина Тыра. Подобно тому, как громадная глыба, будучи сорвана с высокой горы ураганом, падает по обрыву и сметает все на своем пути, так и Тыр, храбрейший герой, ринулся на плотные ряды врагов. Подобно тому, как в саду срезают ножом головки мака, так и Тыр резал своим мечом головы врагов, пока не упал в гуще сечи на большую груду мертвых тел, будучи утыкан, как еж, вражьими стрелами.

Достоверно не знает никто, от какого погиб кто ранения.

Мы знаем наверное лишь то, что чехи одержали победу, а лучане были перебиты все до одного, кроме, конечно, юге человека, которого перед сражением предостерегала мачеха. Он исполнил ее наставление и спасся с помощью стремительного бегства. Когда он вернулся домой, там оплакивали его жену. Муж, приоткрыв лицо [умершей], взглянул на нее. Оказалось, хотя это и похоже на сказку, что на груди трупа — рана, а уши у покойной отрезаны. Тогда муж вспомнил, что произошло во время сражения. Он вынул из сумы окрававленные уши с серьгами и убедился, что в облике того врага, которого он убил в битве, была его жена.

13

После всего этого чехи вошли в ту страну; не встретив никакого сопротивления, они подвергли ее опустошению и разрушили города, а деревни предали огню, взяв большую добычу. У одной старой женщины они обнаружили скрывающегося княжьего сына. Увидев его, князь проявил к нему милосердие и хотя сам был язычником, отнесся к нему как христианин!: он пощадил мальчика, тронутый его молодостью и красотой. На берегу реки Огржи, на равнинном месте, у деревни Постолопрты[158], там, где теперь виден монастырь св. девы Марии, князь построил новый город под названием Драгуш[159] и вверил его и мальчика воспитателю, которому в свое время отец [князя] доверил его самого; воспитателя звали Дуринком, родом он был серб[160]; это был человек, погрязший в пороках, самый что ни на есть плохой; по своей жестокости он превосходил любого зверя. Так было сделано, но сонету всех комитов[161] для того, чтобы [народ], рассеянный [по стране] мог собраться к сыну своего [старого] князя, как к своему князю, подобно пчелам, которые слетаются к своей матке; чтобы каждого, кто вздумал бы оказать сопротивление на этом ровном месте, можно было бы легко схватить и чтобы местным жителям не легко было входить в сговор с чужеземцами. Устроив все это, чехи с великой радостью вернулись домой и внесли свои победные знамена опять в свой лагерь.

Между тем преступный серб, будучи хуже неверного, совершил жестокое злодеяние. Однажды рыбаки известили его, что в тихой воде под тонким льдом они обнаружили большое скопление рыбы, ибо лед был прозрачен, его еще не тронуло ветром и не занесло песком. Тогда Дуринк, этот второй Иуда, решив, что настало подходящее время, чтобы выполнить злой умысел, который он вынашивал уже давно в своем дурном уме и в своей дурной душе против жизни своего господина, сказал мальчику: «Пойдем ловить рыбу», готовясь обманным путем убить его. И когда они пришли, Дуринк сказал: «О, мой маленький господин, взгляни как много рыбы, более тысячи плавает подо льдом». И тот, будучи ребенком, по - детски преклонил колени и стал рассматривать рыб сквозь лед, беспечно подставив нежную шею под удар топора. Так тот, кого пощадил враг, пал от руки своего воспитателя. А Дуринк, будучи хуже всякого злодея, то, что не смог сделать одним ударом топора, завершил ножом. Он отрезал у своего маленького господина голову, как у поросенка, и, как бы из уважения к своему господину, завернув ее в кусок чистой ткани, спрятал под плащ. Он сделал это, намереваясь отнести ее князю, который на свое горе доверил ему, несчастный, своего сына. Он несет без промедления свой страшный дар, надеясь за содеянное получить несметное вознаграждение, и находит князя в Пражском замке, на совете с дружинниками. Рассудив, что лучше всего будет известить о своем поступке в присутствии всех, Дуринк входит, приветствует князя и, получив ответ на свое приветствие и дождавшись, когда на него будет обращено внимание, говорит: «Вот что сделал я один с помощью только своего топора, чтобы теперь вы все могли спать спокойно, на оба глаза. Ведь часто бывает, что одна маленькая искра, которую сторож по неосторожности забыл дома под тонким пеплом, становится причиной большого пожара, и тогда не только дом, но и сами владельцы дома сгорают. Остерегаясь подобной искры и предвидя, что в будущем она может повредить вам, я погасил ее как бы по предостережению божественного промысла и защитил, таким образом, вас и ваших потомков от грядущего бедствия.

Вы же, которые являетесь правителями, найдите название моему поступку. Если это моя заслуга, то оповестите всех о том, сколько я заслужил, если же вы считаете, что совершенное мною — преступление, то вы обязаны мне тем более, потому что вам не надо совершать теперь самим этого преступления. Неужели вы должны были пощадить ребенка, зная, что отец его убил наших детей и хотел, чтобы ваши жены кормили грудью щенят? Поистине

Бешеный волк ведь не вкусен,

Ни мясо его, ни подливка к нему.

Так вот, без пролития вашей крови повержен тот, кто мог стать мстителем за отцовскую кровь, тот, кто мог бы причинить вам вред. Ну так идите, княженье примите без промедленья. Что будете вечно и счастливо вы им владеть. нет опасенья».

Сказав это, он показал при этом на тарелке детскую голову, которая черты живые еще хранила, но лишь не говорила. Князь ужаснулся, сердца дружинников затрепетали, поднялся ропот. Тогда князь от страшного дара взор отвращает и такую речь начинает:

«Прочь с наших глаз с твоим даром, о подлый злодей и преступник.

Преступления твои уже все превосходят, за подобное люди должных кар не находят. А за проступок такой ведь придумать нельзя ни меры пристойной, ни казни достойной. Иль ты думаешь, я не посмел бы свершить все то, что ты сделал, когда б захотел? Мне можно было убить недруга. но не тебе своего господина. Содеянное тобой превышает то, что может быть названо проступком. Всякий, кто убил бы тебя или присудил бы к смерти, совершил бы двойное прегрешение, так как он был бы грешен в том, что убил тебя и в том, что ты убил господина и из - за этого двойного прегрешения он стал бы втройне грешен. Если ты надеялся получить вознаграждение за столь необычное преступление, то знай, что мы даруем тебе самую высокую милость, — право выбрать один из трех [видов] смерти: или ты бросишься вниз с высокой скалы, или сам повесишься на каком - либо дереве, или покончишь с преступной жизнью с помощью своего меча». На что преступник ответил со вздохом: «О, как плохо человеку, когда происходит не то, на. что он надеялся», и, отойдя в сторону, тотчас же повесился на высокой ольхе. Поэтому ольха эта, пока не упала, так как стояла у дороги, называлась ольхой Дуринка[162].

Так как описываемое произошло в древние времена, то мы предоставляем читателю судить о том, имело ли оно место или было вымышлено[163]. А теперь я очиню перо для повествования о том, что сохранилось в правдивых рассказах верных людей; перо мое, хотя и притупилось, однако оно будет добросовестно описывать то, что достойно памяти.

14

В лето от рождества Христова 894. Был крещен Борживой, первый князь святой христианской веры[164]. В том же году Святополк, как в просторечье его называют — король Моравии, исчез среди своего войска и больше нигде не показывался. Однако он поистине пришел в себя, когда понял, что поступил несправедливо, подняв оружие против своего господина и кума — императора Арнульфа, как бы забыв об оказанном ему тем благодеянии, ибо [Арнульф] покорил для него не только Чехию, но и другие области до реки Одры, и оттуда в сторону Венгрии, вплоть до реки Грон[165]. В раскаянии [Святополк] вскочил на коня и под покровом ночи, никем не узнанный, проехав через свой лагерь, бежал туда, где некогда три еремита[166] с его помощью построили церковь на склоне горы Зобер[167], среди большого и неприступного для людей леса. Прибыв сюда, [Святополк] в укрытом месте, в лесу, убил коня, а свой меч закопал в землю; с наступлением рассвета он явился к отшельникам, и те не узнали его, потому что он был пострижен и одет подобно еремитам. И в течение всего времени, пока Святополк жил здесь, он оставался неузнанным. Лишь почувствовав приближение смерти, [он] открыл монахам свое имя и вскоре умер[168]. Королевством короткое время владели его сыновья. Однако их правление было менее счастливым. Часть королевства была захвачена венграми, часть восточными тевтонцами, часть совершенно опустошили поляки[169].

15

У Борживоя родились два сына: Спитигнев и Вратислав[170]. Они были от дочери Славибора, правителя града Пшов[171], носившей имя Людмила. Когда Борживой мирно вступил на путь вечной жизни, ему наследовал Спитигнев; после его смерти княжеством завладел Вратислав; в жены он взял себе Драгомиру, женщину из сурового племени лютичей[172], из области Стодор[173]; в отношении веры она была тверже скалы. Драгомира родила двоих сыновей: Вацлава, который был желанным богу и людям, и Болеслава[174], братоубийцу, достойного проклятия. Мы предпочитаем умолчать о том, каким образом, по милости бога, все определяющей и всюду поспевающей, князь Борживой принял святое крещение, как его преемники изо дня в день распространяли в этих странах христианскую религию, так же как и о том, какой из первых христианских князей сколько основал церквей во славу бога; мы предпочли лучше опустить это, чем вызвать недовольство читателя, ибо обо всем этом можно прочесть и трудах, написанных другими: частью — в привилегии Моравской церкви[175], частично — в эпилоге Моравии и Чехии[176], частью - в житии святого мученика нашего и покровителя Вацлава[177]. Ведь и кушанья, которые часто ешь, надоедают. События, о которых мы рассказали, произошли в те годы, которые указаны ниже; однако в какие именно годы все это произошло, более точно нам узнать не удалось.

16

В лето от рождества Христова 895.

В лето от рождества Христова 928[178]

17

В лето от рождества Христова 929. 28 сентября[179] св. Вацлав, чешский князь, по коварному замыслу [своего] брата [Болеслава], был замучен в городе Болеславе.

В вечный небесный дворец счастливо [Вацлав] удалился.

О том, как Болеслав, недостойный называться братом этого мужа, обманом заманил брата своего на пир, как задумал убить его, чтобы овладеть княжеством, и каким образом ему удавалось скрывать братоубийство перед народом, но не перед богом, достаточно, как я полагаю, рассказано в житии святого мужа [Вацлава]. После короткой жизни [Вацлава] Болеслав, этот второй Каин, встав на путь преступления, добился княжения. Во время того пира, который, как мы выше сказали, был омрачен происшедшим на нем братоубийством, у Болеслава и его прекрасной жены родился сын; по причине событий, сопровождавших его рождение, ему дали имя Страхквас, что означает «страшный пир»[180]. Какой пир может быть страшнее, чем тот, на котором происходит братоубийство? Князь Болеслав, сознавая содеянное им преступление, боясь мучений в тартаре и постоянно думая над тем, как ему умилостивить бога, дал, наконец, обет богу, сказав: «Если мой сын останется в живых, то я от всего сердца посвящу его богу: пусть он будет свяшенником и пусть все дни своей жизни служит Христу в искупление моего греха и ради блага народа этой страны»

18

После этого, когда мальчик достиг возраста, подходящего для обучения, отец, не забыв о своем обете и не желая, чтобы сын учился у него на глазах, отослал [Страхкваса], как родители его ни любили, на обучение в Регенсбург[181]; передав его в крепкие руки аббата[182] [церкви] святого мученика Эммерама[183]. Там [Страхквас] ознакомился с церковными и монастырскими уставами, надел на себя монашеское платье и воспитывался до тех пор, пока не стал взрослым; об остальной его жизни будет достаточно рассказано дальше. О деяниях же князя Болеслава я не смог узнать ничего достойного повествования, кроме одного, что я признал заслуживающим, чтобы об этом было вам рассказано. Ибо раб божий Вацлав оставил в главном городе Праге церковь, выстроенную в честь святого мученика Вита, но еще не освященную по причине его смерти. Князь Болеслав, отправив послов с большими дарами и еще большими завещаниями к епископу Регенсбургской церкви Михаилу[184], смиренно просил его, чтобы тот удостоил освятить храм. Он с большим трудом добился исполнения своей просьбы. Епископ, конечно, не согласился бы это сделать, и если он выполнил просьбу Болеслава, то лишь ради памяти и спасения души своего друга св. Вацлава, потому что раб божий Вацлав при жизни с особым благоговением, как духовного отца и любимого епископа, почитал [Михаила][185]. Епископ в свою очередь относился к Вацлаву. как к любимому своему сыну: часто наставлял его в страхе и любви к богу и посылал от своего имени дары, в которых очень нуждалась тогда новая церковь Христа. Когда князь [Болеслав] добился исполнения своего желания, весь народ, знатные люди и священники пьннли с набожным ви дом и поспешно навстречу прибывшему епископу и с большим почетом и радостью приняли его в главном городе Праге. Зачем говорить об этом много? 22 сентября епископ,освятив церковь святого мученика Вита, довольный вернулся к себе домой.

19

В лето от рождества Христова 930[186]. Оттон[187], сын императора Генриха[188], взял в жены Эдгид[189], дочь английского короля.

В лето от рождества Христова 931. Император обратил в христианство короля ободритов и короля датчан.

В лето от рождества Христова 932. 4 марта[190] тело мученика св. Вацлава вследствие ненависти завистливого брата было перенесено из града Болеслава в город Прагу. Брат [Вацлава], Болеслав, вел себя со дня на день все хуже и хуже. Он не чувствовал никакого раскаяния в своем поступке. Полный гордой спеси, он не мог более сносить того, что бог за заслуги своего мученика Вацлава совершал бесчисленные чудеса над его могилой, и тайно приказал своим верным слугам перенести [тело Вацлава] в город Прагу и похоронить в церкви св. Вита; он сделал это для того, чтобы чудеса, которые совершал бог во славу своего мученика, приписывались заслугам не Вацлава, а св. Вита. Остальные злодеяния [Болеслава] я не считаю достоверными и достойными упоминания. Тем не менее я хочу предложить вашему любезному вниманию рассказ об одном, довольно смелом и памятном поступке, который совершил [Болеслав] много лет назад, в своей юности. Князь Болеслав, — если, конечно, можно назвать князем того, кто был таким безбожником и мучителем, — по своей жестокости превосходил Ирода[191], по кровожадности — Нерона[192], по бесчеловечности своих преступлений — Деция[193], а по беспощадности — Диоклетиана[194], за что, как говорят, получил прозвище Болеслав Жестокий. Он был настолько жесток, что во время своего правления руководствовался не благоразумием, не рассудком, а только своими желаниями и намерениями. Так получилось, что Болеслав вздумал выстроить для себя город по образу Рима. Он тотчас собрал всех до одного глав народа и, приведя их к роще у реки Лабы, указал место, раскрыв при этом тайну своего сердца:

«Здесь, сказал он, я хочу и приказываю вам выстроить по образу Рима высокую городскую стену в виде круга»[195]. Собравшиеся в ответ сказали: «Мы, которые являемся голосом народа и держим в своих руках знаки власти, мы не согласны с твоей прихотью, мы не умеем и не желаем сделать то, что ты повелеваешь. Да и отцы наши ничего похожего раньше не делали. Вот мы стоим перед тобой и скорее подставим свою шею под твой меч, чем под ярмо невыносимого рабства. Делай, что хочешь, но мы не подчинимся твоему приказу». Тогда страшный гнев охватил князя. Он вскочил на гнилой пень, случайно оказавшийся в лесу рядом с ним, и, обнажив меч, воскликнул: «О, ничтожные трусы, сыновья трусливых отцов! Если вы — хоть подобие мужчин, если вы — не столь ничтожны, как очистки от груши, то подкрепите делом свои слова и испытайте, что легче: подставить свою шею под меч или поддаться неволе?» Это было достойное зрелище, а дерзость смелого князя вызывала удивление. Ибо если бы у него была даже тысяча вооруженных рук при одном теле, то и тогда толпа не пришла бы в больший трепет. Когда князь увидел, что от страха все стали бледными, как стена, он схватил за волосы одного из них, первого среди старших, и, ударив его со всей силой мечом, отсек ему голову, как головку мака, сказав:

«Так я хочу. и так сделаю я;

Пусть разум заменит мне воля моя».

Остальные, устрашенные увиденным, охваченные поздним раскаянием, упали к стопам князя, со слезами на глазах стали молить о прощении. «Господин, — сказали они, — прости нас! Мы будем повиноваться всем твоим приказаниям, мы сделаем даже больше того, чем ты захочешь, не будь только с нами слишком жесток». И по воле князя они построили город по образцу Рима с прочной и высокой стеной. Его можно видеть и поныне, по имени своего основателя, он носит название Болеслав.

20

В лето от рождества Христова 933[196] венгры, опустошив земли восточных франков — Алеманию и Галлию, — вернулись через Италию к себе.

В лето от рождества Христова 934. Король Генрих нанес венграм кровавое поражение и многих из них взял в плен.

В лето от рождества Христова 935. Король Генрих был разбит параличом.

В лето от рождества Христова 936. Умер король Генрих. и ему наследовал его сын, император Оттон.

В лето от рождества Христова 937. Умер баварский князь Арнульф.

В лето от рождества Христова 938. Венгры вновь потерпели большое кровавое поражение от саксов; сыновья князя Арнульфа восстали против короля Оттона.

В лето от рождества Христова 939. Король Людовик взял в жены Герпиргу, вдову Гизальберта.

В лето от рождества Христова 940. Генриху, брату короля, было вверено княжество Лотарингское, и в том - же году он был изгнан оттуда.

В лето от рождества Христова 941. Генрих, брат короля, вступил в заговор с некоторыми саксами против короля, но не смог нанести ему никакого вреда.

В лето от рождества Христова 942. В течение 14 ночей была видна звезда, подобная комете, за чем последовал большой падеж скота.

В лето от рождества Христова 943. Умер князь Оттон: ему в княжестве наследовал Конрад, сын Верингера.

В лето от рождества Христова 944. Каринтийцы в большой битве побили венгров.

В лето от рождества Христова 945. Умер Бертольд, князь Баварии; ему наследовал Генрих, брат короля.

В лето от рождества Христова 946. Король Людовик был изгнан своими людьми из королевства.

.В лето от рождества Христова 947. Умерла госпожа, королева Эдгид[197].

В лето от рождества Христова 948. 34 епископа собрались на синод в Ингельгейме.

В лето от рождества Христова 949. У Людольфа, сына короля, родилась дочь Матильда.

В лето от рождества Христова 950. Чешский князь Болеслав выступил против короля; король обрушился на него с огромной силой и полностью подчинил своей власти.

В лето от рождества Христова 951. Король Оттон отправился в Италию.

В лето от рождества Христова 952.

В лето от рождества Христова 966.

21

В лето от рождества Христова 967. 15 июля князь Болеслав, носящий прозвище Жестокий, покинул жизнь и княжество, дурно приобретенное, ценой крови брата. Ему в княжестве наследовал его сын, носящий такое же имя, как и отец, но он совершенно отличался от него добрым нравом и душевным обращением[198]. О, сколь удивительна милость божья! О, сколь непостижим суд его! Вот виноград рождается из ежевики, роза из терния, благородная смоковница из болотного растения; очевидно, так именно произошел христианин от братоубийцы, агнец от волка, добродетельный человек от тирана, а от нечестивого Болеслава

Князь Болеслав — по имени только второй, а по честности — первый.

Общее имя с негодным отцом не запятнало его, в нем пылала истинная любовь и чистое почитание Христа; ибо многие, получив имя святого, не достигают, однако, святости, потому что как святость, так и порочность, одна и другая, узнаются и человеке не по имени, а по поступкам.

22

Князь Болеслав II был чрезвычайно предан христианству, он был поборником католической веры, отцом сирот, защитником вдов, утешителем страждущих, духовных и странников благочестивым покровителем, славным основателем божьих церквей[199]. Ибо, как читаем в грамоте церкви св. Юрия[200], преданный христианской вере Болеслав основал 20 храмов, наделив их в достаточной мере всеми доходами, которые соответствуют церковным нуждам. Родной сестрой Болеслава была Млада, девушка преданная богу, начитанная в священном писании, ревностная в христианской вере, наделенная смирением, ласковая в беседах с бедными, щедрая покровительница сирот и одаренная достойным уважения нравом[201]. Когда Млада отправилась помолиться в Рим, она была радушно принята папой[202]; проведя здесь некоторое время, она достаточно ознакомилась с монашескими уставами, и тогда в конце концов папа, по совету своих кардиналов, желая оказать благосклонно поддержку новой церкви, посвятил ее в сан аббатисы; он заменил ее имя на имя Мария и пожаловал ей устав св. Бенедикта и жезл игуменьи. После этого новая аббатиса, получив от папы разрешение и благословение на введение в Чешской стране нового святого монашеского ордена, направилась в дорогое свое отечество, сопровождаемая радостной свитой.

Когда Мария прибыла в королевский город Прагу, князь Болеслав с почетом принял давно ожидаемую дорогую сестру; взявшись за руки, они вошли в королевский дворец; пребывая там вместе, они долго беседовали друг с другом. Мария сообщила своему брату многое из того, что она видела м слышала и Риме [и что было] достойно рассказа и удивления; вдобавок она вручила ему грамоту, направленную апостольским двором, содержание которой[203] было такое: «Иоанн, слуга слуг божьих, посылает Болеславу, поборнику христианской веры, свое апостольское благословение. Справедливо будет обратить благосклонное наше внимание на справедливую просьбу. Ибо бог — это справедливость, а те, кто его любят, будут оправданы, и все дела тех, кто любит справедливость божью, направлены к добру. Наша дочь и твоя сестра Млада, она же Мария, среди прочего передала приятную нашему сердцу просьбу с твоей стороны, чтобы в твоем княжестве в честь и во славу церкви божьей разрешено было основать епископство и чтобы на это было дано наше согласие. Поддерживая просьбу с особой радостью, мы благодарим бога, который всегда и повсюду опекает и расширяет свою церковь среди народов. Поэтому, [пользуясь] верховной властью папы и властью св. Петра, главы апостолов, наместником которого, хотя и недостойным, мы являемся, мы одобряем просьбу и даем согласие на исполнение ее. Разрешаем основать при церкви мучеников св. Вита и св. Вацлава епископскую кафедру, а при церкви святого мученика Юрия, в подчинении ордена св. Бенедикта и в послушании нашей дочери аббатисе Марии, — конгрегацию святых дев. Однако ты выбери для этого дела не человека, принадлежащего к обряду или секте болгарского или русского народа, или славянского языка[204], но, следуя апостольским установлениям и решениям, [выбери] лучше наиболее угодного всей церкви священника, особенно сведущего в латинском языке, который смог бы плугом слова вспахать новь сердец язычников, посеять в них пшеницу добрых дел, а плоды для урожая вашей веры отдать Христу. Будь здоров».

И сразу, как было приказано, по совету князя и аббатисы, церковь си. Вита была отдана будущему епископу, а церковь святого мученика Юрия на это время была дана аббатисе Марии, сестре князя.

23

Незадолго до этого в Прагу прибыл для проповеди некий человек, по имени Детмар[205], родом сакс. Он отличался исключительным красноречием и образованием, священником он был по званию, монахом же по призванию. И только он князя Болеслава II узнал, как за короткое время и милость большую и дружбу снискал. А так как [Детмар] в совершенстве знал славянский язык, то князь через своих послов призвал его к себе и, собрав духовенство, знатных людей страны и народ, с помощью просьб и увещеваний добился того, что [Детмар] с общего согласия был избран епископом.

На следующий день, как того желал князь, при всеобщем одобрении Детмар был возведен в епископы и от имени князя, всего духовенства и народа был послан к самому верному приверженцу христианства — императору Оттону, сыну императора Генриха[206]. С ним было отправлено письмо следующего содержания[207]: «О, славный император и величайший почитатель христианской религии! Исполни просьбу нашу и всего [нашего] духовенства и народа. Мы покорно просим, чтобы этот человек, по имени Детмар, испытанный во всем и избранный нами себе в пастыри, с твоего святейшего одобрения и по твоему распоряжению был назначен [к нам] в епископы». Тогда император, следуя совету князей, государей и прежде всего епископов и будучи почитателем божьего закона и заботясь о благе народа, обращенного в христианство, приказал архиепископу майнцскому, который в то время был первым при дворе, поставить [Детмара] на епископство[208]. Новый епископ, облаченный в митру, с радостью вернулся в новую чешскую епархию. По прибытии в главный город Прагу [Детмар] был всем духовенством возведен, у алтаря св. Вита, на епископское место под пение: «Тебя, бога, хвалим». Князь же и знатные люди повторяли: "Christus Keinado" и прочее; простые же [люди] и прочие неверующие: «Krlesu»[209], и, по своему обычаю, они были в есь этот день веселы.

В лето от рождества Христова 968. Умер дружинник Вок.

24

После этого епископ Детмар освятил церкви, построенные верующими во многих местах во славу бога, и обратил в христианство много языческого народа, сделав его верным Христу; немного дней спустя, а именно 2 января, в лето от рождества Христова 969, освободившись от телесных пут, он возвратил Христу вверенный ему талант, стократно им умноженный[210].

25

Между тем, из стана философов[211], пробыв там 10 или более того лет, прибыл славный муж, по имени Войтех[212], по званию поддьякон; с собой он привез невероятное множество книг. Подобно кроткому агнцу среди овец, скорбящих о смерти своего пастыря, Войтех ревностно соблюдал погребальные обряды. Пребывая днем и ночью в молитвах, он с помощью щедрой милостыни и молитв вверил свою душу отцу всех, господу. Когда князь Болеслав и знатные лица увидели, насколько [Войтех] предан доброму делу, они, надеясь, что в будущем он будет еще более ревностным по внушению святого духа, залучили к себе юношу, оказывавшего при этом сопротивление; введя его в [свою] среду, они сказали: «Хочешь ты или нет, в епископы мы тебя приглашаем. И против воли твоей Пражским епископом избираем. Твое благородное происхождение, твой нрав, твои обычаи и поступки наиболее согласуются с высоким званием первосвященника.

Ты с головы и до пят нам хорошо ведь известен.

Ты сможешь хорошо указать нам путь, который ведет в царство небесное. Нам нужны твои распоряжения, которым мы желаем и можем подчиняться. Все духовенство считает тебя достойным занять епископство. Весь народ провозглашает тебя епископом». Это избрание произошло близ города Праги, в Левом Градце, 19 февраля, в том же году, когда умер епископ Детмар.

26

В то время, возвращаясь с Сарацинской войны, в город Верону[213] прибыл наисовершеннейший император — Оттон, почитатель мира и справедливости, победоноснейший во всех битвах муж, еще более славный, чем его отец Оттон I. К нему прибыло из Чехии вместе с избранным епископом славянское посольство и передало императору от князя обращение, а от всего духовенства и народа прошение, чтобы [император] подтвердил имперской властью избрание [Войтеха].

Так светлейший император, соглашаясь с их просьбой, вручил [Войтеху] 3 июня перстень и пастырский посох[214]. Случайно оказавшийся там майнцский архиепископ Виллигис, суффраган императора, посвятил, по его повелению, [Войтеха] в сан епископа под именем Адальберта[215], ибо в свое время архиепископ магдебургский Адальберт[216] дал на конфирмации [Войтеху] свое собственное имя.

После посвящения [в епископы], 11 июня, Войтех вместе со своими приближенными уехал в [свое] дорогое отечество. Войдя в город Прагу босыми ногами и со смиренным сердцем, он при радостном пении духовенства и всего народа взошел на епископскую кафедру. По совету преславного пастыря Адальберта и при посредничестве упомянутой любимой сестры своей аббатисы Марии князь Болеслав, преисполненный бескорыстной любви к ним обоим, пожаловал и подтвердил властью церковных законов все, чем владел до сих пор пражский епископ, и все, что аббатиса желала получить в качестве дара на пользу своему монастырю.

27

И лето от рождества Христова 970.

В лето от рождества Христова 971.

В лето от рождества Христова 972. Покинул бренный, мир св. Ольдржих[217].

В лето от рождества Христова 977.

Умерла Дубравка[218], весьма бесстыдная женщина. Будучи уже в преклонном возрасте, она вышла замуж за польского князя, сняла при этом со своей головы убор и надела девичий венец, что было большим безрассудством с ее стороны

В лето от рождества Христова 978.

В лето от рождества Христова 979.

В лето от рождества Христова 980.

В лето от рождества Христова 981. Умер Славник[219], отец св. Адальберта; хотя о его нраве и жизни много из того, что достойно памяти, хорошо известно[220], однако, прервав наше повествование, мы кое - что расскажем. Это был человек ко всем очень расположенный, [проявлявший] в рассуждениях ясный ум, в обращении весьма ласковый, владевший большими богатствами, как светскими, так и духовными. В его доме процветали благонравие, справедливое суждение, почитание и уважение; решали там по праву [строго], и знатных было много. В его поступках было справедливости сознанье и к бедным состраданье; достойных он утешал, странников опекал, вдов и сирот защищал. Главным городом столь выдающегося князя была Либице, расположенная в [том] месте, где река Цидлина, теряя свое название, впадает в более просторные воды реки Лабы. Княжество Славника своими границами имело: на западе, по направлению к Чехии, ручей Сурину[221] и град, расположенный на горе Осек у реки Мжи, на юге, в направлении к Австрии, грады: Хынов, Дудлебы, Нетолице[222], вплоть до середины леса[223], на востоке, в направлении к Моравскому королевству, град, расположенный под лесом и носящий название Литомышль; и дальше [вплоть до ручья] Свитава, который находится в середине леса, на севере, по направлению к Польше, град Кладско, расположенный у реки Нисы. Этот князь Славник в течение всей своей жизни был счастлив.

28

В лего от рождества Христова 982.

В лето от рождества Христова 983.

В лето от рождества Христова 984[224]. В Риме умер император Оттон II[225]. Пражский епископ Адальберт был с ним в весьма дружественных отношениях[226], он был настолько угоден императору своей службой, что тот на пасху господню, которую король праздновал в Аахене[227], во дворце, в присутствии всех епископов, поручил ему такую высокую обязанность, как возложение на свою голову короны и служение большой обедни; такой обряд совершал, согласно обычаю, только архиепископ. А после праздника, когда [Адальберт] уже получил от императора разрешение вернуться на родину, император призвал его в потаенный покой и, исповедовавшись в своих прегрешениях, милостиво поручил ему поминать себя в его молитвах. Кроме того, император пожаловал [Адальберту] на память о себе облачение, в котором [тот должен был] служить обедню на пасху, а именно: альбу, далматику, асулу, каппу и полотенце. Перечисленные предметы до сего дня с почетом хранятся в Пражской церкви и называются облачением св. Адальберта.

В лето от рождества Христова 985.

В лето от рождества Христова 986.

В лето от рождества Христова 987 скончалась Стржезислава, достопочтенная мать Адальберта, женщина, угодная богу, достойная быть и называться матерью столь великого и святого сына[228].

В лето от рождества Христова 988.

В лето от рождество Христова 989.

В, лето от рождества Христова 990.

Св. Адальберт принял в Риме монашество в соборе св. Алексея, причем аббат не знал, кто такой [тот монах].

В лето от рождества Христова 991.

В лето от рождества Христова 992.

В лето от рождества Христова 993.

В лето от рождества Христова 994.

29

Полагаю, что я не должен пройти мимо того, что, как я нижу, другими оставлено без внимания. Ибо епископ Адальберт, видя, что паства, доверенная ему, неуклонно приближается к пропасти, а он не может направить ее на верный путь, и опасаясь, что он сам может погибнуть с ним народом, не мог дольше оставаться с этими людьми и имеете с тем не мог допустить, чтобы его проповедь оставалась напрасной[229]. Когда [Адальберт] хотел уже отправиться и Рим, в это самое время[230], по счастливой случайности, прибыл Страхквас из Регенсбурга, о котором мы говорили выше[231]; он прибыл по разрешению своего аббата, имея намерение после многих лет увидать свою дорогую родину, родственников и своего брата, чешского князя. Муж господень, епископ Адальберт уединился с ним и повел беседу, жалуясь ему на неверность и беспутство народа, на кровосмесительные союзы, непозволительное расторжение брачных связей, на непослушание и нерадение духовенства, на надменность, невыносимое господство комитов. Наконец, [Адальберт] поверил [Страхквасу] свое сокровенное желание: пойти за советом к папе[232] и никогда уже не возвращаться к непослушному пароду. К этому он добавил:

«О тебе хорошо известно, что ты брат князя и ты ведешь свою родословную от господ нашей страны; народ предпочитает, чтобы его наставлял ты: будет охотнее повиноваться тебе, чем мне. Прибегая к совету и помощи брата, ты можешь укрощать гордых, осуждать нерадивых, исправлять непослушных, наставлять неверных. Твое достоинство, твои знания и святость твоего поведения — все это вполне годится для епископского звания. По божьему велению и своей властью я соизволю, чтобы так было и буду молить папу, чтобы ты был здесь епископом, еще при моей жизни»[233]. С этими словами Адальберт дал ему епископский посох, который как раз держал в руках. Тот, как безумный, бросил посох на землю и прибавил к этому: «Не желаю я никаких званий в этом мире, я избегаю почестей, презираю мирскую пышность и считаю себя недостойным епископского званья. Я не в состоянии нести тяжелое бремя епископских забот. Я монах, я смертей: я не могу погребать смертных». На это епископ ответил: «Тогда знай, брат, знай, что чего ты не захотел сделать по - доброму, ты свершишь позже, но уже с большим ущербом для себя».

После этого епископ, как он и предупреждал, отправился в Рим. Так как в то время князь не располагал своей властью, а был [во власти] комитов, то те, по причине своей ненависти к богу и будучи дурными сыновьями негодных отцов, стали творить плохое и несправедливое дело. В один праздничный день они[234] тайно проникли в град Либице, когда братья св. Адальберта и воины града, как невинные овечки, слушали торжественную святую обедню, справляя праздник, и, как свирепые волки, напали на град. Они убили всех до одного мужчин и женщин, перед алтарем обезглавили четырех братьев св. Адальберта[235] со всем их потомством; город сожгли, улицы залили кровью. Нагруженные кровавой добычей и страшной поживой, комиты весело вернулись в свои дома. Так, в лето от рождества Христова 995[236], в граде Либице было убито пять братьев св. Адальберта. Имена их такие: Собебор, Спитимир, Доброслав, Поржей, Часлав.

30

Князь, Болеслав после того, что произошло, посоветовался со священниками и обратился к майнцскому архиепископу с такой просьбой: «Или ты пришли нам назад нашего пастыря Адальберта, что мы предпочли бы, или поставь на его место другого, о чем мы просим неохотно. Ибо божья паства в нашей стране до сих пор несведуща в делах веры: если у ней не будет бдительного стража в лице пастыря, она станет лакомой пищей для кровожадных волков». Тогда майнцский архиепископ, опасаясь, что народ, обращенный недавно в христианство, вернется к старым безбожным обрядам, погибнет, отправил послов к папе. Он просил папу, чтобы тот или вернул осиротевшей Пражской церкви пражского епископа, или соизволил бы назначить нового. И так как раб божий Адальберт с разрешения папы был освобожден уже от обязанности надзирать за паствой и пребывал в монастыре св. Алексея, общаясь там с небесной знатью при милом ему дворе земного рая, то

Сам преподобный отец и верный заветам аббат[237]

Дружески стали печаль уговорами так унимать:

«О, дорогой сын, любимый брат! Умоляем тебя, во имя любви к богу, заклинаем во имя любви к ближнему: соизволь вернуться в твой приход, возьми правление над своими овцами. Если они послушают тебя, то слава богу, если не послушают, то избегающих тебя — сторонись, но и погибели с ними не страшись. Разрешаем тебе тогда проповедовать у чужих народов». Епископ, весьма обрадованный тем, что ему разрешено проповедовать у язычников, к большому огорчению братьев оставил их. Вместе с весьма рассудительным человеком, епископом Нотарием[238], он явился во дворец майнцского архиепископа и просил его через послов узнать, желает ли его стадо опять принять его [своим пастырем].

О том, что ответила Адальберту паства, по какой причине она его не приняла, к каким народам он затем отправился, сколь благоразумно он провел дни своего епископства и какими добродетелями отличался, узнает тот, кто почитает его житие или [историю] мученичества.

И не пристало уж мне, что сказано, вновь повторять.

Тогда Страхквас, брат князя, о котором мы упоминали выше[239], убедившись, что народ как будто справедливо и правильно изгнал своего епископа, сам воспылал тщеславным стремлением [захватить] епископство. А так как нетрудно заставить кого - либо сделать то, что он желает, то народ тотчас же возвел на епископскую кафедру этого невежду и негодного обманщика. Сколь часто господь допускает, по предвидению своему, чтобы возрастала сила дурных людей, так и при этом неправильном избрании верх взяли проделки зятя Цереры. Ведь Страхквас этот был человеком тщеславным, притязательным в отношении одежды, по образу мыслей рассеянным, к тому же неряшливым в делах. Кроме того, это был человек с блуждающими глазами, пустослов, нравом — притворщик, отец всех заблуждений и предводитель скверных людей во всех их плохих делах.

Больше писать о Страхквасе, епископе мнимом, мне стыдно.

Вместо многих слов достаточно будет немногих[240]. Страхквас прибыл к майнцскому архиепископу. После того, как было совершено все, что полагалось по уставу, после того, как было произведено испытание [новому] епископу и хор запел литанию, архиепископ в облачении пал ниц на ковер перед алтарем. Вслед за этим Страхквас, которого посвящали в епископы и который сам стоял между двумя епископами, упал посередине на колени и — о, страшная судьба! — в то время, когда Страхквас простерся, его настиг дьявол. И то, что втайне ему когда - то предсказал раб божий [Адальберт], произошло перед всем духовенством и пародом. Да будет довольно того, что сказано[241].

31

В лето от рождества Христова 996. После того, как славный знаменосец Христов, епископ Адальберт, залучил в сети веры Венгрию и Польшу, после того, как он посеял слово божье в Пруссии, он счастливо окончил свою жизнь, приняв мученичество ради Христа в пятницу 23 апреля[242]. В том году пасха была 25 апреля.

В лето от рождества Христова 997. Часто упоминаемый нами князь Болеслав, видя, что Пражская церковь лишилась, своего пастыря, направил послов к императору Оттону III[243] с просьбой, чтобы тот дал Пражской церкви достойного пастыря; он просил сделать это, дабы паства, недавно обращенная в христианство, не вернулась к прежним ложным и неправедным обычаям. [Болеслав] извещал, что во всей Чехии в данное время нет духовного [лица], достойного стать епископом. Вскоре августейший император Оттон, очень рассудительный как в духовных, так и в светских делах, пошел навстречу их просьбе и стал весьма серьезно размышлять, кому из своих священников лучше всего поручить столь трудное дело. При королевском дворе находился в то время как раз капеллан по имени Тегдаг[244], человек честный, хорошего нрава, весьма образованный в области свободных искусств. Родом он был сакс, но славянский язык знал превосходно. Поскольку [сама] судьба указывала на него, то весь имперский совет и сам император с большой радостью избрали его первосвященником Пражской церкви и послали его к майнцскому архиепископу, поручая тому быстро посвятить [Тегдага] в епископы.

В лето рождества Христова 998, 7 июля Тегдаг был посвящен в епископы[245]. Духовенство Пражской церкви и народ приняли его с почетом и с радостью возвели на епископскую кафедру, что сбоку у алтаря св. Вита. Князь весьма благосклонно отнесся к этому, так как добрый пастырь нравился пастве и она приняла его радостно.

32

Сиятельнейший князь Болеслав правил княжеством после смерти своего отца в течение 32 лет[246]. Во всем, что касалось справедливости, католической веры и христианской религии, он был ревностным исполнителем. Никто не мог получить у пего духовную или светскую должность за деньги. Как свидетельствуют его деяния, Болеслав был самым победоносным из победителей в сражениях, самым снисходительным человеком по отношению к побежденным и выдающимся ревнителем мира. Самое большое богатство он усматривал в военном снаряжении, самой его большой страстью было оружие. Ибо твердую сталь и оружия треск больше любил он, чем золота блеск, ко всем достойным был он мил, людей никчемных не любил, снисходительно он относился к своим людям, для врагов же был грозным[247]. В жены себе этот славный князь взял Гемму[248]. Род Геммы превосходил остальные знатностью и, что более похвально, превосходил их благородством нравов. От Геммы [Болеслав] имел двух сыновей, выдающихся по способностям — Вацлава и Болеслава. Вацлав, однако, еще в детстве сменил тленную жизнь на вечную. А Болеслав после смерти отца вступил на княжеский престол, о чем будет рассказано дальше.

33

И случилось, что когда приблизились последние дни вышеупомянутого князя Болеслава и ему предстояло сменить земную жизнь на вечную, он призвал своего сына, остававшегося в живых и носившего такое же, как и он, имя. В присутствии супруги Геммы и большого числа знатных людей Болеслав, насколько это позволяли ему силы, обратился к своему дорогому сыну с такими словами, прерываемыми рыданиями: «Если бы мать могла наделить своего ребенка мудростью так же, как она кормит его своим молоком, над всем живым была бы власть людского рода и не царила бы природа. Однако господь предоставил некоторые свои дары таким людям, как Ной, Исаак, Товий и Матфей, благословил только тех, кого они благословили, и наделил упорством тех, кого они предопределили к хорошей жизни. Так и сейчас, сын мой: если бы не милость святого духа, то мало пользы было бы от мних хвастливых слов. Ибо говорит господь: «Я сделал себя князем, но ты не возгордись, а будь как один из них». Это значит: если ты считаешь, что ты превосходишь других, то помни, что ты так же смертей, не кичись славой своего положения, благодаря которому ты стоишь выше других в земной жизни, но помышляй о том, что ты возьмешь с собой в могилу; запечатлей в своем сердце этот завет бога и не пренебрегай этим напутствием своего отца. Посещай часто церкви, почитай господа, уважай его служителей, не живи только своим умом, а больше совещайся с людьми, если они могут судить о тех же делах. Стремись быть угодным многим, однако смотри, кому. Все делай с друзьями, но прежде всего для них. Суди справедливо, но не без милосердия. Не презирай вдовы и странника, стоящих у твоей двери.

О монете заботу прими, да щади, береги ее вид[249].

Ибо государство, пусть очень сильное, быстро может превратиться в ничто вследствие порчи монеты. Есть же что - то в том, сын мой, что Карл[250], самый мудрый и могущественный король, с которым мы, люди очень скромные, не можем идти в сравнение, что он, решив возвести после себя на престол своего сына Пипина[251], взял с него страшную присягу: не портить вес и достоинство монеты, не допускать обмана в ней. И действительно, никакое бедствие, ни чума, ни повальная смертность, ни опустошение страны вследствие грабежей и пожаров, совершенных неприятелем, не наносят божьему люду больше вреда, чем частая смена и коварная порча монеты. Какое бедствие, какие дьявольские козни столь беспощадно могут повергнуть в нищету и истощить и погубить христианский люд, что еще может нанести такой вред, как порча князем монеты. Вслед за ослаблением правосудия и усилением несправедливости силу берут не князья, а преступники, не правители божьего люда, а вымогатели лихие, люди самые алчные и злые, не боящиеся всемогущего бога: трижды и четырежды в год меняя монету, они сами, на погибель божьего люда, оказываются в сетях дьявола.

Такими недостойными ухищрениями, таким пренебрежением законов эти люди сужают границы княжества, которое я, по милости бога и благодаря могуществу народа, расширил до гор за Краковом[252], называемых Татрами.

Слава и честь короля — богатство народа его,

В тягость всегда королю бедность народа его».

[Князь Болеслав] хотел сказать еще многое, но последний час сковал уста князя и, прежде чем он смог что - либо сказать, он почил в бозе. Великий плач поднялся над ним, день же его смерти 7 февраля, в лето от рождества Христова 999.

34

В том же году Гауденций, он же Радим[253], брат св. Адальберта, был посвящен в епископы Гнездненской церкви. О том, насколько славный князь Болеслав II, поистине еще и сегодня достойный оплакивания, — да будет благословенно имя его, — с помощью меча расширил границы своего княжества[254], об этом свидетельствует апостольская власть в грамоте Пражского епископства[255]. После смерти [Болеслава II] ему в княжестве наследовал сын его, как было уже сказано, Болеслав III[256]; но он не имел отцовской удачи и счастья в делах и не сохранил достигнутых границ. Ибо польский князь Мешко[257], коварнее которого не было другого человека, вскоре с помощью хитрости захватил город Краков и всех чехов, которых застал там, уничтожил мечом. Князь Болеслав имел от благородной супруги двух сыновей: Ольдржиха и Яромира[258]; оба были гордостью матери.

Рос Яромир молодой один при отцовском дворе,

а Ольдржих был помещен при дворе императора Генриха[259], чтобы познать нрав, коварство и язык немцев. Спустя некоторое время оба [князя] — вышеупомянутый князь Мешко и Болеслав — сошлись в условленном месте на совещание. После обоюдных заверений в установлении между ними мира, что оба подтвердили присягой, князь Мешко пригласил Болеслава к себе и просил удостоить таим присутствием на пиру. [Болеслав], будучи человеком голубиной души, человеком беззлобным, ответил, что хочет делать все по совету друзей. Но какая беда может нанести больший вред, чем расположение врагов? Так как [Болеслав] не мог идти наперекор коварным их козням и наперекор своей судьбе, — о, это предчувствие князя! — то он призвал к себе наиболее благородных, тех, кого и ни предполагал оставить в княжестве [на время своего отсутствия] и кого считал самыми верными себе, и обратился к ним со следующими словами: «Если бы со мной что - нибудь случилось в Польше, что было бы вопреки вере и надежде, то я вверяю под ваше покровительство моего сына Яромира и оставляю его князем вместо себя». Сделав такие распоряжения, касающиеся княжества, он идет ослепленный на верное ослепление и вступает сопутствуемый дурными предзнаменованиями в град Краков на пир к вероломному князю Мешко. И тотчас, во время трапезы, были нарушены и мир, и доверие, и закон гостеприимства: князь Болеслав был схвачен и ослеплен; людей, сопровождавших его, или умертвили, или посадили в темницу. Между тем и домашние недруги князя Болеслава, из ненавистного и коварного рода Вршовцев[260], стали творить мерзкие преступления, неслыханные испокон веков. Первым среди них, как бы главой и зачинщиком злодеяний был Коган, человек особенно преступный и самый худший из всех дурных людей. Этот [Коган] и его родственники, люди недобрые, придя с сыном князя, Яромиром, на охоту в местность Велиз, узнали из слухов о том, что произошло с князем [Болеславом] в Польше, и сказали: «Что ты такой за человечишко, что сам, будучи хуже морской травы, хочешь еще стоять над нами и называться господином. Неужели между нами не найдется человека лучшего, который был бы более достоин господствовать над нами?» О, злой разум, о, негодная душа! То, о чем трезвые люди думают, то пьяные делают. Ибо жестокость их усилилась от выпитого вина, и они напали на своего господина, раздетым повалили навзничь и грубо связали по рукам и ногам; пригвоздив его копьями к земле, они стали прыгать через тело своего господина и играть в военные игры. Один из слуг по имени Говора, увидев все это, поспешно бежал в Прагу

И обо всем, что случилось, он князя друзьям рассказал.

Немедля он повел их на место безобразного зрелища. Когда те, что творили жестокую расправу, увидели стремительно приближающихся вооруженных людей, они, подобно летучим мышам, скрылись в лесу. Прибывшие застали князя полумертвым, жестоко искусанным мухами; над голым телом его, подобно рою пчел, носилась туча мух. Люди развязали [князя] и, положив его на повозку, отправили в город Вышеград. А слуге князя, его достойному всякой хвалы другу Говоре, была оказана такая милость: повсюду на торгах через глашатая было объявлено, что как сам Говора, так и его потомки навечно зачисляются в ряды благородных и родовитых. Кроме того, ему было пожаловано звание ловчего, которое связано с владением двором Збечно[261]; с тех пор и до сего времени, потомки [Говоры] владеют этим двором.

35

В то время как все это происходило в Чехии, князь Mешко пришел с сильным отрядом поляков, вторгся в город Прагу; и в течение двух лет, а именно: с года от рождества Христова 1000 по год рождества Христова 1001 владел им[262]. Однако город Вышеград сохранил верность своему князю и остался бесстрашным и неприступным. Тогда же князь Мешко отправил послов к императору. Предлагая громадную сумму денег, [Мешко] просил его заключить, в оковы и посадить в тюрьму сына князя Болеслава - Ольдржиха, который в то время был в распоряжении императора. О, непреоборимая жажда золота! Куда девалось могущественное право Римской империи? Движимый желанием обладать золотом, прельщенный грудой золота, император послушался князя и стал тюремщиком, палачом, чужого золота царем. И нет ничего удивительного в том, что [император] послушался князя. Ведь и в наше время Вацек, что родился у сельской мельницы, привел в Чехию — о, позорное деяние! — как борзую на золотой цепи, могущественного короля Генриха III.[263]

Что велит раб из рабов, то исполнит господин из господ: король бросил в тюрьму Борживоя, князя поистине справедливого, связав его по рукам и ногам, как будто он был человеком враждебным и лживым. Но обо всем этом в своем месте будет сказано подробнее[264].

36

В лето от рождества Христова 1002[265]. В то время, когда Христос обратил уже свое внимание на чехов и св. Вацлав стал оказывать им помощь, князь Ольдржих вернулся на родину. Нам неизвестно, бежал ли он тайно, или был освобожден по приказу императора. Ольдржих вступил в сильно укрепленный град Држевице[266] и оттуда послал преданного себе воина в Прагу, велев ему по прибытии туда внезапно среди ночи затрубить в рог и тем устрашить беспечного врага. Верный слуга немедленно исполнил приказание: поднявшись ночью на возвышенное место среди града, которое называется Жижи[267], он протрубил и громким голосом неоднократно прокричал:

«Поляки бегут в постыдном смятенье; нападайте же, чехи, бросайтесь в сраженье». При этих словах ужас и страх охватили поляков. Произошло это по божьему провидению и при посредничестве св. Вацлава. [Поляки] бросились бежать: одни, забыв обо всем, в том числе и об оружии, голыми вскакивали на неоседланных коней и обращались в бегство; другие, прямо с постели, устремлялись наутек без панталон. Некоторые при бегстве попадали с моста, так как враги намеренно его сломали; некоторые, убегавшие по крутой дороге, как в народе говорится, через хвост города, были задавлены в узких воротах из - за тесноты. Сам князь Мешко едва выбрался с немногими людьми. Все происходило так, как это бывает, когда люди бегут от страха: они вздрагивают при первом шелесте, и трепет увеличивает их страх. И хотя никто их не преследовал, им казалось, что сами скалы и стены кричат позади них и следуют по пятам бегущих. На следующее утро князь Ольдржих вступил в город Прагу и, поддавшись коварным внушениям внутренних недругов, о которых мы говорили выше[268], на третий день ослепил своего брата Яромира[269]. У князя Ольдржиха не было потомства от законного брака, так как жена его была бесплодна, но он имел прекрасного сына от одной женщины, по имени Вожена из рода Кржесины, которого он назвал Бржетиславом[270]. Возвращаясь однажды с охоты через одну деревню, [Ольдржих] увидел у колодца женщину, стиравшую белье. Окинув ее взглядом с головы до ног, Ольдржих почувствовал в груди сильный любовный жар. Женщина эта отличалась своей осанкой, была яснее снега, нежнее лебедя, белее старой слоновой кости, прекраснее сапфира. Князь тотчас послал за нею и взял ее в жены. Но старый брак он не расторг, ибо в те времена, если кто желал, мог иметь и двух и трех жен; для мужчины не было грешно увести жену другого, а для женщины не было грешно выйти замуж за чужого мужа. Если мужчина удовлетворялся одной супругой, а женщина одним мужем, что теперь считается целомудренным, тогда считалось позорным: люди жили как глупые животные, пребывая в общем браке.

37

В тот же год

Император, третий Оттон, с этого света ушел,

Жить чтоб на небе, где каждый верный живет.

Ему наследовал сын его, император Генрих[271]. Среди прочих великих дел, которые свершил он за свою жизнь во имя Христа, он воздвиг град на одной горе, приобретенной им за большие деньги у владельца того места Пабона; отсюда название Бабенберг[272], что значит гора Пабона. Там же Генрих основал епископство, которое наделил такими владениями и правами, что это епископство считается не последним, но вторым во всей Восточной Франции. Он построил там еще храм необыкновенной величины, посвятив его святой деве Марии и святому мученику Георгию; этот храм он также одарил столь щедро церковными атрибутами, золотыми и серебряными украшениями и разными королевскими драгоценностями, что мне представляется лучше об этом умолчать, чем рассказать меньше того, что было.

Но для пользы из многих событий я поведаю только одно.

Недалеко от названного города жил некий отшельник, который был преисполнен святой добродетелью, подобно архимандриту. Часто император, делая вид, что идет на охоту или придумывая еще какой - либо предлог, втайне захаживал к нему вместе со своим слугой и вверял себя его молитвам. А когда император узнал, что этот отшельник собирается идти в Иерусалим помолиться, он дал ему для тела и крови господних золотую чашу, которая в соответствии со своей величиной имела с обеих сторон ручки, которые мы в просторечье называем ушками, чтобы каждый мог легко ее поднимать. Дав отшельнику достаточно денег на дорогу, император просил его путем трехкратного погружения омыть чашу в Иордане[273], где Христос был крещен Иоанном. И что же? Божий человек отправился в Иерусалим и исполнил, как было сказано, окунув чашу трижды в воду Иордана. Возвращаясь затем через Константинополь, он шел через Болгарию. Здесь жил некий отшельник, который вел святую жизнь. Иерусалимский отшельник придя к [болгарскому], после многих и долгих собеседований с ним по вопросам святой веры смиренно просил молить бога о здоровье императора Генриха. На это тот ответил: «О его здоровье молить уже не следует, так как император Генрих перенесся из этой юдоли слез в места [отдыха] блаженных». Тогда отшельник стал настойчиво просить его сказать, откуда тот это знает. Тот сказал: «В последнюю ночь, когда я не вполне бодрствовал, но и не вполне спал, великое видение мне привиделось. Обширное, очень светлое, широкое и прекрасное поле, на нем я увидел отвратительных злых духов; из их ртов и носов исходило серное пламя; духи тащили за бороду упиравшегося императора Генриха, как бы на суд; другие [духи] вонзали в горло его железные вилы и кричали: «Он наш, он наш!» За ними, вдали следовали св. Мария и св. Георгий. Они были как будто печальны и как будто хотели вырвать императора. Они спорили [с духами], пока среди поля не появились весы, размером больше двух миль. На левую чашу духи положили большую тяжесть, неизмеримого и неисчислимого веса. Она означала плохие дела [Генриха]. На противоположную [чашу] св. Георгий положил, как я видел, большой монастырь со всей оградой, золотые кресты, украшенные драгоценными камнями, много перстней и груду золота, золотые подсвечники, кадильницы и множество облачений — все, что сделал император хорошего в течение своей жизни. Но та [чаша], на которой было плохое, все еще перевешивала, и [духи] кричали: «Наш, наш!». Тогда св. Мария взяла из рук св. Георгия большую золотую чашу и, трижды покачав головой, сказала: «Он, бесспорно, не ваш, а наш», и с большим негодованием она бросила чашу рядом с монастырем. Одна ручка при этом отломилась со звоном. От падения ее огненная вереница исчезла. Св. Мария взяла императора за правую руку, а св. Георгий — за левую, и они повели его, как я полагаю, в небесное жилище».

Иерусалимский отшельник, раздумывая над тем, что было рассказано, нагнулся к своей поклаже и тут нашел ручку, отбитую от чаши, что предсказал отшельник. И по сей день эта чаша, как свидетельство великого чуда, находится в монастыре св. Георгия в Бабенберге.

В лето от рождества Христова 1003 убиты были Вршовичи

38

В лето от рождества Христова 1004. Умер мученической смертью Бенедикт со своими друзьями. Во времена императора Генриха, правившего Римской империей после Оттона III, в Польше было пятеро монахов - отшельников, истых израелитов: Бенедикт, Матфей, Иоанн, Исаак, Кристиан и шестой Барнабаш[274]; уста их не знали обмана, а руки их не творили плохих дел. Я мог бы написать много о жизни этих отцов, но предпочитаю [сказать] немногое, ибо кушать всегда приятнее, когда пищу подают более скромно. Поведение их было похвальным, угодным богу, достойным удивления и примерным для тех людей, которые хотели им следовать. Ибо подвигам святых мы потому удивляемся, что, подражая им, такими же стать пытаемся. Несомненно, мы можем не без основания сравнить этих пятерых мужей с пятью порталами спасительной купели[275] или пятью мудрыми девами, обладавшими елеем милосердия: будучи сами бедными, они насколько могли, одаряли милосердием бедняков Христовых, укрывая их в своем жилище. Им была свойственна добродетель такого воздержания, что один только дважды, а другой — однажды в неделю принимал пищу, но ни один из них — ежедневно. Пищей же им служили овощи, приготовленные ими самими; хлеб они ели редко, рыбу никогда; горох и просо им дозволено было вкушать только на пасху. Пили они чистую воду, и ту в меру. Мясная пища им была противна; взглянуть на женщину означало для них заслужить проклятие. Одежда их, сотканная из волос конского хвоста и конской гривы, была грубой и суровой. Вместо подушки на постели был камень, покрывалом каждому служила рогожа, да и та старая.

Покоя не знали они, молились всю ночь напролет,

Народа грехи и свои хотели они замолить.

Тела их, посиневшие от истязаний, ныли; утомленные от бесконечных коленопреклонении, они исходили потом. С распростертыми руками, с глазами, устремленными вперед, без устали каждый молился, так как на небе быть стремился. Они никогда не разговаривали между собой, а только с пришельцами, и притом очень немного. Они были действительно исполнителями закона божьего, а не только его созерцателями. В самом деле, истязая самих себя, усмиряя свои страсти и желания своего тела, они несли духом и телом крест Христа. И в мыслях и на деле они приносили жертву, угодную богу; они делали это не за счет чужого имущества, а в ущерб собственному телу, так как ежедневно они били один другого.

И было обычьем у них, что поутру, рано вставая.

Они истязали себя, при этом молитву читая;

И падая ниц, говорил монах тогда брату монаху:

«Коль ты щадишь ты грешишь, бьешь если, — бей не щадя».

И стоявший с плетью отвечал: «Пусть будет, как хочешь!» И Христа он просит и брата истязает, говоря:

«Простит господин наш Христос, отпустит грехи наши, братья»,

Ложился на землю другой, свой зад под удар подставляя.

Не молвил — «брат, больно, не бей» — один от ударов другого,

А пел: «Надо мною ты сжалься, о боже» и «Бога вы славьте»[276].

Ведь сносится легче удар, коль терпятся муки охотно.

В то время, когда бог, видя свыше терпение, непорочную жизнь, твердость в вере и поступках [этих людей], решил уже вознаградить своих святых за страдания и с помощью чуда пути их в царство блаженных ввести, к ним прибыл князь Мешко, до которого дошла слава об их святом образе жизни. Он пришел к ним с немногими спутниками, желая довериться этим святым людям. Когда [Мешко] нужду их узнал, то деньги большие им дал, а именно, мешок со ста гривнами. Вступив [с этими людьми] в содружество и участвуя с ними вместе в молитвах, он радостным вернулся к своему двору, завещав им помнить о нем. [Святые отцы] не знали, что делать с деньгами, так как никогда их столько не имели. Они стояли в изумлении и, наконец, один из них открыл рот — а они не говорили друг с другом уже в течение полугода — и сказал:

«Где золота клад и сребра, убежище смерть там находит.

Тем, кого можно презренной деньгою купить, поля Елисейские трудно открыть, но поверженные в ужас, они будут адским мукам преданы в Этне. Без сомнения, это — искушение со стороны врага рода человеческого, который хочет превратить нас во врагов Христа. Ибо тот, кто становится другом суетного мира, тот превращается в недруга господу. Тот идет против бога, кто нс стоит на страже заветов бога. Ибо бог сказал: «Никто не должен служить двум господам»», И как бы поясняя это, монах добавил: «Вы не можете служить и богу и мамоне. Мы, бывшие до сих пор детьми скромности, превратимся в рабов мамоны. И разве те, что понесут золото, не задрожат при дуновении ветра? И разве

Не будет петь путник, идя

Без поклажи навстречу злодею?

Разве к нам не приходили часто разбойники? Но зачем им было нас убивать, если они ничего у нас не находили? И иногда, нанеся нам ранения, иногда, приняв благословение, они уходили в другое место. Но [теперь], наверное, уже пошла молва по свету, что мы любим мир, все мирское. Против нас говорят сами эти деньги, которые никогда не могут безмолвствовать: и вот - вот в дверях появится толпа разбойников, так как о том, что делают господа, обычно известно многим. Выбросить надо быстрее все серебро: беда от денег и зло, портит ведь души оно; пусть его тем отдадут, которые к нему льнут».

И вот, братья послали одного [из своей среды], по имени Барнабаш, который всегда ведал у них внешними делами, к князю, чтобы он сказал ему от их имени следующее:

«Хотя мы и грешники и люди недостойные, тем не менее мы всегда поминаем вас в своих молитвах. Мы никогда не имели серебра и иметь его не желаем. Ибо господь наш Иисус Христос требует от нас не серебра, а вдвое больше добра. Если монах имеет обол, то сам он не стоит обола. Возьми свое серебро: нам не положено иметь вещи недозволенные». Как только [посланец] отправился ко двору князя, тотчас, в первую же ночь, явился отряд грабителей. Они ворвались в дом и застали монахов за пением псалмов. Приставив мечи к горлу монахов, они заявили:

«Коль жить вы хотите, сребро, что храните,

Нам дайте не медля, и жизнь сохраните.

Нам точно известно, что деньги у вас короля».

Призывая бога в свидетели, монахи стали решительно отрицать наличие у них денег. «Деньги, которые вы ищете, — говорили они, — находятся уже в казне князя. Они не были нам нужны. Если вы не верите, то вот наше жилище, обыскивайте его, сколько угодно, только не причиняйте нам зла». Но грабители остались тверже камня. "Слова излишни, — сказали они, — или вы отдадите нам деньги князя, или подвергнетесь суровой смертной каре". Они тотчас же грубо связали монахов и в течение всей ночи подвергали их разнообразным пыткам и в конце концов всех их убили мечом. И вот таким образом ярость, безбожников перенесла монахов в царство небесное. Замучены были эти пять братьев — Бенедикт, Матфей, Исаак, Кристиан и Иоанн в лето от рождества Христова 1004, дня 11 ноября.

39

В лето от рождества Христова 1005.

В лето от рождества Христова 1006.

Заболела лихорадкой и была избавлена от телесных оков княгиня Гемма, эта жемчужина среди женщин. Посвященная ей эпитафия в стихах, которую я то ли сам видел, то ли мне кажется, что я ее видел, звучит так:

Здесь Гемма, жемчужина в жизни, лежит как прах простой.

Скажи, молю: «Смилуйся, боже, ты над ее душой».

В лето от рождества Христова 1007.

В лето от рождества Христова 1017. Дня 11 июня умер Тегдаг, третий епископ Пражской церкви. Он был достойным преемником святого епископа Адальберта: телом он был девственник, золотого нрава, прекрасный в своих поступках. По примеру своего предшественника Тегдаг преследовал вверенный ему народ за нечестивые дела и если не телесно, то духовно он испытал мученичество. Он умер не обычной смертью, не как все люди, но последовал господу в мире, в нем же он спит и почиет. В лето от рождества Христова 1018 [Тегдагу] наследовал епископ Эккард[277].

В лето от рождества Христова 1019.

В лето от рождества Христова 1020.

40

Между тем сын князя, Бржетислав, выйдя из детского возраста и став юношей, проявлял одну доблесть за другой: он выделялся среди других удачей в делах, стройным телом, красивой осанкой, большой силой и умом; он был мужественным во время несчастья и умеренно кротким во время удачи. Жил в те времена в Германии некий весьма могущественный граф по прозвищу Оттон Белый[278] по линии отца он был королевской крови. У него была единственная дочь Юдифь[279].

Красотою всех девушек мира она далеко превзошла.

Добрые отец и мать отдали [Юдифь] для обучения псалтири в монастырь под названием Свиной брод[280]. Монастырь этот был сильно укреплен и самым местоположением своим и своими стенами. Но разве какие - либо башни, пусть самые высокие, или какие - либо стены, пусть самые прочные, могут противостоять любви и удержать того, кто любит?

Все побеждает любовь, ей и король уступает.

И вот, прекраснейший юноша, храбрейший герой Бржетислав[281] услышал о необыкновенной красоте и благородстве упомянутой выше девушки и о знатном происхождении ее родителей. И он уже не мог сдерживать своего порыва, и, размышляя лишь об одном — попытаться ли ему силой похитить [Юдифь], или заключить с ней брак, получив приданое, он предпочел действовать достойно мужчины, а не просить со склоненной головой. Ибо он знал врожденную надменность немцев, спесь, с которой они всегда смотрят на славян и на славянский язык. Но всегда бывает так, что чем труднее завоевать любовь, тем сильнее страсть, которую разжигает в любовнике сын Венеры. Венера воспламенила разум юноши: он запылал подобно Этне. И Бржетислав сказал себе:

Иль я добьюсь почетного брака, или стану навечно посмешищем; не может такого быть, чтобы она не стала моей. Юдифь, любимая мной, будет всегда со мной: она благородством всех превосходит, из знатного рода сама происходит; для меня она солнца ясней, дороже жизни моей; пусть здравствует она всегда, да будет вечная богу хвала». И он тотчас же приказал тем из своих, которых он знал как весьма решительных и верных ему, оседлать хороших, выносливых лошадей, а сам сделал вид, что отправиться к императору намеревается и быстро вернуться собирается. Его люди выполнили, что было приказано, однако они не знали, что замышляет их господин. Их удивляло, что они едут так быстро; проделав весь путь приблизительно за семь дней, они под видом гостей въехали в ворота упомянутого монастыря. Сын князя запретил своим людям оглашать, кто он и откуда, и велел обращаться с ним, как если бы он был одним из них. И тут ему должен уступить итакиец, посредством хитрости нашедший сына Фетиды, здесь не должен хвастаться и илиакский пастух, похитивший Тиндариду из Амикл[282], ибо обоих их превзошел своей сметкой и крайней отвагой юноша Бржетислав. После того как путники получили разрешение переночевать в монастыре, Бржетислав, подобно волку, который обходит овчарню и выискивает, с какой стороны ему ворваться, чтобы похитить невинную овцу, стал проницательно и хитро осматривать монастырь. Он хотел ворваться в него силой, но не осмелился это сделать, так как не имел с собой достаточного числа воинов. По счастливой случайности в этот день был праздник. И вот, стократ желанная Бржетиславу девушка, Юдифь, вышла со своими служанками из монастыря, ибо по обычаю девушки звонили в церкви в колокола к вечерней службе. Когда отважный юноша увидел ее, он на радостях забыл о себе. Схватив девушку, он бросился бежать, подобно волку, который, выскочив из укромного места и похитив овцу, бежит, поджав хвост в поисках надежного убежища. Когда [Бржетислав] достиг ворот, он увидел, что они связаны цепью толще мельничной веревки: путь к выходу был закрыт. Острым мечом он тотчас же, как стебель, разрубил цепь. И по сей день на одном из звеньев этой цепи можно видеть след этого сильного удара. Преследователи напали на друзей князя, которые ничего не знали, оставаясь в своих шатрах; одним они повыкалывали глаза и поотрезали носы, другим поотрубали руки и ноги; тем временем князь с трудом спасался под покровом ночи с немногими из своих приближенных и с похищенной девушкой. Похищена же была девушка Юдифь в лето от рождества Христова 1021[283]. Чтобы не давать немцам законного предлога обвинять чехов в нанесении им обиды, герой Бржетислав после встречи со своим отцом Ольдржихом немедленно отправился со своей молодой невестой в Моравию. Ибо еще до этого отец дал ему во власть всю Моравию, изгнав из всех городов поляков; схватив многих из них и сковав их, как всегда, по сотням, он приказал продать их в Венгрию и дальше, ибо после смерти Болеслава II поляки действительно силой завладели как городом Прагой, так и всей Моравией.

В лето от рождества Христова 1022. В Польше происходило преследование христиан.

В лето от рождества Христова 1023, 8 августа, Эккард, четвертый епископ Пражской церкви, ушел с этого света с тем, чтобы обрести вечную жизнь. Этот епископ был человеком непреклонным по отношению к людям сильным, справедливым и умеренным по отношению к людям простым и кротким. Он был весьма красноречивым проповедником, верным слугой божьей челяди в отмеривании пшеницы. Эккард постановил, что каждый, кто имеет пахотное поле — будь это человек сильный и богатый или будь это бедняк — должен в качестве десятины платить епископу со своего феода или аллода[284] две меры: одну меру пшеницы и одну меру овса, причем каждая мера должна быть размером в пять ладоней и два пальца. До кого, как впервые было установлено при епископе Детмаре, в качестве десятины давали две копны хлеба; считается, что в копне пятьдесят снопов. После смерти [Эккарда] епископство занял Иззо[285], который в том же году, 29 декабря, получил посвящение от майнцского архиепископа.

41

В лето от рождества Христова 1024, 12 июля умер король Генрих[286].

В лето от рождества Христова 1025. Умер король Болеслав.[287]

В лето от рождества Христова 1026.

В лето от рождества Христова 1030.

В этом году князь Бржетислав нанес поражение венграм и опустошил Венгрию до города Остригома[288]. В том же году, 30 января, пятый епископ Пражской церкви Иззо

Из этого мира ушел, на небе покой обретя.

[Иззо] был благородного происхождения, но еще благороднее он был в своих поступках. Он сам делал сперва то, что предписывал другим. И мало кто знает так свое жилище, как он знал тюрьмы и дома обездоленных. Для него не оставалось неведомым, сколько людей вновь увидело свет

И много ли праведных смерть отправила к черным теням.

Кроме того, Иззо имел обыкновение ежедневно кормить четыре десятка бедняков; сам заботясь о них, он благословлял пищу и питье и с приветливым видом распределял их между ними. Он отличался и телесной красотой, голова его была покрыта белыми, белее лебедя, волосами, поэтому он и получил, как говорят, свое прозвище: белый и ласковый епископ Иззо.

Следовал Север[289] за ним — епископ по счету шестой

Во времена своей юности [Север] отличался удивительным проворством, так как он превосходил своей услужливостью всех людей, которые были при дворе князя;

Север ревностно, и что было еще приятнее, верно служил своему господину. Он был первым в несении духовной службы, но не менее был предан и светским занятиям; будучи всегда неразлучным спутником князя во время охоты, он первым оказывался при убийстве дикого кабана; обрезав у него хвост, очистив и приготовив, как это любил князь, он подавал кабана к столу, когда приходил господин, поэтому князь Ольдржих часто говорил ему:

«О, что скажу тебе, Северу, — прими на веру, за столь приятную еду полагать есть основания, что достоин ты епископского звания». Такими и подобными делами он снискал милость князя и нравился всем.

В лето от рождества Христова 1031. В праздник святых апостолов Петра и Павла майнцский архиепископ посвятил Севера в епископы[290]. В том же году родился Спитигнев[291], сын Бржетислава.

В лето от рождества Христова 1032. В лето от рождества Христова 1037. Умер князь Болеслав[292], которого Мешко лишил зрения.

42

В том же году, 9 ноября, князь Ольдржих,

Царство земное покинув, небесное царство обрел.

Яромир, о котором мы упоминали выше, будучи лишен зрения, находился в это время, как ему было наказано князем Ольдржихом, в деревеньке Лисе[293]. Услышав, что его брат умер, он, встав на рассвете, приказал отвезти себя на повозке в город Прагу. Когда он туда прибыл, брат его был уже отнесен в церковь св. Георгия; стоя у погребальных носилок, Яромир произнес с рыданием слова, которые потрясли всех стоявших вокруг людей:

«Горе мне! Что мне другое сказать.

Повторять [лишь осталось] все время: «Увы мне!»

Жаль мне тебя, брат, и жаль твоей горестной смерти!

Вот ты здесь мертвый лежишь, и ни мне, ни тебе ни к чему уж

Власть короля, быстротечная, тленная власть.

Еще третьего дня ты был благородным князем, а сегодня — ты недвижим. Завтра ты станешь пищей для червей, а затем превратишься в легкий пепел, и о тебе останется лишь пустое предание. Ты лишил меня зрения и не любил меня так, как должен брат брата любить.

Ты предпочел бы не делать того, что тогда совершилось,

Знаю — мне бы и зренье вернул, если б сделать потом было можно.

Ибо обнаружены и открыты твои и добрые и дурные дела.

А теперь я прощаю тебя, от сердца всего я прощаю.

И молю, чтобы бог отпустил милосердно твой грех.

И пусть дух твой теперь почиет в блаженном покое»[294].

После того, как был исполнен погребальный обряд, Яромир взял племянника Бржетислава и повел его к княжескому престолу. И как всегда это делают при избрании князя, через ограду верхнего дворца народу бросили 10 тысяч или больше монет; это сделали для того, чтобы он не напирал на княжеский трон, а лучше собирал брошенные ему монеты. Когда князь воссел на престоле и воцарилось молчание, Яромир, взяв племянника за правую руку, сказал народу: «Вот ваш князь!» В ответ народ прокричал одобрительно трижды: «Krlsu», что означает «Kyrie eleison». Яромир вновь обратился к народу: «Подойдите сюда, — сказал он, — те, кто из рода Муницев! Подойдите те, что из рода Тептицев»[295]. И так он называл по именам тех, которые были ему известны как более сильные по оружию, более верные и храбрые во время военных действий, как более выдающиеся своим богатством. Убедившись в том, что все они здесь, [Яромир] сказал: «Так как судьба не дозволяет мне быть вашим князем, то мы ставим и утверждаем князем над вами Бржетислава и желаем, чтобы вы слушались его, как подобает слушаться князя, и чтобы оказывали ему должную верность, как надлежит делать в отношении своего государя. Тебе же, сын мой, я напоминаю и буду неоднократно об этом напоминать: людей этих почитай, как отцов, люби их, как братьев; при всех обстоятельствах имей их в качестве советчиков. Им вверь и управление города и народ: благодаря им Чешская страна стоит, стояла и будет стоять вечно. А тех, кто принадлежит к Вршовцам — беспутных сыновей нечестивых отцов, внутренних недругов нашего рода, внутренних врагов, — ты сторонись, как грязного колес;), и избегай общаться с ними, ибо они никогда не были нам верны. Меня, невинного человека, своего государя, они сначала связали и подвергли различным насмешкам, а потом своей врожденной хитростью и коварными советами они добились того, что брат лишил меня, брата своего, зрения. Всегда помни, сын мой, завет св. Адальберта, который, по причине совершенных [Вршовцами] жестокостей, своими святыми устами утверждал, что они трижды должны подвергнуться разорению, и подверг их проклятию в церкви. По воле бога Вршовцы уже дважды подвергались наказанию. Пусть подвергнутся в третий раз, об этом позаботится судьба». Слушая слова [Яромира], [Вршовцы] ожесточились в сердцах, скрежетали зубами, как львы. Несколько дней спустя, Коган, о котором мы упоминали выше[296], подослал [к Яромиру] своего слугу. И когда слепец в ночной час очищал желудок в отхожем месте, ему в спину нож слуга вонзил и все внутри его пронзил. Так князь Яромир, праведный муж, умер, как божий мученик, в лето от рождества Христова 1038, дня 4 ноября месяца.

До сих пор мы включали деяния древности в первую книгу. Но поскольку люди, по словам блаженного Иеронима[297], иначе повествуют о виденном ими самими, иначе о том, о чем лишь слышали и иначе о вымышленном ими, мы всегда лучше рассказываем о том, что нам лучше известно, поэтому мы теперь попытаемся, с божьей милостью и с помощью св. Адальберта, рассказать о том, что мы или сами видели, или достоверно установили со слов тех, кто сам видел [описываемое][298].

Завершена первая книга «Чешской хроники».

КНИГА 2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начинается предисловие [обращение] к Клименту, аббату Бржевновского монастыря[299]. Духовному отцу Бржевновского монастыря, Клименту, справедливо носящему свое имя, всегда преданному учению, Козьма, что недостойно должность декана занимает, общения с ангелами желает. Я размышлял много над тем, что мне лучше всего послать человеку, известному столь высокой святостью, человеку, которому золото и серебро представляются ничтожными, а нравятся только духовные ценности[300]. И решил, что будет лучше всего, если я последую твоему желанию. Ибо я узнал через твоего клирика Деокара[301], который по-дружески мне об этом тайно поведал, что ты с удовольствием увидел бы те строки, которые я в свое время написал для Гервазия. Будучи ободрен представившимся случаем и под влиянием уговоров милого друга, я хочу предложить твоему отеческому вниманию не только то, что ты желал, но также и вторую, пусть так назову, книгу моего повествования.

В ней я изложил, насколько мне довелось узнать о них, события со времен Бржетислава, сына князя Ольдржиха, до времен его тезки, сына короля Вратислава[302]. И хотя ты, почтенный отец, не перестаешь почерпать знания из святого писания и из глубоких источников философии, однако, [надеюсь], не откажешь

Свои ты святые уста омочить в ничтожном напитке.

Ведь нередко случается, что после крепких вин и усыпляющих напитков человек чувствует естественную жажду, и тогда глоток чистой воды приятнее чаши сладкого питья.

Часто бывает — сын Марса, утомленный своим снаряженьем,

С радостью, бросив оружье, в девичий идет хоровод

Или с мальчишками вместе гоняет он обруч железный.

Поэтому и ты, о святой отец, оставь на время большие тома силлогистики и прочти это мое маленькое сочинение, по мыслям детское, по стилю сельское[303]. Если ты обнаружишь где-либо в нем места, достойные посрамления и насмешки, то непременно сохрани их в памяти, дабы с дарованной тебе богом мудростью когда-нибудь тщательно исправить их. А если ты встретишь в некоторых местах стихи, написанные как бы метрическим размером, то знай, что, сочиняя их, я понимал, что делаю то, в чем неискусен. Будь здоров.

Начинается вторая книга.

1

Утвердившись на отцовском престоле, князь Бржетислав[304] в своих делах, угодных богу и людям, шел по стопам предков и, превзойдя их в доблести, достиг ее вершины. Подобно тому, как солнце силой своего блеска затмевает и ослабляет свет звезд и луны, так Бржетислав, этот новый Ахилл, новый Титид[305], своими новыми победами затмил отважные дела и самые блестящие победы своих предков, ибо бог был столь милостив к нему, что щедро наделил его такими неистощимыми доблестями, которые другим людям отпускает лишь частично.

[Бржетислав], без сомнения, обладал всеми высокими достоинствами, так как по смелости в военных делах он превосходил Гедеона[306], по физической силе — Самсона[307], а по своей мудрости — Соломона[308]. Благодаря этому он, подобно Иосии, выходил победителем из всех сражений и имел столько золота и серебра, что был богаче царей Аравии. Обладая в изобилии неисчерпаемыми богатствами и неустанно раздавая дары, [Бржетислав]

Походил на текущую реку, где вечно вода не иссякнет.

Жена его, Юдифь, из благородного рода, была весьма плодовита и принесла пятерых сыновей. Они были замечательного телосложения и превосходили ростом других подобно тому, как горы Гематии[309] [превосходят другие горы]; они отличались особой мудростью, честность их ни с чем несравнимой была, а добродетель безупречной слыла, провинившимся они милостиво прощали их грех, были полны добродетелей всех. Первородным сыном был Спитигнев, вторым по рождению — Вратислав, третьим по порядку — Конрад, четвертым — Яромир, пятый и последний — Оттон — был самым красивым[310]. О жизни и славе сыновей Бржетислава будет сказано на своем месте, насколько это позволит запас слов. Когда они находились еще в детском возрасте, они в поступках своих уподоблялись уже зрелым мужам. Отец

Благородство детей своих видя, угадывал в них свою славу.

И не меньше, чем он, ликовала, любуясь сынами, их мать по причине такого их успеха и великой славы.

2

В это время благороднейший польский князь Казимир покинул этот свет, сыновья же его — Болеслав и Владислав[311] были еще младенцами и питались грудным молоком, и единственной надеждой на спасение осталось для поляков жалкое бегство в разные края. Понимая это, [чешский] князь Бржетислав, на четвертом году своего княжения, счел за лучшее не упускать представившийся случай наказать своих недругов и как можно скорее отомстить за те обиды, которые в свое время князь Мешко нанес чехам. Посовещавшись со своими [приближенными], Бржетислав решил напасть на поляков и немедленно оповестил всех о своем страшном решении, разослав по всей чешской стране, в знак своего приказа, петлю, сплетенную из лыка[312]. Это означало, что, кто прибудет в лагерь позднее назначенного срока, то пусть знает, что будет без промедления повешен в такой петле на виселице. Когда в мгновение ока воины собрались все до одного вместе, Бржетислав [вторгся] в польскую страну, лишенную своего князя; он вошел в нее как враг и подобно тому, как буря, нарастая, свирепствует, повергая все, так [и он] резней, грабежом и пожаром опустошал деревни и силой врывался в укрепления. Вступив в главный город поляков, Краков, он разорил [его] до основания и завладел его богатствами; помимо этого, Бржетислав извлек из казны старые сокровища, а именно громадное количество золота и серебра, спрятанное в ней прежними князьями. Он предал огню также и остальные города, сравняв их с землей. Когда [чехи] прибыли к граду Гедеч[313], горожане и крестьяне, сбежавшиеся в град, не имея возможности противостоять натиску Бржетислава, вышли ему навстречу и вынесли золотой жезл, что было знаком того, что они сдаются. Они покорно просили Бржетислава переправить их со скотом и остальным их имуществом в Чехию. Князь, вняв просьбе, переселил их в Чехию и дал им значительную часть леса под названием Чрнин[314]; назначив одного из их среды начальником и судьей над ними[315], он предписал, чтобы как они, так и их потомки вечно пользовались теми законами, которые они имели в Польше; по названию города, [из которого они переселились], их до сих пор называют гедчанами.

3

Затем чехи пришли к главному городу поляков — Гнездно[316], [расположенному] недалеко от вышеназванного города; природа местности и стены делали Гнездно хорошо укрепленным, однако он был легко доступен для врагов, так как население его было немногочисленным. В те времена в Гнездно, в базилике святой богородицы приснодевы Марии, покоилось самое драгоценное сокровище — тело блаженного мученика Адальберта. Как только чехи овладели без боя городом, они с великой радостью вошли в святую церковь и, пренебрегая всякой добычей, просили выдать им драгоценные мощи св. Адальберта, пострадавшего за Христа. Епископ Север, видя безрассудство чехов и чувствуя, что они готовы творить все дозволенное и недозволенное, попытался отвратить их от дерзких поступков такими словами:

«Братья мои! — сказал он, — сыны божьей церкви! Не так легко это, как вы считаете, чтобы кто-либо из смертных необдуманно коснулся святого тела того, кто был полон божеских добродетелей. Я очень боюсь, что если мы решимся столь безрассудно поступить, то можем понести наказание через лишение рассудка или зрения, или через изувечение членов. Поэтому [прежде] вы должны в течение трех дней соблюдать пост, покаяться в своих прегрешениях, отречься от кощунственных оскорблений, нанесенных вами [этому святому], и от всего сердца обещать, что вы не сделаете этого впредь. По милосердию бога и патрона вашего св. Адальберта, я надеюсь, что если мы останемся преданными вере и будем постоянно молиться, то нам не будет отказано в надежде на выполнение наших просьб». Однако слова епископа показались чехам безрассудными. Они затыкали уши. чтобы не слышать его, и стали сильно теснить его, стремясь захватить святые мощи. Так как те были захоронены за алтарем, возле стены, и их нельзя было достать, не разрушив алтарь, то негодные руки и дикое безрассудство совершили это безбожное дело. Однако божья месть все же не миновала их, ибо когда они начали творить свое безрассудное дело, они остановились, лишенные своих чувств, и около грех часов у них не было ни голоса, ни осязания, ни зрения. Так длилось до тех пор, пока, при поддержке милости божьей, они не вернулись вновь в прежнее [состояние]. И тогда, с запоздалым раскаянием, они выполнили наказ епископа. И чем больше их наказывала воля божья, тем ревностнее они отдавались молитвам. В течение трех дней они постились и беспрерывно богу молились.

4

На третью ночь, когда епископ Север отдыхал от утренних занятий, ему явился в видении святой епископ Адальберт и сказал: «Передай князю и его людям следующее: отец небесный даст нам то, что вы просите, если вы не будете повторять тех злодеяний, от которых отреклись в источнике крещения». Утром епископ [Север] передал это князю и его людям. Те тотчас же с радостью отправились в церковь св. Марии и, распростершись на земле перед гробницей св. Адальберта, они долго все вместе молились. Затем князь, поднявшись и встав на амвоне, прервал молчание следующими словами: «Хотите вы исправить свои вероломные поступки и образумиться от дурных дел?» И они со слезами воскликнули: «Мы готовы исправить все, что было сделано плохого нами и нашими отцами в ущерб господу богу и навсегда отказаться от дурных дел». Князь, протянув руку к святой гробнице, обратился к толпе народа со следующими словами: «Братья, протяните и вы правые руки свои к богу и прислушайтесь к моим словам. Я хочу, чтобы вы подтвердили их присягой в своей вере. Итак, первым и самым важным моим решением пусть будет такое[317]: ваши супружеские связи, которые до сих пор были общими, как у неразумных животных и были подобны блуду, отныне должны подчиняться церковному закону, должны быть тайными и такими, при которых каждый мужчина жил бы, довольствуясь одной женщиной, а каждая женщина — одним мужем. В том случае, если жена отвергнет мужа или муж отвергнет жену и ссора между ними доведет до разрыва, я не желаю, чтобы тот из них, кто не хочет вернуться к прежней законной связи, был отдаваем в рабство, как это принято, согласно обычаю нашей страны; пусть он лучше, кто бы он ни был, изгоняется но нашему твердому решению в Венгрию, пусть никоим образом никому не разрешается выкупать его за деньги, а ему возвращаться в нашу страну, чтобы плохой пример одной овцы не заразил всю овчарню Христа». Епископ Север сказал: «Кто поступит иначе, пусть будет проклят. Такому же наказанию пусть подвергаются девицы, вдовы и прелюбодейки, все те, о которых известно, что они лишились своего доброго имени, презрели стыд и предались блуду. Ибо, если они вступают в брак по своей воле, без принуждения, то зачем же они совершают прелюбодеяния и избавляются преждевременно от своего плода, что является самым тяжким из преступлений?» Затем князь добавил: «Если жена заявит, что она нелюбима мужем, а муж ее избивает и притесняет, то пусть их дело будет решено божьим судом[318]; тот, кто будет признан виновным, пусть будет наказан так, как наказывают виновного. Это же относится и к тем, кого обвиняют в убийстве; пусть имена их архиепископ назовет правителю города[319], и пусть правитель призовет [этих людей], если они будут сопротивляться, пусть он посадит их в тюрьму и держит там до тех пор, пока они должным образом не раскаются; если же они будут отрицать [свою виновность], то пусть их подвергнут испытанию горячим железом и святой водой с тем, чтобы узнать, виновны ли они. Пусть архиепископ укажет правителю или князю братоубийц, отцеубийц, убийц священнослужителей и других, кто виновен в подобных уголовных преступлениях; пусть он, сковав им руки, изгонит из страны, дабы они, подобно Каину, скитались по земле, как изгнанники». Епископ Север сказал: «Пусть будет подкреплено клятвой это справедливое решение князя. Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешника». Князь продолжал: «Тот, кто учреждает или покупает корчму, тот — источник всякого зла, откуда происходят кражи, убийства, прелюбодеяния и прочие дурные дела». А епископ Север [сказал]: «Тот пусть будет проклят». И князь сказал: «Если нарушитель этого постановления, корчмарь, будет схвачен, то его надлежит остричь и привязать к столбу; глашатай должен бить его, пока не устанет. Имущество виновника, однако, не должно быть отнято, но только напитки в корчме следует вылить на землю, чтобы никто не осквернил себя гнусным питьем. Если же будут захвачены люди, которые пили [в корчме], то их следует держать в тюрьме до тех пор, пока каждый из них не внесет в казну князя по 300 монет». Епископ Север сказал: «Что постановил князь, мы подтверждаем нашей властью». Князь продолжал: «Мы также совсем не разрешаем торговать в воскресные дни, так как в нашей стране люди чаще всего посещают торги по воскресеньям, чтобы в остальные дни заниматься своими делами. Если, однако, в воскресенье или другой какой-либо праздник, когда положено праздновать и быть в церкви, кто-либо будет застигнут за рабским трудом, пусть тогда священник заберет изделие [этого человека] и запряженный скот, обнаруженный при работе, а виновный пусть уплатит в казну князя 300 монет. Так же поступить и с теми, кто хоронит своих мертвых в поле или в лесу, зачинщики этого дела должны [дать] священнослужителю вола и 300 монет в казну князя; мертвого же пусть похоронят заново на кладбище верных. Это все то, что ненавидит бог и что отвратило св. Адальберта, и он оставил нас, своих овечек, и предпочел уйти поучать чужие народы. Поклянемся же вашей и нашей верой и присягнем в том, что не будем больше этого делать». Так сказал князь. А епископ, призвав св. Троицу и взяв кадило, стал слегка подымать крышку гробницы, в то время как остальные священники пели семь псалмов и другие молитвы, подобающие этому святому делу. Когда епископ приподнял крышку гробницы до конца и гроб был открыт со святыми мощами, то на всех, находящихся в церкви, снизошло такое приятное благовоние, что они в течение трех дней не нуждались в пище, как бы насытившись обильными кушаньями; за это время там выздоровело много больных. И когда князь, епископ и некоторые из придворных посмотрели [в гроб], они увидели, что лицо и одежда святого светлы, а тело его настолько уцелело, что казалось он служил в этот день святую торжественную обедню. Тогда священники запели «Те deum laudamus», а миряне «Kyrie eleison», и голоса их достигали неба. И князь, со слезами радости на лице, сказал: «О, блаженный Адальберт, мученик Христов, ты всегда и всюду относился к нам милосердно; взгляни же на нас с привычной тебе любовью и смилуйся над нами, грешными! Позволь нам, хотя и грешным, отнести тебя на твое место, что в Пражской церкви». И произошла удивительная, весьма изумительная вещь: если третьего дня они не могли тронуть надгробия с места, то теперь князь и епископ без труда сняли тело [святого] с саркофага. И покрыв тело шелком, они поместили его в верхнем алтаре так, чтобы народ смог принести дары, предназначенные богу и святому. В тот же день на алтарь было возложено 200 гривен.

О, бог всемогущий, великий, ты жизнью всей управляешь,

Царишь самолично над миром и правишь вселенною всей;

Чего ты, Христос, не захочешь, то в мире твоем не свершится;

Кто бы из смертных, не видя, мог бы поверить тому,

что тот, кто был увенчан в царстве небесном, позволит отнести свое тело обратно к неверным народам, если еще при жизни, раздраженный их дурными поступками, бежал от их общества. Но если мы вспомним об еще более великих господних и древних чудесах, о том, как израильский народ перешел море, сохранив ноги сухими; о том, как из твердой скалы потекли воды; о том, как творец мира появился на свет от девы Марии, то мы уже не будем удивляться тому, что произошло, а лучше будем покорны богу, который может делать и делает все, что захочет, и будем все приписывать его милости.

Милость господня снизошла на сердце князя и внушила ему, чтобы он перенес также и тело архиепископа этого города, Гауденция, покоившееся в тон же церкви. Как мы сказали[320], [Гауденций] был не только телесно, но и духовно братом св. Адальберта и неразлучным спутником его во всех трудах и заботах. Если он и не перенес мученическую смерть вместе с Адальбертом телесно, то духовно он был вместе с ним во время нее. Ибо невозможно было бы, чтобы меч не пронзил его душу, когда он видел, как копья язычников разрубили на куски тело его брата, и он желал быть убитым таким же образом. Князь и епископ сочли также необходимым перенести с большим почетом вместе с телом святого и останки пяти братьев, о жизни и мученичестве которых мы говорили выше[321]. Останки их покоились в том же городе, но в другой церкви. Что же далее?

5

В канун праздника святого епископа Бартоломея [чехи] счастливые и радостные вернулись со своей священной ношей в Чехию; они расположились лагерем у главного города Праги, у реки Рокитницы[322]. Сюда на рассвете стала стекаться процессия из духовенства и всего народа. Длинные ряды ее едва смогли развернуться на широком поле. Порядок процессии был такой:, сам князь и епископ несли на плечах дорогую ношу — тело мученика Христова Адальберта; за ними аббаты несли останки пяти братьев; дальше шли архипресвитеры, неся [тело] архиепископа Гауденция; затем следовали 12 избранных священников, они с трудом выдерживали тяжесть золотого распятия, ибо [князь] Мешко дал на этот крест столько золота, что вес его был равен тройному весу самого Мешко; на пятом месте шли люди, несшие три тяжелые золотые плиты; их положили вокруг алтаря, где покоилось тело святого. Самая большая плита имела пять локтей в длину и десять ладоней в ширину, была богато украшена драгоценными камнями и прозрачными плитками.

И с краю плиты драгоценной стихами написано было,

Что золота либров три сотни являются весом ее.

Наконец, более ста телег везли громадные колокола и все сокровища Польши. За этим следовала бесчисленная толпа благородных людей со скованными руками и с цепями на шеях. Среди них, увы! шел пленник —

Мой сотоварищ по клиру, по положенью священник.

О, этот день, пусть будет он славой для чехов, пусть навечно останется в памяти, пусть будет прославлен святыми службами и достойно отпразднован; пусть с большим благочестием его почтут благодарственным пением, пусть будет то праздник для всех, богатым и бедным приносит успех; пусть во имя его раздадут милостыню, пусть его ознаменуют всяческие добрые деяния, пусть 3а радостью следует радость.

О, Прага, счастливая столица, некогда при князе святом началось твое возвышены?, блаженный епископ теперь твое украшение; сегодня град великий радость вдвойне переживает, которую господь-бог ему посылает. Благодаря этим двум оливковым ветвям

За земли сарматов, саригов[323] о граде сем слава летит.

Это перенесение останков благословенного мученика Христова Адальберта произошло в лето от рождества Христова 1039, 1 сентября,

6

Однако при всех этих счастливых событиях, ниспосланных богом, не обошлось без подлого доносчика, который довел до сведения апостольского двора[324] о том, что произошло, и заявил, что чешский князь и епископ нарушили божественные законы и запиты святых отцов и что если папа оставит это безнаказанным, то будут попраны права апостольского двора, которые надлежит защищать во всем мире. Как только об этом стало известно, немедленно было созвано священное собрание, на котором читались церковные законы и изучалось священное писание. Князь и епископ, несмотря на то, что они отсутствовали [на этом собрании], были обвинены в дерзости. Одни считали, что князь должен быть лишен всех достоинств и отправлен в изгнание на три года; другие — что епископ должен быть отстранен от своей должности первосвященника и до конца жизни должен оставаться в монастыре; были и такие, которые заявили, что обоих следует поразить мечом проклятия.

7

Между тем в Рим прибыли послы чешского князя и епископа от имени их и всего народа. Они свое порученье хорошо выполняли: не рассчитывая на красноречье, дары щедро давали. Когда им было предоставлено слово, послы перед лицом папы и священного совета в таких выражениях изложили причины своего посольства:

«О, святейший правитель христианской церкви и апостольской столицы! О, отцы, записанные в книгу бытия, вы, которым вверена власть судить и вместе с тем оказывать милосердие кающимся! Будьте милосердны к тем, кто признает свои прегрешения, пощадите тех, кто кается и просит о снисхождении. Мы признаем, что совершили недозволенное и поступили вопреки церковным законам. Но вследствие отдаленности [нашей] страны и краткости времени, мы не успели вовремя отправить посла на ваше святое собрание. И каково бы ни было то, что мы сделали, однако знайте, отцы, знайте все вы, собравшиеся здесь, мы сделали это не по необдуманности, а на великую пользу христианской вере и из благих побуждений. Но так как благие побуждения зачастую превращаются в порок, то, о, святые отцы, согласно вашему решению, искупить мы готовы свои прегрешенья». В ответ на это апостольский отец ответил кратко: «Если раскаиваешься, то грех не вредит». Удалившись с совета, послы воспользовались отведенным им жильем, ибо на следующий день они должны были выступить в суде и изложить свое дело. Но в ту же ночь послы князя и епископа обошли [членов священного совета]; с помощью денег они подкупили строгость кардиналов, посредством золота склонили правосудие, вознаграждениями добились снисхождения, подарками смягчили судебное решение. На следующий день, когда послы опять предстали перед священным советом, апостолический государь открыл свои святые уста, полные многозначительных и важных слов, и сказал: «Как более строго наказывают тех, кто упорствует в своем нечестивом деле, так и мы легко оказываем поощрение тем, кто признает свою вину и стремится к раскаянию, и на раны, нанесенные врагом, изливаем целебное милосердие. Великий грех похищать чужое. Еще большее, однако, прегрешение грабить, а тем более захватывать в плен христиан, захваченных продавать, как диких животных; особенно отвратительно то, что натворили вы в Польше, о чем мы получили достоверные известия. Церковные законы свидетельствуют, что никому не дозволено без нашего разрешения переносить с места на место святые мощи. Это же запрещают и постановления святых отцов, божественные изречения предписывают карать мечом проклятия тех, кто посмел совершить что-либо подобное. Но поскольку вы совершили все это по неведению или исходя из добрых побуждений, то мы постановляем, что ваши князь и епископ [искупят] свой необдуманный поступок тем, что они воздвигнут в подходящем месте монастырь и наделят его всеми церковными угодьями и привилегиями. Mы предписываем им также поставить в этот монастырь испытанных людей и установить там, как требует обычай, должности священнослужителей, чтобы они ревностно отправляли в монастыре службу богу за верующих, как живых, так и усопших навеки. Пусть по крайней мере таким образом содеянное вами преступление получит искупление перед лицом господа». Послы были очень обрадованы и немедленно отправились обратно в путь. Они доставили [своему] князю решение папы, и он, повинуясь этому решению, как божественному, учредил прекрасный монастырь в честь святого мученика Вацлава в городе Болеславе, на берегу реки Лабы, где Вацлав в свое время принял свою мученическую смерть. И по сей день можно наблюдать, как многочисленная толпа братьев совершает там службу богу; там имеются священник и храм, славящийся большой святостью.

8

В лето от рождества Христова 1040. Молва, которая хуже любого бедствия на свете, которая раздувается за счет лжи и, прибавляя многое к малому и ложь к правде, растет на лету, эта молва дошла до императора Генриха II[325] и донесла в сто раз больше, чем было на самом деле, — что чехи увезли из Польши множество золота и серебра. Тогда император стал искать случая, чтобы каким-нибудь образом отнять у чехов золото, о котором ему говорили. Через своих слуг император отдал распоряжение, чтобы все золото, до последнего обола, взятое [чехами] в Польше, было доставлено ему в установленный срок, иначе он грозил войной. На это славяне ответили:

«Мы никогда не ведали ущемления своих прав и по сей день мы находимся под властью короля Карла и его преемников. Народ наш никогда не восставал, он всегда был во всех войнах и будет тебе верным, если ты будешь обходиться с нами справедливо. Пипин, сын Карла Великого[326], установил закон, чтобы мы ежегодно давали преемникам императора 120 отборных волов и платили 500 гривен; причем нашу гривну считают равной 200 деньгам. Наши люди из поколения в поколение подтверждают это[327]. Мы каждый год платили тебе без возражения и хотим платить и твоим преемникам. Но если ты намереваешься возложить на нас новое бремя, не предусмотренное законом, то мы предпочтем лучше умереть, чем нести непривычную тягость». На это император ответил:

«У королей всегда в обычае прибавлять что-либо новое к прежним законам, ибо закон устанавливался не в одно время, но благодаря преемникам королей возник ряд законов. Тот, кто управляет законами, законам не подчиняется, ибо у закона, как говорят в народе, нос из воска, и король, у которого рука железная и длинная, направляет его куда захочет. Король Пипин поступил так, как ему было угодно. Если же вы теперь не сделаете того, что я хочу, то я покажу вам, каким количеством раскрашенных щитов я располагаю и чего я могу добиться с помощью войны».

9

Разослав немедленно по всей стране грамоты, император собрал очень сильное войско. Он приказал саксам вторгнуться в Чехию по другой дороге, которая ведет через Сербию[328] и из леса выводит в [чешскую] землю, через град Хлумец[329]. — В те времена князем саксов был Эккард[330], они повиновались ему во всем, как королю. Эккард был человеком очень благоразумным и обладал большим уменьем в области управления государственными делами. С детства он был предан военному делу, но тем не менее никогда не одерживал в войне победы. — Сам же император расположился лагерем по обоим берегам реки Ржезны[331]. На следующий день, пройдя град Камб[332], он приблизился с войском к лесу, который разделяет Баварию и Чехию. Здесь он узнал, что чехи сделали завалы на дороге, ведущей через лес. Это привело его и негодование, и гнев, достойный императора, охватил его. Тряхнув трижды головой, он открыл уста с такими словами: «Пусть они воздвигнут стены выше леса, пусть выстроят башни до небес. Подобно тому, как тщетно раскрывать сети на виду у птиц, так напрасно чехам воздвигать заграждения против немцев. Даже если они вознесутся над облаками и скроются средь звезд.

Но в гибели люди, в несчастье стеною себе не помогут», —

Изрек, повелев он, чтобы воины сразу все вторгнулись в лес.

Сам же император пошел впереди войска. Поднявшись на высокую гору, что среди леса, он воссел на треножник и, обращаясь к стоящим вокруг князьям своего государства, сказал:

«В этой долине таится чехов негодное племя.

Подобно полевым мышам, они спрятались в своих норах».

Однако император обманулся в своих предположениях, так как укрепление чехов находилось за другой горой. Тогда, называя каждого отдельно по имени, император послал в сражение сначала маркграфов, а затем вооруженных рыцарей, приказав им идти в сражение пешими и в таких словах пророча им победу: «Вам не придется вступать в тяжелый бой, — сказал он, — стоит вам только спуститься вниз, как они наверняка от страха побегут, ибо не смогут выдержать вашего натиска. Вперед, вперед, мои соколы! Хватайте пугливых голубей! Будьте подобны диким львам! Действуйте по обычаю волков, которые, ворвавшись в овчарню, не думают о количестве овец и не приступают к еде, пока не растерзают все стадо».

10

И тотчас же, следуя приказу короля, войско, закованное в броню, ринулось вниз. Знатнейшие стали состязаться друг с другом за первое место в битве. Было видно, как, подобно прозрачному льду, блестели ряды, и когда лучи солнца на оружье упали, листья деревьев и вершина горы засияли. Однако, опустившись, в долину, они там никого не обнаружили: со всех сторон был только густой лес и непроходимая чаща. И, как это обычно бывает в любом сражении, те, которые следовали позади, помимо своей воли напирали на идущих впереди. Поэтому, под давлением идущих сзади, знатные [воины], уже и так утомленные, вынуждены были переправиться и через другую гору. Пересохшие от жары и жажды языки их прилипали к нёбу; не хватало сил, слабели руки; люди уже с трудом переводили дыхание, но тем не менее остановиться не могли. Тогда некоторые [из них] стали через щиты сбрасывать свои латы, другие останавливались и прислонялись к деревьям, жадно глотая свежий воздух, некоторые, наконец, повалились, как деревья, ибо все они были людьми толстыми и непривычными к ходьбе и пешему бою; и когда войско подошло к укреплению, из всех уст раздался крик удивления, а от усталых тел, как облако, поднялись испарения. Увидев это, чехи некоторое время колебались, но затем, когда поняли, что у противника не хватает сил, смело выскочили из своего укрепления.

Непобедимая богиня Беллона[333] сестра Фортуны, придала им силы. О, изменчивая судьба! Ты никогда не бываешь постоянной.

Своим колесом ненадежным ты знатных во прах повергаешь,

И лица людей благородных подковы железные мнут

Коней боевых и ретивых, что мчатся на полном скаку.

Лошадь рассекает копытом чресла, дважды перепоясанные украшенными пурпуром поясами, и растаскивает внутрености, [подобно] вязке [сена] или путам на своих ногах.

Но стыдно писать мне о знати,

Столь быстрой смертью погибшей.

Там было повержено столько знатных мужей, сколько не было убито ни на Фессалийских полях[334], ни во времена Суллы[335], ни во время какого-либо мора. Говорят, никогда столько немецкой знати не погибало от вражеского меча. Так предчувствия обманули императора, который оставался на вершине горы. Ибо он никогда не думал, что враги смогут одолеть его воинов. Увидев, что победители, покрытые кровью, приближаются, император вскочил на коня и, схватившись за гриву, вонзил шпоры ему в бока. И если бы в то время не было коня наготове, то в тот же миг римский император без промедления опустился бы в подземное царство[336].

11

В то время, когда происходили описываемые события, саксы, во главе с князем Эккардом, о котором я говорил выше, вторглись в Чехию. Они вражески опустошили одну малую область, находящуюся у реки Билины. Между тем князь их, получив известие, что славяне одержали зловещую победу над императором, остановился у моста Гневин[337], на реке Билине, в большом колебании размышляя, следует ли ему попытать в битве счастье, или лучше вернуться столь постыдно на родину. Он решил, однако, прежде разведать настроение князя [Бржетислава] и, испытывая его через послов, обратился к нему с такими назидательными словами: «Ты радуешься, что одержал победу посредством оружия. Однако было бы гораздо лучше, если бы ты добился того же путем просьбы. Не пытайся быть больше того, чем ты есть, так как трудно тебе лезть на рожон. Ибо если вы не добьетесь милостивого к себе отношения того, кто вошел в вашу страну, щадя и жалея вас, с незначительным числом людей, то вскоре он придет с таким громадным войском, для которого не хватит ваших источников и которое едва вместит ваша земелька. И тогда то, что последует, будет хуже того, что было. Поэтому я вновь напоминаю и даю тебе совет, чтобы не лишиться всего того, что ты имеешь, пошли императору через верных себе людей изрядную, приличествующую королю, сумму денег. Деньги преодолевают все: они успокаивают разгневанных, примиряют врагов. Они расположат императора в твою пользу и снищут тебе его милость». Князь Бржетислав в гневе отверг полезный совет и, опершись на рукоять меча, сказал послам: «Скажите вашему Эккарду: довольно с меня твоих советов, не думай, что ты чего-либо добьешься своими напоминаниями. Пусть тебя слушают эти твердоумные саксы[338] и неразумные люди, полагающие, что ты что-либо смыслишь. Если же ты не уйдешь без всякого насилия в течение трех дней из моей страны, то этим вот мечом я отсеку твою голову и положу ее устами на твой зад. Не занимает меня, что при дворе происходит, и пока меч висит на боку Бржетислава, из груди императора будет течь кровь, а не молоко». Когда эти слова были переданы князю Эккарду, он хотя и не легко это перенес, тем не менее неохотно, подобно волку, который потерял добычу и преследуемый собаками, с поджатым хвостом, бежит в лес, с большим позором отступил в Саксонию. Князю Бржетиславу донесли, что правитель Орик[339], стоявший во главе города Билина, подкупленный деньгами саксов, не оказал им сопротивления при охране укрепленного града и расположил дозоры там, где леса были проходимы. Князь [перед тем] поставил Орика во главе всего войска, пришедшего из Моравии, а также над тремя отрядами, которые были посланы на помощь ему из Венгрии. Разгневанный князь приказал тотчас сбросить Орика в пучину реки, выколов ему глаза, отрезав руки и ноги. Это произошло в лето от рождества Христова 1041.

12

В лето от рождества Христова 1042. Император Генрих, всегда блестящий победитель, решив отомстить за гибель своих знаменитых [воинов], вступил по трем дорогам в страну чехов и разорил ее почти всю. Многие города, которые чехи оставили, будучи не в силах защищать их, он предал огню и, подойдя к городу Праге, расположил свои отряды напротив него, на холме Шибеницы[340]. Мне неизвестно ничего из того, что там произошло и что было бы достойно упоминания, но стоит, пожалуй, рассказать, что

В стан императора ночью из города тайно бежал

епископ Север; как я полагаю, [он сделал это] из боязни, что будет лишен епископского стола за неповиновение своему господину. Видя это, Бржетислав,

Что делать не знает, а горе ему переполнило душу.

И он стал раскаиваться в том, что повел войну против императора и отверг предложение Эккарда, и счел за лучшее вести войну просьбами и с помощью их одолеть того, кого в свое время не одолел в битве. [Бржетислав] попытался отвести от себя страшный гнев императора такими словами:

«Ты войны ведешь, император, что славы тебе не добудут.

Ведь наша земля в твоем владении, мы твои и хотим быть твоими. Ведь известно: кто жестоко обращается со своими подданными, тот страшнее, чем жестокий враг. Если ты хочешь испытать силу своего войска, то мы не представляем для тебя никакой ценности. И зачем тебе испытывать свою мощь против как бы ветви, сорванной ветром. Ведь когда ветру уже ничто не мешает, он утихает. И ты уже стал тем, кем хотел быть,-победителем.

В ореоле победы ты лавром венчаешь чело, [император]».

Вместе с тем [Бржетислав] обещал императору 1500 марок денаров, что составляло дань за три прошедших года. И сразу же

Подобно тому, как огонь, что языками пылает,

если вылить на него много воды, утихает и, наконец, от воздействия обильной воды гаснет, так и

Сумма изрядная денег Генриха гнев потушила.

Ибо он, который некогда неприязненно вступил в нашу страну, приняв деньги, заключил [с князем] мир и милостиво повернул домой.

13

В лето от рождества Христова 1043. В Чехии был такой голод, что от него погибла третья часть народа.

В лето от рождества Христова 1044.

В лето от рождества Христова 1045. 9 октября умер монах Гюнтер.

В лето от рождества Христова 1046. 19 мая шестой епископ Пражской церкви, Север, освятил монастырь в городе Болеславе.

В лето от рождества Христова 1050.

В лето от рождества Христова 1051.

В лето от рождества Христова 1052. Умерла Вожена, супруга князя Ольдржиха, мать Бржетислава.

В лето от рождества Христова, 1053.

В лето от рождества Христова 1054. Князь Бржетислав вернул полякам город Вроцлав и другие города[341] на том условии, что они будут платить ему и его преемникам ежегодно 500 гривен серебром и 300 гривен золотом.

В лето от рождества Христова 1055. Когда

Князь Бржетислав — что вершиной слыл добродетелей славных,

Был изумрудом средь чехов, светочем предков своих —

подчинил себе, с божьей помощью, всю Польшу, когда, дважды уже победив Венгрию, он в третий раз принял решение напасть на нее и, выйдя вперед, поджидал свое войско в городе Хрудим, в это время его поразила болезнь. И когда [Бржетислав] почувствовал, что ему становится все хуже и что силы начинают покидать его, он призвал к себе первых людей страны, оказавшихся как раз в это время при нем, и обратился к присутствующим со следующими словами: «Судьба моя меня призывает, черная смерть витает уже перед моим взором. Поэтому я хочу указать и доверить вам, как преданным мне людям того, кто должен после меня управлять государством. Вы знаете, что княжеский род наш отчасти по причине бездетности, а отчасти по причине преждевременной смерти своих представителей сократился до меня одного. Теперь же, как вы видите, по милости бога, я имею пятерых сыновей. Я не думаю, что полезно будет разделять Чешскую страну между ними, ибо всякая страна, которую делят на части, начинает пустеть. Так уже пошло от сотворения мира и от начала Римской империи, так продолжается и до нашего времени, что любовь между братьями — явление редкое. Об этом свидетельствуют постоянные примеры: Каин и Авель, Ромул и Рем[342], мои предки — Болеслав и св. Вацлав. Если посмотреть, что умели два брата натворить, то можно представить, что могут пятеро учинить. Вот почему чем более могущественными и сильными вижу я своих сыновей, тем худшее [будущее] предчувствую своим великим духом. Ведь полны родители мыслей всегда о том, чтоб детей их не ждала беда. Поэтому и следует вперед позаботиться, чтобы после моей смерти между моими [сыновьями] не возникло никакого несогласия из-за того, кому править страной. Поэтому, во имя бога, прошу вас и приказываю вам присягнуть во имя вашей верности мне, что верховное право и престол в княжестве будет всегда получать старший по рождению среди сыновей моих и внуков[343] и что все его братья и те, кто происходит из княжеского рода, будут под его властью. Поверьте мне, если княжеством не будет управлять самодержец, то дело дойдет до того, что вы, вельможи, погибнете, а народу будет нанесен большой ущерб». Так он сказал и

Дух к небесам устремился, тело покинув его,

и, минуя толпу стоящих вокруг людей, вознесся на небо. Это произошло 10 января.

Вопль тут великий раздался, после того, что случилось.

Сколь благоразумным и проницательным был князь Бржетислав в божественных законах и в делах человеческих, сколь щедрым был он в раздаче милостыни, сколь благочестивым покровителем церквей и вдов, описать не хватило бы и красноречья Цицерона[344]. Оно иссякло бы прежде, чем была бы описана каждая из заслуг Бржетислава в отдельности.

14

После смерти Бржетислава все чехи, как великие, так и малые, с общего согласия, единодушно избрали под пенье сладостной песни «Kyrie eleison» своим князем первородного сына его — Спитигнева[345]. Это был муж весьма красивый, с волосами чернее смолы, с длинной бородой и веселым лицом, со щеками белее снега и легким румянцем на них. Что добавить еще?

Славен был муж и прекрасен, — весь с головы и до пят[346].

В первый же день после своего восшествия на престол Спитигнев совершил удивительное и великое дело. памятное на века. А именно, он приказал, чтобы сколько бы ни нашлось людей немецкого происхождения — все, будь то богатые, бедные или странники, были высланы в течение трех дней из Чехии[347], Спитигнев не разрешил остаться даже своей матери — Юдифи, дочери Оттона[348], о которой мы упоминали выше[349]. Он изгнал также и аббатису [монастыря] св. Юрия, дочь Бруно, которая оскорбила его в свое время резкими словами[350]. Как-то его отец, Бржетислав, перестраивал стены вокруг всего города Праги, и Спитигнев, который владел в то время Жатецкой областью, пожалованной ему отцом, возводил со своими людьми стену вокруг монастыря св. Юрия. И получилось так, что стену никак нельзя было правильно провести, не разрушив стоявшую там печь аббатисы. Печь обвязали уже веревкой. Когда некоторые заколебались, следует ли [разрушать ее], к ним подошел сын князя, [Спитигнев], и, как бы делая из этого посмешище, с громким смехом приказал сбросить тотчас же печь в речку Брусницу. При этом он сказал: «Не отведать сегодня госпоже аббатисе горячих пирогов». Услышав это, разгневанная аббатиса вышла из монастыря и, чувствуя себя сильно задетой словами княжеского сына, обратилась к. нему с такими язвительными словами, приведя его ими в замешательство:

«Сколь грозны те башни и грады, что ты добываешь так славно,

Победу над печкой отпразднуй — победа твоя велика.

Пусть лавром и златом червонным чело увенчают героя,

Пусть службу отслужат монахи и колокол громко звонит.

Ты выбросил печь аббатисы, ты, князь, сотворил это чудо!

Мне стыдно об этом поведать, что сделать не стыдно тебе».

Князь выслушал молча, не дрогнув, всю речь, словно кость проглотивши,

Он с гневом вздохнул, выпрямляясь, и злость глубоко затаил.

Когда же он был возведен на престол, то, прежде чем-войти в церковь св. Юрия, он обратился к аббатисе с такими словами: «Мне кажется, что теперь, когда аббатиса изгоняется вон из нашей страны, священникам более приличествует распевать песнопения и звонить в колокола, чем это было тогда, когда ломали ее печь. И вот смелый, славный оружием муж торжествует победу и чело его венчает лавровый венок уже не по случаю завоевания башен и городов, а по случаю изгнания тебя, аббатисы, владелицы этой печи». И, согласно приказу, аббатису быстро усадили на воз и в более короткое время, чем то, которое потребовалось, чтобы рассказать об этом, вывезли за пределы Чехии.

15

После происшедшего новый князь отправился в Моравию, чтобы навести в ней новые порядки. В свое время его отец разделил Моравию между своими сыновьями: половину ее он отдал Вратиславу, а вторую часть — Конраду и Оттону[351]. Яромир, отданный в учение, пребывал в то время еще в стенах школы. Князь Спитигнев послал грамоту первым людям Моравии. В этой грамоте он поименно перечислил из всех городов мужей, которых считал самыми лучшими и благородными, и приказал им, во имя сохранения их жизни, выйти навстречу ему к городу Хрудиму. Указанные люди выполнили приказ и встретили князя уже за сторожевыми воротами, в Грутовом поле[352]. Князь был разгневан тем, что они прибыли не в указанное им место. Он приказал их схватить и связать и отправил их в заключение, распределив по разным городам. Коней и оружие их князь разделил между своими, а сам отправился в Моравию. Брат его Вратислав, услышав об этом, очень испугался и ушел в Венгрию, оставив свою жену в городе Оломоуце. Король Андрей[353] принял [Вратислава] весьма приветливо и все время обращался с ним с уважением. Князь же Спитигнев, устроив все в Моравии согласно своему желанию, взял к себе своих братьев, чтобы они были с ним при его дворе. Конрада он поставил во главе ловчих. Оттона сделал начальником над пекарями и поварами. Захваченную же невестку свою Спитигнев сослал в один сильно укрепленный град под названием Лешчен[354], поручив надзор за ней правителю града Мзтишу.

Однако Мзтиш сторожил [узницу] не так, как подобало сторожить такую госпожу, ибо каждую ночь он прикреплял цепью ее ногу к своей. Муж [узницы], узнав об этом, пришел в сильное волнение. О том, как он отплатил правителю города за столь необдуманные действия, станет ясно из последующего.

16

По прошествии месяца, при посредничестве епископа Севера и вельмож, князь освободил невестку и дал сопровождающих, чтобы ей возвратиться к мужу. Однако она должна была скоро родить, и по причине быстрого пути она причинила себе вред. Через три дня эта прекраснейшая из женщин испустила дух, так как не смогла разродиться недоношенным ребенком. Король Андрей, видя как его гость сокрушается по поводу смерти жены,

Стал юношу тешить в печали и с лаской ему говорить:

«Дорогой мой гость, да сделает господь тебя счастливым. А что до остального, то возложи на бога заботы и надежды свои и он сделает так, что твою печаль скоро заменит радость. Ведь часто бывает, что к человеку приходит удача как раз оттуда, откуда он меньше всего ее ждет. Будь мужествен [при мысли] о смерти своей жены и не убивайся сверх меры, как будто с тобой одним произошло что-то необыкновенное. Ведь всем людям известно, что

Всякое тело людское снова к исходу идет».

Сказав так,[король Андрей] повел печального [гостя] к столу, где они подкрепились обильной едой и повеселели от изысканных вин. По воле случая у короля была единственная дочь, по имени Адлейта[355], уже созревшая для брачного ложа, очень красивая собой;

У всех женихов и надежды и страсть будила она.

И едва гость увидел ее, он полюбил ее горячо; добрый король не препятствовал [этой любви] и вскоре выдал дочь замуж [за Вратислава]. Когда об этом узнал князь Спитигнев, он предусмотрительно стал думать о том, как предотвратить нападение своего брата вместе с венграми на Моравию. Он отправил послов [к брату], вызвал его из Венгрии и вернул ему города, которые тому дал некогда отец в Моравии. Ибо князь Спитигнев в разрешении дел был человеком благоразумным и знал, когда следует натянуть тетиву, и когда опустить. Среди других его достоинств я прежде всего хочу указать одно главное, которое достойно упоминания и может служить его потомкам примером для подражания. Было у него в обычае, находясь во время великого поста в монастыре, среди монахов и каноников, раздавать там милостыню, присутствовать на всех службах и ревностно отбывать вечерни и молитвы. Так что еще до утренней службы коленопреклоненный или с простертыми руками, он прочитывал весь псалом. После ночной же службы, подобно монахам, он хранил молчание до первой обедни; еще натощак приводил в порядок церковные дела, а после обеда вершил светский суд. Епископский плащ и сутану священника[356], которую он надевал поверх в начале поста, он носил в течение всех сорока дней, затем в страстной четверг он отдавал одежду своему капеллану[357], считая, что будет правильным и угодно богу, чтобы тот, кто трудился во время покаяния, не уходил с пустыми руками в день великого праздника.

17

В лето от рождества Христова 1056.

В лето от рождества Христова 1057.

В лето от рождества Христова 1058. 2 августа умерла чешская княгиня Юдифь, жена Бржетислава, которую Спитигнев, ее сын, изгнал из своей страны. Не умея иначе отомстить своему сыну за нанесенную ей обиду, она вышла замуж за Петра, венгерского короля[358], в отместку Спитигневу и всем чехам. Впоследствии сын ее, князь Вратислав, перенес тело ее из Венгрии и похоронил ее в Праге, рядом с ее мужем Бржетиславом, в церкви святых мучеников Вита, Вацлава и Адальберта.

В лето от рождества Христова 1059.

В лето от рождества Христова 1060, когда князь Спитигнев на праздник св. Вацлава прибыл в Прагу, он увидел, что церковь св. Вита не столь велика и не вмещает всего народа, который приходит на святое празднество. Эту церковь воздвиг еще сам св. Вацлав, он построил ее наподобие круглой римской церкви, в ней находилось тело самого св. Вацлава. Вацлав построил также и другую церквушку — смежную, расположенную как бы в портике [той] церкви. Посреди нее, в узком месте, стояла гробница св. Адальберта. [Спитигнев], полагая, что лучше будет, если обе церкви будут уничтожены, а вместо них будет построена одна большая для обоих святых, сразу же большим кругом обозначил место для [новой] церкви и приказал заложить ее основу; закипела работа, стали воздвигать стены. Однако преждевременная смерть князя в следующем году неожиданно прервала это хорошее его начинание. В этом году, в то время, когда войско отправилось на войну[359] и военные знамена были уже подняты и князь проделал уже около одного дня пути, навстречу ему вышла одна вдова. Плача и рыдая, она стала целовать ноги князя, бежала за ним и кричала: «Государь, отомсти за меня моему противнику». Князь же сказал: «Я это сделаю, когда вернусь из похода». Тогда вдова спросила: «А кому ты поручишь отомстить за меня на тот случай, если ты не вернешься? Почему ты отказываешься заслужить награду от бога?» Тогда князь, по просьбе какой-то одной вдовы, прервал поход. Он справедливым судом отомстил за нее ее противнику. Что скажете на это вы, теперешние князья, не обращающие внимания на вопли стольких вдов, стольких сирот, надменно и с большим тщеславием взирающие на них?[360] Такими своими милосердными поступками, как мы уже сказали, Спитигнев снискал себе прозвище, и все называли его отцом духовным, защитником вдов. Но мы часто видим, как по тайному божьему промыслу дурные люди остаются, а хорошие — умирают. Так и этот, столь благородный муж, был отнят у этого света. Это произошло 28 января в шестой год княжения в лето от рождества Христова 1061.

18

После смерти Спитигнева на престол был возведен, с согласия всех чехов, брат его Вратислав, разделивший Моравию между своими братьями: восточную часть, которую раньше получил он сам, он отдал Оттону; эта часть была более пригодна для охоты и более обильна рыбой. Западную часть, ту, что граничит с немцами, отдал Конраду, который к тому же знал немецкий язык. Эта область более равнинна, покрыта полями и лугами и более плодородна.

Между тем в то время, когда солнце входило в первую часть созвездия Рыбы, юный и способный Яромир услышал о смерти своего брата Спитигнева, которого почитал со страхом и любовью не меньше, чем отца. Откинув свои детские опасения, он оставил учение и вернулся в Чехию в надежде получить некоторую часть из отцовского наследства. Князь Вратислав, брат его, считая, что Яромир заботится больше о светских подвигах, чем о подвигах на поле святой веры, стал упрекать [брата] в упрямстве. «Будь осторожен, брат, — сказал он, — берегись, чтобы из-за своего отступничества не быть отрезанным от целого, членом которого ты стал, и не угодить в ад. Некогда милость божья избрала тебя по предопределению своему для духовного звания; поэтому отец наш отдал тебя в учение, имея в виду, что ты станешь достойным преемником епископа Севера, если по милости божьей переживешь его».

С наступлением марта месяца, в первую его субботу, в праздник посвящения в духовное звание, Вратислав постриг Яромира в священники, сделав это помимо воли Яромира и при явном его противодействии. В присутствии самого князя Яромир был посвящен в сан дьякона, перед всеми прочел евангелие и, согласно обычаю, прислуживал епископу во время обедни. После этого новый дьякон, а скорее его следовало бы назвать старым отступником Юлианом, недостойно отбросив щит святого воинства, презрев полученную им через возложение руки милость, надел рыцарский пояс и со своей дружиной бежал к польскому князю[361] у которого оставался вплоть до смерти епископа Севера.

19

В то время Мзтиш, сын Бориса, правитель города Билины, человек очень смелый и отличавшийся большим красноречием и не меньшим благоразумием, хотя он и помнил, что не пользуется у князя доверием, так как в свое время, по распоряжению своего господина [Спитигнева], держал под стражей жену Вратислава, однако смело вошел во дворец князя и изложил ему покорно свою просьбу в следующих словах: «По милости твоего брата я построил церковь в честь святого апостола Петра. Соблаговоли, князь, прибыть на торжество ее освящения и вместе с тем порадовать город своим посещением, не презри моей покорной просьбы». Хотя князь Вратислав не забыл об обиде, некогда нанесенной его жене Мзтишом, тем не менее, принимая во внимание свое новое положение, он затаил гнев в сердце своем и ответил: «Я приеду, порадую свой город и сделаю, чего потребуют обстоятельства и справедливость». Правитель [города] не понял слов, произнесенных князем. Горячо поблагодарив князя, он ушел обрадованный и стал готовить все необходимое для большого пира. Князь и епископ прибыли. После того, как церковь, расположенная в подградье, была освящена, князь отправился на обед в город, епископ же и правитель города также сели за обеденные столы, но во дворе Мзтиша, находившемся перед церковью. И во время обеда пришел посланец и сказал правителю города на ухо: «Ты лишен должности правителя города, она передана Койате, сыну Вшебора». Названный Койата был в то время первым человеком при дворе князя. На это Мзтиш ответил: «Вратислав является князем и господином, поэтому пусть он делает со своим городом все, что ему угодно. Но не во власти князя лишить мою церковь того, чем она теперь располагает».

Если бы, однако, в ту же ночь, Мзтиш не бежал, воспользовавшись советом и помощью епископа, то он, несомненно, был бы ослеплен и лишен ноги, к которой когда-то приковывал жену князя.

20

В лето от рождества Христова 1062. 27 января умерла княгиня Адлейта, мать Юдифи и Людмилы, а также Бржетислава Младшего и Вратислава, который умер в ранней юности, 19 ноября. По прошествии приблизительно года после смерти княгини Адлейты, князь Вратислав взял в жены Сватаву[362], дочь польского князя Казимира, сестру Болеслава и Владислава. Имел от нее четырех детей, наделенных хорошими способностями: Болеслава, Борживоя, Владислава и Собеслава. О них, даст бог, будет достаточно подробно рассказано в своем месте.

21

В лето от рождества Христова 1063. В лето от рождества Христова 1067. 9 декабря Север, шестой епископ Пражской церкви,

Со света земного ушел, чтоб вечности дар получить.

Он в достаточной мере познал, что такое счастливая и несчастливая судьба, ибо некогда князь Бржетислав схватил его, заключил в оковы и посадил в тюрьму. Свой мученический удел он переносил одинаково тяжело и наедине и на глазах у всех. На протяжении почти всего того времени, пока он был епископом, Север правил Чешским и Моравским епископствами нераздельно, как единым епископством, и это не вызывало никакого сопротивления, ни возражения. Он правил бы так и дальше, если бы не уступил, после смерти Спитигнева, весьма настоятельной просьбе князя Вратислава, согласившись на то, чтобы в должность моравского епископа был возведен Ян[363]. Однако прежде Север добился пожалования такого феода и аллода или возмещения за его услугу, что было подтверждено многими свидетелями, а именно за уступленное Моравское епископство выбрать себе 12 лучших деревень в Чехии, кроме того ежегодно получать из княжеской казны 100 гривен серебра, а также и впредь владеть двором и угодьями, относящимися к церкви Секиржкостел[364], что в Моравии. Помимо этого [во владении его оставались] деревня Сливница[365] с торгом и град Подивин, там же расположенный на реке Свратка[366], названный так по имени своего основателя Подивы, иудея, позже крещенного. Как передают, до Севера в Моравии также был свой епископ, по имени, как я полагаю, Врацен[367]. О том, какое столкновение имел Яромир[368] преемник Севера, с упомянутым епископом Яном, будет рассказано в своем месте.

22

Конрад и Оттон, узнав об уходе пражского епископа ко Христу, послали за своим братом Яромиром и вызвали его из Польши. Они сняли с него рыцарский пояс, и он снова облачился в священническую одежду и принял пострижение. Между тем князь Вратислав, стремясь обезопасить себя на будущее и опасаясь, чтобы брат его, вновь став епископом, не вступил в сговор с указанными братьями против него, стал думать, как бы лишить [Яромира] епископства. В то время при дворе князя находился Ланц, некий капеллан, родом из Саксонии. Он происходил из знатного рода, был очень образован и пользовался уважением. Ланц стоял во главе Литомержицкой церкви[369], нравственные качества и образ жизни его не противоречили званию епископа. И так как он всегда сохранял верность князю, тот прилагал все усилия, чтобы Ланц стал пражским епископом. Между тем Конрад и Оттон прибыли из Моравии, привезя с собой брата Яромира. Они стали настойчиво упрашивать князя не забывать о братских узах, об отцовском наставлении и о присяге, которую отец их взял со своих подчиненных и согласно которой они должны были после смерти епископа Севера выбрать в епископы Яромира. Князь [Вратислав] был человек хитрый, весьма искушенный в притворстве и в сокрытии [истинных] побуждений в различных делах. Подобный лисице, которая бежит не туда, куда направляет свой хвост, он, затаив в душе одно, высказал своим братьям другое. «Не следует, — сказал он, — человеку одному судить о деле, для решения которого необходимо заслушать мнение всех. Но поскольку большая часть народа и начальников войска отправилась уже в лагерь, то нет более подходящего, как я полагаю, места для обсуждения этого дела, чем сторожевые ворота [Чешской] страны. Там находятся все самые родовитые из народа, там — самые знатные, там правители [городов] и лучшие люди из духовенства — все те, по решению которых должно происходить избрание епископа». Все это князь [Вратислав] проделал для того, чтобы, находясь там среди своих рыцарей под защитой оружия и стражи, получить возможность противостоять воле своих братьев и, как он хотел, возвести в епископы Ланца. Однако, дурные намерения князя не увенчались успехом, ибо всякая власть от бога[370]. И епископом не дано быть тому, кому это не предопределено или не дозволено богом.

23

Что же еще? Они отправились к сторожевым воротам, через которые идет дорога на Польшу, и там, в месте по названию Добенин[371], князь созвал народ и знатных людей на совет. Братья [князя] стали по правую и левую сторону от него. Вокруг ворот разместились духовенство и правители [городов], за ними стали воины. Князь позвал Ланца, и когда тот встал посредине, князь представил его народу. Громким голосом князь сказал [Ланцу]: «Изо дня в день ты оказываешь мне отличную, верную службу, и это побуждает меня сегодня сделать то, что я хочу осуществить, чтобы потомки [на твоем примере] учились быть верными своим господам. Вот, возьми перстень и посох. Ты будешь главой Пражской церкви и пастырем святых овец». Ропот пронесся в народе, и не прозвучал голос одобрения, как это обычно бывает при избрании епископа. Тут Койата, сын Вшебора, правитель дворца, стал проявлять большое нетерпение. Человек правдивый и прямой в разговоре, он, стоя по правую руку от Оттона, брата князя, сильно толкнул его в бок и сказал: «Что же ты стоишь? Или ты ονος λυρας?[372] Почему ты не поможешь своему брату? Разве ты не видишь, что твоего брата, княжьего сына, оттесняют, что на епископскую кафедру выдвигают выскочку, чужеземца, человека, который пришел в [чешскую] страну без одежды. Если князь нарушит клятву, [данную] отцу, то [плохо] нам будет и души предков наших должны будут воздать за это и понести наказание от бога за нарушение присяги. Ведь нам известно, что ваш отец Бржетислав взял с нас и с наших отцов присягу именем нашей веры, что после смерти епископа Севера епископом станет ваш брат Яромир. Мы стремимся осуществить это, как можем». [Далее, обращаясь к князю, он сказал:] «И если тебе не нравится брат твой, то почему же ты считаешь ничтожным наше духовенство, не малое по численности и равно одаренное знанием, как этот немец. О, если бы у тебя было столько епископств, сколько ты видишь [здесь] священников, которые и родились в Чехии и достойны епископского сана! Уж не думаешь ли ты, что чужеземец любит нас и расположен к этой стране больше, чем местный житель? Ведь такова уж человеческая натура, что любой человек, к какой бы стране он ни принадлежал, всегда не только любит больше свои народ, чем чужой, но даже чужие реки он повернул бы, если бы мог, в свое отечество. Мы скорей предпочтем положить на епископскую кафедру собачий хвост или ослиный кал, чем возвести на нее Ланца. Твой брат, блаженной памяти Спитигнев, кое-что понимал, когда в течение одного дня изгнал из страны всех немцев[373]. До сих пор еще живет римский император и пусть живет. Ты сам становишься им, когда присваиваешь себе власть и жалуешь епископский посох и перстень голодному псу. Но [знай]: ни ты, ни твой епископ не останетесь безнаказанными, пока живет Койата, сын Вшебора».

24

Тогда Смил, сын Вожена, правитель города Жатец, вместе с Койатой взял за руки Конрада, Оттона и Яромира и сказал: «Пойдемте, посмотрим, что сильнее: хитрость и притворство одного человека или справедливость и удивительное терпение трех братьев, которых объединяет одинаковый возраст, единая воля, единое могущество и которых поддерживает большинство воинов». В лагере началось сильное волнение среди народа. «К оружию! К оружию!» — стали кричать некоторые. Опрометчивое избрание нового епископа было всем ненавистно. Вследствие этого большая часть войска перешла к трем братьям и расположилась лагерем у града Опочно[374]. Так как другая часть воинов ушла в лес еще до этого, то князь, видя, что он как бы покинут и не защищен от наступления братьев, стремительно бежал, опасаясь, что братья прежде него захватят Прагу и город Вышеград. Однако с пути своего он отправил к братьям посла, через которого заявил им: «То, что произошло, я сделал не благодаря красноречию Койаты, сына Вшебора, и не благодаря Смилу, сыну Божена, у которого на языке мед, а на сердце яд. На все это я пошел по их же дурным и коварным советам. Уж я их ..если буду жив! Но сдержусь, памятуя об отцовском завещании, о клятве, данной ему, я сделаю то, чего от меня требуют справедливость и любовь к братьям. Только следуйте за мной к городу Праге». [Братья], подойдя [ближе], раскинули лагерь на лугу у деревни Гостиварж[375] и послали посла узнать у князя, не хочет ли он подтвердить свои слова делом. Он принял их миролюбиво, возвел в епископы своего брата Яромира и после того, как они обменялись друг с другом клятвами, отпустил Конрада и Отгона с миром в Моравию. Несмотря на то, что Смил и Койата выступили в деле между князьями правильно и справедливо, князь наверняка покарал бы их, как врагов государства, без всякого разбирательства дела, если бы они ночью не спаслись бегством. Это избрание [епископа] произошло в лето от рождества Христова 1068, когда солнце вступило в 25 часть созвездия Близнецов.

25

Князь Вратислав[376] без промедления послал к императору Генриху[377] графов Севера, Алексея, Маркварда Немца, а также своего брата Яромира, которого уже избрали [епископом]. Прибыв в город Майнц[378] накануне праздника св. Иоанна Крестителя, посланные застали императора за обсуждением имперских дел с епископом и князьями и, представив избранного [епископа], обратились от имени князя и всего народа с просьбой, чтобы император соблаговолил подтвердить это избрание своей властью. Удовлетворяя их просьбу, император 30 июня, в понедельник, вручил [новому епископу] перстень и пастырский посох; в ближайшее воскресенье, 6 июля, майнцский архиепископ посвятил Яромира в епископы, дав ему новое имя — Гебхард.

В тот же день [посланные] переправились [обратно] через Рейн. [И тут], когда один из рыцарей Яромира, Вильгельм, сидел после обеда на берегу [Рейна], опустив ноги в реку, к нему сзади незаметно подошел новый епископ. Не зная, что в этом месте река глубокая, он толкнул [рыцаря] в волны Рейна, сказав: «Ну-ка, дай я тебя, Вильгельм, окрещу еще раз». Оказавшийся в воде рыцарь надолго погрузился в нее, затем вынырнул и, крутя головой и захлебываясь, крикнул: «Если ты, епископ, крестишь таким образом, то это большое сумасбродство». И если бы [рыцарь] не умел плавать, то в один и тот же день епископ Гебхард и получил бы и потерял бы епископство.

26

Прибыв в Прагу, Яромир, согласно обычаю, в тот же день занял епископскую кафедру; чин настоятеля этой церкви он пожаловал своему капеллану Марку[379], который вел свою родословную от знатных предков и по происхождению был немец; умом он превосходил всех, кто имелся тогда в Чешской земле, ибо он был большим знатоком в области свободных искусств, блестящим толкователем священного писания, великолепным наставником в христианской вере и церковных законах и мог считаться и действительно был учителем многих магистров. Это он своими знаниями наставил и установил порядок во всем, что относится к церкви и благочестию, к монашескому устройству и церковному достоинству. Ибо раньше люди, [занимавшиеся церковными делами], не были монахами и канониками были лишь по названию. Невежественные, необразованные, они отправляли церковную службу в светской одежде, а жизнь вели подобно безрассудным людям или животным. Марк, муж благоразумный, стал наставлять их своими проповедями и своим личным примером. Подобно тому, как собирают цветы на лугу, он отобрал из большого их числа лучших. С божьей помощью [Марк] создал общину из 25 братьев, снабдил их церковной одеждой, какую носят согласно уставу[380], давал им одинаковую пищу и питье. Нередко, однако, случалось, что вследствие небрежности слуг или какой-либо оплошности наставников снабжение братьев пищей прерывалось, и поэтому часто братья досаждали [Марку] своими жалобами. Желая угодить им во всем, Марк оставил себе из их десятины четвертую часть, а остальные три четверти разделил между братьями таким образом, что каждый брат ежегодно получал 30 мер пшеницы и столько же овса; кроме того, каждую неделю, без всякого перерыва, 4 динария на мясо. О делах [Марка], угодных богу, можно было бы сказать и больше из того, что достойно повествования, но я предпочитаю лучше умолчать обо всем, чем из многого сказать лишь немногое. Этот, блаженной памяти, настоятель стоял во главе своего прихода 30 лет. 14 ноября Марк

Царство мрака покинув, в царство света навеки ушел,

с тем, чтоб уж там получать доход со своего таланта.

Рассуждая, однако, о наших доходах, мы, потеряв дорогу, далеко отошли от начатого дела. Вернемся теперь к тому, что мы обещали [рассказать] и, посмотрим, в чем же была причина столкновения, которое разразилось между двумя ангелоподобными людьми. О, жадность и мирское тщеславие, эта ужасная язва, гибельная для человеческого рода. Соблазнов их не могут избежать даже служители бога!

В лето от рождества Христова 1069.

27

В лето от рождества Христова 1070. 8 июня епископ Гебхард освятил свою церковь в новом дворе, по названию Жерчиневес.

В лето от рождества Христова 1071.

В лето от рождества Христова 1072.

В лето от рождества Христова 1073.

После того, как епископ Гебхард убедился, что труды его напрасны, что ни просьбами, ни подарками, ни через друзей он не может убедить своего брата Вратислава взять обратно свое решение, удалить епископа Яна и объединить опять оба епископства[381], он, подобно Прометею[382], обратился к другой хитрости. Он сказал: «Хотя в течение вот уже 5 лет или того более, я не мог достичь с помощью просьбы того, чего хочу, но, бог свидетель, сделаю то, чего добиваюсь, и пли объединю оба епископства, или их обоих лишусь». Он тотчас же отправился в свой двор, что у Секиржкостела, в Моравии. Свернув с пути явно со злым умыслом и делая вид, что хочет проведать своего брата[383], [Яромир] в действительности направился к епископу Яну в город Оломоуц. Тот, приняв его, как подобает гостеприимному хозяину, сказал ему: «О, если бы я знал. о твоем посещении, я подготовил бы еду, достойную епископа». А Яромир, подобный львице, которую терзает голод, меча гневные взоры на Яна, ответил: «Для еды найдется другое время, теперь же надо поговорить о другом. Пойдем-ка, выберем укромное место для разговора». Епископ [Ян], не подозревая, что может случиться, повел того в свою спальню. Все выглядело так, как будто кроткий ягненок ведет в овчарню бешеного волка и добровольно отдает себя на растерзание. Когда Яромир увидел у постели [Яна] объедки сыра, тмин и лук на блюдце, а рядом сухой хлеб — все, что случайно осталось от вчерашней трапезы епископа, — Яромир пришел в крайнее негодование, как будто обнаружив большую и заслуживающую наказания провинность [Яна]. Яромир сказал ему: «Почему ты живешь так скупо? Для кого ты, несчастный нищий, бережешь? Клянусь, неприлично епископу жить в скупости!» Что же затем? В своей ярости гость забыл о духовном звании, об узах братства, о человечности. Подобно тому, как леопард хватает зайца или лев — ягненка, так и Яромир, схватив обеими руками своего брата епископа за волосы, высоко поднял его и бросил на пол, как пучок соломы. И вдруг те, кто были приготовлены к этому преступлению, набросились на Яна: один сел ему на шею, другой на ноги, а третий стал избивать, приговаривая, насмешливо: «Учись страдать, столетний младенец, похититель чужой паствы». Смиренный же монах в то время, как его избивали, пел, как привык в монастыре: «Сжалься надо мною, боже»[384]. И какой же великой потехой и радостью было все это для злого духа, который смеется лишь тогда, когда видит, что кто-нибудь творит зло. Подобно жестокому рыцарю, который, дерзко ворвавшись среди ночи в лагерь врагов, нападает враждебно на спящих и стремглав убегает, чтобы не быть схваченным, епископ Яромир, обесчестив своего брата, усладив желчь своего бесчестия, покинул город и отправился на свой двор, куда раньше держал путь.

28

Все это стало первопричиной, искрой и началом раздора, который затем возник вследствие этих козней между двумя столпами. Ибо епископ Ян, которому было нанесено такое оскорбление, немедленно отправил своего посла к князю Вратиславу, обратившись к нему с такой жалобой:

«Если ты [действительно] справедливо судишь о том оскорблении, которое бесчеловечно нанес мне твой брат Гебхард, предприми такие шаги, чтобы все знали, что оскорбление нанесено не мне, а тебе. Ибо чем я провинился или чем я заслужил это унижение, я, который ничего не сделал, что тебе неугодно. Может я и недостоин [своего звания], но ведь епископом меня провозгласили по твоей милости! И вот я, которого палач до собственного изнеможения избил кнутом, предпочел бы лучше никогда не получать звания епископа. Решай, или отправь меня обратно, хотя и с запозданием, к моему аббату, или раздели со мной это терпеливо перенесенное оскорбление, и тогда отправь к апостольскому престолу или меня, или моего посла». Выслушав это, князь Вратислав пришел в сильное возбуждение и не мог сдержать слез от такого оборота дела. К епископу Яну был тотчас же отправлен отряд воинов, чтобы епископ мог без опасности для своей жизни прибыть для беседы с князем, ибо князь опасался, что брат его Яромир с помощью козней сживет [Яна] со света. Среди капелланов епископа Яна был священник немец, по имени Гаген, хороший знаток философии, воспитанный на красноречии Цицерона. Пригласив [Гагена] к себе и связав его различными обещаниями, князь доверительно изложил ему письменно, равно как и устно, многое о своем брате Гебхарде, об обиде, нанесенной епископу Яну, и о положении церкви с тем, чтобы все это тот доложил апостольскому двору. [Гаген], отправившись в путь и проходя через Регенсбург, по несчастному совпадению остановился у некоего горожанина Комбольда, который оказался рыцарем епископа Гебхарда и получал от него ежегодно жалованье в 30 гривен серебра. Когда после обеда, сидя за вином, хозяин, как принято, начал расспрашивать гостя, кто он, откуда и что за причина его путешествия, он, хитроумно выведывая, узнал, что гость едет послом с поручением против епископа Гебхарда. [Комбольд], решив воспрепятствовать доставке доноса против своего господина, послал на следующий день вслед за Гагеном злодеев, поручив им с помощью каких-нибудь трудностей изменить направление пути Гагена. Злодеи схватили его в дороге, отняли у него все имущество, отрезали нос и, приставив к его горлу меч, пригрозили ему смертью в случае, если он не вернется назад.

Жизнь сам боясь потерять, ставшую ныне постылой,

[Гаген] вернулся домой к своему господину в Моравию.

29

Великое негодование князя возросло еще больше, и снова было решено отправить посольство, но теперь уже [с большей предусмотрительностью] дав ему более надежную охрану в пути. Среди капелланов князя был некий священник Петр, сын Подива, имевший в качестве прихода церковь св. Юрия. Священник этот выделялся среди других образованностью и знанием обоих языков, немецкого и латинского. Его-то князь и направил с комитом Предой, сыном Быша, в Рим; [он снабдил] их немалой суммой денег, а также письмом, которое содержало описание прежних и последней обид, нанесенных Гебхардом как князю, так и Яну; князь поручил своим послам довести об этих обидах до сведения папы. А чтобы они могли безопаснее путешествовать, [князь] доверил их [защиту] пфальцграфу римского императора, Рапоту. [Он] обратился к нему с просьбой — обеспечить его послам сопровождение на пути в Рим и обратно, ибо пфальцграф обладал таким могуществом, что на протяжении веси дороги вплоть до Рима имел собственные деревни и поместья, а в крепостях — преданных ему воинов. От князя [Вратислава] он получал ежегодно 150 гривен серебра жалованья. Прибыв в сопровождении охраны [графа] в Рим, послы передали папе письма, подкрепив двумястами гривен. После того как писарь зачитал перед всеми [письма князя], папа спросил [послов], подтверждают ли они устно то, что содержится в письмах. Послы заявили, что было бы весьма несуразным, если бы они сообщили одно письменно, а другое — устно. Тогда тот, который на собрании являлся вторым после папы, посоветовавшись со всеми присутствующими, объявил, что подобное неповиновение с помощью апостольского распоряжения должно быть выкорчевано из церкви. Тотчас в Чехию были отправлены особый посол[385] и советник папы Григория[386], Рудольф, с тем, чтобы, если дела обстоят так, как об этом доложено верховному священнику, от имени папы исправить ошибки, уличить непослушных, обличить неверных, предать анафеме нерадивых; если же обнаружится что-либо, что выходит за пределы [возможного] исправления [на месте], то решение этого отложить и передать на высочайшее рассмотрение апостольского двора.

30

Когда посол папы прибыл [в Чехию], он застал князя Вратислава в городе Праге. Передав князю благословение и отеческое благоволение папы, посол стал выступать с такой важностью и значительностью, как если бы сам был папой. И, наконец, он приказал князю созвать на священный синод всех знатных людей страны, аббатов и настоятелей, а также пригласить моравского епископа Яна. Епископ Гебхард, лично вызванный дважды, прибыть отказался и в ответ, как передают, заявил: «Я не явлюсь, согласно твоему желанию, [на синод], если па нем будут отсутствовать мой учитель, архиепископ майнцский, и многочисленные остальные епископы. Согласно известным церковным законам, я не нанес ущерба достоинству и справедливости папы». Гебхард понимал, что он попадет там в западню и что [его ожидает] расплата и позор. Римский посол, убедившись, что [Гебхард] им пренебрегает и не оказывает ему должного уважения, движимый гневом, отстранил его от должности священника и лишил епископского достоинства. Когда об этом стало известно, то не только каноники, но и все капелланы сорвали с себя облачение и открыли алтари, как на великую пятницу. Чело церкви-матери избороздили глубокие морщины, так как умолкли богослужения священников и все духовенство решило навсегда отказаться от своих званий, если их пастырю не будут возвращены прежний почет и звание. Кардинал, видя, что смятение в народе возрастает, побуждаемый необходимостью, должен был вернуть епископу по крайней мере должность священника, но заявил, что если оба епископа в этом же году не отдадут папе отчет в своих действиях, то он отлучит обоих от церкви[387]. Названные епископы немедленно отправились в Рим и представили папе свои письма; после того, как письма их были прочитаны, дело их и не приняли, и не отвергли, и не обсудили; епископам было приказано отправиться по домам и ждать, пока их вызовут в установленный. день на генеральный синод.

31

В те же дни прибыла в Рим могущественная госпожа — Матильда[388]. После смерти своего отца, Бонифация, она получила власть над всей Лангобардией и Бургундией[389], а с нею право избирать, возводить [в должность] и изгонять более чем 120 епископов. Весь синклит, кардиналов прислушивался к ее мнению, как своей госпожи, а сам папа Григорий с ее помощью разрешал духовные и светские дела, так как [Матильда] была весьма мудрой советчицей и держала себя доброжелательно [при рассмотрении] всяких противоречивых вопросов и неотложных дел римской церкви. Епископ Гебхард принадлежал, по женской линии, к роду Матильды, находился, таким образом, с ней в свойстве. Когда Матильда узнала со слов самого Гебхарда, что он ее родственник, она стала оказывать ему почет и рекомендовать его папе и проявляла к нему такое большое внимание, как будто он был ее братом. Епископ Гебхард, конечно, потерял бы свое доброе имя и свою честь [вместе] со званием, если бы Матильда не присутствовала в Риме. При ее посредничестве и благодаря настоятельным ее просьбам, обращенным к папе, между епископами был установлен мир на таком условии, что оба будут жить в мире, каждый удовлетворяясь своим епископством; если же этого не будет, тогда через 10 лет оба они должны явиться опять ко двору папы и получить там решение по своему делу. Таким образом, при содействии Матильды епископ Гебхард был восстановлен папой Григорием в своем прежнем звании и достоинстве. [Произошло это] в лето от рождества Христова 1073, когда солнце вступило в 15 часть созвездия Девы. Под влиянием Матильды папа передал также чешским послам письма[390], в которых приказывал и предписывал [чешскому] князю принять своего брата с почетом и слушаться его во всем, как своего отца и пастыря, а им обоим жить в мире, с божьим благословением.

32

Поскольку нам пришлось упомянуть о Матильде, я расскажу об одном деле, которое этой женщиной было решено по-мужски. Я расскажу об этом кратко, чтобы не надоедать читателю. Так как названная дева, всегда выходившая победительницей из многих войн, после смерти своего отца продолжала вести безбрачную жизнь и одна правила обширным Лангобардским королевством, то князья, графы и епископы сочли нужным убедить ее выйти замуж, опасаясь, чтобы при отсутствии наследника вместе с потомством не угасло бы и королевское величие. Руководствуясь их советом, [Матильда] послала письмо к князю Швабии Вельфу[391], в котором многое было сказано в немногих словах: «Я направляю тебе это письмо не по женскому легкомыслию или безрассудству, а ради благополучия всего моего королевства. Коли ты его примешь, то прими меня и все Лангобардское королевство. Я дам тебе много городов, много крепостей, много славных дворцов и множество золота и серебра; сверх всего

Преславное имя получишь, если понравишься мне,

Но не ставь мне в вину мою смелость,

Что первой к тебе обратилась, в жены себя предложив.

Ведь как мужскому, так и женскому полу дозволено добиваться законного брака. Безразлично, кто из двух сделает первый шаг в любви, мужчина или.женщина, лишь бы был прочен их брак. А происходит это не иначе, как только с согласия обоих. Будь здоров».

Тот, кто захотел бы узнать, что на это ответил Вельф, по какой причине он дал ей согласие, сколько вооруженных воинов выслала Матильда к границам Лангобардии для встречи князя, с каким почетом она его приняла и какой великолепный пир она устроила, — тот скорее дождался бы заката солнца, чем успел бы прочитать обо всем этом. И пусть отступит в тень царь Ашур[392] со своим великолепием, устраивавший своим воинам в течение 120 дней роскошный пир; пусть перестанет царица Савская удивляться столу и царской пище Соломона, ибо здесь сотая часть была больше того, что там считалось целым. Что же еще? Наступила ночь, вошли они в спальню, легли оба на высокое ложе; князь Вельф без любви, и дева Матильда. И после того, что происходит между людьми в таком случае, князь Вельф, между прочим, сказал: «Госпожа, что тебе вздумалось звать меня к себе? Или для того, чтобы сделать меня посмешищем, чтобы при виде меня улюлюкал народ и люди покачивали бы головами? Но

Ты опозоришь себя, коль меня осмеять ты посмеешь.

Очевидно, по твоей указке, твои служанки спрятали в твоей ночной одежде какое-то колдовство. Поверь, если бы я был холоден по своей натуре, я бы никогда не пришел к тебе по твоему желанию». Так как князь упрекал ее таким образом и в первую и во вторую ночь, то на третью она одна повела его в спальню одного. Она поставила посреди комнаты скамью, поверх положила доску от стола, сама явилась совершенно обнаженной, как мать родила, и сказала: «Вот, если что где и скрыто, то для тебя все открыто и нет такого места, где могло бы быть спрятано какое-нибудь колдовство». А он

Глупо стоял, как осел, уши свои опустив,

или как мясник, который, находясь в мясной лавке, точит длинный нож над жирной ободранной коровой, собираясь ее потрошить. Женщина долго сидела на доске, подобно гусыне, которая вьет себе гнездо и напрасно вертит в разные стороны хвостом, наконец, в гневе голая женщина встала и, схватив левой рукой этого полумужчину за голову и плюнув себе на правую руку, дала ему крепкую пощечину и выгнала его вон, сказав: «Чудовище,

Прочь убирайся отсюда, собой не погань нашу землю,

Ты даже и тли не достоин, ты хуже поганой травы.

Ты смертью позорной погибнешь, коль завтра увижу тебя».

Опозоренный таким образом князь бежал и всем своим [соотечественникам] передал вечный позор[393]. Довольно того, что я вкратце рассказал, лучше бы мне этого не рассказывать.

33

И случилось, что когда епископ Гебхард возвращался из города Рима, то знатные люди, которые были у него на положении вассалов, обрадовавшись очень его возвращению, вышли ему навстречу к самому выходу из леса. Когда [Гебхард] стал весело рассказывать им о том, что произошло в Риме и как он воспользовался помощью госпожи Матильды, он в шутку обратился к одному из них, по имени Белец, которого уважал больше других, сказав: «Посмотри-ка, какую я себе отрастил бороду!» И, поглаживая ее рукой, добавил: «Она наверно достойна императора». А тот ответил: «Мне, господин, нравится все, что ты хвалишь. Но я похвалил бы еще больше, если бы ты с бородой приобрел другую душу.

Если б ее ты сменил, мог бы спокойно ты жить».

34

Не хочу умолчать о том, что мне пришлось видеть и слышать в том же году, когда я был еще в школе. Однажды, когда я находился в приделе святых мучеников Козьмы и Дамиана[394], читая там псалмы, вошел некий человек. Он нес с собой восковую свечу и серебряный шнур, которым измерил свой рост, как ему было указано видением. Подойдя ко мне, он сказал: «Ну-ка, добрый малый[395], покажи мне, где лежит св. Радим, брат св. Адальберта». На это я ему ответил: «Тот, которого ты называешь святым, еще не канонизирован папой, и мы до сих пор служим за него обедню, как за умершего». Тот сказал: «Этого я не знаю, но мне известно одно: когда я был в городе Кракове, я находился там в течение трех лет в подземелье, наверху [оно] имело оконце, через которое мне изредка протягивали хлеб и воду; вот, когда я влачил такую жизнь, передо мной однажды появился человек. Одежда его была белой, как снег, лицо его сияло, как солнце, только это я помню. Я сразу впал в исступление; как бы просыпаясь от тяжелого сна, я почувствовал, что стою перед городом. А тот человек, который явился мне в тюрьме, стоит около меня и говорит мне:

«Иди в Прагу, никого не бойся и, войдя в церковь св. Вита, в приделе святых мучеников Козьмы и Дамиана принеси свой дар на мою могилу. Я — Радим, брат св. Адальберта». Сказав это, он тотчас исчез с моих глаз. И вот, доказательством того, что я тебе говорю правду, являются мои волосы и худоба моего лица». Кроме того, церковные сторожа, часто видят в приделе видения, когда подходят к свече, которая зажигается там ночью.

35

Я полагаю, что в рассказе моем не следует обойти и то, что князь Вратислав и его братья, Конрад и Оттон, повели войну против австрийского маркграфа Леопольда, сына Луца[396]. Однако прежде должно стать ясным, откуда возникла такая вражда между Леопольдом и Конрадом, удельным князем Моравии, ибо раньше они всегда были между собою друзьями. Ничто не отделяет обе эти области одну от другой, ни лес, ни горы, ни какие-либо другие препятствия; едва разделяет их одна лишь речушка Дыя, текущая по равнинной местности. И вот [дурные] люди попеременно грабили то один, то другой народ, часто по ночам похищали скот, опустошали деревни, унося с собой добычу. Подобно тому, как ничтожная искра может вызвать большой пожар, и эти государи, о которых мы говорили, не желая погасить опасный трут, довели дело до того, что ничтожные обстоятельства стали источником большого несчастья их народов. Ибо, хотя Конрад неоднократно отправлял послов к маркграфу с просьбой положить конец такого рода [грабительствам], однако тот надменно и с презрением относился к этим просьбам. Тогда Конрад обратился к своему брату, чешскому князю Вратиславу, покорно прося его оказать помощь против надменных немцев. А [маркграф] хотя и верил в свои силы, однако нанял себе в помощь за плату один отряд отборных воинов регенсбургского епископа[397]. Князь [Вратислав] не скрывал от маркграфа, что он собирается идти на помощь [своему брату]. [Он] послал даже одного из своих приближенных к маркграфу и приказал, выражаясь иносказательно, приготовить большой пир, поскольку сам он вскоре придет играть в кости Mapca. Маркграф обрадовался этому и приказал всем, от пастуха свиней до пастуха волов, вооружиться чем могут, от ножа до палки, и быть готовыми к полно. Князь Вратислав пришел с чехами; имеете с ним пришли и немцы епископа Регенсбургского. С другой стороны [к Вратиславу]'присоединились Оттон и Конрад со своими воинами, собранными со всей Моравии. Когда маркграф увидел, как они все идут навстречу ему далеко по ровному полю, он, выстроив своих [воинов] в виде деревянного клина, постарался вселить в их души бодрость такими успокоительными словами: «О воины, силу которых я в достаточной мере испытал во многих счастливых битвах! Не бойтесь этих скачущих теней. Мне очень жаль, что им открыто поле для бегства. Я знаю, что они не осмелятся вступить с вами в бой. Разве вы не видите, какая лень обуяла этих мужей и какой страх согнал их в одну кучу? У них не видно даже никакого оружия. Я считаю, что это овцы, пища для волков. Так что же вы стоите, хищные волки, бесстрашные детеныши львов? Вперед — на это стадо овец, растерзайте их тела, что стоят, лишенные крови. Ведь им суждено раньше пасть, для коршунов наших да соколов кормом лишь стать, чем на бранное поле попасть. О, преисподняя, сколько жертв мы принесем тебе сегодня! Отпирай свои подвалы, чтобы принять души чехов. Я знаю: богу и святым ненавистны эти люди, лишенные милосердия, что вступили в нашу страну, чтобы похитить не только наше имущество, но и наших жен и детей. Да отвратит бог это. А если кому-нибудь из вас придется умереть, то ведь смерть за дорогое отечество — самая блаженная из всех смертей».

Маркграф говорил еще, но слова его были прерваны натиском чехов, ибо князь Вратислав, видя, что враги не двигаются с места,

На правое немцев крыло обрушить атаку велел,

а своим братьям, Конраду и Оттону, воевать на левом крыле. Сам [же он] находился там, где строй врагов был сильнее всего — в самой гуще сражения. Он приказал своему войску сойти с коней, схватиться с противником в пешем строю. И как только он это приказал, [чешские воины] соскочили с коней и, издав воинственный клич, [ринулись на врага]. И подобно тому, как огонь, брошенный в сухую солому, бушует и сжигает мигом все вокруг, так и они, повергнув неприятеля на землю, уничтожили его мигом. Из множества [врагов] едва остался в живых лишь тот, кто бежал с маркграфом.

Вот так стадо овец накормило детенышей львов. Потеряв из своих немногих, чехи одержали славную победу над Австрией. В этом сражении были убиты: Стан с братом Радимом, Грдонь, сын Янека, Доброгост, сын Гинша, и некоторые другие. [Это произошло] в лето от рождества Христова 1082, 12 мая.

36

В лето от рождества Христова 1083.

В лето от рождества Христова 1084.

В лето от рождества Христова 1085. 25 декабря умерла, будучи бездетной, Юдифь[398], жена польского князя Владислава, дочь чешского князя Вратислава. Она постоянно подвергала себя самоистязанию, принося со слезами [себя] живую в жертву богу, занималась раздачей милостыни, помогала вдовам и сиротам. Она щедро раздавала золото и серебро по монастырям и поручала себя молитвам священников, чтобы при покровительстве святых получить, по милости божьей, потомство, в чем отказала ей природа. Кроме того, Юдифь послала своего капеллана Петра отнести ее обет на могилу св. Эгидия[399] и дары аббату и его братьям, надеясь, что при их посредничестве бог услышит ее просьбу. Когда капеллан, выполнив распоряжение своей госпожи, хотел уже было вернуться домой, аббат, говорят, сказал ему, как бы пророчески: «Ступай с благословением божьим и передай своей госпоже: надейся на.бога и ничуть не сомневайся в вере — ты забеременеешь и родишь сына. Ибо нет такого человека, который не получил бы того, о чем он с верой просил св. Эгидия. Но я боюсь, что мы можем оскорбить бога, если будем досаждать ему просьбами, вопреки судьбе. Правда, ради заслуг нашего покровителя бог даст иногда молящим то, и чем отказала им природа». Капеллан передал все это своей госпоже. В свое время Юдифь забеременела и на третий день, после того как она родила сына, при первом пении петуха она умерла в вышеуказанный день. Сын же ее при крещении был назван именем своего дяди Болеслава[400].

37

В лето от рождества Христова 1086.

По приказу и по представлению августейшего римского императора Генриха. III в городе Майнце был созван великий собор[401] Заседавшие на этом соборе 4 архиепископа и 12 епископов, имена которых мы сообщим позже, совместно с аббатами монастырей и остальными верующими письменно скрепили многочисленные постановления, относящиеся к положению святой церкви. На этом соборе император, с согласия и одобрения всех вельмож своей империи, князей, маркграфов, графов и епископов, поставил чешского князя Вратислава правителем как Чехии, так и Польши; собственной рукой он возложил на голову Вратислава королевскую корону и повелел архиепископу трирскому Эгильберту[402] помазать его в. короли в его главном городе Праге и возложить на его голову диадему. На том же соборе пражский епископ Гебхард представил в письменном виде свою прежнюю жалобу на моравского епископа Яна, о котором говорилось выше. Хотя в том же году Ян ушел с этого света, тем не менее епископ [Гебхард], сильно опасаясь за будущее и действуя через своих друзей, беспокоил слух императора просьбой, чтобы на место [Яна] не был избран [другой епископ]. Гебхард развернул перед всеми привилегию ..[403] от некогда бывшего своего предшественника, епископа Адальберта[404], которая была подтверждена как папой Бенедиктом, так и императором Оттоном I[405]. Император, под воздействием просьб князя Вратислава, брата епископа Гебхарда, обратил внимание на эту жалобу и по совету архиепископа майнцского Везела я других добрых покровителей справедливости, выдал вместо старой новую привилегию, почти такого же содержания, подтвердив ее имперской печатью, как будет явствовать из последующего изложения. Мы полагаем не лишним копию этой привилегии вставить в наше сочинение; она содержит такой или подобного рода текст[406]: «Во имя святой и неделимой Троицы, Генрих III, Римский милостью божьей августейший император.

Мы отдаем себе отчет в том, что королевскому имени и императорскому достоинству приличествует, чтобы мы заботились о благополучии божьей церкви и отвращали от нее везде, где потребуется, ущерб и обиды. Поэтому мы желаем довести до сведения всех верных богу и империи нашей как ныне здравствующих людей, так и их потомков о том, что наш верный епископ пражский Гебхард часто обращался к своим собратьям, епископам и другим нашим князьям, а теперь, наконец, [обращается] к нам, жалуясь на то, что Пражское епископство, учрежденное вначале как единое и нераздельное для всего княжества Чехии и Моравии, что было подтверждено как папой Бенедиктом, так и императором Оттоном I, затем, с согласия[407] его предшественников, было разделено в своих границах и уменьшено. Это произошло вследствие того,-что властью государей было учреждено новое епископство. Ввиду того, что [епископ Гебхард] обратился с той же жалобой в Майнц и представил эту жалобу легатам, апостольского двора в нашем присутствии и в присутствии многих вельмож нашей империи, ввиду этого первоначальная епископская епархия в пределах всех своих границ присуждается Пражской [епископской] кафедре. Такое решение состоялось с согласия архиепископов: Везела Майнцского, Сигевина Кельнского, Эгильберта Трирского, Лиемара Бременского[408], епископов: Тиедерика Верденского, Конрада Утрехтского, Ольдржиха Ейхштетского, Оттона Регенсбургского и с согласия светских [государей]: чешского князя Вратислана, его брата Конрада, герцога Фридриха, герцога Леопольда, пфальцграфа Рапота[409] и всех тех, которые собирались там же. На западе границы Пражского епископства следующие: Тугаст[410] [с областью], которая простирается до середины реки Хуб, Седлец[411], лучане и дечане, литомержцы, лемузы[412] вплоть до середины леса, составляющего границу Чехии. Затем на севере эти границы таковы: пшоване, хорваты и другие хорваты[413], слезане, тржебовяне, бобряне, дедошане[414] до середины леса, где проходят границы мильчан[415]. Отсюда на восток [Пражское епископство] имеет границей реки Буг и Стыр[416] с городом Краковом[417] и областью, которая называется Ваг, со всеми округами, относящимися к вышеназванному городу, каковым является Краков. Отсюда епископство, увеличенное за счет пограничной венгерской земли, тянется вплоть до гор, которые называются Татрами. Затем, в той части, которая обращена на юг, эта епархия, с присоединением Моравской области, тянется к реке, именующейся Ваг[418], и к середине леса, который называется Море[419], и к тем горам, которые образуют границу Баварии. Итак, с помощью нашего посредничества и при благосклонном согласии князей, при помощи ..[420] произошло, что чешский князь Вратислав и брат его Конрад вновь заявили о том, что они возвращают названному выше пражскому епископу, своему брату, всю епархию, которая была затребована в судебном порядке. Поэтому мы, разумно побуждаемые просьбой епископа, своей имперской властью утверждаем за ним и его преемниками воссоединенное Пражское епископство. И нерушимо постановляем, что никакое лицо, независимо от его положения, и никакое объединение лиц не смеет впредь отчуждать что-либо из того, что принадлежит Пражской церкви в указанных выше границах. Для того, чтобы решение о воссоединении [епископства] и подтверждение его сохранило силу навечно и осталось незыблемым, мы повелели составить данную грамоту[421] и, подтвердив ее, как это видно ниже, собственноручной подписью, приказали скрепить ее печатью с нашим гербом. Дано 29 апреля, в лето от рождества Христова 1086, 9 индикта, в 32 год правления государя Генриха как короля и в 3 год как императора».

Имперская печать

Я видел лично, как император собственноручно поставил этот знак в привилегии Пражского епископства.

38

В том же году по ходатайству императора Генриха и при посредничестве майнцского архиепископа Везела папа Климент[422], через своих легатов, присутствовавших на соборе, своей привилегией подтвердил [воссоединение] Пражского епископства в названных границах. Об этом настоятельно просил [папу] и весьма содействовал этому епископ Гебхард через своего капеллана Альбина, которого он ради этого послал с папскими легатами из Майнца в Рим.

В том же году, 9 июня, умер моравский князь Оттон, брат чешского князя Вратислава. Между тем Эгильберт, архиепископ трирский, повинуясь приказу императора, прибыл в главный город Прагу и 15 июня, во время торжественной обедни, помазал Вратислава, облеченного знаками королевского достоинства, в короли и возложил короны на голову Вратислава и на голову его жены Сватавы, одетой и королевскую одежду. Духовенство и все вельможи трижды прокричали: «Вратиславу, королю чешскому и польскому королю[423], славному и миролюбивому, богом коронованному, многие лета, здравие и победа». На третий день после этого архиепископ,которого с королевским великолепием одарили громадным количеством золота, серебра и другими подарками, вернулся домой с большим почетом и радостью.

39

В лето от рождества Христова 1087. Король Вратислав, собрав войско, вступил в Сербию, которую получил некогда от императора Генриха в вечное владение. В то время как шло восстановление крепости Гвоздец[424], близ города Мишни, и другие занялись этой работой, Вратислав отправил два отряда отборных воинов со своим сыном Бржетиславом, чтобы они отомстили за нанесенную ему некогда обиду. Ибо некоторое время тому назад, когда Вратислав возвращался со двора императора, случилось ему заночевать в одной весьма большой деревне по названию Кюлеб[425]. Ночью там возник раздор между его людьми и жителями [этой деревни], и крестьянами были убиты два виднейших из знатных людей [страны], надежные столпы отечества, блистающие главными доблестями, Начерат и Взната, сыновья комита Таса. Немедленно отправившись, согласно приказу короля, в путь, посланные [воины] мчались и днем и ночью и на рассвете третьего дня они совершили большой набег на упомянутую деревню: они отняли у жителей все имущество, обобрали [мужчин] и их жен вплоть до ремешков на обуви, все постройки, разорив их до основания, сожгли и, захватив лошадей и скот, вернулись невредимыми.

В полдень, когда воины переходили какую-то реку, сын князя, подыскав удобное место у реки, приказал щитоносцам идти с добычей вперед, а людей, особенно отличившихся в бою, пригласил отобедать с собой. И так как стояла сильная жара, сын князя, весьма разгоряченный зноем, стал купаться после обеда в реке, [чтобы] немного освежиться. Комит Алексей сказал ему: «Ты купаешься не во Влтаве и не в Огрже, поторапливайся, ведь ты несешь богатство храбрых мужей». На это юноша ответил: «Это старикам свойственно приходить и трепет при [одном] дуновений ветра, это они больше, чем молодые, боятся смерти, хотя она и так от них близка». Когда он сказал это Алексею, тот ответил: «Дай бог, чтобы теперь представился такой-случай — пусть он только будет с благоприятным исходом, — когда бы молодые могли увидеть, кто больше боится смерти: старики или они». И не успел еще упомянутый комит сказать этого, как тут же появилось более 20 всадников. Их послали саксы с целью вызвать [чехов] на сражение, действуя подобно лисе, которая, стремясь задушить своего врага — змею, выманивает ее из пещеры тенью своего хвоста. Увидев [этих всадников], наши безрассудные люди, будучи скорее дерзкими, чем осмотрительными, и идя навстречу своей судьбе, бросились их преследовать, хотя Алексей настойчиво их отговаривал и звал назад. И тотчас из засады выскочил вооруженный отряд саксов и ни один из наших [воинов], преследовавших неприятеля, не избежал гибели. И как только люди, оставшиеся в лагере, увидели, что в небо поднялся столб пыли, будто от вихря, хотя и бывает, что неожиданные и внезапные происшествия приводят на войне в замешательство даже самых смелых людей, они, однако, немедленно схватились за оружие и храбро приняли натиск врагов. Завязалась ожесточенная битва. Звон оружия и крики людей огласили небо. Копья поломались при первом же столкновении, в дело пошли мечи, пока саксов не удалось, с божьей помощью. обратить в бегство. Наши одержали победу, которая, однако, стоила слишком много крови. Поскольку рыцари второго разряда [еще до битвы] ушли с добычей вперед, то в сражении этом погибли только такие благородные люди, как Алексей, его зять Ратибор, Браниш с братом Славой и много других. Комит Преда, потеряв ногу, едва избежал смерти. Сын князя был ранен в большой палец правой руки. Если бы не рукоять, за которую он держал меч и которая задержала удар, он потерял бы нею руку. Это сражение произошло 2 июля.

40

В лето от рождества Христова 1088.

Во время событий тех грозных, речь о которых веду я,

Воин один отличился, имя Бенеда его,

Сильный был юноша духом, сложением своим выделялся,

Был он прекрасен, как Гектор или с оружием Турн[426],

Был от Юраты рожден он, первым был Тас ему предком.

Обиду какую, не знаю, он Вратиславу нанес,

но он оскорбил короля Вратислава и бежал в Польшу. Там он стал воином госпожи Юдифи, супруги князя Владислава. Спустя два года, вернувшись из Польши, [Бенеда] явился к зятю короля, Вигберту[427], и стал просить милости. Он хотел с помощью Вигберта вернуть себе былое расположение государя. Однако Вигберт, будучи в делах человеком очень осмотрительным и не желая ни в чем обижать своего тестя, посоветовал [Бенеде] взять себе в посредники мишненского епископа Беннона и у него же покамест находиться, считая, что это будет для Бенеды безопаснее.

Между тем случилось, что король Вратислав снова отправился со своим войском в Сербию, намереваясь перенести вышеупомянутую крепость Гвоздец в другое, более укрепленное место. Когда король узнал о том, что Бенеда находится в городе Мишне, он послал за ним и призвал его к себе, поручившись за его безопасность. Как только король увидел, что [Бенеда] явился, он стал думать, каким бы образом, прибегнув к хитрости, захватить его. После того, как они обменялись длинными речами, среди которых некоторые были для удобства притворны, король лукаво взял [Венеду] за правую руку и повел его к выходу из лагеря, якобы желая сказать ему что-то тайно. Заметив золотую рукоять меча, которым Бенеда был опоясан, король, между прочим, спросил у него, что он смог бы сделать своим мечом. Тот ему ответил: «Коли бы ты положил на свой шлем жернов, то я раскроил бы одним ударом этого меча их, твою голову и твое тело до бедра». Король притворно удивился, похвалил меч и попросил показать ему его. [Бенеда], не подозревая ничего дурного, вынув меч из ножен, дал его в руки королю. Схватив меч и потрясая им, король воскликнул: «Что теперь ты сможешь сделать, сын блудницы?» Обращаясь к единственному присутствующему здесь коморнику[428] Биту Желиборжицу, человеку очень дурному, король приказал: «Хватай его, вали и вяжи по рукам и ногам».

Однако поскольку на смелых идти не всегда безопасно,

отважный воин стремительно выхватил за рукоять меч, висевший на боку у коморника, и рассек ему поясницу; сопротивляясь, тот свалился на землю замертво. Смелый воин не убежал, хотя это было возможно, но, подобно Геркулесу, напавшему на лернейскую гидру и отразившему ее,

Мечом тут коварным три раны он легких нанес королю,

А сам невредимым остался, нетронутый вражьей рукой,

пока на крик не прибежали люди из лагеря,

Быстрее всех воин Кукета — он первым сюда прибежал.

Он бросился на [Бенеду] и проткнул воина длинной рогатиной, как если бы тот был диким кабаном и набросился бы на него. И тогда король, желая как-нибудь отомстить и мертвому, приказал привязать [Бенеду] за ноги к хвосту лошади и волочить тело его по тернию.

41

В лето от рождества Христова 1089.

В лето от рождества Христова 1090. Зависть — издревле враг человеческого рода: она никогда не дремлет, она вечно беспокоит мирных людей, и поэтому она не смогла

Стерпеть миролюбие братьев — епископа и короля.

В короле Вратиславе она возбуждала тщеславие и честолюбие, в епископе Гебхарде — надменность и спесивую гордость. При этом делала она это так, что этот не мог верить тому, а тот не мог превзойти этого. Король не желал считать брата равным себе, а епископ не хотел быть ниже брата. Первый хотел быть во главе, а второй не хотел быть в подчинении. Первый хотел властвовать и главенствовать так, как это подобает королю, а второй не желал подчиняться его повелениям и приказам и признавал себя подчиненным только императору, от которого и получил епископство. Иногда непримиримость между ними доходила до такой степени, что король иногда в праздничные дни не имел при себе епископа, который должен был возлагать корону на его голову. И вот, побуждаемый необходимостью и честолюбием, руководствуясь не рассудком, а одним только стремлением господствовать, [король] вновь сделал одного из своих капелланов, Вецла, епископом Моравской области[429]. Тем самым [король] всем открыто показал, что он не только пренебрегает тем, что сам же восхвалял перед лицом императора и его епископов — чтобы оба епископства были объединены в одно, — но что он нарушил также привилегию папы Климента, которой тот подтвердил границы этого епископства. Епископ Гебхард решил отправиться в Рим и пожаловаться папе на несправедливость, причиненную его церкви; но посоветовавшись со своими приближенными, он сперва отправился к своему старому другу, венгерскому королю Владиславу[430]. Рассказав ему об ущербе, который причинен его церкви, он попросил его оказать ему помощь в его пути в Рим,

Не зная, увы, что так близко судьба роковая его.

Ибо в первый день после прибытия Гебхарда к венгерскому королю сильный недуг охватил его тело. Так как он находился недалеко от города Остригома, то король [Владислав] отправил его туда на лодке, поручив заботу о нем епископу этого города.

Какие страданья ему испытать за шесть дней довелось,

Я передать не могу: слезы застлали глаза.

На седьмой день, к вечеру,

Луч солнца когда достигает шестых уж июля календ, умер Гебхард.

Был он ученостью славен и набожный был он епископ, Мир он отныне покинул с тем, чтоб жить во Христе, Много поведать о нравах и жизни его [многотрудной], Дух мой стремится, но сил уже мне не хватает в груди. Однако сказать, что сам видел, немного я все же хочу.

42

[Гебхард] имел во время поста такой обычай: одетый обычно снизу во власяницу, а поверх нее в епископское облачение, днем он вызывал умиление у людей, ночью же он одевал мешковину, тайком входил в церковь, опускался на пол и читал молитвы до тех пор, пока обильный поток его слез не увлажнял землю. Затем он поднимался с пола, чтобы оказывать благодеяния. Прежде чем службу начать, спешил он щедро в беде помогать тем несчастным, кто у церкви стоял и здесь епископа ждал. То же самое он делал, закончив службы. По окончании утреннего богослужения Гебхард разделял между бедными 40 четвертей хлеба и столько же соленой рыбы или какой-нибудь другой пищи. Наконец, с наступлением рассвета, омыв двенадцати, по числу апостолов, паломникам ноги, между ними

Он по двенадцать монет сам разделял ежедневно.

Усадив их в отдаленной избе, или хижине, сам подавал им что нужно, правой рукой благословляя их еду и питьё. Затем он шел за общий стол, где у него кормилось сорок нищих. Равным образом он установил, чтобы при его кафедре в Праге ежедневно кормили по сорок бедняков, а два раза в год одевали столько же бедняков от ремешков на обуви до завязок на шапке. Он раздавал также щедрые дары некоторым захожим странникам и бедным священникам, за что те были обязаны оставаться у него в течение всего поста и читать молитвы за живых и мертвых. За каждой обедней, сколько бы их ни служилось в течение дня в часовне,

Денег он по три монеты всем раздавать повелел.

Каждое воскресенье он клал на раку со святыми останками по 12 монет, в апостолические и в другие большие праздники по 200 серебряных монет. О, здравомыслящий читатель, если тебе интересно знать, насколько он был щедрым, знай, — что он никогда не носил епископский плащ в течение целого года: один зимний плащ он отдавал своим капелланам на пасху, а другой, летний, отдавал им в праздник св. Вацлава; таким же щедрым он был при раздаче и других даров[431]. После его смерти, в лето от рождества Христова 1091, 4 марта, как король Вратислав, так и все духовенство и весь чешский народ избрали епископом Козьму[432]в правление императора Генриха III. Но [император] был в то время занят имперскими делами в Лангобардии.

43

В том же году, 23 апреля, в среду, на второй неделе после пасхи, сгорел монастырь святых мучеников Вита, Вацлава и Адальберта в городе Праге. В том же году король Вратислав был сильно разгневан на своего брата Конрада, так как тот, памятуя о взаимной любви, покровительствовал сыновьям своего брата Оттона, Святополку и Оттику. Король, лишив их отцовского наследства, передал город Оломоуц и другие города своему сыну Болеславу. Некоторое время спустя, 11 августа, [Болеслав] был застигнут преждевременной смертью в названном городе[433]. Так как три брата, а именно — Яромир, Оттон и Конрад, пока были живы, были единодушны, то [король] никак не мог их поссорить и, подобно льву, который, говорят, испугался трех бычков, стоявших перед ним со сдвинутыми рогами[434], никогда не осмеливался напасть на своих братьев. Но когда он увидел, что после смерти братьев Конрад остался один и не располагает уже братской помощью, он вторгся со своим войском в Моравию, намереваясь изгнать Конрада и из этой области, которая была ему и предопределена судьбой и принадлежала по праву наследства, оставлена ему отцом. [Войско] подошло к городу под названием Брно. Король, окруженный вельможами страны, решил обложить город осадой и стал размечать места, где каждому из его комитов разбивать шатер. Тут один управитель[435]Здерад, человек коварный, бросив взгляд на короля, задел насмешливыми словами Бржетислава, стоявшего среди вельмож, окружавших короля: «Господин король, — сказал он, — если уж сын твой любит летом резвиться и купаться в реке, так пусть он тогда и раскинет со своими людьми, если соизволит твое величество, [свой шатер] у реки по эту сторону города». [Здерад] сказал это потому, что в свое время в стране саксов на названного юношу, когда он в полдень купался в реке, напали враги, о чем мы рассказывали выше[436]. Слова эти глубоко запали в душу юноши, причинив ему боль не меньшую, чем рана, нанесенная в сердце ядовитой стрелой. Печальный, он ушел в лагерь и не притрагивался к пище, пока не зажглись звезды. Темной ночью он созвал своих людей, раскрыл им рану своего сердца и стал с ними советоваться — каким образом отомстить ненавистному управителю. В ту же ночь он отправил к своему дяде, Конраду, послов с извещением о нанесенном ему бесчестии и о том, кто нанес его. [Бржетислав] спрашивал у дяди совета, что следует делать? Тот ответил: «Если ты отдаешь себе отчет в том, кто ты есть, то ты не должен бояться затушить огонь, который обжигает меня, не меньше, чем тебя. Пренебрегать этим было бы непохвально». Для Конрада не было тайной, что все это король делал по совету Здерада. Когда посол передал Бржетиславу слова дяди, все обрадовались и согласились с мнением князя, и восхваляли его, как если бы этот совет исходил от бога. Ибо они сами советовали раньше то же самое. Что же еще? Ночью они обсудили, что утром [затем] совершили.

44

На рассвете Бржетислав отправил сказать упомянутому управителю, что желает встретиться с ним, где тому будет угодно, чтобы иметь с ним тайный совет. Управитель не подозревал ничего плохого и, взяв с собой комита Држимира, отправился с ним вдвоем к Бржетиславу. Увидев их издали, юноша бросился им навстречу на расстоянии полета камня. ибо он договорился со своими воинами о том, что, как только он кинет перчатку, те будут действовать, как обещали.

Бржетислав кратко перечислил оскорбления, нанесенные ему Здерадом, и сказал: «Я беру обратно обещание, которое тебе дал, и отказываю тебе в ручательстве». Повернув затем своего коня, Бржетислав бросил ему перчатку. И тотчас из рядов войска выскочили вооруженные, полные огня, юноши: Ножислав и его брат Држикрай, сыновья Любомира, и третий — Борша, сын Олена. [Каждый] был подобен разъяренному льву, который, вздыбив гриву и поджав хвост узлом, что на конце хвоста, бьет себя по заду и колет себя в грудь палкой, торчащей из-под хвоста, и бросается на все, что ему мешает. Тремя копьями они подняли, тщетно пытавшегося бежать, Здерада в воздух, затем бросили его на землю, подобно снопу, и стали топтать копытами лошадей, без конца нанося ему раны, и, наконец, копьями пригвоздили его тело к земле. Так 11 июня, коварная судьба, уготовив такую смерть,

Сбросила Здерада злого долой с колесницы своей.

Комит Држимир, бледный, примчался в лагерь и объявил королю о происшедшем. Один лишь король был опечален и оплакивал [Здерада], все же остальные хвалили юношу, хотя и не осмеливались делать это открыто. Бржетислав, отделив свой лагерь, перенес его за один из холмов, расположенный неподалеку; большая часть войска, храбрейшая, последовала за ним.

45

Меж тем жена Конрада, Вирпирк, одна из числа мудрых женщин, без ведома своего мужа явилась в лагерь короля. Когда об этом доложили королю, тот созвал своих вельмож на совет. Явившись по его повелению, Вирпирк стояла перед королем вся в слезах, и рыдания заглушали ее слова. Наконец, пересилив их, она сказала:

«Король мой, невесткой твоей я слыть недостойна теперь,

Но, встав пред тобой на колени, я с просьбой идти не боюсь».

Упав ниц, она стала молить короля. Затем, поднявшись по его приказу, [Вирпирк] продолжала: «Господии мой, король! В этих краях тебе нет никакого смысла вести войну. Путем сражения ты не одержишь никакой победы. И война твоя здесь — хуже внутренней войны. А если ты решишься выдать нас и наше имущество в качестве добычи своим воинам, ты повернешь свое же оружие против себя, ибо ты ограбишь твоего брата, которому ты обязан быть защитой. Кто нападает на своих, тот идет против бога. И в то время, как ты пытаешься любым способом начти добычу в отдаленных своих областях, я укажу тебе гораздо большее богатство расположенное в самой середине твоей страны. Ведь нигде ты не обогатишься в большей степени и нигде не обретешь ты большей славы, чем в Пражском подградье и на Вышеградской улице. Там [живут] иудеи, у которых очень много золота и серебра; там самые богатые купцы всех народов и самые зажиточные монетчики, там торг, на котором твои воины могут захватить весьма богатую добычу. И если ты хочешь увидеть, как горела Троя, то ты нигде не увидишь лучше, как свирепствует Вулкан, чем если будешь смотреть, как горят упомянутые города. И [тогда] ты скажешь: «Это мое». А кому принадлежит, по твоему мнению, то, что ты опустошаешь теперь? Разве мы и наше добро не принадлежим тебе? И если ты обрушишь молнию гнева только на жизнь своего брата, то это будет недалеко от того, чтобы прослыть тебе вторым Каином. Ведь никакого ущерба не понесет твоя милость от того, что перед твоим братом открываются Греция и Далмация. Он предпочитает лучше странствовать, чем обвинять тебя в братоубийстве. Итак, прими лучше то, что посылает тебе уж не брат, а как бы твой раб». При этих словах Вирпирк вынула из-за пазухи клещи и связку прутьев[437]. «А если, — сказала она, — брат согрешил против брата, то поправь его, землю же, которая принадлежит тебе, отдай кому хочешь». Своими словами [Вирпирк] так тронула сердце короля и его вельмож, что никто из них не мог удержаться от слез. Король приказал ей сесть рядом с ним, но она, прежде чем сесть, сказала: «Так как я увидела в твоих глазах сочувствие, то прошу тебя еще об одном: не позорь лица моего. За большой грех отцу достаточно наложить на сына только небольшое наказание». Тогда король сказал: «Я знаю, что ты имеешь в виду. Но лучше иди скорее, приведи ко мне моего брата и моего сына со святым лобзанием и в узах мира». При этих словах он поцеловал [Вирпирк]. Король очень опасался, чтобы его брат и сын не объединились против него. Когда они пришли в сопровождении госпожи Вирпирк к королю, тот, дав им лобзанье мира, сказал сыну: «Сын мой, если ты поступил хорошо, то никому ведь от этого не будет лучше, чем самому тебе, если же ты поступил дурно, то проступок твои должен остаться за дверьми.».

46

Бржетислав понял, что отец его заключил мир не по велению сердца, а в силу необходимости, поэтому со всеми, кто перешел в его войско, он ушел в окрестности города Градец. Там он оставался, тщетно выжидая оборота превратной судьбы. Никто из тех, кто последовал за ним, не осмелился вернуться домой: все они очень опасались, что король, оскорбленный ими, схватит их, заключит в оковы или осудит на смертную казнь. Король же, видя, что он не в состоянии выместить свой гнев, как ему хотелось, на сыне и его сторонниках, призвал к себе своего брата Конрада. Созвав старейшин страны, он взял присягу со всех комитов в том, что после его смерти престол и Чешское княжество получит его брат Конрад. Поддерживаемый советами и помощью со стороны своего брата, король стал размышлять над тем, как отомстить своему сыну. Это не могло уйти от внимания сына его. Более трех тысяч храбрейших воинов без промедления собрались к нему. Они поспешно разбили лагерь у речки Рокитницы и стали готовиться к бою, который решили дать королю на следующий день. Бржетислав выслал к своему отцу посла и через него заявил: «Так вот я здесь, которого ты собирался искать далеко. Делай же сегодня то, что ты намеревался сделать потом». Не следует умалчивать и о том, как проявился божий промысел в ту ночь. И если мы повествуем, насколько это позволяют наши знания, о поступках людей, то недостойно умалчивать и о великих божьих делах, которые мы видели сами.

47

Итак, в ту ночь, когда между князьями разыгрались описанные нами события, наши покровители, св. Вацлав и св. Адальберт, посетили людей, находившихся в тюрьме. Проявив к узникам, которые были удручены сильными мучениями, свое святое расположение, они освободили их таким образом: вырвав сначала вместе с ближайшими дверными створами сами двери, они затем выломали заднюю железную дверь тюрьмы вместе с засовами, сломали колоду, к которой были жестоко прикованы ноги осужденных, и, сломанную, выбросили вон. И тотчас же в ушах заключенных зазвенели голоса: «До сих пор ни до вас, ни до этой страны наши речи не доходили, ибо вы были недостойны божьей милости; так было потому, что эти князья вели войну между Чехией и Моравией, войну еще более [жестокую], чем внутренняя война. Но поскольку благо, милосердие и расположение божье находят свое выражение в действиях святых и избранных, а мы, святые, обращаем свое внимание на то, на что они обращены, то мы можем обнаружить свое присутствие голосом лишь в том случае, если божья милость проявила свое милосердие. Поэтому поверьте в милосердие божье, встаньте и поспешите в церковь. Объявите там, что мы, св. Вацлав и св. Адальберт, освободили вас и принесли мир».[Узники] как будто очнулись от тяжелого сна. Освобожденные уже от оков, они вышли свободными, в то время как стража еще спала, и сделали то, что им было указано. В тот же день произошло также другое чудо, как и было предсказано в явлении святых мучеников. Конрад, брат короля, добился мира между королем и его сыном. Ибо до того они были в таком раздоре, что относились друг к другу с подозрением и большой боязнью. Король опасался, что сын лишит его престола, а сын боялся, что отец его схватит. За сыном следовала молодежь одного с ним возраста, а также большая часть вельмож, и почитали его с большой любовью люди более смелые и храбрые на войне. Сторону же короля держали епископ Козьма, настоятели церквей и все те вельможи, которые были старше по возрасту и имели большое значение в совете, а также весь вооруженный народ. И если бы снятое благочестие Вацлава и великое милосердие всемогущего господа нс положили бы конец, как того желал король, всему этому волнению вельмож и народа, то в это время произошло бы злодеяние, самое большое со времен основания города Праги.

48

Комиты, оставшиеся в лагере, видя это, отправили к Бржетиславу послов с таким заявлением: «Если ты, доверяя своему отцу, решил возобновить с ним дружбу, то мы ему совершенно не верим, мы достаточно знаем его коварную хитрость и больше боимся его дружбы, чем его неприязни. Ибо подобно медведю, который никогда не оставляет даже наименьшего удара неотомщенным, он не прекращает мстить до тех пор, пока все, чем мы его оскорбили, не будет отомщено до конца. Поэтому: или разреши нам уйти в какую-либо страну, или сам вместе с нами поищи на свете более обширных дворцов. Мы же никому не желаем больше служить, чем тебе, нашему господину». Бржетислав понимал, что князь не может носить звание князя, если он лишен воинов, подобно тому, как воин не может нести своей службы, если он лишен оружия. Поэтому Бржетислав предпочел вместе [со своими воинами] искать хлеб на чужбине, чем одному, без них, жить на родине в мире с отцом. Более двух тысяч воинов, забрав с собой все, как скот, так и рабов, во главе с князем Бржетиславом немедленно отправились к венгерскому королю. Король Владислав, отнесясь к Бржетиславу как к своему родственнику[438], принял его радушно и отвел его воинам для жительства место по названию Банов[439], у града Тренчин. Место это расположено среди лесов и гор, богато зверем, очень удобно для охоты. Из прилегающих областей, по предписанию [венгерского] короля, [воинам Бржетислава] доставлялись пища и другие дары природы. Самого же Бржетислава, с его немногими людьми, король поместил среди роскоши в королевском дворце.

49

В том же году, по распоряжению короля Вратислава, прибыли в Мантую[440] в сопровождении пфальцграфа Рапота и были представлены августейшему императору Генриху III Козьма, избранный епископом Пражской церкви, и Андрей[441], избранный на Оломоуцкую кафедру. Произошло это в лето от рождества Христова 1092, 1 января. В четвертый день того же месяца, когда император находился в Мантуанском дворце, в сопровождении большого числа епископов и комитов, а оба избранные упомянутые выше епископы стояли посредине, — он, при посредничестве вышеназванного комита Рапота, после долгого молчания, раскрыл свои прекрасные уста и сказал: «Наш верный друг Вратислав, король чешский, послал к нам этих братьев. чтобы мы, соблюдая церковный и апостольский устав, подтвердили своей властью их избрание, но мы не желаем принимать такое решение без вашего согласия». Тогда поднялся мюнстерский епископ[442], прибывший в это время из Иерусалима, и, опираясь на стол, на котором лежали жезлы, епископские перстни и святые мощи, сказал: «Весьма опасно решением немногих отменять то, что постановили многие. Ведь в присутствии многих епископов и многих князей Римской империи, а также послов папского двора, вы подтвердили своей привилегией решение о том, что оба епископства, Пражское и Моравское, должны составлять единое и нераздельное, как это было вначале». На это император ответил: «Позволь только мне сделать то, о чем просит меня мой друг. Об этом же я потом, в свое время скажу». И он тотчас вручил каждому из обоих [епископов] по перстню и пастырскому жезлу, — для каждой церкви. После этого обоим епископам было приказано вернуться в Верону и ожидать там, пока пфальцграф, покончив с имперскими делами, не отвезет их с собой на родину.

50

Между тем до нашего слуха дошла дурная весть о том, что 14 января король Вратислав отошел ко Христу, а его брат Конрад наследовал [ему] в княжестве. [Конрад] тотчас отправил к императору гонца и, обещая ему деньги, просил отменить решение об избрании епископов, о котором мы говорили выше[443]. Но император, в большей мере думая о справедливости, чем о согласии, [купленном] за несправедливые деньги, сказал: «Что я сделал, то сделал; я не могу менять то, что сделано». Гонец, по имени Виклин, ушел опечаленным, так как он не добился того, о чем просил от имени князя. А епископы, согласно приказу императора, оставались в Вероне до начала поста, ожидая возвращения упомянутого комита Рапота, который должен был их сопровождать. Когда же они прибыли на вербное воскресенье в Прагу, духовенство и народ встретили их с почетом.

Во вторник на той же неделе они явились к князю Конраду в город Болеслав. Князь, образ мыслей которого уже изменился, принял их радушно и отпраздновал, с ними пасху в городе Вышеграде. На пасхальной неделе к 1 апреля выпал большой снег, ударил такой мороз и все так заледенело, как это редко бывает среди зимы. О деяниях князя нам нечего больше написать, так как 7 месяцев и 17 дней спустя, в том же году, в котором принял княжение, 6 сентября он расстался как с княжением, так и с жизнью. Ему наследовал Бржетислав Младший[444]. Когда Бржетислав прибыл в город Прагу, народ его встретил весело: хороводами юношей и девушек, стоявших на перекрестках улиц, игрой на флейтах, на бубнах, церковным звоном. А сам епископ Козьма с духовенством и крестным ходом принял [князя] в воротах города, перед церковью св. Марии; он подвёл Бржетислава к престолу, и, согласно обычаю страны, князь Бржетислав Младший был возведен на престол всеми комитами и вельможами страны. Это произошло 14 сентября.

51

В этом году, 20 сентября, в пятницу, после полудня, произошло затмение солнца. 1 октября в Чехию прибыл некий лжеепископ по имени Ротперт. Он заявил, что в течение многих лет управлял в Васконской области Кавеллонской церковью[445]. Так как наш брат Осел, он же Асинус, признал его и заявил, что выполнял с ним епископские обязанности, когда они вместе совершали путь из Венгрии в Иерусалим, то князь Бржетислав и епископ Козьма охотно приняли Ротперта и предоставили ему возможность вести богослужение, как это подобает епископу. Что же дальше? Ротперт освятил много церквей; в марте месяце он посвятил многих в сан священника, а в страстной четверг освятил хризму[446]. На пасху к нему пришел какой-то священник, знавший, конечно, о его обмене, и тайно сказал что-то Ротперту. Удивительное дело: ни князь, ни епископ не смогли упросить Ротперта остаться, хотя бы на короткое время; на самой пасхальной неделе он поспешно отправился в Саксонию. После того, как стали распространяться слухи, что Ротперт был лжеепископом, послали одного из римлян, по имени Константин, в Васконию, и через него епископ Кавеллонской церкви Дезидерий[447] передал письменно, что церковь эта никогда не имела епископа по имени Ротперт. Послали также к папе Клименту, спрашивая его совета,

Следует как поступить при таком положении дел?

В ответ папа повелел вновь освятить церкви; окрещенных же крестом лжеепископа не крестить снова, а произвести над ними только обряд конфирмации, равным образом не посвящать вновь [в духовное звание] тех, кто был посвящен лжеепископом. Таким лицам надлежало лишь присутствовать при посвящении вновь посвящаемых и принять благословение через простое наложение рук. Таким образом, раны, нанесенные врагом матери-церкви, были вылечены с помощью противоядия справедливости. Все это произошло, когда делами христианской веры руководил Климент III и когда господь наш Иисус Христос вместе с отцом своим и духом святым правил всем, во веки веков. Аминь.

О, Муза[448], замедли же поступь, создала ты хроник довольно,

Закончена песня. Ты ж, друг-читатель, «здоров будь» скажи.

Окончена вторая книга «Чешской хроники»[449].

КНИГА 3

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начинается объяснение к третьей книге[450] того же труда, того же декана, о котором сказано выше.

Исполнил по милости бога я то, дорогой мой читатель, Что сделать тебе обещал, и как следует, я полагаю.

Вспомнив немногое о многих давних событиях и прошедших временах, я довел свое повествование до времени князя Бржетислава Младшего. Тому имеется причина, что я счел нужным воздержаться от продолжения своего труда. Ибо гораздо полезнее совсем промолчать о современных людях и их времени, чем, говоря о них правду, потерпеть какой-нибудь ущерб, так как правда всегда порождает ненависть. А если уклониться от истины и описывать иначе, чем обстояли дела, это значит впасть неминуемо в позор лести и обмана, так как при подобном описании речь идет ведь о делах всем известных. Люди, современные нам, лишены добродетелей и желают одной лишь похвалы себе. Величайшее их неблагоразумие состоит в том, что они желают быть украшенными похвалой и как можно меньше делать то, что достойно ее. Не так было у древних. Они хотя и были достойны большей похвалы, однако избегали восхваления, которого жаждут современные люди; то, чего стыдились, [теперь] ставят себе в заслугу. Если бы мы правильно рассказали о делах [современных] людей, то мы не избежали бы, без сомнения, нападок со стороны некоторых, так как дела их неугодны богу. Эти люди, еще и ныне здравствующие, являются неофитами и поддакивающими; в ответ на зов князя у них на устах нет ничего наготове, кроме: «Да, господин», а у других: «Да, так, господин»; а у третьих: «Сделай так, господин». Прежде было не так. Ибо князь уважал того, кто во имя справедливости поднимал щит против несправедливости, кто одним словом правды обуздывал тех, кто дает плохие советы и уклоняется с пути истины. Таких людей теперь или нет, или их немного, а если такие и есть, то они молчат, как будто их нет. Ибо считается одинаково пороком и замалчивать правду и уступать неправде. Поэтому нам представляется, что гораздо безопаснее повествовать о сновидении, так как о нем никто не представит свидетельства, чем описывать деяния здравствующих людей. Вот почему мы предоставляем потомкам более широко истолковать свои поступки, но, не желая, чтобы кто-либо обвинил нас в том, что мы прошли мимо них, их не затронув, мы постараемся рассказать вкратце немногое и из их деяний.

Начинается третья книга.

1

Итак, новый князь Бржетислав Младший, возрастов зрелый, а еще более зрелый по уму, по обычаю [чешской] земли, надлежащим богослужением достойно отпраздновал в городе Праге день своего покровителя — св. Вацлава; дал славный пир всем вельможам и комитам, и пир этот длился три дня. Он ознаменовал, насколько это было в его силах, новое княжение тем, что издал некоторые постановления в пользу церкви и принял некоторые меры в выгодах страны. Как и раньше, в годы своей молодости, Бржетислав возлагал все свои надежды на покровительство божье, так и теперь, в самом начале своего княжения, он радел о христианской религии. Он изгнал из своего королевства всех вещунов, волшебников и прорицателей, а также во многих местах выкорчевал и предал огню рощи, почтившиеся священными простым народом. Он объявил войну против суеверных обрядов, которые соблюдались крестьянами, еще полуязычниками, по вторникам или средам на троицыной неделе, когда они, убивая животных у источников, приносили их в жертву злым духам. Он запретил погребения, совершаемые ими в лесу или в поле, и игры, которые, согласно языческому обычаю, они устраивали на перекрестках улиц и распутьях дорог, как бы для заклинания духов, и нечестивые шутки над мертвыми, когда, тщетно стараясь вь звать души [усопших], они надевали на лицо маски и пировали. Добрый князь [Бржетислав] уничтожил все эти гадкие обычаи и святотатственные затеи, дабы впредь им не было места в божьем народе. Так как князь чистосердечно и глубоко почитал единого и истинного бога, то и сам был угоден всем, исповедующим бога. Бржетислав замечательным князем был, как вождя его каждый воин любил; когда »'с оружьем решалось дело, он в бой, как рыцарь, бросался смело. Всякий раз, как он вторгался в Польшу, он возвращался оттуда с большой победой. В лето от рождества Христова 1093, своего же княжения первое, своими частыми вторжениями он настолько опустошил Польшу, что по эту сторону реки Одры, от града Речен до града Глотова, не осталось ни одного жителя, за исключением лишь [населения] града Немец[451]. Тем не менее [Бржетислав] не прекращал опустошения [Полыни] до тех пор, пока польский князь Владислав[452] не обратился к нему с покорной просьбой [прекратить вторжения] и нс уплатил всю дань до одного обола за прошлый и текущий год. В целом эта дань составляла 1000 гривен серебра и 60 гривен золота[453]. Передав своему сыну Болеславу[454] города, относящиеся к Кладской области, князь Владислав поручил его князю Бржетиславу, подкрепив это рукопожатием и присягой в верности. Находясь в послушании у своего дяди, Болеслав мог мирно владеть областью, вверенной ему отцом. И князь Владислав принес присягу в том, что сам он за установленный мир будет ежегодно, в определенный срок, вносить дань, назначенную в свое время князем Бржетиславом: 500 гривен серебром и 30 гривен золотом.

2

В лето от рождества Христова 1094. В то время, как император Генрих III[455] был занят имперскими делами в Лангобардии, епископы и князья Римской империи созвали во время поста общий сейм в городе Майнце. Князь Бржетислав послал на этот сейм епископов Козьму и Андрея, поручая их и вверяя уже часто упоминавшемуся пфальцграфу Рапоту. [Бржетислав] просил [Рапота] представить майнцскому архиепископу, чтобы он их посвятил в сан. Благодаря посредничеству [Рапота], после того, как он перед лицом архиепископа и всего сейма засвидетельствовал, что утвердил в городе Мантуе избрание Козьмы и Андрея со стороны императора, 12 марта они были посвящены, при одобрении всех епископов, майнцским архиепископом Ротардом[456].

3

В этом году была большая человеческая смертность, особенно в немецких областях. Когда упомянутые епископы возвращались из Майнца и проходили через одну деревню под названием Амберк, они не смогли войти, чтобы послушать обедню, в приходскую церковь, расположенную за деревней, хотя она и была достаточно обширной. Весь пол церкви был устлан трупами, так что не оставалось свободного места, В городе Кагер[457] также не нашлось дома, в котором не было бы трех или четырех умерших. Пройдя далеко за город, мы переночевали в поле.

В том же году, в сентябре месяце, князь Бржетислав взял себе в жены некую женщину из Баварии, по имени Лукарда, сестру графа Альберта[458]. В том же году, 27 сентября, по повелению того же князя, епископ Козьма освятил алтарь святого мученика Вита, так как сама церковь не была еще до конца построена.

4

В лето от рождества Христова 1095. В северной части неба, в течение многих ночей, было видно сильное зарево.

В лето от рождества Христова 1096. 14 апреля по приказу преславного князя чешского Бржетислава и достопочтенного епископа Козьмы была освящена церковь святых мучеников Вита, Вацлава и Адальберта. В том же году в народе началось такое возбуждение, такое религиозное рвение по причине похода в Иерусалим, что в немецких областях и особенно в восточной Франции в городах и деревнях осталось лишь очень немного жителей. Так как [участников похода] было много и они не могли идти все вместе по одной дороге, то некоторые из них стали проходить через нашу страну; проходившие нападали на евреев и с божьего соизволения крестили помимо их воли, тех же,. которые противились, убивали[459]. Епископ Козьма, считавший насильственное крещение противоречащим предписаниям церковных законов и движимый справедливостью, попытался воспротивиться крещению евреев помимо их воли, но тщетно, так как не оказалось никого, кто бы ему помог. Ибо князь Бржетислав со всем своим войском в это время был в Польше и, разрушив польский град Брдо[460] на берегу реки Нисы[461], построил сильно укрепленный град, значительно ниже, по тон же реке, на высокой каменистой скале. Отсюда происходит название — Каменец[462]. Если несколько дней спустя евреи свергли иго Христово, презрели благодать крещения и спасительную силу христианской веры и вновь склонили свои шеи под иго Моисеева закона, то это следует приписать нерадению епископа и прелатов церкви. После того, как град Каменец был уже построен, князь Бржетислав, перед уходом оттуда, отозвал в сторону своего помощника и поверенного — Мутипу, сына Божея и, упрекнув его в оскорблениях, которые тот ему часто наносил, сказал: «Если бы не моя боязнь оскорбить бога, я, наверное, выколол бы тебе глаза, как ты этого заслуживаешь, но я не хочу этого делать, ибо великий грех уничтожать то, что создал бог в человеке». [Бржетислав] отстранил Мутину от своего лица и руки и, приставив к нему только двух воинов, отправил его в Чехию, приказав забрать в казну все его имущество.

По своем возвращении Бржетислав немедленно послал отряд, чтобы захватить Божея, сына Цаца, родственника Мутины.

Князь всегда ненавидел этот род Вршовцев, так как знал, что это род очень гордый и коварный. По приказу [князя] Божей был схвачен вместе с женой и двумя сыновьями, посажен на судно и отправлен в Сербию; оттуда он отправился в Польшу, где нашел своего брата Мутину. Польский князь принял их весьма радушно.

5

В лето от рождества Христова 1097. Князь Бржетислав призвал к себе Ольдржиха, сына Конрада, приказал его схватить и отправить под стражу в город Кладско.

В лето от рождества Христова 1098. Князю Бржетиславу доложили, что некоторые евреи бежали, некоторые же тайно уносят свое богатство частью в Польшу, а частью в Венгрию. Князь был очень этим разгневан и послал [к оставшимся евреям] своего коморника и с ним несколько воинов, поручив им обобрать этих евреев с головы до ног. Явившись к евреям, [коморник] позвал к себе старших и так сказал им:

«О, израильское племя, о ты, порожденье негодных!

Мне князь повелел допросить вас: что ж вы бежите от чехов?

Зачем вы уменьшить хотите добро, что досталось вам даром?

Ведь это добро — оно наше: из вашего Ерусалима

Сюда ничего вы с собою — богатств никаких — не внесли.

По тридцать голов за монету ведь вас обложил Веспасьян[463],

И вы от него разбежались, по белому свету пошли.

Как были вы нищими раньше, такими же впредь вы останьтесь.

А то, что крестили вас, что же? Князь в этом совсем не повинен.

То божье веление было, да будет свидетелем бог.

А если вы опять возвращаетесь к иудейству, так пусть епископ Козьма решает, что делать в таком случае». Так, от имени князя, заявил [коморник], и [воины, прибывшие с ним], тотчас же ворвались в дома [евреев], захватили сокровища и лучшие вещи, которые там нашли. Они ничего не оставили [евреям], кроме зерна, необходимого для жизни. О, сколько денег было отнято в тот день у несчастных евреев! Столько богатства не было вынесено и из горящей Трои на Эвбейский берег[464].

6

В том же году, 10 декабря, епископ Козьма отошел к Христу. Козьма был епископом смиренным, прямодушным, терпеливым и весьма милосердным; он кротко переносил несправедливости, которые ему кем-либо причинялись; к тем, кто признавал свою вину, он относился милостиво; он был покровителем бедных, всех вдов, сиротам на помощь прийти был готов, он немощных охотно посещал; с готовностью погребальный обряд совершал[465].

7

Князь Бржетислав, проявляя после смерти [епископа Козьмы] заботу о человеческих душах и считая, что ему дана от бога власть выбирать жениха для своей церкви, начал с тревогой и вниманием в душе своей молча думать о нравах своих священников, размышлять о жизни и поведении отдельных из них, чтобы решить, кого из них лучше всего возвести в высокий сан епископа. И хотя [князь] сам знал, что представляет собой каждый из его священников, тем не менее он вспомнил изречение Соломона: «Делай все, сын мой, посоветовавшись» и, призвав к себе своего шурина Вигберта[466], человека умного и в подобных делах весьма опытного и осмотрительного, сказал ему: «Во времена моего отца, короля Вратислава, ты был всегда при его дворе первым среди его друзей. Ты изучил обычаи и жизнь чехов, ты знаешь и с внутренней и с внешней стороны не только светских людей, но и духовенство. Я хочу избрать епископа, руководствуясь твоим советом». На столь необычные слова этот герой ответил не менее своеобразно: «В то время, когда еще жил твой отец, совет мой имел значение, а теперь люди имеют [другой] нрав, они полагают, что сами стоят кое-чего, хотя они ничего собой не представляют. Они не любят ничьего совета, считаясь только с тем, что думают сами.

Вы же лучше меня знаете, что тот, кто берется советовать в столь святом деле на благо святой церкви, должен быть свободен от гнева и ненависти, состраданья и дружбы, ибо когда эти чувства руководят человеческой душой, человек может обмануться в своем суждении. Что же касается меня, то меня не связывают ни дружба, ни сострадание к кому-либо, во мне не горит ненависть, не пламенеет гнев. Ничто не мешает мне сказать вам, чего требует справедливость. Есть человек, он когда-то был капелланом твоего отца, а ныне является твоим. Ты его знаешь лучше, имя его Герман. На службе у короля он проявлял непоколебимое постоянство, тайну всегда хранил верно, обязанности посла исполнял точно. Сам он — добродетельный, рассудительный, смиренный и скромный. Он — не насильник, не честолюбив и не горд и очень образован, что является первой добродетелью для священника[467]. Если полагаться на людское мнение, то его можно считать человеком добрым, совершенных качеств, если только не мешает то обстоятельство, что он чужеземец»[468]. Тогда князь, удивляясь, что его мнение и мнение Вигберта совпадают, сказал: «Мое и твое сердце чувствуют одинаково. А то, что [Герман] чужеземец, так это даже будет полезнее для церкви: ему не будут мешать родственные узы, не будут обременять заботы о детях, толпа родственников не будет его разорять. Все что попадет к нему, откуда бы ни было, все это будет принадлежать его невесте и матери — церкви.

Сделаю так, чтобы стал пражским епископом он».

По желанию князя, точас же были созваны в граде Болеславе вельможи страны и настоятели церквей. При одобрении всего духовенства и народа Герман[469], имевший звание дьякона, был повышен в настоятели Болеславской церкви и против его воли возведен в еще более высокий сан — в епископы. Это избрание произошло в лето от рождества Христова 1099, 28 февраля.

8

Поскольку император Генрих III[470] праздновал в этом году пасху в Регенсбурге, то было приказано, чтобы князь Бржетислав туда прибыл вместе со своим епископом. Отпраздновав пасху в городе Вышеграде, [Бржетислав] прибыл в Регенсбург на третий лень после отдания пасхи. Перед праздником он отправил дорогие подарки императору и вельможам, своим друзьям при дворе. Поэтому все они вышли за три мили навстречу [Бржетиславу] и проводили его в город с большим почетом. И при первой же его просьбе император подтвердил избрание чехов и вручил Герману перстень и епископский жезл. Своими просьбами [Бржетислав] добился также того, что император пожаловал знамя его брату Борживою, а всем чехам пришедшим заявил, что после смерти Бржетислава на чешский престол должен быть возведен его брат Борживой[471].

9

В том же году князь Бржетислав прибыл с войском в Моравию и вновь отстроил там град Подивин, возвратив его во власть епископа Германа, которому град принадлежал раньше. Там же, в деревне Сливница [Бржетислав] отпраздновал троицын день. Затем он вышел в поле, которое называется Лучско[472], навстречу венгерскому королю Коломану[473]. Там оба вели переговоры о многом, стремясь соблюсти выгоды обеих сторон. Обменявшись между собой большими подарками, они возобновили старый союз дружбы и мира и подтвердили его присягой. Бржетислав просил архиепископа Серафима[474] посвятить [в священники] его избранника дьякона Германа. [Серафим], прибыв в свою столицу, в город Остригом, ко времени, когда происходит посвящение в духовные степени, 14 июня посвятил Германа в священники. В эту же степень он возвел также и меня, хотя я и не достоин того. Возвращаясь после состоявшейся встречи, князь разбил лагерь у города Брно, ибо был очень разгневан па сыновей своего дяди Конрада, Ольдржиха и Литольда, которые, бежав от лица его, заперлись в укрепленных городах и отправили к нему послов с извещением, что остальные города братья передают ему. Они сделали это из опасенья, что [князь] опустошит страну. Между тем князь Бржетислав разместил охрану в городах, которые были ему переданы, и, поручив их своему брату Борживою, вернулся в Чехию. Сыновья же Оттона, Святополк и Оттон, с матерью своей Евфимией, были весьма послушны и верны князю[475]. В том же году, на рождество, князь Бржетислав пригласил своего родственника по сестре[476] на пир, который был устроен в городе Жатец. Там во время праздника, е согласия всех комитов Чехии, Болеслав был произведен в меченосцы своего дяди. Отправляя Болеслава после праздника домой, князь преподнес ему дары и постановил выплачивать ему за службу, в звании меченосца, ежегодно по 100 гривен серебра и 10 гривен золота из дани, которую вносил его отец Владислав.

10

В лето от рождества Христова 1100. Поскольку князь Бржетислав по некоторым донесениям достоверно установил, что император намеревается праздновать пасху в городе Майнце, то он счел за лучшее послать туда своего епископа Германа, чтобы тот доставил императору подарки и получил от своего магистра ожидаемое посвящение. Поручая [Германа] Вигберту, который должен был присутствовать при дворе императора, Бржетислав просил его оказать Герману, при удобном случае, содействие во всем этом деле. Так как архиепископ Ротард, обвиненный в симонии, покинул Майнц и находился в эти дни в Саксонии, то, по приказу императора и с согласия всех епископов Майнцской церкви, епископ Герман получил посвящение от особого легата папы Климента, кардинала Роперта, там присутствовавшего. Это произошло на пасху, 8 апреля.

11

В том же году, по милости божьей, за заслуги святой мученицы Людмилы[477], было явлено удивительное и достопамятное чудо. Мы хотим рассказать о нем вашей милости; как мы сами его видели. Госпожа аббатиса Виндельмут. набожная служительница бога, решила отстроить вновь церковь св. Петра[478], расположенную на земле того монастыря, который она возглавляла, ибо эта церковь была из-за ветхости совершенно разрушена. Когда аббатиса попросила епископа освятить [церковь] и по обычаю стала укладывать останки святых в ящик, то среди прочего госпожа дала епископу лоскут шириной в ладонь, который она взяла из одежды св. Людмилы; она просила положить его также в ящик среди останков святых. Тогда епископ, как бы в негодовании, сказал: «Помолчи, госпожа, о ее святости. Оставь старуху лежать в покое!» На это аббатиса сказала:

«Не говори, господин, не говори так, ибо бог за ее заслуги ежедневно совершает много великих дел». По приказу епископа тотчас был принесен большой котел, полный горящих углей. Призвав святую троицу, епископ бросил лоскут на пылающие уголья, и, удивительная вещь, дым и пламя стояли вокруг лоскута, но ничуть ему не вредили. Великое чудо стало еще более разительным: из-за большого жара лоскут долго нельзя было вынуть из пламени, а когда, наконец, он был вынут, то он оказался целым и невредимым, как будто был соткан в тот же день. Епископа и всех нас это чудо поразило настолько, что мы заплакали от радости и вознесли благодарность Христу. Церковь была освящена в честь апостола св. Петра 3 октября.

12

18 октября того же года Борживой, брат князя Бржетислава, устроив великолепный пир в граде Зноеме, взял в жены Гельпирку, сестру австрийского маркграфа Леопольда[479]. В те же дни Литольд, сын Конрада, с согласия Готфрида впущенный в град Ракоус[480], наносил Борживою большой ущерб тем, что каждую ночь опустошал его деревни, пользуясь этим градом как убежищем. Князь Бржетислав, очень разгневанный, снова собрал войско и двинулся в Моравию, желая отомстить за ущерб, [нанесенный] брату. Но прежде он отправил послов к Готфриду и, ссылаясь на прежний договор дружбы, [потребовал], чтобы тот или немедленно прислал бы ему связанным Литольда, или немедленно бы изгнал его из свой крепости в тот же час. Когда Литольд об этом узнал, он обманом выпроводил стражу из града и завладел им сам со своими воинами. Тогда Готфрид вместе с послами, которые были к нему присланы, встретился с князем Бржетиславом у града Вранова[481] и перед всеми объявил Литольда изменником и врагом государства. Он просил князя оказать ему помощь в овладении градом, который был им Литольду по-дружески, полагаясь на слово, доверен. Не отказывая Готфриду в просьбе, князь двинул войско и осадил город; в течение шести недель с величайшим напряжением, днем и ночью шла война. Она длилась до тех пор, пока в граде не усилился голод, который завоевывает сильные города. Благодаря этому Литольд был побежден; сломленный в бою, он выбрался тайне ночью [из града] и бежал один, оставив своих воинов; утром они сдались князю вместе с градом. Во время этого сражения, пронзенный стрелой, погиб Павлик, сын Маркварда[482], воспитатель Владислава[483]. Погиб также Добеш, сын Лстимира, в то время, когда в свою очередь нес ночную стражу. Потеряв их обоих и вернув город Готфриду, князь-победитель вернулся со своими людьми в Чехию.

13

Рассказывают, что в то время, когда уже приближалось рождество и князь, готовясь к охоте, находился в деревне Збечно, как-то раз за обедом он обратился к одному охотнику, сидевшему недалеко от него за четвертым столом:

«Слушай, Куката, ты думаешь, что я не знаю, что среди вас есть некто, кто хочет меня убить?» А тот, будучи в беседе человеком горячим, воскликнул: «Да отвратит бог это! Пусть око твое не пощадит такого человека. Пусть этот человек лучше погибнет, чем сделает такое». На это князь сказал: «Ох, добрый человек, никому не дано избежать неотвратимой судьбы». На следующий день — это было накануне праздника святого апостола Фомы, — прослушав утреннюю обедню, [князь] отправился на охоту. Когда он возвращался ночью, навстречу ему перед деревней вышли служители с фонарями и факелами. И вот тут Лорк, нечестивый разбойник, посланный дьяволом, выскочил опоясанный мечом из потаенного места и со всей силой ударил князя рогатиной в живот. Князь упал в грязь не иначе,

Как если б с высокого, ясного неба упал Люцифер;

Тотчас слетелась толпа полных заботы друзей,

пораженных горем; вытащив рогатину, подняли полумертвого князя. А убийца, этот слуга сатаны, поспешив темной ночью спастись бегством, попал вместе с конем в водоем,

Что был близ ручья образован, пролившимся с неба дождем.

Неизвестно, то ли он [это сделал] сам собственной рукой, то ли напоровшись на меч, выпавший из ножен, только он так распорол себе живот, что все внутренности вывалились наружу. В деревне тем временем началась тревога, одни повскакивали на лошадей, другие бегали с оружием туда и сюда, в поисках того, кто совершил столь ужасное преступление. Вскоре один человек нашел беглеца и, хотя тот был уже смертельно ранен, он мечом отсек ему голову, сказав:

«Ты к теням подземного царства уйдешь за злодейство, негодный,

И зятю Цереры сказать о деянье моем не забудь».

Тем временем князь, оказавшийся в таком горе и печали, в течение всей ночи и последующего дня не переставал и в душе и на словах восхвалять бога, то со слезами совершая покаяние, то исповедуясь в грехах епископу Герману и другим епископам. Он приказал, чтобы епископ раздал по монастырям всю дань, которую в то время принесли из Польши, и все, что найдут в казне. Отдав все распоряжения, какие следовало сделать ради спасения души, [князь] сказал:

«Сыну моему отдайте мой рог и мое копье. Остальное я дать ему не могу, так как оно находится во власти бога». И на следующую ночь, 11 января, как только пропели петухи, окруженный священниками, [князь] как добрый подвижник господень преодолел одно естество человеческое, перейдя в другое его первоначало. И мы верим, что [князь], без сомнения, или уже обрел, или еще обретает небесный рай. Один из священников, следуя за дрогами до могилы князя, плача, повторял: «Душа Бржетислава, Saboath Adonay[484], пусть живет, не зная смерти[485], Бржетислав yskiros»[486]. Удивительно, но своим плачем он побуждал духовенство и народ к плачу, и тот, кто плакал, хотел плакать еще больше. С великой скорбью князя похоронили на кладбище церкви св. Вацлава, снаружи перед воротами, слева, как он сам распорядился. Сестра князя, Людмила, преданная служительница бога, повелела соорудить здесь часовню с арочными сводами в честь святого апостола Фомы и распорядилась, чтобы в ней ежедневно служили обедню за умерших. Так как в народе тотчас же стала распространяться молва, что князь убит по навету Божея и Мутины[487], которых князь в свое время изгнал из своей страны, то некоторые, как это бывает, стали сомневаться, кто более виновен: тот ли, кто подает совет, или тот, кто соглашается это сделать. В действительности виновниками являются оба, но больше виновен тот, кто толкает на убийство, ибо он и сам преступник и другого толкает на преступление. Поэтому Бржетислава убили вы, подавшие совет убить.

Тогда епископ и комиты поспешно отправили посла в Моравию к Борживою, чтобы он как можно скорее принял княжение над всей Чехией, которое в свое время даровал ему император. [Борживой] отправился поспешно и прибыл в самый день рождества. При всеобщем ликовании он был возведен на престол. Тогда исчезли совершенно следы Циллении[488], которые едва заметные оставались в Чехии, так как она, возненавидев страну, устремилась на небо. Ибо у чехов был такой порядок, что престол на княжестве должен всегда занимать тот среди князей, кто старше по возрасту[489].

14

В лето от рождества Христова 1101. После того как из Моравии были изгнаны сторожевые отряды, которые оставил там для охраны при своем отходе Борживой, сыновья Конрада, Ольдржих и Литольд, вновь заняли свои города. Из Польши также возвратились Божей и Мутина. Князь Борживой вернул им свою милость. Он сделал это не по велению сердца, но по необходимости, как требовало того время. Они вновь получили свои города, которыми владели раньше: Божей — Жатец, а Мутина — Литомержице,

15

В том же году Ольдржих прибыл к императору в город Регенсбург и обратился к нему с просьбой вернуть ему чешское княжение, которое незаконно отнял у него младший брат Борживой[490]; при этом Ольдржих [давал] императору большие обещания. Император, приняв от него деньги, дал ему знаки княжеского достоинства и знамя, оставив, однако, на усмотрение чехов его избрание в князья. Тогда Ольдржих отправил [в Чехию] в качестве посла весьма красноречивого человека Неушу, сына Добржемила. [Ольдржих] обвинял своего брата Борживоя и бранил комитов, угрожая им; он говорил, что является старшим по возрасту, и, следуя действующему обычаю страны, требовал княжеского престола, незаконно отнятого у него младшим братом. Хотя он и был прав, однако напрасно хвататься за хвост, когда упустил рога. Так и Ольдржих слишком поздно начал думать об изгнании своего брата Борживоя, укрепившегося уже на престоле. Когда же Ольдржих из донесения своего посла узнал, что его брат престола не уступает и что комиты нс согласны с его мнением, то просьбами он смог добиться лишь того, что получил от императора разрешение напасть на страну, которая должна была стать его страной; вскоре в союз с ним вступили люди, предприимчивые в военных делах: комит Сигард из града Салы, его брат — фризенский епископ Ольдржих, а также Фридрих, свояк по сестре. [Князь Ольдржих] стал подстрекать их к войне, обещая им горы золота и уверяя, что на его стороне все старшие люди Чехии. Кроме этого, он призвал себе на помощь, откуда мог, много немцев, которые по своей глупости полагали, что в Чехии на улицах разложены и рассыпаны груды золота и серебра. Когда все они собрались вместе, Ольдржих вместе со своим братом Литольдом в августе месяце вступил в Чехию. Но предзнаменования были плохими. Ибо Борживой, собрав войско, вышел им навстречу и, разбив лагерь на двух холмах у града Малина[491], приготовился вступить с ними в сражение на следующий день. Немцы же разбили лагерь недалеко от другого берега речки Визплише[492]. Таким образом, оба поиска могли видеть одно другое. Когда [воины Ольдржиха] увидели, что все чехи заодно с князем Борживоем, они сказали ему: «Где же те, старшие люди Чехии, о которых ты говорил, что они твои единомышленники? Ты, наверно, вообразил это в своей голове, обманул нас и поставил нас перед большой опасностью». Они хотели вернуться, но не могли, так как той же дорогой, вслед за ними, шел Святополк со своим братом Оттоном, ведя с собой на помощь Борживою два отряда воинов. Что им было делать? Оказавшись а затруднительном положении, теснимые со всех сторон, они бросились под покровом ночи в постыдное бегство по весьма узкой тропинке, ведущей через лес в Габр[493]. Фризенский епископ оставил свою капеллу, а войско из-за трудностей пути побросало все вещи и вместе с ними всю поклажу. С наступлением утра подошли чехи и растащили добычу, оставленную врагом. В то время Борживой и Святополк находились в согласии и были единодушны; из-за чего возникло между ними несогласие, я скажу немного, возвращаясь к прошлым делам.

16

В лето от рождества Христова 1102. Польский князь Владислав имел двух сыновей. Один сын, от наложницы, носил имя Збигнев[494], другой, от Юдифи, дочери короля Вратислава, — имя Болеслав[495]. [Владислав] разделил пополам княжество между сыновьями; но всякое королевство, но словам господа, поделенное внутри, начинает приходить в запустение и дом валится на дом; и как два щенка, посаженные в один мешок, не могут жить вместе, так получилось и в этом случае. В лето от рождества Христова 1103, после того как отец умер, Збигнев тотчас же выступил с оружием против своего брата. Пообещав деньги князю Борживою, он привлек его к себе на помощь. Борживой немедленно выслал послов в Моравию, к Святополку; сойдясь вместе, они разбили лагерь у града Речен. Узнав об этом. Болеслав послал своего воспитателя Скрбимира к Борживою; он просил того вспомнить, что они находятся в родстве. По сестре Юдифи, говорил Болеслав, Борживой приходится ему ближайшим родственником. Кроме того, [Болеслав] дал Борживою десять мешков, наполненных тысячью гривен. О, деньги! Деньги — это царь всякого зла, друг коварства, недруг верности. Они подавляют справедливость, они ниспровергают правый суд. Подкупленные ими советники князя Борживоя — Грабише и Противен — побудили князя нарушить обещанную Збигневу верность. Получив деньги, Борживой тотчас же вернулся домой. Так как Святополку он не дал ни одного обола, то тот в негодовании. как говорят, заявил: «Я потушу свой пожар разрушением».

17

В лето от рождества Христова 1104. В епископы Моравии был избран Ян[496]. В том же году Святополк послал в Чехию разведывателен несправедливости, доносчиков на правосудие, сеятелей раздора, людей, которые побуждают ко всяким плохим делам, [чтобы они]

Меж братьев, доселе согласных, сумели посеять вражду.

Эти подосланные люди, обходя почти все города Чехии. стали одних подкупать деньгами, других — подарками, третьих — связывать обещаниями. Они хитростью склонили на сторону князя Святополка всех тех, о которых было известно, что они жадны до новостей, лишены чувства достоинства, изворотливы и духом непостоянны. После того. как все это было проделано, в лето от рождества Христова 1105, когда солнце находилось в 10-й части созвездия Весов. Святополк вступил со своим отрядом в Чехию. Навстречу ему вышли вероломные отряды, но некоторые из них остались ждать, чтобы встретить его и провести внутрь стен города Праги через открытые ворота; несколько раньше в тот же день город занял князь Борживой. Он оставил в нем сильную стражу и, поручив его епископу Герману. сам отправился со своими людьми в Вышеград. И вот в это время с шестью прекрасно выстроенными отрядами[497] в поле появился Святополк. Но так как навстречу ему никто от города не вышел, то он на короткое время остановился, будучи в неуверенности и сомнении. Перейдя затем у деревни Бубны[498] реку Влтаву, [воины Святополка] приблизились к городу. Они обнаружили ворота запертыми, а на стенах [увидели] противника, готового к сопротивлению. Одна служанка, оказавшаяся в это время на ограде, стала их стыдить. Тогда они вернулись той же дорогой и разбили свои палатки между двумя городами, на том месте, где по субботам происходит торг[499]; они надеялись на то, что их единомышленники из обоих городов сбегутся в эту ночь к ним. Поскольку этого не произошло, Святополк собрал утром [своих воинов] и сказал им: «Хотя нет времени для длинных речей, тем не менее я кое-что скажу о своем деле, чтобы никто не подумал, что я боюсь смерти. Ведь только трус и малодушный человек дорожит несчастной жизнью и боится смерти. Для смелого же — смерть и бою приятнее чистого нектара. Ибо я решил так: или я завладею хлебом и высокой честью, или славной смертью паду в сражении. Вам же следует страшиться лишь той смерти, когда человек попадает в плен и ему свяжут за спиной руки и он станет потехой для врагов. Такой человек гибнет под топором, подобно волу, приносимому в жертву. Для тех, кто побежден, единственной отрадой и достойной памятью является такая победа врага, которая куплена им большой кровью». Сказав это, Святополк тотчас же отправился со своим войском в Моравию. При этом он сказал своему комиту Вацеку: «О, несчастная судьба! Она заставляет меня оставаться на земле, подобно сове. А мне казалось, что я, подобно проворному орлу, вознесусь к облакам». На это Вацек ответил: «Не унывай, господин мой, из-за той неудачи: тем скорее наступит счастливый исход. Ведь и солнце начинает светить более ясно после дождевой тучи. Так уж все меняется в мире». Борживой со своими воинами преследовал уходящих, однако он не осмелился завязать сражение, хотя и имел в семь раз больше воинов. Он боялся измены со стороны своих [и того], что воины покинут его лагерь и перейдут во вражеское войско. Поэтому издали он следовал за уходящими, пока они не вступили в лес..

18

В лето от рождества Христова 1106. В то время как дьявол, этот изобретатель козней, сеял свои козни по миру» нашлись его сообщники среди немецких вельмож; они стали толкать сына императора, короля Генриха IV, на то, чтобы тот поднял оружие против своего отца[500]; [император], бежав с немногими своими воинами от сына и укрепившись в городе Регенсбурге, отправил послов к князю Борживою с просьбой прийти к нему на помощь с войском. Чехи прибыли без промедления и разбили лагерь недалеко от Регенсбурга, у реки Ржезны; на другом берегу этой реки наводился лагерь сына,[Генриха V]. Тогда те, которые делали вид, что они доброжелатели императора, начали ему изменять. Первым [это сделал] маркграф австрийский Леопольд; бежав ночью со своим отрядом, он вернулся на родину. Затем в лагерь короля Генриха Младшего перешли маркграфы Дюпольд и Беренгар[501]. Тогда чехи, убедившись, что все их покидают, также под покровом ночи поспешно обратились в бегство. Увидав это, император оставил Регенсбург и через южную область, по дороге, ведущей в Нетолице[502], вступил в Чехию. Князь Борживой принял его с почетом и, как это пожелал сам император, выделил стражу для сопровождения его по Чехии в направлении Саксонии; стража соответствовала достоинству императора и сопровождала его вплоть до его зятя Вигберта. [Отсюда император} прошел через Саксонию и, перейдя Рейн, прибыл в Лютих[503]. Спустя несколько дней, в Лютихе император простился и с жизнью и с империей. Это произошло 8 августа.

19

В том же году Святополк собрал тех, кто последовал за ним из Чехии, и обратился к ним за советом: как поступить дальше в начатом деле. Тогда взял слово Будивой, сын Хржена; будучи старше других по возрасту и отличаясь красноречием, он был человеком стойким и в час удачи и в час беды; с юности искушенный в подобных делах и притом хитрый,[Будивой] прибег к таким словам: «Различным бывает исход сражения:

Верх берут на войне то одни, то другие.

Мы же, братья, еще ведь не воевали до крови; мы с вами еще не проложили из своих голов моста, по которому можно пройти к престолу, но мы его проложим, если судьба прикажет. Однако на крутую вершину славы не всегда восходят с помощью оружия, чаще — с помощью хитрости. Давайте же и мы с вами отложим оружие в сторону и обратимся к хитрости. Ведь именно таким способом аргеи[504] на десятом году овладели Троей. Ведь и Пруденций говорит в «Психомахии»[505]:

Добьемся победы оружьем иль лестью — в том разницы нет».

В Чехию немедленно был послан второй, сказал бы л. обманщик Синон, внук Гапаты: он был изощрен в различного рода коварных делах, был готов к различному исходу дела и не боялся смерти; ему хорошо подходило прозвище мужественный, так как он и вправду действовал мужественно. И подобно тому, как некогда Синон с вооруженными греками, спрятанными в коне, благодаря своей хитрости, вошел в стены Трои, так, благодаря лживым выдумкам этого человека, побежденная Чехия открылась князю Святополку[506]. Посланный, придя к князю Борживою, преклонил колени и оросил ноги князя своими притворными слезами; когда, наконец, ему было велено встать, он сказал: «О, я несчастный!

Я бегством лишь спасся, едва лишь избегнул преступных я рук

нечестивого Святополка. Если бы он меня схватил, то без сомнения ослепил бы меня. Так как я не могу отомстить ему никаким другим способом, то, о, всемогущий боже! пусть позволено будет мне раскрыть его тайны, пусть будет позволено мне выдать всех его друзей, находящихся в этой стране». Таким образом, человек этот, смешав правду с большой ложью, стал обвинять Святополка. А чтобы ему больше поверили, он скрепил свои слова присягой. Князь Борживой, человек добрый и прямодушный, был обманут этими хитростями и кознями. Поверив этим выдумкам, он сам неосторожно подрубил те прочные ветви, опершись на которые сидел, на которых висела его честь, и упал с большой высоты. Ибо [князь] уже не раз собирался схватить и наказать своих верных друзей, Божея и Мутину, считая их врагами государства. Но так как его советники, Грабише и Противен, были людьми очень болтливыми, то он не смог скрыть от комитов своего намерения. Те тотчас же отправились к брату Борживоя, Владиславу, выражавшему уже свое недовольство и негодование [по поводу действий Борживоя], и стали побуждать его еще более решительно выступить против брата. [Владислав] уже отказал Борживою в верности и братской дружбе и открыто направил Пулона, брата Вильгельма, к Святополку в Моравию. Когда [Святополк] прибыл, то Владислав и. другие комиты, увы, неблагоразумные, как будто враги самим себе и отечеству, на собственную погибель ввели в овчарню алчного волка, дабы тот уничтожил не только овец, но и сторожей. И вот, таким образом, Борживой, этот кроткий, подобно ягненку, человек, лишился княжества, а Святополк — более жестокий, чем тигр, и более алчный, чем лев, вошел на престол. В лето от рождества Христова 1107, 14 мая.

20

Соседние народы удивились этому новому, прежде небывалому событию в Чехии; они предрекали легкомысленным чехам еще худшее в будущем. Венгры, эти предвестники несчастья, и польские оборванцы с необрезанными губами[507]пыли рады [чешским событиям]. Ибо в то время, как чешские князья причиняли друг другу беспокойство, они пользовались миром. Многие из комитов, которых Борживой произвел в комиты из выскочек[508], сопровождали его и отправились с ним в Польшу. Увидев происходящее, последовал за братом в Польшу и Собеслав, третий по рождению после Борживоя, юноша весьма способный. В это время в Саксонии как раз оказался король Генрих IV[509]. К нему поспешил Борживой с жалобой на полученную обиду. Он обещал [Генриху] много золота и серебра[510], если тот вернет ему несправедливо отнятое Чешское княжество. Король, не медля, послал одного из своих вельмож и через него передал Святополку такой краткий приказ: «Именем короны, что на голове моей, я приказываю и предписываю тебе без промедления явиться ко мне; если ты замешкаешься, то, уверяю тебя, я не замедлю ради вынесения справедливого приговора навестить тебя и твою Прагу». Святополк, быстро собрав войско, подошел к самому входу в лес, что у града Хлумец. Собрав здесь вельмож и правителей и поставив во главе их своего брата Оттона, он сказал: «С опасностью для жизни я отправляюсь один и выведаю намерения короля. А вы выжидайте здесь сомнительного исхода событий. Пусть всемогущий бог напутствует вас в ваших действиях». Взяв с собой нескольких своих людей, он неосмотрительно пошел, чтобы броситься в расставленную западню. О, сколь неразумен был он в своей мудрости, сколь смел в своей смелости! Он направился [к королю], не подозревая, что может сделать король, подкупленный золотом и алчный, как дьявол.

Как только Святополк пришел, король приказал без всякого суда заключить его под стражу; призвав тех, которые пришли [со Святополком], [король] передал им князя Борживоя, поручив отвести его в город Прагу и возвести там опять на княжеский престол. Когда эти люди возвращались, то на третий день пути они разбили лагерь у крепости Донин[511]. Услышав об этом, Оттон сказал своим:

«Чего мы здесь ждем? Ведь уже свершилось то, чего мы боялись, и случилось то, чего мы опасались. Так пойдемте и посмотрим на нового князя, если королевская рука защитит его от наших копий». И построив 6 отрядов отборных воинов, Оттон ночью перешел горы и на рассвете вторгся в лагерь Борживоя, но тот, уже раньше предупрежденный, успел бежать и скрыться, ибо один из людей Оттона, бежав из его лагеря, тайно известил Борживоя.

21

Епископ Герман, человек рассудительный и справедливый, оказавшись среди всех этих событий, связанных с обоими князьями, как между Сциллой и Харибдой[512], отправился к своему другу Отгону, епископу Бамбергскои церкви[513], чтобы не показалось, что он следует за той и за другой из этих неверных сторон. Тем временем Борживой, хотя и не получил, чего хотел, однако выплатил королю обещанные деньги. Поскольку все мы бываем или великими, или ничтожными в зависимости от того, как складываются обстоятельства, то и Святополк, хотя он и был князем с большим именем, оказавшись под стражей, вынужден был подчиняться любому ничтожному человеку и терпеть унижение от людей менее достойных.

О, дум сколько тяжких, печальных он передумал тогда.

Сколько раз он через придворных пытался отвратить от себя гнев короля! Но поскольку напрасно стучаться пустой рукой в двери короля и поскольку смазанная рука может сокрушить даже алмаз, то и Святополк пообещал королю 10 тысяч гривен серебра. Ах! Что не даст человек, если меч занесен над его головой? Кто не отдаст всего, что имеет, оказавшись в затруднительном положении? Да, если бы король потребовал от него даже 100 тысяч гривен, то разве не было бы глупостью не пообещать взамен своей жизни даже горы золота? Поэтому, получив от Святополка присягу в верности, король отпустил его, послав с ним одного из своих слуг, чтобы тот получил указанные деньги. Прибыв в Прагу, Святополк тотчас же обобрал святые храмы, отнял украшения у женщин и собрал все, что блестело в Чехии золотом и серебром; тем не менее он с трудом собрал 7 тысяч гривен[514]. Взамен же остальных денег он дал королю заложника — своего брата Оттона. Также и прибывший епископ Герман дал князю из доходов [своей] церкви 70 гривен чистого золота; кроме того, за 500 гривен серебра отдано было в залог евреям в Регенсбурге пять принадлежавших этой же церкви облачений с каймой. Поистине, не было ни аббата, ни настоятеля церкви, ни священника, ни светского лица, ни еврея, или торговца, или менялы, ни даже бедняка, играющего на цитре, кто охотно не дал бы князю что-либо из своих запасов. Тем не менее несколько дней спустя Оттон бежал с королевского двора и вернулся к своему брату; это очень не понравилось королю.

22

В лето от рождества Христова 1108. Как часто случается, что после того, как мужчина и женщина возлежали на одном ложе,

На свет появляется третий с тем, чтобы стать человеком,

так и благородная супруга Святополка

Родила ему сына и нежно его к юной груди подняла.

Пять месяцев спустя король Генрих[515] послал за младенцем и, приняв его из святого источника крещения, назвал его своим именем — Генрихом[516]. Отправив младенца обратно к отцу, Генрих простил своему куму Святополку остальные деньги, а именно три тысячи гривен и предупредил его, чтобы тот готовился к походу совместно с ним против жестоких венгров: по просьбе некоторых немцев он решил отправиться [в Венгрию], чтобы отомстить за смерть иерусалимских паломников[517], которых народ этот [венгры], по причине своей жестокости, одних мечом уничтожил, других же обратил в рабство. Еще в сентябре месяце, в то время как князь Святополк вместе с королем [Генрихом] находились в Венгрии, близ города Пресбурга, Борживой совместно с поляками вторгся в Чехию. Вацек и Мутина с их сторожевыми отрядами были изгнаны из крепости, расположенной у польской границы. Ибо, уезжая из Чехии, Святополк поручил всю заботу о своей стране этим двум людям, а чтобы они взяли на себя попечение о Чехии, он поставил их над всеми. Вацек, видя, что его соратник Мутина и сражается вяло и не оказывает мужественного сопротивления врагам при обороне крепости, заключил из этого, что Борживой напал на Чехию по уговору с Мутипой. И он тайно отправил одного из своих войной к князю Свягополку известить его обо всем этом. Вместе с тем другого воина, обучив его искусству обманывать, он отправил в лагерь Борживоя. Этот воин, готовый и к тому, чтобы

Использовать хитрость, где можно, а надо — так на смерть пойти,

прибыв к князю Борживою, сделал вид, что он бежал из лагеря князя Святополка, и заявил, что Святополк якобы вернулся из Венгрии и завтра предполагает сразиться [с Борживоем]. Все это он подтвердил присягой. Устрашенное этим ложным известием, войско Борживоя в ту же ночь вернулось в Польшу. Рассказывают, что когда обо всем этом стало известно королю Генриху, последний сказал своему куму Святополку: «Я всегда буду считать себя ничтожнее сорной травы, если я не отомщу полякам за обиды, нанесенные тебе».

Между тем Святополк, сильно разгневанный на отсутствующего Мутину, скрежетал и сверкал зубами и глубоко вздыхал; он с трудом мог дождаться того дня, когда выместит свой гнев на Мутине. Считая, что если он накажет только одного Мутину, то это будет пустяк и ничего ему не даст, что лучше истребить весь его род, — Святополк страшными обетами и клятвами обязал себя, что подобно тому, как гасят свечу, так он истребит весь род его. Так как некоторые [из рода Мутины] были на службе у Святополка и постоянно были у него на глазах, то он, затаив боль в сердце, на виду у них всегда сохранял веселое выражение лица.

Как только [Святополк] прибыл, у выхода из леса близ града Литомышля навстречу ему вышли Вацек и Мутина. В этот день друзья Мутины трижды предупреждали его, что если он не убежит, то наверняка будет лишен или жизни, или зрения. Но поскольку над Мутиной тяготел уже рок, то слова друзей показались ему глупыми и он ответил им: «Как может храбрым тот муж называться, что начал смерти своей бояться».

23

Прибыв в град Врацлав[518], [Святополк] па рассвете следующего дня созвал на совет всех вельмож. Когда все были в сборе, вошел Святополк. Он был подобен выпущенному из клетки льву, который, выйдя с рычанием на арену, с взъерошенной гривой высматривает добычу. Усевшись посреди на скамью, возле печи, весь пылая гневом, подобно этой печи, после того как ее семь раз подряд разжигали, Святополк, окинув взглядом всех и остановив свой мрачный взор на Мутине, сказал с негодованием:

«О, отвратительный род, богам ненавистное племя,

о, негодные Вршовцы, внутренние недруги нашего рода! Разве я забуду когда-нибудь о том, что сделали вы с моим прадедом Яромиром на горе Велиз[519] себе на потеху, нам на вечный позор. Разве я забуду о том, как ты и твой брат Божей, прибегнув к подлому обману, убили моего брата Бржетислава[520], подобного яркому светилу среди всех князей? В чем вина брата моего, Борживоя, который княжил под вашей властью и угождал вам во всем подобно вашему рабу? А вы вследствие своей врожденной гордости не подчинились скромному князю и своими обычными уловками понуждали меня до тех пор, пока, вняв вашим коварным советам, греша против своего брата, Борживоя, я не совершил большого преступления и не лишил его престола. И это —

Одно, что меня огорчает и вечно будет колоть.

Послушайте-ка еще раз, о мои вельможи, что натворил этот сын беспокойства и вождь всякого нечестия — Мутина, этот человек, которого я сам, отправляясь с вами в поход, оставил вместо себя главой страны. Прикидываясь порядочным человеком и делая вид, что идет на охоту, он не побоялся отправиться ночью и град Свин[521], что в Польше, я просить там совета у своего дяди Немоя, как лишить меня престола». Поднялся беспорядочный ропот; выражая свое сочувствие, все начали еще больше воспламенять князя, и без того уже охваченного гневом. Тогда князь незаметно подал знак стоявшему рядом и знавшему его намерения палачу, а сам вышел. Палач тотчас же бросился на Мутину, не ожидавшего ничего подобного. О, сколь удивительна была выносливость этого комита. После двух ударов он и не качнулся и испустил дух лишь после третьего, когда хотел подняться. В тот же час и в том же месте были схвачены Внислав, Домаша и двое сыновей Мутины. Один только Неуша, происходивший из другого рода, но тем не менее очень близкий Мутине, видя, что происходит, попытался бежать; достигнув рощи, он уже почти скрылся за городом, однако его выдала красная одежда. Его тут же схватили, и он был ослеплен и лишен чести.

Как это часто бывает, что кровожадный волк, ворвавшись в овчарню, свирепствует и умерщвляет овец и не успокаивается в своем неистовстве и не перестает убивать, пока не истребит всех, так и Святополк, как только запятнал себя убийством одного человека, в ярости отдал приказ, чтобы род тот с земли весь стереть, дело же тотчас начать и на возраст людей не смотреть. Обращаясь к толпе комитов, он сказал: «Кто приказ мой исполнит, тот груду злата с собой унесет, кто же убьет Божея и его сына, тот получит в сто раз больше и завладеет их наследством». Не вылетают так быстро ветры из горы, в которой они заключены, когда по ней ударяет трезубцем бог их Эол[522], как мгновенно взлетели на коней рыцари Вакула, Герман, Краса и многие другие. Как на крыльях полетели они, неся гибель Божею и его сыну; остальные разбежались по стране в поисках [людей из рода Мутины], стремясь истребить их всех.

24

В то время, когда Божей, находившийся в деревне Либице, не ведая о своем роке, вместе с сыном и женой садились за трапезу, к нему явился мальчик и сказал: «Глянь-ка, господин, как много народу без всякого порядка быстро бежит к нам через поле!» Тот же ответил: «Они возвращаются из похода. Пусть они зайдут с божьего благословения и к нам». И когда он еще это говорил, грозный Краса открыл двери и, размахивая обнаженным мечом, закричал:

«Убирайся, убирайся, виновник зла, ты, который убил во время поста, без всякой на то причины, моего родственника Фому!» Тогда Боржут, сын Божея, поднявшись, сказал:

«Что вы делаете, братья? Если вам приказано взять нас, то вы можете это сделать не прибегая к оружию и без шума!» Но, неосторожный, он тут же был поражен мечом, который по самую рукоять вошел ему в живот. Затем

Меч, кровью сына покрытый, горло отца поразил.

Совершив набег, как это обычно делают при завоевании городов, они награбили много добра. Как говорит Катон —

Гибнет мгновенно богатство, что так собиралося долго[523].

Ибо из всего большого богатства не осталось даже лоскута, которым можно было бы покрыть тела убитых: без гроба и без погребального обряда Божея и сына его Боржута, как животных, нагими бросили в ров. Все это произошло 27 октября.

Сколько людей из этого рода было предано смерти, мне узнать не удалось, так как их убивали в течение не одного дня и не в одном месте.

Одних привели на торжище и, как глупых животных, убили, другим на горе Петржин головы отрубили, те погибли в домах, пали на улицах эти; что мне рассказывать вам о том, как погибли Мутины [дети]. К этой погибели страшной их злая судьба привела, и смерть их была так ужасна и так печальна была. А ведь это были одаренные мальчики, лицом приятные, видом любезные, ловкий мастер не смог бы сделать их изображения из слоновой кости, как живописец не сумел бы нарисовать их на стене. Несчастных, я видел, мальчишек на торг за власы волокли; родителей звали, кричали — «О мама, о мама!» — они. Палач между тем их под мышкой держал рукою своей и, как поросятам визжащим, отрезал головки детей.

Бросились все наутек, чтобы не зреть палача.

Остальные из этого рода, те, что остались в живых, спаслись бегством: одни бежали в Польшу, другие в Венгрию. Я мог бы много рассказать об их истреблении и о том, как оставшиеся в живых разбрелись [по разным странам].

Чтобы не показалось, что я повествовал трагедию, завершив ее печальные строки, я вернусь теперь к своей хронике, от которой несколько отошел.

25

Случилось так, что вскоре после того, как король Генрих снял осаду с города Пресбурга и стал двигаться домой, венгерский король Коломан вторгся в Моравию. Желая отомстить за обиды, нанесенные ему Святополком, он стал опустошать эту страну. Ибо, когда король Генрих во всеоружии. со всех сторон осаждал город Пресбург, упомянутый князь со своими чехами сжег все, что было по эту сторону реки Ваг[524]: от Тренчина до того места, где река Bar впадает в Дунай; захватывая нередко лазутчиков, которых засылал венгерский король, [чешский] князь приказывал отрезать им носы и выкалывать глаза. В один день венгерский король отобрал из своих воинов более тысячи человек и приказал им из засады или захватить щитников, идущих за фуражом, или ночью напасть на неосторожных немцев. Князь Святополк, узнав ранее о том, где они скрываются в болоте, сам внезапно напал на них и переловил их всех до одного, как рыб на закинутую приманку. Некоторых из пойманных он приказал убить, других повесил и лишь немногим даровал жизнь, получив за это большой выкуп. Узнав о том, что король Коломан в ответ па такие его поступки по отношению к венграм вторгся в Моравию, князь Святополк немедленно соединил оба войска — из Чехии и из Моравии — и темной ночью поспешно выступил через лес, стремясь тайно подкрасться к неприятелю и сразиться с ним на следующий день. И удивительное дело, именно князя, с которым быстро передвигалось столько тысяч воинов, именно его, в зрачок глаза ударила обломанная ветка; к несчастью, она торчала на пути и так сильно поразила князя, что сучок ее с трудом вынули вместе с глазом; князя подняли полуживым, а само войско печальным вернулось домой. Было это 1 ноября.

26

В лето от рождества Христова 1109. 14 февраля ударил сильный мороз, и все реки замерзли. В этот день князь Святополк, оправившийся от своей раны в глаз, опять собрав войско, непрерывно двигаясь в течение трех дней и трех ночей, неожиданно появился со своим войском перед градом Нитра[525] в то время, когда этого никто не предвидел. И он ворвался бы в город, если бы караульные, всегда стоявшие там на страже, не успели закрыть ворота. После того, как подградье было ограблено и сожжено, воины Святополка стали отходить; навстречу им тянулись толпы беглецов, на повозках и лошадях направлявшихся к городу. [Войско Святополка], собрав их всех, как снопы в поле, предало огню их деревни; опустошив всю эту область, захватив громадную добычу в виде скота и другого добра, — войско, ликуя, вернулось домой[526].

27

В том же году благороднейший король Генрих, все еще не остыв от гнева и негодования против польского князя Болеслава и помня об обещании, данном у города Пресбурга[527] своему куму Святополку, как мы выше говорили, отправился в поход через Саксонию; он вел с собой баварцев вместе со швабами, восточными франками и теми, кто живет по Рейну у города Кельна[528], вплоть до западной границы его империи; здесь были и саксы, что тверже скалы и владеют длинными копьями. В сентябре месяце, после того как к Генриху присоединились также чехи, он вошел в Польшу; обложив осадой первый же град по пути, Глогов, Генрих опустошил страну по обеим сторонам реки Одры: от названного города до крепости Речен. После этого Генрих с большой добычей опять вернулся в лагерь. Решив, что назавтра он отпустит Святополка и его войско, Генрих провел с ним весь день, до ночи, занимаясь делами королевства. Между тем в лагере был некий смелейший из смелых воин; как потом нам рассказали, он был послам Яном, сыном Честа из рода Вршовцев, готовый

Иль славы достигнуть великой, большие деяния свершая,

Иль при погибели князя с жизнью расстаться своей.

Встав под ветвистым буком у дороги, ведущей к королевскому двору, [этот воин] стал поджидать возвращения князя из королевского дворца. Когда, в первых сумерках ночи он увидел князя, окруженного большим отрядом сопровождавших его воинов, он вскочил на коня и, смешавшись на короткое время с толпой сопровождавших князя, изо всех сил метнул копье в спину князя между лопатками, и

Смертельным ударом пронзил горячее сердце его.

И не успел князь коснуться земли, как испустил дух.

В день девятый октябрьских календ князь погиб от руки злого Вршовца;

С плачем воинство князя его тело к себе принесло;

Раздалися тогда восклицанья, слышны были глухие рыданья,

Ночь напролет беспокойство в лагере сильно росло.

Люди сновали туда и сюда, расходились и сходились вновь; это длилось до тех пор, пока не прибыл Пурхард, посланный королем, и не успокоил с трудом волненье народа. Утром прибыл король, чтобы оплакать своего кума. Он предоставил всем присутствующим чехам избрать себе в князья того из сыновей князя, которого они хотят. Тогда Вацек, весьма опечаленный, со слезами стал умолять [короля] назначить им в князья Оттона[529], брата убитого князя. Король это тотчас одобрил, а несмышленый народ прокричал трижды на весь лагерь «Kyrie eleison». Тотчас же Детришек, сын Бузы, с ведома немногих уехал на повозке и на четвертый день, на рассвете, привез Оттона в Прагу.

Именно его Вацек и все, кто был из Моравии, стремились возвести на княжеский престол. Однако поскольку они пытались осуществить это без согласия чехов и епископа, то они обманулись в своих безрассудных ожиданиях: среди собрания была громко прочитана присяга, данная в свое время. Ибо, когда возводили на княжеский престол Святополка, то все чехи дали присягу, что после его смерти на престол будет поставлен Владислав[530], если он переживет Святополка.

28

Во время этого волнения народа верх одержали, благодаря своей предусмотрительности, епископ Герман и комит Фабиан, стоявший во главе Вышеграда. Оба они превосходили остальных своим достоинством и мудростью. Все свои усилия они направили на то, чтобы и присяга была не нарушена и чтобы княжеские права получил Владислав, стремившийся к этому с общего согласия, и Владислав был возведен на княжеский престол, когда солнце находилось в девятой части созвездия Весов. О доблестях и славе [Владислава], мне кажется, пока он жив, следует умолчать, из опасения превратиться в низкого льстеца или, если мы мало напишем о заслугах князя, навлечь на себя обвинение в том, что мы умаляем его достоинства. Поэтому некто говорит в назидание:

«Князя тогда лишь воспой, когда он уйдет на покой».

Как только Борживой узнал, что его младший брат Владислав после смерти Святополка завладел княжеским престолом, он немедленно оставил Польшу и прибыл в Сербию, к своему свояку Вигберту. Полагаясь на его совет и помощь и надеясь на поддержку, обещанную некоторыми вероломными людьми из числа наших, Борживой в канун рождества, рано утром, не встретив никакого сопротивления, вошел в город Прагу. Увы, его приход лишил многих людей денег и принес им гибель.

29

От столь неожиданного оборота дел горожане пришли в большое замешательство и беспокойство и не знали, чьей стороны надо держаться, когда судьба столь превратна. Многие, участь которых была более счастливой,

В граде имущество бросив, вместе с родными своими

Бегством спаслись, не зная, в чей надо им следовать стан.

А многие, жаждавшие переворота, были рады происходящему, издевались над теми, кто спасался бегством, и раскрадывали их имущество по дозволению князя Борживоя. Сам епископ Герман был настигнут в своем дворце и взят под стражу, как это делают с захваченным врагом; ведь схватившие его знали, что он охотно бы убежал, если бы мог это сделать. Фабиан, правитель города Вышеграда, также не знал, как себя держать среди возмущенного народа, и,

Предпочитая не видеть несчастья, а издали слышать о бедах,

Город решил он покинуть, что был под защитой его.

Об общих делах размышляя, к которым имел отношенье,

Он жалобу, Прагу бросая, такую печально изрек:

«Мне Чехию жаль; не обширна, правителей многих имеет;

Кто многим подвластен владыкам, доступен становится всем,

Кто вышел из знатного рода иль просто родился мужчиной;

Господчиков двадцать подобных я знаю средь князей ее[531].

Об этом так метко когда-то поведал Лукан, как известно:

Великая власть господину не так тяжела, как народу,

Который ведь тяжко страдает от княжеских глупых затей»[532].

Сказав все это, Фабиан, как сказано выше, покинул город Вышеград; оставаясь по соседству с городом, в деревнях, он пребывал в нерешительности при такой изменчивости судьбы.

Молний быстрее и ветра, стремительно мчалась молва,

Слухами разными грады наполнила быстро она,

В смятенье пришел весь народ наш, в смятенье пришла вся страна.

Многие, не обладавшие добродетелями, были рады новым событиям; они шныряли по деревням туда и сюда и, опустошая их, выжидали исхода происходящего. Те же, кто духом был сильнее, чья вера была крепче, направились на княжеский двор в город Прагу. Что же должны были они делать? Не сомневаясь, они бросались в открытую яму и волей-неволей связывали себя с неверной судьбой князя Борживоя. А тот милостиво связал их клятвой и многими обещаниями. И, поручив их комиту Грабише, Борживой в тот же день вместе с другими отправился в город Вышеград, стены которого были более надежны. Оттуда он пошел в Прагу, и утром, в самый праздник, в первом часу был встречен там большой процессией духовенства. Прослушав обедню, князь опять вернулся в город [Вышеград].

30

В ту же ночь Оттон, брат Святополка, и комит Вацек с тремя отрядами воинов прибыли из града Градец[533] и разбили лагерь у речки Рокитницы. Утром они приблизились к городу Вышеграду и на всех дорогах поставили дозоры, так что никто не мог ни выйти из города, ни войти в него на помощь Борживою. Еще до этого князь Владислав решил праздновать рождество в упомянутом граде Градце. Но поскольку он должен был, по приглашению короля Генриха, присутствовать в отдание рождества на королевском сейме в Регенсбурге, то он поручил комиту Вацеку как можно старательнее подготовить пир для Оттона, поскольку он был приглашен на праздник. Сам [Владислав], согласно распоряжению короля, поспешил в город Плзень, где вместе с остальными комитами пробыл два дня праздников; на третий же день, когда стало известно о том, что происходило в Праге, он пренебрег распоряжением короля и вместе с теми, кто был с ним при дворе, в день святого апостола и евангелиста Иоанна выехал в Прагу. Прибыв под стены города, он нашел ворота запертыми.

Видя, что там с ним готовы оружием сразиться,

Он к тому, что на страже стоял, решил тогда обратиться:

«Я пришел к вам с миром, — сказал он. — Взгляните на меня, откройте двери своему господину!» Так как на эти слова князя никто не ответил, то он, разгневавшись и пригрозив этим людям, пустился в путь через бурный поток Брусницу. Взойдя на вершину холма, он издали увидел в поле длинный ряд вооруженных людей во главе с Вацлавом, сыном Вигберта, пришедших на помощь Борживою. Владислав послал одного из своих вельмож разведать, пришли ли эти люди с миром или с враждою. Когда же через посла обе стороны узнали друг о друге, то упомянутый юноша испугался и отпрянул, как если бы он наступил на большую змею, спрятавшуюся в кустах. Созвав своих людей в одну толпу, он сказал им: «Бегство для нас невозможно, а известно, что навстречу опасностям битвы мы идем неохотно. Поэтому старайтесь лишь о том, чтобы эта битва не осталась для них безнаказанной». Как только он это сказал, [его воины] развернули знамя и криком стали призывать себе в помощь деву Марию. Князь же, по присущему ему благородству, всегда ненавидел внутренние войны. Поэтому, обращая мало внимания на их крики и на них самих, он хотел избежать их.

31

Тогда Детришек, сын Бузы, главный зачинщик и виновник преступления, сказал: «Если уж тебя не оскорбляет и не трогает обида, которую нанесли тебе люди менее достойные, то будь снисходителен по крайней мере к нам и убедись, кто мы: живые люди или безжизненное тело». На это князь Владислав ответил: «Если ты приписываешь [мое поведение] не благородству, а трусости, то ты сможешь сейчас убедиться,

Сколько ударов там меч этот сейчас нанесет».

Сказав это, [князь] схватил щит и первым выбежал далеко из строя и первым появился во вражеском стане. И подобно тому, как свора собак окружает ощетинившегося кабана, так враги окружили князя. [Тем не менее] он, одних давя, других повергая,

Все человеческой кровью тело свое обагрив

и потеряв при этом только одного комита — Вацека, вернулся победителем в свои лагерь, расположившийся уже под городом Вышеградом. Громкий крик радости раздался в лагере, когда князь невредимым вернулся с поля боя. А сын Вигберта, как змея, которую пастух разбивает своим посохом пополам, а она, подняв голову и теряя хвост, с трудом уползает, так и упомянутый юноша, потеряв некоторых из своих убитыми, других же имея тяжело раненными,

К стенам он Праги высоким с сердцем печальным пришел.

И как бы в предзнаменование, сколько ни было раненых — все они умерли. Но что же нас удивляет, если из-за одного злодеяния сыновей Пелопа солнце скрылось и перестало светить над городом Аргосом[534]. А ведь между чешскими соседними городами[535] совершены были еще худшие злодеяния. Известно, что во время внутренней войны происходят гораздо более жестокие дела, когда сын идет войной на отца, а отец вызывает на поединок сына; один вызывает на бой брата, а другой вяжет брата, как будто он схватил врага, и отнимает у него все; один убивает своего родственника, а другой умерщвляет друга, как врага; повсюду творятся гнусные дела и свершаются бесчеловечные преступления. О, Иисусе, преблагий господи! Сколь терпелив ты по отношению к человеку, как терпеливо выжидаешь ты той поры, когда уже никого не надо будет карать за его поступки.

32

Между тем князь Владислав уже давно послал комитов Германа и Сезему к королю Генриху, который в то время как раз праздновал рождество в городе Бамберге. Пообещав [королю] 500 гривен серебром[536], [Владислав] обратился к нему с покорной просьбой: он просил, чтобы король соизволил сам или через своих послов вернуть ему княжество, отнятое у него братом Борживоем по подстрекательству Вигберта. Король, хотя и был в то время очень разгневай на Вигберта, однако воспылал страстью к обещанным деньгам. Он немедленно созвал войско и в начале 1110 года от рождества Христова, 1 января, вторгся в Чехию. Выслав вперед двух своих маркграфов — Дюпольда и Беренгара; король поручил им известить Борживоя, чтобы по заключении мира Борживой, его брат Владислав, епископ Герман и сын Вигберта, а равным образом и другие старейшие Чехии прибыли к нему в подворье епископа, в деревню Рокицаны. Как только они по приказу короля туда прибыли, и Борживой и сын Вигберта без всякого разбирательства были схвачены. Что до епископа, то его дело было признано правым, поскольку рука короля была смазана золотом. После этого, по приказу князя Владислава, одних из сторонников Борживоя лишили зрения и состояния, а других — только имущества. Остальные, кому удалось уйти от этого бедствия, бежали в Польшу к Собеславу[537], сыну короля [Вратислава]. Среди [упомянутых ранее] схваченным оказался Ян, о котором говорилось выше, сын Честа из рода Вршовцев[538]. По приказу Вацека ему выкололи глаза и отрезали нос. Во время того же мятежа схвачен был также Прживитан[539], которого считали за старшего в городе Праге; ему на спину привязали большую паршивую собаку, напоенную вчерашним испорченным хмелем, и, схватив за бороду, трижды провели вокруг торга, а собака тем временем заливалась лаем и пачкала своего носильщика[540]. Глашатай кричал: «Такую честь окажут всякому, кто нарушит верность, обещанную князю Владиславу!» После того, как на глазах всего торга Прживитану на плахе отрезали бороду, его отправили в изгнание в Польшу.

33

Тем не менее не было недостатка в людях неверных и в тех, кто сеет раздоры; именно они посеяли шипы несогласия между братьями[541] Владиславом и Оттоном, которые до этого были единодушны, а теперь каждый из них стал опасаться козней со стороны другого. Поэтому Оттон, которого брат пригласил к себе, побоялся прибыть к нему на пасху. Лишь после третьего приглашения, 1 мая, Оттон прибыл под защитой своих воинов к своему брату Владиславу в назначенное место, в деревню, которая называется Тынец на холмах[542]. После того, как они там весь день вели переговоры о разных делах и обменялись присягой, между ними наступило, казалось, примирение. Так как тот же Оттон отнял у нас право торга в деревне Секиржкостел, то я был послан от братии с жалобой на это, ибо это право ради спасения своих душ пожаловали в вечное владение нам, служителям бога и св. Вацлава, отец и мать [князя][543]. Перед лицом князя и его комитов я пожаловался на то, что [Оттон] гасит свечу, зажженную его родителями, — пламя, которое сам должен поддерживать. В ответ он сказал:

«Свечу своих родителей я не гашу, но я не желаю оставлять во власти епископа то, что, как мне известно, было пожаловано только вам. А теперь я возвращаю это право торга не епископу, не кому-либо другому, а именно вам, находящимся в услужении у бога и св. Вацлава». Таким образом перед лицом князя и его комитов Оттон опять дал нам право торга; на следующий день он вернулся в Моравию.

34

В том же году, на 13 июля, был назначен совет всех князей Чешской земли у двора Садски[544], расположенного среди лугов. Приглашенный на это собрание, Оттон по неосторожности прибыл лишь с немногими своими людьми: он твердо полагался на недавно взаимно данные и принятые присяги. На третий день, когда со всеми делами было покончено, Оттон, поднявшись утром в лагере, приказал своим слугам[545] подготовить все необходимое для обратного пути. Сам же он пошел на княжеский двор попрощаться со своим [двоюродным] братом. Зачем я мешкаю с рассказом, излагая многие подробности? Почему я не излагаю быстрее то, что произошло тотчас же? Оттон был немедленно схвачен [по приказанию] Владислава как необузданный лев, прикинувшийся смиреннейшим ягненком. Но когда советники князя стали настаивать на том, чтобы он лишил [Оттона] зрения, то Владислав заявил: «Я никогда не уподоблюсь польскому князю Болеславу, который пригласил к себе своего брата Збигнева, дал ему присягу [в безопасности], а затем на третий день лишил его зрения. Быть в постоянном раздоре с моим братом я не желаю, но я хочу его наказать: пусть, испытав наказание, он образумится, пусть сам узнает и пусть поймут его потомки, что Моравия и владельцы ее должны всегда находиться под властью чешского князя, как установил наш дед, блаженной памяти Бржетислав: он первый подчинил [Моравию] своему господству». Но разве может быть кто-либо отважнее храброго мужа? И вот. Оттон, этот храбрый муж, остался веселым среди окружающих его вооруженных людей; закованный в цепи, он, тем не менее, идет с радостным лицом и с веселым видом так, как будто он был приглашен на пир. Так продолжалось до тех пор, пока его не заключили в темницу города Вышеграда. А там, как рассказывают, он, обращаясь к воинам, бдительно его охранявшим, сказал:

«О, лживый язык кто имеет, подобен пчеле ядовитой,

Из уст она мед источает, но жалит нас ядом хвоста.

Так ложью подобной, поверьте, враги обманули Оттона,

Но нужно, однако, смиренно сносить все удары судьбы

Не брат ведь мне вред причиняет — то Вацек коварство задумал,

За этим деянием злостным Простея указка видна.

Я их, коли жив только буду..! Однако теперь воздержусь».

Вскоре, поскольку у реки Мжи в лесу был вновь отстроен град Крживоклат, Оттона перевели [туда], и там под стражей воинов он провел три года.

35

В том же году — в то время, как князь Владислав и весь чешский народ радостно праздновали день своего покровителя Вацлава — к князю прибыл человек и заявил следующее: «В то время, как ты спокойно и беспечно пируешь, брат твой Собеслав и польский князь Болеслав опустошают нашу страну, грабят народ, расхищают его добро, — подобно тому, как растаскивают копну сжатого хлеба; лишь один я убежал с трудом, чтобы донести тебе об этом. Оставь пир, запри кладовые и поспеши в путь; Марс призывает тебя на битву. Несметные тысячи вооруженных врагов придут завтра»[546]. Они тотчас прервали пир, поспешно было собрано войско, которое направилось навстречу [врагу]; следуя вдоль берега реки Цидлины, оно остановилось у деревни Лучица. По другой стороне реки, не допуская грабежа и поджога, приближались отряды поляков. Подойдя к граду Ольдржиш[547] и оказавшись у реки Лабы, они отправили к князю Владиславу послов, лукаво заявивших: «Мы не несем с собой вражеских копий. Не хотим мы тебя победить: мы вас с братом хотим помирить.

Если же ты не желаешь тревоге внимать,

то знай, что завтра мы перейдем реку, а остальное наступит после этого. Аминь». Князь Владислав ответил на это кратко:

«Нет, в этом году, полагаю, не будет нам мира без крови:

Никто ведь с оружием ратным мир заключать не приходит

Хоть перейдешь ты чрез реку, аминь ведь на этом не скажешь,

Свое наказанье получишь, хотя через реку пройдешь,

Я сделаю то, что ты просишь, как хочешь, так ты поступай».

Поверив, на несчастье, словам врагов и попавшись на их хитрость, он сразу, в ту же ночь, до восхода солнца, перешел реку[548] со своими воинами, и так они расположились друг против друга по берегам этой реки. Поляки же, видя, что их хитрость удалась, напали на страну, стали ее опустошать грабежами и пожарами. Забрав бесчисленную добычу, они разбили лагерь у моста Крживец[549]. Наши, слишком устав за эту ночь, уже не могли перейти реку обратно; они стояли ошеломленные.

36

Когда князь Владислав понял, что он коварно обманут, и увидел, что некоторые его люди нерадивы в сражении, его охватил гнев и негодование; в то же время в нем заговорила доблесть. Подобно тому, как громкая труба сзывает на войну воинов, так слова князя разбудили оцепеневшие души его [людей]. «О, чехи, — сказал князь, — вас, прославленных в свое время на суше и море, известных своей доблестью, отличавшихся победами, вас, притом еще при вашей жизни, подвергают издевательствам ваши данники, те, которым вы всегда внушали страх. Оружие ратное висит у воина сбоку; но если оно деревянное, много ли от него проку? Или лишь поляки могут мечи из железа носить? Какой же смысл нам тогда жить? Вечный позор угрожает потомкам нашим. Смотрите, наш хлеб превращен уже в пепел погасший, жилище в огне, а дым облаков достигает, пламя бушует в стране, а ваши сердца не страдают. И коли пламя не жжет ваши души, тогда, значит, сердца ледяные у вас, нет, холоднее льда. Если же сердце ваше устало, то, что же с желудком стало? Почему же [желудок], что голод познал, к справедливости не воспылал? Неужели вас не трогают женские рыданья и вопли, звуки которых достигают высокого неба? Кто может без содроганья слышать крики грудных детей, стоны беременной женщины или плач жены, которую похищают язычники? Кто может воздержаться от слез, если увидит, что его детей, как пискливых ягнят, убивают и отрывают от груди матери. Быть может, это вызывало бы меньшее сожаление, если бы это горе не причиняли столь недостойные. Даже в том случае, если бы я имел всего несколько щитоносцев, то и тогда я не упустил бы сегодня возможности испытать превратное счастье войны!» Вслед за этим князь со своим войском начал переходить реку; не тратя времени на поиски брода, воины в беспорядке — каждый с того места, на котором стоял у берега, — начали бросаться в реку и переплывать ее, готовые умереть за отечество. Горе и причиненная им обида придавали им силы. Они стремились любым способом, как могли, пусть даже ценой своей жизни, лишить врага радости победы. Но польский князь, о котором часто уже говорилось, на следующий день, во время переправы через реку Трутину[550], приказал, чтобы впереди шли все те, кто нес добычу, и те, кто обессилел, так как река не всюду была проходима. Сам князь остановился с легкой конницей на месте, которое, по его мнению, было наиболее удобно для сражения, готовый к сопротивлению и защите своих людей. Часто уже упоминавшийся Детришек[551], сын Бузы, видя, что происходит, отошел и, собрав в одно место стоявших рядом с ним своих воинов, сказал им: «Братья мои и соратники! Если у кого-либо из вас в теле есть частица трусости или боязни смерти, то пусть он или ее скорее отсечет, или теперь же покинет наш строй. Ибо человек, не ведающий того, как прекрасно умереть с оружием в руках, — ничтожнее морской травы».

Убедившись в том, что воины бодры духом и готовы к бою, а было их около сотни, — как волк, который, притаившись, ждет, чтобы неожиданно напасть на стадо, так и он неожиданно с большой силой обрушился на легковооруженную часть вражеского войска. И когда уже около тысячи врагов было повержено, упомянутый волк, подобно бешеному тигру, устремился в гущу врагов; как колосья несжатого хлеба, косил он своим острым мечом тех, кто оказывал ему сопротивление, справа и слева; так длилось до тех пор, пока сам он, засыпанный множеством стрел, не упал на громадную кучу убитых. Тем временем чехи, пошедшие в битву напрямик, обратились, увы, в необычное для них бегство. Собеслав и поляки одержали, таким образом, безрадостную победу, ибо эта война была хуже, чем внутренняя. Сражение это произошло 8 октября. В нем погибли братья Ножислав и Држикрай, сыновья Любомира, и очень много других.

37

В лето от рождества Христова 1111. При поддержке королевы Сватавы, стремившейся установить мир между своими сыновьями, при посредничестве епископа Германа и услугах пфальцграфа Вацека князь Владислав вернул из Польши, хотя это и не было ему выгодно, своего брата Собеслава[552] и дал ему город Жатец со всей областью, к нему относящейся.

38

Следуя указам прежних королей и выполняя приказание короля Генриха IV[553], князь Владислав послал своего племянника, сына Бржетислава, носившего то же имя, что и отец, с отрядом в 300 щитоносцев в Рим. Поскольку сам король отбыл туда еще раньше, то указанный юноша, перейдя со своими людьми баварские Альпы, застал короля в городе Вероне и отпраздновал там вместе с ним троицу. В августе же месяце король вступил в Рим с великим множеством людей разных племен и языков, чтобы получить знаки императорского достоинства, как это было в обычае королей. Но поскольку этот король в свое время восстал против своего отца, то папа Пасхалий[554] объявил его бесчестным и отказался выполнить его желание. Тогда король приказал тотчас же схватить [папу] и, приставив меч к его горлу, стал угрожать ему смертью. Испугавшись смерти, папа согласился исполнить желание [короля], и на третий день, когда они помирились друг с другом, [король] был провозглашен, с одобрения всего римского народа и духовенства, августейшим императором. На следующий день новый император послал апостольскому двору такие дары, что по своему количеству они могли насытить человеческую алчность. После всего этого император вернулся в Баварию, а наши невредимыми — в свое отечество.

39

В лето от рождества Христова 1112.

В лето от рождества Христова 1113. Некоторые люди, весьма расположенные к ложным доносам, известили Собеслава, что его брат, князь Владислав, намерен схватить его и что против него, Собеслава, союзником и советчиком выступает комит Вацек. На это Собеслав ответил: «Или умру я, или прежде, чем меня схватят, умрет тот, кто замышляет подобное». Донос показался ему тем более правдоподобным, что как раз в это время к нему прибыл посланец, пригласивший его ко двору брата. Взяв с собой около 300 воинов, [Собеслав] прибыл с немногими из них ко двору брата, остальным же приказал стоять с оружием на расстоянии не более одной стадии. Встретившись с братом и пообедав с ним, князь [Собеслав] отправился затем дальше, сказав брату, чтобы тот следовал за ним в город Вышеград. Это было недалеко — около десяти стадий от города. Вместе с тем Собеслав послал за комитом Вацеком, велев ему, чтобы он ехал вместе с ним, и они тогда по дороге побеседуют. И вот, едва они успели по дороге немного поговорить, как беспечный и невинный комит Вацек с обеих сторон и сзади [подвергся нападению]:

Смертельных три раны внезапно ему нанесли с трех сторон;

Был месяц июнь — восемнадцать ночей отсчитал уже он.

Вернувшись к своим, Собеслав отправился немедленно в путь, намереваясь через Сербию перейти в Польшу, ибо очень боялся присутствия своего брата. Когда он перешел [пограничный] лес, к нему прибыл Эркемберт, правитель града Донина из коварной Сербии. Преисполненный лукавства, притворяясь доброжелательным, он обещал Собеславу, что тот получит справедливое решение по своему делу от милостивого императора, если король явится пред его лицо, вместе с тем он коварно пригласил Собеслава с немногими его людьми к себе подкрепить силы, ибо город этот находился в то время под властью императора. Когда началась трапеза, [Эркемберт], призвав вооруженный отряд, велел запереть за гостем ворота, а спустя несколько дней отправил закованного Собеслава в Саксонию, в самую неприступную крепость под названием[555]... и передал его под стражу своему священнику Ольдржиху. Сопровождавшие Собеслава воины, увидев, что их господин коварно пленен, бежали: одни скрылись в Польше, другие вернулись в Чехию. Собеславу же

Лишь месяц спустя и по воле, притом, Иисуса Христа

удалось благодаря этому священнику освободиться от заключения. По веревке, привязанной к столбу в решетке верхнего здания, [Собеслав] спустился в корзине вдоль стены; при помощи той же веревки бежал и сам священник, захватив с собою некоего воина Конрада, сына Рживина. Этот Конрад, посвященный во все, подвел той ночью к стене лошадей. И вот, подобно птице, покинувшей клетку и улетевшей в лес, трое беглецов быстро устремились в Польшу.

В том же году, в декабре месяце, князь Владислав освободил от оков своего брата Оттона; он вернул ему половину всей Моравии с ее городами, область, которой некогда владел Святополк после смерти своего брата.

40

В лето от рождества Христова 1114. В мае месяце, по приказу господина Оттона, был ослеплен Простей и его зять, по прозвищу «тихий Вацек», о которых мы говорили уже раньше[556].

В том же году Собеслав, захватив с собой нескольких поляков, отправился к городу Кладск. Давая жителям города различные обещания, он подговаривал их открыть ему ворота города. Когда те не согласились это сделать и оказали мужественное сопротивление, упомянутый юноша, полный гнева, приказал поджечь дом, стоявший близ стены. Ветер подул в противоположную сторону, и пламя охватило оборонительные сооружения на верхушке башни, которая находилась на выступе стены, недалеко от нее. Горожане очень испугались этого. Отчаявшись в спасении, они молили Собеслава протянуть им десницу мира при условии сохранения каждому из них жизни. Мир им был дарован, и они избежали смертельной опасности, но сам город был весь разорен и до основания разрушен.

41

В лето от рождества Христова 1115. В январе месяце польский князь Болеслав отправил своему дяде Владиславу[557] прошение, изложенное в таких словах: «Если мои просьбы окажут на тебя действие и твоему родному брату Собеславу будет оказано снисхождение, то я уверен, что узы дружбы и мира между нами будут прочными и постоянными. Ведь даже в том случае, если бы я просил у тебя за врагов, то и то ты должен был бы исполнить мою просьбу; так разве не следует мне тем более вступиться теперь за согласие тех, которых мать носила обоих во чреве под своим сердцем? Ведь даже св. Петру, спросившему, следует ли ему простить брата, согрешившего семь раз за один день, господь ответил: «Даже, если не семь, а семьдесят семь раз»[558]. На этом примере мы видим, что мы должны прощать нашим братьям столько раз, сколько они могут согрешить против нас». Убежденный этими примерами и просьбами, князь Владислав, движимый к тому же врожденным расположением к брату, в марте месяце опять вернул ему свою прежнюю милость; он даровал ему город Градец и всю относящуюся к нему область вместе с четырьмя крепостями. В июле месяце того же года князь Владислав и братья его, Оттон и Собеслав, согласно высказанному желанию, встретились с польским князем Болеславом у реки Нисы; после того, как [стороны] принесли друг другу присягу и приняли ее, они подтвердили мирный договор. На следующий день, обменявшись богатыми дарами, радостные, они вернулись к себе домой. Между тем неотвратимым роком был унесен Ольдржих, сын князя Конрада. И поскольку младший брат его Литольд ушел с этого света еще раньше, а братья их были еще маленькими, то князь Владислав отдал своему брату Собеславу всю ту область с ее городами, которой некогда владел Конрад, отец упомянутых братьев.

42

В лето от рождества Христова 1116. Вельможи венгерского народа, который обладал громадными силами, располагал великими богатствами и имел такое превосходство в военном снаряжении, что в состоянии был воевать с любым королем мира, после смерти своего короля Коломана отправили послов к князю Владиславу. Они предлагали ему возобновить и укрепить данпий мир и дружбу с новым королем Стефаном. Князь [Владислав] согласился с пожеланием [венгров] и дал обещание, что сделает все для обеспечения мира. [Чехи] подошли к реке Ольшаве[559], отделяющей королевство Венгрию от Моравии.

Венгерский народ, столь же бесчисленный, как морской песок или дождевые капли, заполнил всю поверхность земли на поле Лучско, подобно саранче. [Чешский] же князь раскинул свой лагерь с другой стороны реки. Но, как сказано в писании: «Горе той стране, царем которой является ребенок». Вельможи [чешские], по присущей им надменности. оказались в плену заблуждения и к мирным словам своего князя добавили [свой] ответ, который мог скорее вызвать ссору, чем привести к мирному лобзанию. Поэтому князь решил не пойти в этот день на переговоры. [Венгры], полагая, что им непристойно сносить подобные вещи и подозревая, что происходит нечто другое, приказали всем своим вооруженным отрядам, так называемым наемникам, выйти из лагеря и расположиться для охраны на противоположной стороне реки. [Чешский] князь, считая, что [венгры] выступили на битву, приказал своим воинам взяться за оружие. И едва он это сказал, как [чешские] воины быстро перешли реку, отделяющую [их от венгров]. Началась ужасная кровавая битва, битва неожиданная, несчастная и наперед необдуманная. Храбро сражаясь, в этой битве погиб сын Стана по имени Юрий, правитель города Жатца, о котором говорилось ранее[560], весьма храбрый воин. Он погиб вместе с другими знатными людьми своего города. Это произошло 13 мая. Поскольку остальные обратились в бегство, то и сам князь вынужден был бежать. Тем временем Оттон и Собеслав, располагая четырьмя сильными отрядами и взяв, кроме этого, с собой еще столько же храбрых отрядов из Чехии, обошли гору, отделяющую их [от венгров], и внезапно произвели сильный приступ на венгерский лагерь, в котором находились сам король, его знать и епископы. Ничего не зная о происшедшем сражении, они пили и пышно пировали. Следует ли об этом говорить? Ясно, что если бы архиепископ Лаврентий[561] вместе с королем не бежали столь быстро, то они не избежали бы смертельной опасности. Как рассказывают, там погибло столько благородных и неблагородных венгров, сколько, очевидно, не было убито даже во времена св. Ольдржиха[562] у реки Лех[563]. Эти же отряды [венгерских] наемников, о которых говорилось раньше и которые получили перевес в битве против нашего князя, стали уже возвращаться с поля боя, но, увидев, что часть [венгерского войска] бежит, а часть повергнута и что враги хозяйничают в их лагере, сами обратились в постыдное бегство. Когда находившиеся в королевском лагере, который был расположен в поле, за мостом Билин, издали увидели [эти бегущие отряды], то, думая, что враги все еще их преследуют, от страха сами обратились в бегство, причем очень многие из них потонули в реке Ваг. Таким образом, наше войско одержало победу. В ту ночь были разбиты палатки в лагере [врага]; и воины разграбили венгерские сокровища, а именно множество драгоценностей, хранившихся в золотых и серебряных сосудах.

Народ на потребу свою остальное расхитил добро.

43

В лето от рождества Христова 1117. 3 января, в четверг, уже вечером, произошло большое землетрясение; наиболее сильным оно было в Лангобардии. Как нам стало известна из рассказов, там обрушилось много строений, многие крепости были разрушены, многие монастыри и храмы обвалились и придавили множество народа. В тот же год

Мой друг постоянный в заботах, подруга во всех начинаньях,

Десятых календ в день февральских ушла Божетеха моя.

В тот же год, во промена вечного царствия господа нашего Иисуса Христа, во власти которого сердца всех королей,. князь Владислав вспомнил, по божьему внушению, о своем брате Борживое. Ибо господь с высоты престола своего небесного града увидел унижение Борживоя и почувствовал сожаление к нему из-за его мучений и несчастья. Поскольку человек не может не сжалиться над тем, кого пожалел сам бог, то и князь, тотчас же следуя воле господней ч поступая во всем по совету епископа Германа, в том же декабре месяце отправил послов к Борживою и вернул его из изгнания; попросив у него прощения и поставив самого себя под его власть, [Владислав] снова возвел [Борживоя] на княжеский престол. Сколь удивительна благосклонность князя, а еще более достойна удивления его уступчивость:

Был рад он власть получить, и рад, когда отдал ее.

Скажи мне, слыхал ли кто-либо, чтоб так кто-нибудь поступил?

О, если бы был в живых и если бы это услышал венгерский король Коломан, который, опасаясь, что брат его Алмус будет править после него, устранив приближенных от Алмуса и его сына, оскопил и ослепил [их обоих]. Борживой же не забыл о благодеянии брата и дал ему половину своего княжества — ту, которая расположена за рекой Лабой и простирается на север. Борживой был во всем послушен своему брату, хотя тот был моложе его и, всегда опережая его в воздаянии почестей, ничего не делал без его совета.

44

В лето от рождества Христова 1118. В сентябре месяце было такое наводнение, которого, как полагаю, не было на земле со времени потопа. Ибо наша река [Влтава] внезапно и стремительно вышла из своего русла. Ах, сколько деревень, сколько домов в подградье, сколько хижин и церквей увлекла она своим течением! Если раньше, хотя это и редко бывало, вода едва достигала настила моста, то в это наводнение она поднялась выше моста более, чем на 10 локтей.

45

В лето от рождества Христова 1119. 30 июля, в среду, когда день уже клонился к концу, налетел ураган, сильный вихрь, или, скорее, сам сатана в образе вихря. Он налетел, обрушившись на старый, но до тех пор еще очень крепкий княжеский дворец в городе Вышеграде и совершенно разрушил его, и что еще более заслуживает удивления, — в то время как передняя и задняя части [дворца] обе остались целыми и невредимыми, средняя его часть была разрушена до основания; порыв ветра скорее, чем ты ломаешь соломинку, сломал передние и задние бревна и вместе с домом все это разбил на куски и разбросал. Буря была столь сильной, что повсюду, куда она устремлялась своим натиском, она повергала в нашей стране леса, деревья и все, что ей попадалось на пути.

46

В лето от рождества Христова 1120.

О, Муза, приставь же ты палец к своим молчаливым устам,

И если ты все понимаешь, берегись тогда правду сказать.

А если, как я, рассуждаешь, попробуй ты всем рассказать,

Как был опять Борживой свергнут с высокого трона.

47

В лето от рождества Христова 1121. Из-за большой засухи, которая длилась в течение трех месяцев, а именно марта, апреля и мая, урожай был весьма скуден.

В том же году князь Владислав отстроил град Донин, а также град Подивин[564], расположенный в Моравии у реки Свратки[565].

48

В том же году некоторые немцы построили град на крутой скале, в лесу, расположенном в границах Чехии, в том лесу, к которому ходят через деревню Белу[566]. Когда об этом узнал князь Владислав, он взял три отряда отборных воинов и, внезапно напав на этот град, овладел им. Еще во время первого приступа, стрелами, пущенными со стены, были ранены, хотя и не смертельно, два воина князя: Ольдржих, сын Вацемила, и Олен, сын Борша. Князь [Владислав] наверняка повесил бы в лесу всех немцев, которые были взяты в этом граде, если бы подошедший граф Альберт не спас их своими настойчивыми просьбами и присущей ему ловкостью.

В этом году зима выдалась очень теплая, обильная ветрами, и было большое наводнение.

49

В лето от рождества Христова 1122. 24 марта, в еврейскую пасху, в полночь, произошло затмение луны. В том же году в праздник святого мученика епископа Ламберта, в воскресенье,

Епископ наш, Герман, святой, всем ясностью знаний известный,

В бозе почил поутру в семнадцатый день сентября.

В течение своей жизни Герман весьма ревностно чтил день св. Ламберта, так как был уроженцем деревни Маастрихт[567], находящейся в той же Лотарингии, откуда был и он. Он был девятым по счету епископом и возглавлял церковь в течение 22 лет, 6 месяцев и 17 дней. Это был человек, достойный внимания, страшный для не знавших его, обходительный по отношению к своим людям, человек несравненной нравственности. Подобно светочу, горящему не под спудом, а водруженному на светильник, он озарял сердца верующих словом веры и воодушевлял примером. Мы умолчим о других благородных поступках Германа, хотя многие из них достойны повествования; мы не коснемся их, имея в виду тех людей нашего времени, которые сами, ничего не делая хорошего, отказываются верить в благодеяние других, о которых мы услышим. Пусть не покажется странным, если мы не в должном порядке сейчас сообщим о том, о чем должны были сказать еще раньше. Ибо упомянутый епископ, почувствовав, что здоровье его ухудшается, и увидев некоторых своих близких, стоящих у его постели, сказал со стоном: «Моя тайна, моя тайна!» и умолк. Они же стояли пораженные и молча смотрели друг на друга. Некоторое время спустя епископ опять открыл уста и сказал: «То, в чем я должен был признаться с амвона, когда я был еще здоров, я вынужден поведать теперь, когда дух мой близок к смерти. Я признаюсь в том, что я грешен, ибо я не осуждал согрешивших за их грех; ибо я не только относился с уважением к сильным мира сего, но даже любил их, а они творили несправедливые дела и совершали ошибки, за что я должен был бы порицать их, а если бы они не повиновались, то отлучать их от церкви. Ведь после того, как умер Бржетислав Младший, князь, лучше которого не было и не будет, в стране нашей начало процветать бесправие, произрастать высокомерие, получили распространение обман, хитрость, коварство, несправедливость. Я всегда печалился, что мне не дано было умереть вместе с добрым князем. Горе мне! Ибо я безмолвствовал, ибо я не пытался вновь призывать народ, отпавший от веры, ибо мечом анафемы я не ратовал за Христа. Но я терпеливо снес то, что допустил запятнать и себя самого и весь христианский народ общением с безбожным людом. Произошло так, как написано: «кто коснется нечистого, сам станет нечистым», и «кто притронется к смоле, замарается от нее», или «в чем сходство Христа с Белиалом?» Людьми, отпавшими от веры, я называю евреев, которые благодаря нашей нерадивости впали опять после крещения в иудейство. Я очень опасаюсь, чтобы Христос не укорил меня в этом и не бросил меня в преисподнюю. Ночью я слышал голос, изрекший: «Ты не восстал против, ты не воздвиг стену перед домом Израиля, чтобы выстоять в борьбе в день господень; ты отнесся терпимо к тому, что паству господню, выкупленную не золотом, не серебром, а бесценной кровью Христа, замарала одна паршивая овца и паства была изгнана из небесного царства». О, я несчастный! Насколько я далек от того, каким я хотел быть, каким я некогда был. Теперь я противен сам себе, ибо я вижу, что сделал слишком мало хорошего». Он это изрек и, как мы выше сказали,

Дух удалился его и растворился в пространстве небесном,

Мейнард[568] был избран затем — десятым епископом стал.

50

В этом же году, в марте месяце, из Иерусалима и Галации вернулся комит Взната; в том же году, 16 октября, он умер. В этом году было много меда и винограда, урожай был достаточно хорошим, но зерно в колосьях не изобиловало. Затем последовала теплая зима, и поэтому на следующее лето мы были лишены запасов льда.

51

В лето от рождества Христова 1123. В марте месяце комиты Длугомил, Гумпрехт, Гилберт и Генрих, он же Здик[569], а с ними и другие отправились в Иерусалим; из них некоторые вернулись в ноябре месяце, а некоторые там погибли. Комит Длугомил умер уже на обратном пути, 8 июля. Умер также, 6 августа, и Бертольд, слуга моего сына Генриха.

Слезы мешают писать, и как изложить я сумею,

Сильные ярость и гнев, что братьев столкнули родных,

Словно быков, раздразненных в непримиримом раздоре.

Ибо движимый ужасным гневом против своего брата Собеслава, князь Владислав в марте месяце выступил с оружием против него. Он изгнал брата со всеми его людьми из Моравии и возвратил Конраду, сыну Литольда, его наследство[570]. Четвертую часть этого владения, ту часть, которую имел удельный князь[571] Ольдржих, брат упомянутого Литольда, Владислав отдал Оттону, брату князя Святополка. Спасаясь бегством от своего брата, Собеслав прибыл к императору в город Майнц; но это мало помогло его делу, так как просьбы, обращаемые ко всем королям, если они не подкреплены деньгами, остаются тщетными и справедливость закона умолкает. Подобно волку, который с разинутой пастью, ворвавшись в стадо, напрасно пытается захватить [добычу] и, не схватив ничего, поджимая хвост, убегает в лес, Собеслав, ничего не добившись у императора, отправился к Вигберту и пробыл у него семь месяцев. Затем, в ноябре месяце, Собеслав переправился в Польшу; князь Болеслав[572] встретил его в своих владениях с почетом. Жену [Собеслава], дочь князя Алмуса, с радостью принял у себя венгерский король Стефан, считая ее своей родственницей[573].

Во время поста почти по всему миру было видно, как небесные силы, подобно многочисленным звездам, опускались на землю, не падая, однако, на нее. О подобном говорит в евангелии господь: «Я видел сатану, падающим с неба наподобие сияния»[574].

52

В этом же году был очень большой урожай как озимых, так и яровых; [он был бы еще больше], если бы ему во многих местах не повредил град. Меду было много в равнинных местностях, в лесистых же меньше. Зима была очень суровая и снежная. Так как в конце того же года, по воле рока, со смертью последнего своего представителя прекратился род маркграфа Дедия[575], то император Генрих IV[576] счел маркграфство упомянутого Дедия выморочным наследством и отдал его во власть Вигберта. Но в Саксонии оказался некий человек по имени Конрад, происходивший из рода того же Дедия[577]. По праву маркграфство должно было принадлежать ему. Поэтому герцог Лотарь[578] и другие саксонцы очень разгневались на императора и начали войну против Вигберта.

53

В те же дни князья Владислав и Оттон, по предписанию императора собрав войско в Чехии и в Моравии, перешли [пограничный] лес и раскинули лагерь за градом Гвоздец, против упомянутого герцога [Лотаря]. Епископ майнцский[579] и граф Вигберт с тяжеловооруженным войском расположились по эту сторону реки Мульды[580]; саксонцы, разбившие лагерь посреди, разъединяли своих противников и не давали им сойтись. Тогда чешский князь и Оттон отправили к саксам послов и через них заявили: «Мы подняли против вас оружие не из гордости; мы пришли на помощь майнцскому архиепископу и графу Вигберту по приказу императора. Но так как отсутствуют те, которые должны были прийти и первыми начать битву, то вы отступите со своего места и дайте нам только вернуться назад. [Пусть будет известно], что вы отступили, а мы стояли и ожидали их в условленном месте». На это герцог Лотарь ответил: «Я удивлен тем, что вы, люди сведущие, не видите тех явных козней, которыми вас побудили поднять оружие против нас — невинных. Неужели вы думаете, что из того, что задумал майнцский архиепископ Адальберт, что-либо может быть лишено коварства? Или вы еще не отведали его аттической хитрости? Плохо же вы знаете и Вигберта, этого второго Улисса[581]: он стоит епископа! Почему же они сами не явились приветствовать нас, которые приветствовали бы их в ответ? Но ведь безопаснее выжидать издали, чем своими руками вести бой, и строить свое благополучие на несчастье другого. Полагаю, что даже подслеповатый может помять, чего добиваются они своими кознями. Они ведь хорошо знают и понимают, что саксы допустят эту победу, только нанеся вам большой урон. А если мы сможем получить перевес [над вами], то тем легче они смогут вторгнуться в Чехию, лишенную своих защитников. Вот чего хочет император и чем руководствуется в своих советах майнцский епископ. А ваш свояк Вигберт всегда прикидывается другом чехов. И если твой брат Собеслав, которого Вигберт недавно хитро спровадил, по твоему желанию, в Польшу, не вернется вскоре опять к тому же Вигберту, то пусть мне больше никто не верит. А вы знайте, что мы скорее предпочтем с вами сразиться, чем вас пропустить». (Выслушав эту речь и легко поверив хитрым словам, чехи, опустошив область, расположенную у города Мишни, вернулись к себе домой, когда солнце находилось в пятой части созвездия Стрельца.

54

В лето от рождества Христова 1124. 12 февраля Герман, брат Вильгельма, и Лютобор, сын Мартина, отправились в Иерусалим. В том же году

Второе пришло февраля и князь Борживой наш, изгнанник,

У венгров спасавшийся долго, окончил земные дела.

Ушел ко Христу он навеки, которого чтил беспредельно, —

Тот радостно принят на небе, чья жизнь так печальна была,

И после всех тягот ужасных, что князь перенес здесь при жизни —

В изгнанье так долго он пробыл и шесть лет в темнице провел,

С престола он дважды был свергнут и вновь возведен на престол. —

Нет сил у меня, чтоб рассказ я об этих несчастьях повел,

Лишь бог, что творит все, всем правит, решает судьбу всех живущих,

А мы же, читатель, с тобою, мы скажем: «Прощай, Борживой князь,

Теперь отдыхай ты на небе, где души святые живут».

Борживой был похоронен 14 марта, в високосный год, в главном городе, Праге, в епископской церкви святых мучеников Вита, Вацлава и Войтеха, в приделе епископа и проповедника св. Мартина.

55

В том же году, во время поста, 24 марта, епископ Мейнард случайно обнаружил в сакристии останки Подивена и предал их земле в часовне, под башней, между алтарем епископа, святого проповедника Николая и могилой епископа Гебхарда. Подивен был слугой и неразлучным спутником в труде и страданиях святого мученика Вацлава, о деяниях которого для тех, кто желает об этом знать, рассказано достаточно в житии этого святого. B свое время Север, шестой епископ этой кафедры, расширяя часовню, выкопал останки названного слуги возле могилы святого покровителя, так как иначе нельзя было построить стену. Он положил их в саркофаг, а его поместил в коморе, где хранились принесенные в храм дары 6 апреля, в день пасхи, император Генрих IV[582] отправил послание ко всем князьям и епископам своего государства и предписал им, отложив все свои дела, собраться 4 мая при дворе императора в городе Бамберге.

56

Между тем брат нашего князя, Собеслав, покинув Польшу, направился со всеми своими людьми к саксонскому герцогу Лотарю, надеясь получить совет и помощь от столь выдающегося человека. Собеслав был принят с почетом и гостеприимно. Как он и надеялся, просьба его была удовлетворена; герцог Лотарь, узнав, что чешский князь находится при императорском дворе, отправил к императору посла вместе со своим гостем и передал через него: «Носителю королевской власти и имперского достоинства положено милостиво приходить на помощь тем, кто терпит обиды, а также сурово и справедливо, как полагается королю, выступать против тех, кто эти обиды причиняет. Если ты поступишь справедливо по отношению к Собеславу, этому невинному человеку, претерпевшему обиду, и примиришь его с братом, то мы и все народы получим в этом пример твоей такой милости и доказательство королевской строгости». Император сильно разгневался; окинув взором все собрание, он сказал:

«Достаточно наставлений преподал нам этот маркграф; сам наносит нам обиды и сам же требует, чтобы мы за обиды мстили. Ибо если мне положено, как он заявил, отплатить за чужую обиду, то почему же я не вправе прежде всего отомстить за обиду, причиненную мне? Разве может существовать для меня большее оскорбление, чем то, что он не явился на наше собрание, хотя был на него приглашен? Так пусть же каждый, кто ревностно стоит за справедливость и кого гложет это оскорбление, принесет мне на святых останках присягу в верности и в том, что поднимет свое оружие и после праздника святого апостола Якова последует за мной в Саксонию». Все князья согласились [со словами императора], одобрили их и присягнули в том, что по его повелению пойдут войной против саксов. В эти дни умер зять короля Вратислава, Вигберт, о котором мы достаточно уже выше говорили. Собеслав, видя, что судьба в большей степени покровительствует его брату, что последнему помогают и королевские деньги, отправился к сыну Вигберта, чтобы утешить своего племянника по случаю смерти его отца. Оттуда он отправил к польскому князю комита Стефана, через которого осуществлял все свои намерения. Когда Стефан проходил лес между Саксонией и Польшей, он попал в руки вооруженных разбойников. Стоя поодаль, те сказали: «Мы пощадим вас, сжалимся над вами и даруем вам жизнь, ступайте с миром по своему пути. Лошадей же и все, что несете с собой, оставьте нам; ведь вас немного и вы не можете ни сказать сопротивления многим, ни убежать». Не испугавшись, Стефан ответил: «Дайте нам немного времени подумать». Когда они уступили [его просьбе], он сказал, обращаясь [к воинам]: «О, братья, о, друзья по последнему уже несчастью! Не бойтесь внезапной смерти! Кто преломит с нами свой хлеб, если мы обратимся в позорное бегство? Или кто нам доставит необходимое для жизни, если жизнь эта будет продлена постыдным образом? И мы ведь не знаем, предоставят ли нам то, что необходимо, эти варвары. Увы, бесполезно и поздно будет тогда сожалеть, что мы не пали как мужи, когда нас подвергнут различным истязаниям, одним отрежут носы, другим выколют глаза, а затем отдадут нас на суд и пересуды всех народов». [На что люди] ответили единодушно: «Умрем, умрем, но позаботимся о том, чтобы умереть отомщенными».

Разбойники, увидев, что те готовятся скорее к битве, чем к бегству, внезапно напали на них. И завязалась необыкновенная битва между обладателями пяти малых щитов и пятьюдесятью сильными щитоносцами. Среди людей Стефана был один священник, которому они вверили свои души; имея лишь. лук и колчан со стрелами, этот священник бежал. Когда один из разбойников увидел, что убегает невооруженный человек, он стал его преследовать. Тот, не будучи в силах уйти от него, пустил назад стрелу, которая попала в лоб лошади; лошадь упала, а с ней и всадник. Итак, бежал лишь один священник и рассказал в граде Глогове о том, что произошло. Правитель этого города, по имени Войслав, с большим количеством вооруженных людей поспешил туда и нашел там Стефана полуживым, зацепившимся за кустарник среди реки Бобр[583], ибо разбойники, увидев, что многие из них убиты, другие ранены, в сильном гневе бросили Стефана в эту реку. Правитель города распорядился поднять Стефана и его еще полуживых друзей и всех их доставить в город. Там. в воскресенье, 1 июня, Стефан умер. Собеслав тем временем остался у сына Вигберта, так как юноша испытывал после смерти своего отца жестокое притеснение со стороны врагов. В том же году, в июле месяце князь Владислав выдал свою старшую дочь Сватаву замуж за Фридриха, человека очень известного среди баварских вельмож. Владислав дал за дочерью большое приданое и весьма богатое состояние.

57

В тот же год благость Христа и мудрость божья, правящие по своей воле всем, снизошли и вырвали эту бедную землицу [Чехию] из сетей сатаны и его сына Якова Апеллы[584].

Правая рука [Якова] оскверняет каждого, кого бы она ни коснулась; его дыхание, подобно смрадному василиску, умерщвляет того, на кого обращено. Многие люди, достойные веры, свидетельствуют, что часто видели рядом с ним сатану, который, приняв человеческий облик, оказывал ему свои услуги. Благодаря своей хитрости сатана вселил в него самого такую дерзость, такое безумие, что этот преступный человек, превысив всякую меру, стал выполнять обязанности наместника князя. Для христианского народа это явилось адом. Став после крещения отступником, этот человек ночью разрушил алтарь, воздвигнутый и освященный в синагоге[585], и, взяв святые останки, не побоялся бросить их в отхожее место. Князь Владислав, будучи преисполнен бога и ревностно предан Христу, 22 июля приказал задержать этого безбожника, нечестивого человека и взять его под крепкую стражу. Ах, какие богатства были извлечены из дома этого злодея и переданы в казну князя! А помимо этого, его друзья по преступлениям, евреи, дали князю три тысячи гривен серебром и сто гривен золотом, чтобы преступник не был казнен. Князь с божьей милостью выкупил у всех евреев рабов-христиан и запретил впредь христианам поступать в услужение к евреям.

Аминь, аминь! — говорю я, ибо какие бы грехи ни имел князь, — все он искупил этим похвальным поступком и тем самым снискал себе вечное имя.

О Магдалина Мария, что служишь спасителю верой,

Тебе благодарность большую приносит всегда ведь народ,

ибо в твой день он был избавлен от нечестивого врага.

В том же году, 11 августа, в 11 часов, произошло затмение солнца, а за ним последовал мор, поразивший коров, овец и свиней, много погибло пчел, и недостаток в меде был очень велик. Не было урожая как озимых, так и яровых; уродились лишь просо и горох.

В том же году знаменитый и достопочтенный князь Владислав праздновал рождество и праздник богоявления[586] в деревне Збечно. Почувствовав, однако, себя плохо, князь переехал в город Вышеград и оставался здесь до самой своей смерти. После зимы, с наступлением весны, повеяли очень сильные ветры; они не прекращались в течение всего марта месяца.

58

В лето от рождества Христова 1125. Собеслав, узнав, что брат его сильно болен, и поспешно обсудив положение дел со своими друзьями, с божьей помощью вернулся со своей дружиной из Саксонии. 4 февраля, ночью, он подошел к городу Праге, к тому лесу, который расположен у монастыря Бржевнов[587]. Почему он решил так сделать, остается неизвестным. Человек столь больших природных дарований не вошел бы в эту страну необдуманно, если бы не нашлись некоторые люди в его дружине, подавшие ему такой совет. В ту же ночь Собеслав повернул обратно; выбирая то ту, то другую дорогу, идя то лесом, то деревнями, он обошел тайно всю страну; он никому не причинил насилия, добиваясь лишь расположения своего брата. Все чехи первого и второго разряда любили Собеслава и держали его сторону. лишь княгиня и с ней немногие поддерживали Оттона. Поскольку Оттон был соединен брачными узами с сестрой княгини, то последняя всеми силами стремилась к тому, чтобы Оттон занял чешский престол после ее мужа. Болезнь князя все усиливалась и сильно истощила его тело. Вельможи страны пришли в замешательство, и подобно рыбам в мутной воде, полные страха, колебались, не зная, что им делать; мать князя, королева Сватава, следуя предостережениям и наставлениям друзей Собеслава, пришла посетить своего сына и сказала ему так: «Хотя я твоя мать и королева, однако я смиренно и со страхом припадаю к твоим стопам. Ради твоего брата я преклоняю перед тобою дрожащие колени, на которых когда-то держала тебя ребенком. Ведь я не прошу того, что по праву может быть отвергнуто, а только то, что угодно богу и принято у людей. Господь говорит: «Почитай своего отца и свою мать»[588]. Поэтому ему угодно, чтобы ты спокойно выслушал мои старческие просьбы. Прошу, не печаль это морщинистое, залитое слезами, лицо. Да будет позволено мне, престарелой матери, просить у своего сына то, чего просит и чего требует, повергнувшись наземь, весь народ чешский. Пусть мне, престарелой, дано будет видеть вас примиренными. Ведь обоих вас одинаково родила я из своего лона и обоих с милостью божьей хорошо воспитала. Пусть мне, старухе, которой скоро пора умирать, не будет суждено умереть раньше, чем бог пошлет мне утешение в этом ни с чем не сравнимом горе. Бесспорно, я справедливо заслужила [это], так как злая фурия правит этой страной и толкает вас, братьев, живших ранее в согласии, на войну. Кто не знает, что рубашка ближе к телу, чем верхняя одежда? Природа ведь заботится, чтобы тот, кого она сделала более близким по рождению, был к своим более благосклонным и опекал их. Поверь мне, своей матери, что тот, которого ты признаешь своим братом, под защиту которого ты отдаешь и попечению которого ты вверяешь своих детей и дорогую жену, первый приведет их к петле, и к яме, и к несчастью. Тот же, которого ты сейчас отдаляешь от себя и считаешь как бы чужим, несмотря на то, что он твой брат, ведь именно он будет более благосклонным к твоим [родным], чем сын твоего-дяди, которому ты хочешь оставить престол в отцовском княжестве». Сказав это, она заплакала и плачем своим встревожила сына. Когда мать увидела, что он плачет вместе с ней, она добавила: «Сын мой, я оплакиваю не твою смерть, неизбежную для каждого человека, но жизнь твоего брата, которая хуже смерти. Твой брат, этот изгнанник и скиталец,. предпочел бы теперь счастливо умереть, чем жить в несчастье».

Тогда сын, с лицом, залитым слезами, сказал ей: «Мать моя, я сделаю то, к чему ты меня побуждаешь. Ведь не из стали я сделан и не из железа, чтобы не вспомнить о родном брате».

Между тем, низвергнув и разрушив идолы поморян, вернулся славный воин Христов, епископ Бамбергской церкви Оттон, и навестил князя, совсем обессиленного болезнью.

После того, как князь вверил себя и свою душу [епископу Оттону] и исповедался ему, он торжественно заявил, что-не может дать князю отпущение грехов прежде, чем тот не вернет брату прочный мир и истинную милость. Затем, поручив епископу Мейнарду заботу о душе князя и о примирении [братьев], упомянутый епископ, отягченный богатыми дарами от щедрот князя, отправился в путь. Он спешил прибыть к себе домой до страстного четверга. Тотчас же послали за Собеславом. В народе уже стали открыто говорить о том, о чем раньше думали тайно.

Когда моравский князь Оттон, постоянно находившийся при князе [Владиславе], понял, что происходит, то из опасения, что его могут схватить, печальным вернулся в Моравию. В среду пасхальной недели Владислав помирился со своим братом. После отдания пасхи, 12 апреля, в воскресенье, когда читается «Милосердие господне», благочестивый и милосердный князь Владислав при всеобщем плаче своих [людей] ушел ко Христу. Так как он во имя Христа всегда был милосердным по отношению к бедным, то и сам он, конечно, нашел милосердие у милосердного бога. Владислав похоронен в церкви святой девы Марии; эту церковь он построил сам, посвятив се Христу и его матери, и пожаловал ей все церковные привилегии и основал там знаменитый монастырь. Место это называется Кладрубы[589].

Каков был сей князь, когда с телом живая душа была вместе,

Судите сейчас по деяньям, описанным в хронике сей.

Решите тогда, сколь достоин был князь и хвалы и почета.

Я же и повесть закончу, коль нашему князю конец.

59

Помню, что в предисловии к первой книге я сказал, что эта хроника пишется во времена князя Владислава и епископа Германа. Судьба перенесла уже этих людей из долины слез в счастливые, может быть, места, а еще много остается для повествования. Не пора ли мне бросить у берега якорь, или мне следует, пока бушуют ветры, натянуть паруса и устремиться в открытое море теперь?

О, советчик мой, Муза, о друг мой, теперь что же ты посоветуешь мне?

Ты, никогда не стареющая Муза, не перестаешь беспокоить меня, старика, юношескими делами, как будто не знаешь, что у меня, как и у каждого старика, ум работает по-детски, а дух одряхлел. О, если бы бог вернул мне, 80-летнему, прошедшие годы, — то время, когда ты, Муза, достаточно позабавилась со мной у магистра Франка в Лютихе, на ниве грамматики и диалектики![590] О, Муза! Благословенная и любезная к юношам, всегда стыдливая и никогда не стареющая, зачем же ты опять призываешь меня, старика? Зачем ты возбуждаешь мою отупевшую мысль? И долгие годы согнули уже мою спину, и морщинистая кожа уже обезобразила мое лицо, и грудь моя дышит уже тяжело, как у усталого коня, и голос осипший хрипит, как у гуся, и болезненная старость ослабила мою память. Поверь, что мне теперь куда приятнее мягкий хлеб и теплые булки, чем твои софизмы, которые мы с наслаждением вкушали из твоих нежных персей, нежась под твоей мягкой периной. О, Софистика, тьы наука бодливая и желанная для тех, кто любит силлогизмы! Мы уже тебя изведали достаточно, и нас, стариков, ты оставь уж в покое, а найди для себя юношей, подобных себе, — умом острых, в искусствах изощренных, таких, которые, недавно лишь отведав тонкие яства у большого стола госпожи Философии и воспользовавшись сполна сокровищами всех франков, возвращаются как новые философы.

Прославленная добродетель князя Собеслава требует именно таких писателей, которые бы смогли своим золотым стилем достойно удивления позолотить необыкновенные его деяния. Таким людям я, старик, смиренно вверяю все, что сам описал необдуманно, чтобы они это тщательно исправили. Но пусть мне будет позволено и этими людьми и теми, кто прочитает это,

Из многих деяний князей не всех лишь коснуться в письме.

А если кто-либо порицает меня, старика, и если сам он обладает умом, то пусть извлечет на свет сокровищницу своего знания и пусть этот неискусный мой текст возьмет себе за источник.

60

В царствие господа нашего, Иисуса Христа, всемогущего триединого бога, после того, как князь Владислав, как мы сказали выше, покинул этот мир 16 мая, на древний престол в княжестве был возведен, по праву наследия и с согласия всех чехов, брат его Собеслав; он был молод, но по уму наиболее зрелым из всех зрелых, был щедр, жителям любезен и любим народом обоего пола и всякого возраста.

О, ты, что над миром рассудком правишь во веки веков,

Скажи, кто надеяться мог бы и верить посмел бы тому,

Что мир, наконец, водворится без крови большой в этот год,

особенно потому, что господин Оттон, побуждаемый советами некоторых, поклялся не уходить из города Вышеграда раньше, чем он или потерпит поражение и лишится головы, или победит и достигнет высоты княжеского престола. Однако господь наш Иисус Христос, разрушающий и отвергающий советы князей, во имя заслуг святого мученика Вацлава по милосердию своему устроил так, как ваша милость хорошо уже знает из сказанного мною выше. Так пусть добрый князь уж не гневается и перестанет негодовать на своего брата Оттона, пусть он поверит, что всем управляет божий промысел и что ничего не может произойти без него. Ведь гнев, по свидетельству Соломона, удел глупых. Так пусть же у почтеннейшего князя не будет гнева, пусть гнев и негодование не запятнают добродетелей князя, пусть нетерпимость не осквернит хорошие его деяния. Да если кто и попытался бы, во имя прославления [князя], описать его добродетели одну за другой, то дневной свет померк бы и пишущему не хватило бы на чем писать прежде, чем он завершил бы свой труд. Мы, однако, поведаем вашей милости одну замечательную и достойную упоминания особенность [князя], благодаря которой его следует предпочесть почти всем остальным: столь могущественный князь никогда

Во вредном рассудку вине не омочил своих уст.

Поистине необычной добродетелью для столь могущественного человека является обуздание своих уст и пренебрежение не только видом пенящегося естественного напитка, но и самой его прелестью.

61

В том же году, 20 мая, в среду на святой троицыной неделе в некоторых лесистых местностях выпал большой снег; в последующие дни наступили большие морозы, причинившие большой вред всякого рода хлебам, особенно озимым, а также виноградникам и деревьям, и до такой степени, что во многих местах совершенно погибли сады и малые реки сковал лед. В субботу на той же неделе, 23 мая, умер император Генрих IV, и тем самым прекратился его императорский род; произошло это отчасти по причине бесплодия женщин [его рода], а отчасти потому, что всех мужчин королевского рода смерть постигла уже в раннем возрасте.

62

Тем временем во всем княжестве знаменитого князя Собеслава, по милости божьей, наступил мир. Кончая эту героическую хронику[591], мы хотим поведать о том, что некий священник с помощью жестокого средства погасил в своей груди бушующее пламя страсти. Он рассказал мне это сам, тайно, по-дружески, но просил, ради Христа, не выдавать никому его имя. Я же ему верю, как себе, ибо его славная жизнь придает веру его словам. Он рассказал мне, что после того, как господь отнял у него жену, он, в набожном сердце своем, дал обет богу, что не будет больше знать ни одной женщины. Но так как очень трудно выбросить до конца из мыслей обычное чувство, то, спустя не знаю сколько лет, на этого человека нашло такое телесное искушение, что, чуть не забыв об обете, данном богу, одолеваемый страстным желанием, он едва не оказался в сетях дьявола. Что же ему следовало делать? Однажды он прочитал в диалоге, что св. Бенедикт огненной крапивой усмирил враждебный жар тела. И вот священник, когда милость свыше снизошла на него, придя в себя, обратился к подобному же средству. Тайком набрав пучок крапивы и не найдя никакого скрытого места, он украдкой пробрался к себе в комнату и, заперев дверь, сбросил всю свою одежду, до последней нитки. Если бы кто-нибудь видел в ту пору священника, находившегося в здравом уме и занятого подобным сумасбродством, то волей-неволей он наверняка бы рассмеялся, если бы даже ему пришлось в тот день похоронить своего дорогого отца. Даже суровый учитель, наверно, не относится так жестоко к своему ученику, даже рассерженный господин не обращается так со своим рабом, как свирепствовал этот распаленный против себя священник, потерявший от гнева чувствительность. Он сек себя по половым органам и спине, затем дошел до сердца и стал еще более неистово бить себя по груди, приговаривая:

«Дурное сердце, ты всегда меня мучаешь! Теперь вот так я буду мучить тебя. Ибо из тебя исходят дурные помыслы, прелюбодейство, сводничество, страсти». Усмирив таким способом свою ярость, этот неистовый священник лежал затем в течение трех дней умирающим, страдая от боли. Полагая. что не все еще сделал для спасения своей души, он повесил в своей комнате пучок крапивы, чтобы всегда его иметь перед глазами. И всякий раз, когда он видел крапиву, будь то в виде висящего пучка, будь то в срезанном виде или растущую у дороги, сердце его всегда содрогалось. И дурные мысли. напоминающие о дурном, постепенно исчезали. А мы эту. достойную подражания, жестокость священника обратим на защиту добродетели и, как священник поступал по отношению к своему телу, так мы будем поступать по отношению к своему рассудку. Ведь истинно речение господне: «Так постоянно поступал мой отец, так поступаю и я». Вот так священник, от истязания весь пылавший снаружи, по милости бога, погасил то, что непозволительно горело у него внутри. Он одолел грех, так как одно пламя заменил другим[592].

Пусть все верующие во Христа знают, что составитель этой хроники Козьма, почтеннейший декан Пражской церкви, умер 21 октября[593] того года, в который, как известно, князь Собеслав был возведен на престол.

Примечания

1

См. R. Koeрke. Cosmae Chronica Boemorum. — «Monumenta Germaniae Historica». Scriptores. T. IX. Hannoverae, 1851, p. 9. См также J. Emler. Cosmae Chronicon Boemorum. — «Fontes rerum Bohemicarum». T. II. Praha, 1874, str. V. (Далее «Чешская хроника» дается сокращеннo — «Хроника»).

2

См. F. Рalackу. Wuerdigung der alten boehmischen Geschichtschreiber Prag, 1830, S. 1-35. Чешск, изд. — F. Palackу. Oceneni starych ceskych dejepiscu. — «Dilo Frantiska Palaskeho. Vybral a usporadal dr. J. Charvat». D. I. Praha, 1941, str. 80-106. (Далее «Dilo Frantiska Palaskeho»).

3

См. W. Wattenbach. Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter bis zur Mitte des XIII. Jhdts, Bd. II, 6. Aufl. Stuttgart — Berlin, 1893. Ср. также А. Д. Люблинская. Источниковедение истории средних веков. Л., 1955, стр. 248-249.

4

См. В. Вrethоlz. Die Chronik der Boehmen des Cosmas von Prag. — «Monumenta Germaniae historica. Scriptores rerum Germanicarum. Nova series». T. II. Berlin, 1923, p. VII.

5

Здесь и далее ссылки на текст «Хроники» даются следующим образом: К, III, 59 (что значит: Козьма, книга III, глава 59).

6

См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. IX.

7

См. G. Dobner. Wenceslai Hagec a Liboczan Annales Bohemorum. T. I. Pragae, 1761, p. VII

8

См. R. Кoeркe. Указ. соч., стр. VI. Об отдельных датах биографии Козьмы см. V. Nоvоtnу. Die Chronik der Bohmen des Cosmas von Prag. — «Casopis Matice Moravske», XLVIII, Brno, 1924, str. 250-265; V. Hruby. Na okraj noveho vydani Kosmovy Kroniky. Там же, XLIX, 1925, str. 171-184; — D. Trestik. Cosmas a Regino. — «Ceskoslovensky casopis historicky», 1960, N 4, str. 573.

9

См. R. Koepke. Указ. соч., стр. XII. См. также W. Wattenbach. Указ соч., стр. 59.

10

См. F. Рelсel, J. Dobrovsky. Cosmae ecclesiae Pragensis decani Chronicon Bohemorum. — «Scriptores rerum Bohemicarum». T. I. Pragae, 1783, p. 3.

11

«Fontes rerum Bohemicarum». t. I, Praha, 1873, str. 3. Упоминание Козьмы о своем предке содержится только в двух списках «Хроники», к Венском и в Дрезденском (см. ниже), относящихся к «Сазавской редакции» (К, II, 5). Очевидно, переписчик, сазавский монах, вставляя слова «мой предок», имел в виду своего предка. См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. XV-XVI.

12

См. V. Novotny. Ceske dejiny. D. I. 2. Praha, 1913, str. 587. См. также В. Вretholz. Указ. соч., стр. XV.

13

См. I. Bocek. Codex diplomaticus et epistolaris Moraviae. Brno, 1836, str. 364, № 266.

14

См. F. Palacky. Dejiny naroda ceskeho v Cechach a v Morave. D. I. Praha, 1894, str. 215 и 221. См. также R. Koepke. Указ. соч., стр. 4; J. Emler. Указ. соч., стр. IX.

15

V. Riсhter. Rodice Jindricha Zdika. — «Casopis Matice Moravske». LXIX, Brno, 1950, str. 101-104; M. Flоdz. Scriptorium olomoucke. «Spisy University v Brne, Filosoficka fakulta», c. 65, Praha, 1960, str. 22-24.

16

См. J. Emler. Указ. соч., стр. IX. См. также R. Koepke. Указ. соч., стр. 9; В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. XV.

17

См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. IX.

18

См. H. Jirecek. Kosmas a jeho Kronika. Praha, 1906, str. 12. См. также V. Novotny. Указ. соч., стр. 209.

19

См. F. Pelcel, J.Dobrovsky. Указ. соч., стр. X.

20

В. Bretholz. Указ. соч., стр. X; D. Trestik. Указ. соч., стр. 573, и сл., 586 и сл.

21

Об отношении Козьмы к Яромиру см. D. Trestik. Указ. соч., стр. 586-587.

22

См. R. Koepke. Указ. соч., стр. VIII; J. Emler. Указ. соч., стр. VII; В. Bretholz. Указ. соч., стр. XI.

23

См. «Dilo Frantiska Palackeho», стр. 81. См. также J. Jirесеk. Указ. соч., стр. 4 и R. Коeрkе. Указ. соч., стр. 4.

24

См. F.Pelcel, J.Dobrovsky. Указ. соч., стр. 5. См. также J. Loserth. Studien zu Cosmas von Prag. — «Archiv fuer oesterreichische Geschichte», LXI, Wien, 1880, S. 18; В. Вretholz. Указ. соч., стр. XXII. V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 250 и сл.; V. Нrubу. Указ. соч. стр. 171 и сл.; М. Wоjсiесhоwska. Ze studiow nad rukopisami Kosmasa. — Miornik historicky» CSAV, V. Praha, 1957, sir. 5-19.

25

См. J. Emler. Указ. соч., стр. XI и cл. См. также «Dilo Frantiska Palackeho», стр. 92-104; В. Регель. Хроника Козьмы Пражского. — Журнал Министерства народного просвещения». СПб., ч. CCLXX и CCLXXI (далее: ч. I и ч. II); В. Bretholz. Указ. соч., стр. V-XXXV

26

См. F. Pelcel, J. Dobrovsky. Указ. соч., стр. 3 и cл. См. также J. Emlеr. Указ. соч., стр. Х и cл.; «Dilo Frantiska Palackeho»,. стр. 95 и cл.; Z. Nеjdlу. Stare povesti ceske. Praha, 1953, str. 7-9.

27

См. В. Регель. Указ. соч., ч. I, стр. 240 и cл., ч. II, стр. 108 и сл. См. также «Ceckoslovensky casopis historicky». Praha, 1959, str. 297; там ж е, 1960, str. 570.

28

См. В. Bretholz. Указ. соч. (примеч. к тексту). См. также А. Kоlаr. Kosmovy vztahy k antice. — «Sbornik filosoficke fakulty University Komenskeho v Bratislave», Bratislava, 1925» c. 28 (2).

29

См. В. Bretholz. Указ. соч., стр. XXXI и сл. См. также A. Kolar. Указ. соч., стр. 53 и сл.

30

См. «Reginonis abbatis Prumiensis Chronicon cum continuatione Treverensi. Recognovit F. Kurze», Hannoverae, 1890.

31

D. Trestik. Указ. соч., str. 567-587.

32

Для характеристики особенностей языка «Хроники» использована работа: А. Kolar. Указ. соч.

33

См. G. Dоbner. Указ. соч., стр. 172.

34

См. J. Pubitschka. "Chronologische Geschichte Bohmens", Bd. I-III. Leipzig-Prag. 1770-1773; F. Pelzel. Kurzgefasste Geschichte der Bohmen. Prag, 1774; J. Dobrovsky. Kritische Versuche die aeltere boehmische Geschichte von spaeteren Erdichtungen zu reinigen, Bd. I-III. Prag, 1803-1819.

35

F. Реlсеl, J. Dobrovsky. Указ. соч.

36

См. J. Еmlеr. Указ. соч., стр. XVIII.

37

F. Раlасkу. Dejiny naroda ceskeho. D. I. Praha, 1894. См. также «Dilo Frantiska Palackeho», стр. 81 и сл.; W. Tomek. Apologie der altesten Geschichte Bohniens. Prag, 1863; W. Tomek. Dejepis mesta Prahy. D. I. Praha,1855.

38

V. Nоvоtnу. Указ. соч.

39

См. A. Duemmlеr. Bohemiae condicione Carolis imperantibus. Lipsiae, 1854; W.Wattenbaсh. Указ. соч.

40

См. J. Lоserth. Указ. соч., стр. 3-32.

41

В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. XXVII.

42

См. F. Graus. Dejiny venkovskeho lidu. D. I. Praha, 1953, str. 53-56, 227-289; Ф. Граус. К вопросу о происхождении княжеской власти. — «Вопросы истории». М., 1959, № 4, стр. 138-155; Z. Nejedlу. Указ. соч., стр. 7-9.

43

См. D. Trestik. Указ. соч.; В. Krzemienska. W sprawie chronologii wyprawy Brzetystawa I na Polske. — «Zeszyty naukowe Uniwersytetu Lodzkiego». Nauki humanistyczno — spoleczne, seria I, zesz. 12, Lodz, 1959, str. 23-37; ее же. Polska i Polacy w opinii czeskiego Kronikarza Kosmasa. Там жe, zesz. 15, Lodz, 1960, str. 75-95; ее же. Kronika Kosmasa jako zrodto do dziejow wojskowosci. — «Studia i materialy do historii wojskowosci». T. VI-VII. Warszawa, 1960, str. 57-99; В. Krzemienska, D. Trestik. O dokumencie praskim z roku 1086. — «Studia zrodtoznawcze». T. V., 1960; str. 79-88; М. Wоjсiechоwska. Kosmas z Pragi a benedyktyni. — «Opuscula Casimiro Tymieniecki septuagenario dedicata». Poznan, 1959, str. 345-354.

44

Регель. Указ. соч.

45

см. В. Королюк. Грамота 1086 г. в хронике Козьмы Пражского. -"Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР». М. 1960, № 29.

46

М. Freher. Cosmae Pragensis. ecclesiae clecani Chronica Bohemorum. — «Rerum Bohemicarum antiqui scriptores». Hanoviae, 1602.

47

M. Freher. Cosmae Pragensis ecclesiae decani Chronicae Bohemorum libri III. Hanoviae, 1607.

48

М. Freher. Cosmae Pragensis esslesiae decani Chronicae Bohemorum III. Altera editio. Hanoviae, 1620.

49

J. Mencken. Cosmae Pragensis ecclesiae decani Chronica Bohemorum «Scriptores rerum Germanicarum». B. I. Lipsiae, 1728.

50

F. Perlсel, J. Dоbrоvskу. Указ. соч.

51

Cм. J. Emler. Указ. соч., стр. XVIII.

52

R. Кoepke. Указ. соч.

53

J. P. Migne. Cosmae Pragensis Chronica. — «Patrologiae cursus completus. Series latina». T. 166, Paris, 1854.

54

J. Emler. Указ. соч.

55

В. Вrethоlz. Указ. соч.

56

См. Ф. Граус. Указ. соч., стр. 49.

57

См. M.Wojciechowska. Ze studiow nad rekopisami Kosma-Shornik historicky» CSAV, V. Praha, 1957, str. 18.

58

J. E mler. Указ. соч.

59

К. Hrdina. Kosmova kronika ceska. Praha, 1929; К. Hrdina. Kosmova kronika ceska. Praha, 1947.

60

A. Kownасki. Kronika czeska. Warszawa, 1823; G. Grandauer. Des Decans Comas Chronik von Bohmen. Leipzig, 1885.

61

Заглавия и нумерация глав в рукописях «Хроники» отсутствуют. Нумерация глав дается по изданию Б. Бретгольца (В. Вrethоlz. Die Chronik der Bohmen des Cosmas von Prag. — «Monumenta Germaniae...» T. II. Berlin, 1923).

62

Север — первый известный настоятель Мельницкой церкви. См. F. Palackу. Dejiny naroda ceskeho. Praha, 1894, str. 414.

63

Мельницкая церковь основана в начале XI в. О ее истории см. F, Раlасkу. Указ. соч., стр. 414.

64

Декан — второе после епископа должностное лицо и капитуле.

65

Пражская церковь — Пражский капитул. Основан вместе с епископством в 973 r. См. В. Д. Королюк. Грамота 1086 r. в хронике Козьмы Пражского. — «Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР». М., 1960, № 29, стр. 3 и сл.

66

«Хроника» завершена Козьмой в конце его жизни, когда автору было около 80 лет (о чем он говорит далее). Сама «Хроника» свидетельствует об исключительной эрудиции и свежести мысли автора.

67

В действительности латынь, которой написана Хроника, стоит на уровне того времени. Подробнее о стиле и языке ее см. А. Кolar. Kosmovy vztahy k antice. — «Sbornik filosoficke fakully University Komenskeho v Bratislave». III, Bratislava, 1925, с 28(2), str. 2 и сл.

68

Гервазий (ок. 1120 г.) — каноник Пражского капитула. Козьмд называет его «magister» и «archigerons». По мнению Пельцеля и Добровского (F. Реlсеl, J. Dоbrоvsky. Scriptores rerum Bohemicarum. T. I. Pragae, 1783, p. XI), под «archigeronta Gervasius» следует полагать настоятеля при соборе сн. Вита. В. Новотны (V. Novotny. Ceske dejiny. D. I, 2. Praha, 1913, str.49f7) считает, что термин «archigerons» — древнее обозначение для звания «decanus». По мнению В. Регеля (В. Регель. Хроника Козьмы Пражского. — «Журнал Министерства народного просвещения», ч. CCLXX (далее: I). СПб., 1890, стр. 360), Гервазий был первым интерполятором Козьмы; он сделал дополнения в существовавших пробелах (930, 931, 933-951 гг. и др.) и «просмотрел весь текст Хроники с целью сгладить и скрасить слог Козьмы».

69

Вацлав — чешский князь Вацлав (922-929), канонизированный чешской церковью. Обзор литературы о нем см. в кн.: V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 437; см. также F. Graus. Dejiny venkovskeho lidu. D. I. Praha, 1953, str. 54.

70

Вергилий (70-19 гг. до н. э.), Стаций Публий Пабиний (ок.40-96 гг. ц. э.) — римские поэты. Обращение к ним говорит о том, что Козьма относился к своему произведению как к эпическому.

71

Прием морализирующих предисловий был характерен для авторов средневековых хроник.

72

Иеремия, 4, 22. Здесь и далее перевод цитат из Библии дается в соответствии с латинским текстом «Хроники» Козьмы Пражского, который не во всем совпадает с русским переводом Библии.

73

Цитата из поэмы римского поэта Горация (65-8 гг. до н. э.). См. Ноrаtius. Ars Poetica, v. 359.

74

Бржетислав I — чешский князь (1034-1055)

75

Ольдржих — чешский князь (1012-1033 и 1034), сын Болеслава II.

76

Борживой I — чешский князь, крещен в 873 г. Умер около 894 г.

77

Генрих V — немецкий король (1106-1111), он же — германский император Генрих IV (1111-1125). Король Генрих I Птицелов не носил титула императора.

78

Каликст II — римский папа. (1119-1124).

79

Владислав I — чешский князь (1109-1117 и 1120-1125).

80

Герман — пражский епископ (1100-1122).

81

Индикт — 15-летний календарный цикл в церковном счете лет.

82

Описание аналогично соответствующему тексту «Хроники» Регинона под 889 г. См. «Reginonis abbatis prumiensis chronicon». Ed. F. Kurze. Hannoverae, 1890. An 889.

83

Танаис — река Дон.

84

Описание, близкое характеристике Саллюстия (Sall., Jug., 17,3). Большинство древних авторов делило земной шар на две части — Азию и Африку.

85

Лаба — река Эльба.

86

Результаты археологических исследований указывают на ошибочность этого утверждения Козьмы. См. Ф. Граус. К вопросу о происхождении княжеской власти. — «Вопросы истории». М., 1959, № 4, стр. 145.

87

Гора Ржип расположена в северо-восточной части Чехии, между реками Огрже и Лаба. В. Регель (Указ. соч., I, стр. 226) полагает, что вблизи горы Ржип, в плодородной долине нижней Влтавы, находились издревле селения племени чехов. По мнению З. Неедлы (Z. Nejedly. Stare povesti cecke jako historicky pramen. Praha, 1953, str. 48-49), предание о приходе чехов отражает лишь передвижение одного из племен чехов внутри страны, переход его из основного, первоначального, места поселения в чешской Хорватии дальше в глубь страны, в среднюю Чехию, которая, вначале не была славянской.

88

Огрже и Влтава — притоки р.Лабы.

89

Данное место «Хроники» находится в противоречии с другим сообщением Козьмы о введении идолов и богов в Чехии сестрой Либуше — Тэткой. См. Ф. Граус. К вопросу о происхождении..., стр. 145 и cл.

90

Это предание является предметом больших споров историков. Представители «бойской теории» (Г. Добнер и др.) доказывали бойское происхождение имени «Чех» («Boemus») и дошли до отождествления Чеха с Сиговесом, под (предводительством которого, согласно Титу Ливию, бойи завоевали Богемию и дали ей свое имя. Противники «бойской теории» (И. Яблоновский и др.) считали, что «Boemus» является латинским переводом первоначального понятия «Чех». В. Регель (Указ. соч., I, стр. 225 и cл.) рассматривает данное предание как типичный прием людей позднейшего времени объяснить происхождение названия своего народа (аналогичный прием объяснения названий характерен и для других народов: германцев, поляков и Др.). Многие историки XIX-XX вв. вплоть до последнего времени считают сказание о Чехе мало ценным, типичным «именным преданием» (так называется предание, которое объясняет происхождение чего-либо по имени объекта, в данном случае — названия «Чехия» по имени «Чех»). Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 16 и сл.) указал на очень важные рациональные моменты предания. Обращаясь к варианту предания о приходе Чеха позднейшего чешского хрониста Далимила (XIV в.), Неедлы указывает, что у последнего уточняется, откуда пришли чехи (из страны хорватов); в связи с этим З. Неедлы напоминает, что протославяне — «народ погребальных урн» — пришли в Чехию из северо-восточной Чехии, из страны, которая когда-то называлась Белая Хорватия. В связи с этим, по Неедлы, можно допустить, что данное предание сохранило воспоминание народа о передвижении одного из чешских племен. Предание о Чехе, согласно Неедлы, имеет «очень глубокие корни» (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 17). Описание заселения страны чехами у Козьмы очень напоминает «Энеиду» Вергилия, а речь Чеха к чехам — речь Энея к троянцам.

91

Автор в качестве формы изложения избирает речь или послание. Содержание для них он черпает из народных преданий. Помимо обращения Чеха, в этом отношении характерны речи Либуше (К, I, 5), Тыра (К, I, 12), Болеслава II (К, I, 33), Бржетислава I (К, II, 13), послание Болеслава II к императору Оттону I (К, II, 23) и. послание маркграфини Матильды Тосканской к герцогу Вельфу (К, II, 32).

92

Описание «золотого века» — мотив, характерный для многих древних (Гесиод, Сенека, Цицерон, Тацит, Овидий) и средневековых (Боеции, Лактанций и др.) авторов. Козьма мог встретить описание «золотого века» у хрониста Регинона, которым широко пользовался. Многие историки, особенно немецкие, ценность предания Козьмы о «золотом веке» брали под сомнение, отрицая народный и чешский характер этого предания. Против этой точки зрения выступил З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 18 и сл.). Подчеркивая традиционные элементы в описании Козьмы, Неедлы, однако, отметил, что в предании «сохранились следы исторической действительности, воспоминание о перг.обытном общественном устройстве и Чехии». По мнению Ф. Грауса, распространенный мотив о «золотом веке» Козьма переработал в феодальном духе. Очевидно, это предание, по замыслу Козьмы, должно было служить укреплению феодального общества. См. F. Graus. Dejiny venkovskeho lidu. D. I. Praha, 1953, s. 289.

93

Церера — богиня плодородия. Вакх — бог вина.

94

Аналогичное рассказано о скифах у Юстина (Justin, II, 2, 9) и в «Хронике» Регинона.

95

Ф. Граус обращает внимание на противоречие в характеристике древних чехов у Козьмы: с одной стороны, хронист говорит, что древние чехи не знали воровства, с другой — что воровать считалось самым тяжким грехом. Это противоречие, как и другие, Ф. Граус объясняет так: «... текст Козьмы заставляет предположить, что он обработал более древние предания, сократив и отредактировав их, в результате чего и возникли противоречия» (см. Ф. Граус. К вопросу о происхождении княжеской власти. — Указ. изд., стр. 149).

96

Некоторые историки (например, К. Крамарж, А. Брюкнер) считали оказание о Кроке, как и другие сказания, выдумкой Козьмы. По мнению Нееды, главное в этом сказании — не в имени, а в том, что герой его был не князем, а судьей, что свидетельствует, по мнению Неедлы, о переходном периоде в истории чешских племен — от простых старейшин к руководящему лицу в племени (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 11 и сл.).

97

Существование града, названного Козьмой, не подтверждено археологическими данными. См. R. Тurek. Die fruehmittelalterlichen Stammesgebiete in Bohmen. Praha, 1957, S. S, 32.

98

Предание о трех дочерях Крока считалось некоторыми историками, особенно немецкими, разновидностью чешских сказок, в которых обычно фигурируют три сестры. Этим историкам возразил З. Неедлы, указавший на рациональное зерно в каждом предании. См. Z. Nejеdly. Указ. соч., стр. 25.

99

В основе рассказа Козьмы было, очевидно, народное предание, которое нашло свое отражение также в сообщении позднейшего хрониста Далимила (о граде Кази), в существовании надписи «Кази» (более позднего происхождения) на скале над рекой Бероунка я в бытовании названия одного из холмов (Холм Кази) в северо-западной Чехии.

100

Медея Колхидская — волшебница.

101

Пеоний — бог врачебного искусства.

102

Парки — три богини судьбы.

103

Мжа — ныне река Бероунка, приток р. Влтавы.

104

Область Бехин находится в южной Чехии. Это одна из немногих древнечешских областей, известная нам по данному письменному источнику. Согласно современным историческим и археологическим данным, ее можно отождесвить с древней областью племени дудлебом.

105

По мнению Б. Бретгольца (U. Bretholz. Указ. соч., стр. 10, прим. 2), гора Осек находилась между p. Молдавой и Бероункой. Исследователи последнего времени полагают, что речь идет не о горе, а горах, на что указывает написание названия Осек в оригинале «Хроники» — множественное число и предлог «in» («in monte Osseka»). Некоторые отождествляют указанное место с Гавлином у Збраслава, другие — с поселением у Ржевнице, а третьи — с поселением Тржамотной у Пржибрама. Р. Турек (R. Turek. Указ. соч., стр. 133) относит его к горной местности Радеч.

106

Град Тэтин у Бероуна. З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 23) полагает, что град Тэтин существовал в древнейшие времена, а в эпоху неолита на его месте была стоянка. Р. Турек (R. Turek. Указ. соч., стр. 56) указывает, что археологические раскопки дают основание относить град Тэтин к средне-или позднеградищенскому периоду. В первой четверти Х в. град Тэтин был местом пребывания вдовы Борживоя — св. Людмилы. Хронист Гаек, известный своими вымыслами, считал, что в граде Тэтин похоронен Чех.

107

Град Либушин около Смечны на Сланску. До сих пор существует поселение под этим названием и близ него развалины града. Ф. Палацкий и другие историки принимали их за остатки древнего града Либушин. В последнее время установлено, что это крепость IX в., основание которой относится к раннему средневековью. См. R. Turek. Указ. соч., стр. 56.

108

Имеется в виду латинская обработка басен Эзопа: «Aesopi eibri tabulorum IV». См. Y. Vilikovsky. Nekolik pozname=""=""k ke Kosmovi. — «Cesky casopis historicky», XXXIV. Praha, 1928, str. 351.

109

Эвмениды — то же, что фурии и эринии — богини мести. Из cтpaxa и уважения к ним их называли эвменидами, т. е. благосклонными.

110

Речь идет о стихах Вергилия (Vеrg„ Eсl. IV, 4-10), которые рассматривались как предсказание появления Христа, согласно пророчеству Сибиллы.

111

См. Verg., Eсl. VIII, 69, 70.

112

cm. Ovid., Met. VII, 159.

113

Пикус — сын Caтypнa, царь Лация.

114

См. сравнение перечисления профессий и речах Либуше и царя Самуила (I книга Царств, VIII, 11-17) у Ф. Грауса (F. Graus. Dejiny..., I, стр. 284).

115

Билина — приток р. Лабы.

116

Деревня Стадице близ г. Усти на Лабе, область древнего чешского племени лемузов. Историческое значение предания о деревне Стадице опровергали А. Брюкнер, В. Тилле и др.; в защиту его выступили В. Новотный, А. Урбанек и др. Подробно рассмотрел и сравнил все точки зрения А. Урбанек (A. Urbаnеk. К ceske povesti kralovske «Cas. spol. pratel starozitnosti ceskych v Praze», XXIII, 1915, str. 5); З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 31) обращает внимание на большую живучесть предания о Стадице в чешском народе. Чешский король Отокар I из уважения к традициям Пржемыслов выделил своему роду в Стадице наделы, которые считались наделами Пржемысла. На наделах были поселены «дедичи» с особой привилегией. Чешский король Карл IV в 1359 г. вновь подтвердил привилегию Стадицам. Она подтверждалась неоднократно последующими королями (Сигизмундом, Подебрадам и др.).

117

Участок земли в 12 шагов в ширину и длину был древней чешской мерой земли.

118

Об этом предании имеется обширная литература. Обзор ее см. у Новотного (V. Novotny. Указ. соч., стр. 253 и сл.). См. также F. Graus. Dejiny..., I, str. 279. В. Халоупецкий указал, что предание о Пржемысле в записи Козьмы имеет в основе своей более древние варианты, которые содержатся в «Житии св. Вацлава», автором которого был Кристиан (см. V. Chaloupecky. Premyslovska povest a Kristian. — «Cesky casopis historicky», XLIV, 1938, str. 327-338. См. его же. Prameny X stoleti. — «Svatovaclavsky sborni'k», II, 2. Praha, 1939, str. 175, 317 — 318, 386 — 389). Пз мнению его, предание о Пржемысле в обработке Козьмы носит антипржемысловский характер.

Ф. Вацек (F. Vacek. Ceske povesti) и В. Тилле (V. Тillе. Рremysl orac. — «Dejiny venkova», XV, str. 83), наоборот, считали, что повествование Козьмы призвано было прославить Пржемысла. З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 5 и сл.) указывает на наличие исторического ядра в предании о Пржемысле для древнейшего периода истории Чехии. Предание о Пржемысле еще до записи Козьмой стало орудием усиления княжеской и королевской власти в Чехии. Первый чешский король Вратислав II (1061-1092) придал исторический характер преданию о Пржемысле: своего сына он назвал Барживоем, а в зале княжеского дворца в Вышеграде выставил для народного обозрения «лапти Пржемысла». Вслед за этим по распоряжению Зноемского князя Липольда (1112) была сделана роспись в 3ноемской часовне по мотивам предания о Пржемысле, а чешский князь Владислав II (1140-1173) своему сыну дал имя Пржемысл. Имя Пржемысл в XIII в. стало распространенным.

119

В речи Либуше имеется аналогия с Саллюстием, Федром и 1-й книгой Царств (VIII, 11-17). В новейшей литературе анализ речи Либуше дал Ф. Граус (F. Graus. Dejiny..., I, str. 284 — 286), подчеркнув важное значение ее для понимания положения княжеской власти у чехов. Козьма не заимствовал механически текст Библии: он ввел новую терминологию и отказался от теократической направленности речи библейского царя Самуила.

120

Этот мотив встречается и в других средневековых преданиях, например, ирландских. См. J. Ваudis. Slovansky sbornik. Praha, 1923, str. 177.

121

Имеется в виду еврей Яков Апелла — римский ростовщик, живший во времена Горация. Гораций упоминает о нем иронически в своей 1-й сатире (Horatius, Sat. I, 5, 100). Козьма пользуется именем Якова Апеллы как нарицательным.

122

Описание посольства к Пржемыслу и призвание его в князья позволяет предполагать, что хронисту был известен сюжет о призвании правителей в том виде, как его излагали античные авторы, например, Плиний (Рlinius, XVIII) и Тит Ливии (Liv., III, 26). Аналогия с древними авторами послужила для ряда историков, особенно буржуазных немецких авторов, главным аргументом при доказательстве, что рассказ Козьмы — вымысел. Этому выводу следовали и некоторые чешские буржуазные историки. Однако большинство чешских историков обратило внимание на то, что народное предание о призвании Пржемысла существовало еще до Козьмы Пражского, о чем свидетельствует настенная роспись в Зноемской часовне, где изображается это событие. Роспись была сделана до 1112 г. (ср. V. Novotny. Указ. соч., стр. 256).

123

В подлиннике: «arator». Ф. Граус (F. Grаus. Dejiny..., str. 281) подчеркивает, что подобный термин встречается в каноническом предании о Карле Великом и в Библии. Там и здесь он не является унизительным.

124

Вышеград — древний град. См. о нем и литературу по этому вопросу: R. Тurek. Указ. соч., стр. 55 и сл.

125

Об этой традиции свидетельствует сообщение позднейшего чешского хрониста Пульканы о том, что лапти и сума Пржемысла сохранялись еще при чешском короле Карле,-при королевской коронации каноники и прелаты должны были выносить эти княжеские реликвии и показывать народу наряду с другими реликвиями.

126

Венера — богиня красоты и любви. Гименей — бог супружества

127

Река Брусница берет начало в области Велеславина и близ Праги впадает во Влтаву.

128

Гора Петржин — один из пражских холмов.

129

О происхождении Праги были высказаны разные мнения. Ф. Пельцель (F. Реlzel. Ueber den Ursprung und Namen der Stadt Prag. — «Neuere Abhandlung», II, 1795, S. 112 и cл.) считал, что название города Праги объяснялось положением города у водопада, который речка Бруcница образовывала у так называемого Оленьего рва. Мнение Пельцеля разделял И. Юнгман. В. Томек (W. Тomek. Dejepis mesta Prahy, D. I. Praha, 1847, str. 4, pozn. 2) полагал, что название «Прага» происходит от слова «praziti», что означает вырубать и очищать лес для поселения. К этому мнению присоединились Иозеф и Герменегильд Иречеки (См. J. Jirесek, A. Jirесek. Die Echtheit der Koeniginhofer Handschrift. Prag, 1862, S. 104, Anm. 1). Б. Бретгольц (В. Bretholz. Указ. изд., стр. 19, прим. 1) обращает внимание на то, что в чешском языке слово «prah» обозначает «порог», в том числе и «порог на реке». Аналогичное название пригорода Варшавы, Прага, произошло именно от порога, существовавшего в этом месте на Висле. Г. Иречек (Н. Jirесек. Kosmas a jeho kronika. Praha, 1906, str. 47) указал на существование такого же названия у Хотина близ г. Каменец. В. Регель (Указ. соч., I, стр. 230) обратил внимание на то. что «пpaгa» — древнее славянское слово и в Х в. употреблялось для обозначения Днепровских порогов. Преданию об основании г. Праги в исторической литературе придавалось различное значение. Указания на литературу см. у В. Новотного (V. Novotny. Указ. соч., стр. 250-252). По мнению З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 30), предание об основании Праги «свидетельствует о том, что то место, где возник город Прага, с древнейших времен имело важное значение».

130

Имеются в виду св. Вацлав и Адальберт (Войтех).

131

Сюжет об амазонках Козьма мог встретить в «Энеиде» Вергилия (ср. Вергилий. Энеида. Русский перевод В. Брюсова и С. Соловьева. М.-Л., 1933, кн. XI, стр. 271 и сл.). Более вероятно, что Козьма взял этот рассказ у хрониста Регинона (под 889 г.). З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 33 и сл.) уделил главное внимание социологическому осмыслению предания. Предание имело в чешской традиции большие последующие наслоения (вплоть до позднейшего предания о Марке, ставшем любимым сюжетом чешских художников Б. Сметаны, И. Мыслбека, Ю. Зейера и З. Фибиха).

132

Кочевничьи тюркские племена, в подлиннике; «gens Scitica Plauci sive Picenatici».

133

Происхождение названия града Девин историки объясняют по разному. См. работы: В. Томска (W. Тоmеk. Указ. соч., стр. 5), Н. Костомарова («Славянская мифология», Киев, 1847, стр. 43) и Б. Бретгольца (В. Bretholz. Указ. соч., стр. 20, прям. 2). Отмечая, что до сих пop главное внимание историков было обращено лишь на этимологическое объяснение названия града, В. Регель видел в граде Девин и в других градах, указанных Козьмой (Прага, Вышеград), свидетельство процесса централизации, происходившего в чешском племени (см. В. Регель. Указ. соч., I, стр. 231).

134

Вулкан — бог огня, особенно почитался на острове Лемносе.

135

Нума, Анкус — мифические римские цари.

136

Зять Цереры — Плутон, бог подземного царства.

137

Повествование Козьмы о преемниках Пржемысла по форме изложения аналогично рассказу Саллюстия о древних римских царях (Sail., De conj. Cat., 2). Но в основе его лежит действительный список первых чешских князей. В пользу этого мнения говорит объяснение Козьмы, почему он ограничивается перечислением одних имен князей, — хронист говорит, что он не хотел ничего выдумывать, а хроники о них найти не мог и поэтому не знал, как и когда они действовали. См. К I, Предисловие (2).

138

Слова Козьмы свидетельствуют о критическом подходе к материалу, который он излагает.

139

О дате крещения Борживоя см. кн. I гл. 14, прим. 105.

140

Епископ Мефодий, он умер в 885 г.

141

Арнульф — немецкий король и римский император (887-899). Святополк — моравскии князь (871-894).

142

Поле Турзко расположено на ют от Кралуп на Влтаве. Об археологических раскопках этого места, ом. R. Тurek. Указ. соч., стр. 77.

143

Лучане — одно из пяти северо-западных чешских племен. Упомянутые Козьмой пять областей лучан в основном совпадают с пятью позднейшими деканатами чешской церковной организации (Тржебенице, Жатец, Кадань, Жлушице и древнейшая часть Теплетского деканата). Ом. R. Turek. Указ. соч., стр. 115.

144

Гунтна — очевидно, ручей Свине в районе г. Жатец. См. К. Нrdina. Kosmova kronika ceskia. Praha, 1917, str. 216.

145

Река Узка — очевидно, река Хомутовка. См. там же, стр. 216.

146

Сильвана — переводится как «Лесная область». См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 23, прим. 1.

147

Левы Градец — исчезнувший град у Розтока на Влтаве. На этом месте раскопано древнее городище, восходящее к так называемой Кнобицкой культуре. См. R. Turek. Указ. соч., стр. 30.

148

Гора Медвез — возможно, гора Лгота, ныне Липска гора, находится южнее от Милесова в Литомержицкой области. Место нахождения горы Припец — неизвестно.

149

Город Властислав находился в северо-западной Чехии. Археологические раскопки обнаружили на указанном месте град среднеграднщенского периода, где позднее, незадолго до лучанской войны, был построен град, о котором говорит Козьма.

150

Созыв общины с помощью посылки меча известен в древнегерманском обычном праве. Ср. В. Вretholz. Указ. соч., стр. 25, прим. 5.

151

Марс — римский бог войны. Беллона — римская богиня, войны.

152

Преданию о борьбе чехов с лучанами уделено большое внимание в исторической литературе. В ней обычно подчеркивается мифологический элемент в предании. В. Регель (Указ. соч., I, стр. 235) полагал, что в основе этого предания лежит эпическая песнь. З. Неедлы (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 42 и сл.) рассматривает его как отражение одного из этапов объединения Чехии в раннефеодальный период.

153

Юпитер — высшее римское божество.

154

Неклан — князь лучанокого племени.

155

Парфяне — иранский народ, прославившийся быстрой ездой на конях.

156

Мифическое имя Тыра из войны лучан с чехами было заменено автором Краледворской рукописи на Честмир. В последней предание получило форму поэмы «Честмир и Власлав». Из этого предания, популярного в чешском народе, сохранилась версия о так называемой Честмировой могиле на Турском поле.

157

В речи Тыра, как и ниже в описании войны чехов с лучанами, много аналогий с Катилиной Саллюстия и Титом Ливием. Об этом подробно см. А. Kоlаr. Указ. соч. стр. 53-55.

158

Постолопрты — деревня близ города Жатец.

159

Сохранились развалины города Драгуша (близ. г. Жатец), которые ждут еще своего исследования. См. R. Turek. Указ. соч., стр. 182.

160

Сербы — одно из полабских племен, жившее на север от чехов, по берегам раки Лабы (сербо-лужичане).

161

В подлиннике: «comes». Этот термин имел различное значение. См. V. Novotny. Указ. соч., стр. 519.

162

Являясь идеологом феодального господствующего класса, Козьма проводит в данном предании мысль, что самое тяжкое преступление — убийство господина. Ср. F. Graus. Dejinv..., I, стр. 287.

163

Данное место «Хроники» имеет важное значение для определения исторической достоверности повествования хрониста, который проводит строгое различие между тем, что он знает из рассказов, и тем, что видел сам. Подробнее об этом см.: J. Emler. Cosmae chronicon Boemorum. — «Fontes rerum Bohemicarum», T. II. Praha, 1874, str. X; В. Вretholz. Указ. соч., стр. XIX; А. Кolаr. Указ. соч., стр. 73. Особенное значение этому придает З. Неедлы. (Z. Nejedly. Указ. соч., стр. 2 и сл.)

164

Указанная дата крещения Борживоя (894) неправильна. Ошибка становится очевидной из упоминания (К, I, 10) о лицах, при которых произошло это крещение (Мефодий умер в 885 г., Арнульф вступил на престол лишь в 887 г., а Святополк умер в 894 г.). Немецкие историки XIX в. (Е. Дюмлер, В. Ваттенбах и др.) вообще отрицали достоверность сообщений Козьмы Пражского о крещении Чехии и утверждали, что Чехия приняла христианство по римско-католическому обряду. Аргументированной критике мнение немецких историков подверг В. Регель (Указ. соч., ч. CCLXXI (далее: II), СПб., 1890, стр. 110).

165

Река Грон — в Словакии.

166

Еремит — монах-отшельник.

167

Гора Зобер, очевидно, находилась на север от древнего града Нитры, на левом берегу реки Нитры. Название ее происходит от славянского слова «obr», что означало «укрепленный град».

168

О предании, связанном со смертью Святополка, см. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 3, прим. 2.

169

В сообщениях о смерти Святополка и его преемников, а также о судьбе Великой Моравии Козьма, очевидно, основывался на «Хронике» Регинона. Первым это отметил В. Регель (см. Указ. соч., И, стр. 122).

170

Спитигнев-чешский князь, умер около 916 г. Вратислав — чешский князь (916-921).

171

Град Пшов упоминается в «Житии св. Вацлава».

172

Лютичи — одно из прибалтийских славянских племен, населявшее территорию современного Мекленбурга и Бранденбурга.

173

Область Стодор была расположена по р. Гавеле на территории теперешнего Бранденбурга.

174

Болеслав I (Жестокий), чешский князь (929-967).

175

По мнению В. Регеля (Указ. соч., II, стр. 110), под этим названием Козьма имеет в виду грамоту моравского архиепископа 880 г.

176

Этот документ неизвестен.

177

Ссылки Козьмы Пражского на «Житие св. Вацлава» дают основание считать, что Козьма, пользовался тем «Житием», которое известно под названием «Crescente fide» и опубликовано в «Fontes rerum Bohemicarum», T. I. Praha, 1873, str. 183-190.

178

Между 894 и 929 гг. в «Хронике» Козьмы трудно объяснимый пробел. Аналогичные случаи см. стр. 63 (под 952 — 966 гг.), стр. 69 (под 970, 971, 978, 979 гг.) и др. По этому вопросу см. В. Регель. Указ. соч., I, стр. 258.

179

Годом убийства Вацлава обычно считается 935. Б. Бретгольц (В. Вrеthоlz. Указ. соч., стр. 35, прим. 3) считает более правильной дату 929 г. См. также Z. Fiala. Dva kriticke prispevky. — «Sbornik nistoricky», IX, Praha, 1962, str. 6 и сл.

180

Страхквас — сын Болеслава I, умер при посвящении его в епископы в 996 г. Историки полагают, что рассказ Козьмы о том, что Страхквас родился во время пира Болеслава I, когда произошло братоубийство, приведен для того, чтобы объяснить происхождение необычного имени Страхквас. Ср. V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 577 и сл.

181

Регенсбург — епископская резиденция.

182

Имеется в виду аббат Регенсбургской церкви Туто (умер в 942 г.).

183

Согласно «Житию св. Вацлава», Пражская церковь была посвящена св. Эммераму (умер около 549 г.).

184

Михаил, епископ Регенсбургской церкви (942 — 972).

185

Михаил стал епископом лишь в 942 г., следовательно, после смерти Вацлава.

186

Краткие заметки Козьмы Пражского под 930 и 931 гг., очевидно, заимствованы Козьмой из «Хроники» Регинона.

187

Оттон I — немецкий король и император (936 — 973).

188

Имеется в виду Генрих I Птицелов (919 — 936).

189

Эдгид — дочь английского короля Эдуарда.

190

Та же дата указывается в «Житии св. Вацлава» Гумпольда.

191

Ирод — царь иудейский (37 — 4 гг. до н. э.).

192

Hepoн — римский император (54 — 68 гг. н. э.), гонитель христиан.

193

Деций — римский император (249 — 251).

194

Диоклетиан — римский император (284 — 305).

195

В строительстве града Болеслава нашел свое отражение процесс централизации раннефеодалльной Чехии. Подробнее об этом см. в «Истории Чехословакии», т. 1, 1956, стр. 60 и сл. Это характерный пример насилия и проявления сильной княжеской власти при взимании «земской барщины». В исторической литературе этому вопросу уделено большое внимание. См. V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 464 и сл. Ф. Граус. К вопросу..., стр. 152.

196

Сообщение Козьмы Пражского, относящееся к 933 — 951 гг., аналогично записи, имеющейся у продолжателя хрониста, Регинона. См. В. Регель. Указ. соч., I, стр. 258.

197

Эдгид умерла 26 января 946 г. См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 41, пpим. 1.

198

О противопоставлении Болеслава I и Болеслава II см. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 135.

199

Характеристика Болеслава II почти дословно совпадает с характеристикой Людовика Благочестивого в «Хронике» Регинона (под 876 г.). См. A. Kolar. Указ. соч., стр. 51.

200

Трудно установить точно, какую грамоту имел в виду Козьма.

201

Характеристика Млады аналогична характеристике Карломана в «Хронике» Регинона (под 880 г.). Ср. A. Коlar. Указ. соч., стр. 52 и cл.

202

Имеется в виду папа Иоанн XIII (965 — 972).

203

Грамота напечатана в сборнике документов Г. Фридриха (G. Friedrich. Codex diplomaticus et epistolaris regni Bohemiae. T. I. Praha, 1904, S. 342, № 371).

204

Хронист имел в виду, очевидно, ненавистный ему (как приверженцу католицизма) славянский Сазавский монастырь, которому покровительствовал князь Вратислав.

205

Детмар был епископом пражским в годы 973 — 982.

206

Здесь допущена ошибка. В действительности речь идет об Оттоне II, немецком короле и императоре (973 — 983), внуке Генриха Птицелова.

207

Некоторые историки оспаривают подлинность этого письма. Cм. М. Dvorak. О listine papeze Jana XIII v kronice Kosmove. — "Vestnik" kralovske Ceske Spolecnosti nauk. Trida filos — historicko — jazyiozpytna». Roc., 1899, с. XII, str. 1 — 5. См. К. Uhlirz. Die Errichtung des Prager Bistums. — «Mitteilung des Vereins fur Geschichte der Deutschen in Bohmen», Bd. XXXIX, Praha, 1900, S. 6.

208

В. Регель считает, что основание Пражского епископства произошло в 974 г., а посвящение Детмара в епископы — в 975 г. (Указ. соч., II, стр. 118). Детмар был посвящен в епископы Виллигом Майнцским (975 — 1011) и Эрненбалдом Страсбургским (965 — 991).

209

Церковные католические песни. Об их распространении в Чех.ии см. Z. Nеjеdlу. Dejiny predhusitskeho zpevu v Cechach. Praha, 1904, str. 239.

210

Год смерти епископа Детмара (969) Козьмой указан неверно, так как Пражское епископство в это время еще основано не было. См. В. Регель. Указ. соч., I, стр. 120; В. Вrеthоlz. Указ. соч., стр. 46, прим. 1.

211

То есть из Магдебурга.

212

Войтех — Адальберт, пражский епископ (982 — 997), сын либицкого князя Славника. Согласно Козьме, избрание Войтеха епископом произошло в 969 г. Фактически это было в 982 г.

Избрание Войтеха в епископы явилось результатом политической борьбы между Болеславом II и Оттоном II и политических уступок последнего. Оттон II надеялся, что с избранием Войтеха в пражские епископы последний будет стоять на защите интересов Германии, ибо он был воспитан в духе латинской церкви, находился в родстве с императором и был сторонником рода, враждебного Пржемысловичам (рода Славников). Подробно о Войтехе говорит «Житие», составленное Иоанном Канапариусом. О нем подробно см. F. Graus. Dejiny..., I, стр. 58 и сл.

213

Верона — город в северной Италии.

214

За разрывом политических отношений между Империей и Чехией в 974 г. и последовавшей затем войной между Оттоном II и Болеславом II в 978 г. наступило примирение этих государей. Оттон II вынужден был пойти на большие политические уступки Болеславу II. Это объяснялось тяжелым положением, в котором оказалась Империя (неудачи в северной Германии, где выступили князья, угроза восстания среди покоренных славянских племен, изнурительная война в Италии).

215

Войтех был избран епископом под именем Адальберта в 982 г. и на следующий год (983) на сейме в Вероне утвержден Оттоном И и рукоположен майнцским архиепископом Виллигом.

216

Адальберт был архиепископом магдебургским в 968 — 981 гг.

217

Св. Ольдржих — аугсбургский епископ, умер 4 июля 973 г.

218

Дубравка — дочь Болеслава I, жена польского князя Мешко I, умерла в 965 г. См. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 147.

219

Славник — либицкий князь, отец епископа Адальберта (Войтеха), умер в 981 г. Род Славников возглавил в Х в. Зличанское княжество с центром в г. Либице, выступавшем соперником Праги. Подробно о Зличанском княжестве, Либице и Славниковцах см.: R. Тurеk. Slavnikova Libice. Praha, 1947 г. Его же. Die fruehmittelalterlichen Stammegebiete in Bohmen. Praha, 1957, S. 23 — 25, 184 — 191.

220

Об источниках данного сообщения хрониста см. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 143.

221

О ручье Сурине как западной границе княжества Славника см. R. Turek. Die fruehmittelalterlichen Stammegebiete, S. 132 — 134.

222

Хынов — древний град, расположенный на юго-восток от г. Табора. Дудлебы — древнечешскии град чешского племени дудлебов, находился в бассейне реки Мальши и верхней Влтавы. Нетолице — пограничный град дудлебов.

223

В подлиннике: «media silva» — «средина леса». Эги слона означали в чешских средневековых источниках границу, проходившую в лесном массиве, или горный хребет.

224

Под 984 г. (аналогично тому, как и под 1002 и 1004 гг.) Козьма дал описание событий, не связанных непосредственно с чешской историей, но события эти представляли для него особый интерес. В данном случае, как полагает В. Регель, Козьма дополнил сообщения майнцских и краковских анналов собственным рассказом. То же относится и к сообщению Козьмы под 1002 — 1004 гг. См. В. Регель. Указ. соч, 1, стр. 258.

225

Оттон II умер в 983 г.

226

Хронист в данном случае путает Оттона III с Оттоном II.

227

В подлиннике: «Aquisgrana», что переводится: Аахен.

228

Подобная характеристика встречается в «Хронике» Регинона.

229

Позднейшее добавление к паннонскому «Житию св. Кирилла» так определяет отличие церковной политики Адальберта от направления деятельности Мефодия: «Потом же многом летом минувшим, пришед Войтехъ в Мораву и въ Чехы, и в Ляхы, разрушил веру правую и русскую грамоту отверже, а латинскую веpy и грамоту постави» (см. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 133).

230

Имеется в виду вторая поездка Адальберта в Рим — в конце 994 или в начале 995 г.

231

См. К, I, 17.

232

Имеется в виду папа Иоанн XV (985 — 996).

233

В характеристике Страхкваса есть противоречие с текстом следующей, 30-й, главы.

234

Согласно сообщению «Жития Адальберта» Брунона (гл. 21), борьба, о которой идет речь в данном сообщении Козьмы, началась в пятницу, в канун праздника св. Вацлава (т. е. 27 сентября), и продолжалась в субботу вечером.

235

Сообщение Козьмы об убийстве четырех братьев Адальберта является, очевидно, опиской, так как ниже автор говорит об убийстве пяти братьев. См. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 144.

236

Дату взятия Либице, сообщаемую Козьмой (995), историки считают неточной и определяют ее по-разному. См. R. Turek. Указ. соч., стр. 35.

Сообщение Козьмы о княжестве Славника и о взятии града Либице содержит подробности, которых нет у биографа Адальберта — Бруно из Квартфурта, — и свидетельствует о том, что хронист черпал свои сведения из такого источника, автор которого был современником Адальберта, находился в Чехии и хороню знал положение дел там.

237

Аббат монастыря св. Алексия.

238

Нотарий — льежский епископ в 972-1003 гг.

239

См. К, I, 29.

240

По мнению В. Регеля (Указ. соч., II, стр. 145), рассказ Козьмы Пражского, занимающий 29 и 30 главы первой книги его «Хроники», основан на устной традиции, бытовавшей среди пражского духовенства.

241

Неожиданная смерть Страхкваса объясняется по-разному и связывается с той политической обстановкой, которая была в то время в Чехии и в которой Страхквас мог играть видную роль. В 982 г. Страхквас был первым кандидатом на вакантную епископскую кафедру. Предполагаемое избрание Страхкваса должно было вызвать решительное сопротивление императорского двора. Иметь пражским епископом брата могущественного чешского князя не входило в его интересы. Это вызывало возражения и майнцского духовенства, которое видело в лице Страхкваса приверженца славянской литургии. Ф. Палацкий (F. Раlacky. Указ. соч., стр. 138) полагал, что Страхкрас умер от удара. В. Регель подчеркивает (Указ. соч., I, стр. 192), что в смерти Страхкваса были заинтересованы его враги. Пражская епископская кафедра после внезапной смерти Страхкваса оставалась вакантной в течение двух лет, и следующий епископ занять смог ее только в 997 г.

242

Год смерти Адальберта (996) Козьмой указан неверно. Согласно другим хронистам и анналам, этим годом является — 997.

243

Оттон III, немецкий король и император (983-1002).

244

Тегдаг — пражский епископ (998-1017).

245

Хронология Козьмы Пражского становится достоверной, начиная с 998 г. (с третьего пражского епископа — Тегдага). См. В. Регель. Указ. соч., I, стр. 243 и сл.

246

Болеслав II — чешский князь (967-999).

247

Характеристика Болеслава II в «Хронике» аналогична характеристике Людовика Немецкого у хрониста Регинона (под 876 г.). На основании этого И. Лозерт считал, что сообщение Козьмы Пражского — плод его фантазии, и полагал, что ни одно из качеств, приписываемых хронистом Болеславу, не соответствовало действительности. См. J. Loserth. Studien zu Cosmas von Prag. — «Archiv fuer oesterreichische Geschichte». Wien, LXI, 1880, S. 16. Наиболее аргументировавно Лозерту и его последователям возразил В. Регель (Указ. соч., II, стр. 137).

248

Лозерт (J. Lоsеrth. Указ. соч., стр. 20 и сл.) считал, что сообщение Козьмы о жене Болеслава II, Гемме, — вымысел. По его мнению, данное место «Хроники» заимствовано Козьмой из «Хроники» Регинона. по которому Гемма является женой Людовика Благочестивого. Однако Козьму нельзя обвинить в вымысле. Кроме данного места, он говорит о Гемме еще дважды (К, I, 33 и К, I, 39), указывая даже дату ее смерти. Регель обращает внимание на сообщение Титмара Мерзебургского (см. Thietmari chronicon. Ed. R. Holtzmann. Berlin, 1933. An. 1002) об изгнании Болеславом III Яромира и Ольдржиха из Чехии. Обстоятельства изгнания говорят за то, что супруга Болеслава II была немкой (в чем сомневался Лозерт), а само изгнание можно понимать как одно из проявлении недовольства засилием немцев. В этом — основное подтверждение правильности данных Козьмы о Гемме. Он почерпнул их, видимо, из каких-то не сохранившихся древних анналов. Очевидно, тождество имен супруг Болеслава II и Людовика Благочестивого на-велo Козьму на мысль о заимствовании формы сообщения из «Хроники» Регинона. См. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 139 и сл. См. также V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 660.

249

Слова Катона (Disticha Katonis, IV, 4).

250

Карл Великий, король франков, римский император (768-814).

251

Козьма по ошибке называет Пипином сына Карла Великого — Людовика Благочестивого, императора (814-840).

252

См. Ф. Вестберг. Реляции Ибрагим ибн Якуба о славянах под 965 г. СПб., 1898, стр. II, 25 и сл. Очевидно, в определении границ государства Болеслава II Козьма исходит из Учредительной грамоты Пражского епископства, которую он сам считал основой грамоты 1086 г. (К, II, 37).

253

Гауденций, или Радим, — архиепископ гнезненский (Польша) в годы 999-1006. Можно предположить, что Радим был сыном Славника, сводным братом Войтеха — Адальберта. Ср. Thietmari chronicon..., Lib. IV, S. 57.

254

Хронист отождествляет епархиальные границы (т. н. границы Пражского епископства) с политическими границами Чехии.

255

Речь идет о грамоте Пражского епископства, которая самим Козьмой приурочивалась ко времени Болеслава II (см. К, I, 22). См. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 128; В. Д. Королюк. Указ. соч., стр. 3-23.

256

Болеслав III — чешский князь (999-1003; умер в 1037 г.).

257

Мешко умер в 992 г., следовательно, речь может идти только о его сыне — Болеславе Храбром, правившем в 992-1025 гг.

258

Ольдржих — сын Болеслава II, чешский князь (1012-1033 и 1034). Яромир — чешский князь (1003, 1004-1012, 1033-1034; умер в 1035 г.). О судьбе обоих рассказывает Титмар Мерзебургский (Thietmari chronicon..., Lib. V, S. 23).

259

В указанное время Генрих был еще только баварским герцогом; королем он стал в 1002 г., а императором — в 1014 г.

260

Род Вршовцев, выдвинувшийся на придворной и военной службе при чешском князе, добился от последнего пожалования себе града Либице, после того как были разгромлены Славники. Вршовцы играли особенно видную роль в политической жизни Чехии при чешских князьях Болеславе II и Болеславе III (Рыжем).

261

Збечно — княжеский двор и деревня близ Крживоклада.

262

Изгнание польского князя Болеслава Храброго из Праги произошло в действительности в конце лета 1004 г.

263

См. К, I, Предисловие (2) и примеч. 18 к нему. Речь идет о Генрихе V, немецком короле (он же германский император Генрих IV).

264

См. К, III, 32.

265

Указанное Козьмой событие относилось не к 1002, а к 1004 г. Согласно Титмару Мерзебургскому (Thietmari chronicon..., Lib. VI, S. 11-12), Прагу взял Яромир, а не Ольдржих.

266

Држевице — древний чешский град у Козоед в Лоунской области. См. R. Turek. Die fruеhmittelalterlichen..., S. 46.

267

Об истории места под названием Жижи существуют различные гипотезы. См. V. Novotny. Указ. соч., стр. 612, прим. 1.

268

См. К, I, 34;

269

Об этом событии говорит Титмар Мерэебургский (Thietmari chronicon..., Lib. VI, S. 12).

270

Бржетислав I — чешский князь (1034-1055).

271

Генрих II — немецкий король и германский император (1002-1024).

272

Бабенберг (Бамберг) — город в Баварии.

273

Иордан — река в Палестине.

274

Thietmari chronicon..., Lib. V, S. 29.

275

Намек на целительную купель, упомянутую в Библии (Иоанн 5, 2).

276

Biblia sacra Vulgatae editionis, ps. 50, 3; ps. 102, 20.

277

Эккард — аббат монастыря в Ниенбурге на р. Сале, затем пражский епископ (1017-1023).

278

Оттон Белый Бабенбергский — швабский герцог (умер в 1057 г.), брат (у Козьмы ошибочно назван отцом) Юдифи, жены Бржетислава I.

279

Юдифь — сестра Оттона Белого, впоследствии жена Бржетислава I. Умерла в 1068 г.

280

Свиной брод —-монастырь в северной Баварии на р. Майне.

281

Бржетислав I — чешский князь (1034-1055). Характеристика Бржетислава аналогична характеристике Одона в «Хронике» Регинона (под 888 г.). См. об этом В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 74; A. Kolar. Указ. соч., стр. 67.

282

Итакиец — Одиссей. Сын Фетиды — Ахилл, который был спрятан на острове Крит. Тиндарида — Елена, мифическая спартанская цариц.). Амикл — первоначально главный город в Македонии (у Козьмы — в Спарте).

283

Эту дату считают ошибочной. См. В. Bretholz. Указ. соч., стр. 75, прим. 1.

284

Феод, аллод — земельные участки.

285

Иззо — пражский епископ (1023-1030).

286

Козьма, очевидно, знал краковские анналы, в которые в свою очередь вошли данные как из майнцских, так и из древних пражских анналов, до нас не дошедших. См. В. Регель. Указ. соч., I, стр. 252.

287

Болеслав I (Храбрый), сын Мешко I и Дубравки, князь, затем король польский (992-1025). В 1003-1004 гг. владел Чехией.

288

Остригом — резиденция венгерского архиепископства.

289

Север — пражский епископ (1030-1067).

290

Сообщение Козьмы под 1031 г. основано, очевидно, на списке епископов. См. В. Регель. Указ. изд. I, стр. 243.

291

Спитигнев II, сын Бржетислава, чешский князь (1055-1061).

292

Болеслав III.

293

Лиса, ныне Стара Лиса — к северо-западу от Лиса на р. Лабе.

294

При изложении речи Яромира в связи со смертью брата Ольдржиха хронист использовал форму изложения и отдельные стилистические обороты из произведений Вергилия, Силия и из Библии. Соответствующие места и ссылки на них указал А. Kоlаr. Указ. соч., стр. 77-78.

295

Об этих знатных родах сведений нет.

296

См. К, I, 34.

297

Блаженный Иероним — «отец церкви» (ок. 343-420). Слова взяты из его труда: Contra Rufinum, II, 25.

298

Козьма указывает, что в последующей, т. е. во второй, книге своей «Хроники» он предполагает рассказать о том, что видел сам или что слышал от непосредственных свидетелей (речь идет о периоде 1037-1092 гг.). Наконец, в III книге Козьма рассказывает о тех событиях, свидетелем которых был он сам, будучи уже в зрелом и преклонном возрасте (речь идет о времени с 1093 по 1125 г.). Таким образом, Козьма строго различает события, о которых ему рассказали, от событий, которые знал и видел сам.

299

Климент — аббат Бржевновской церкви (умер в 1127 г.). Бржевновская церковь — монастырь св. Войтеха под Прагой. Основание монастыря относится к 993 г., однако учредительная его грамота (993 г.) является фальсификатом XIII в. Она опубликована в издании Г. Фридриха (см. G. Friedrich. Указ. изд., т. I, стр. 347, № 375).

300

А. Коларж (А. Коlаr. Указ. соч., стр. 44) без достаточных оснований проводит непосредственную связь между данным местом «Хроники» и сочинениями Саллюстия. См. Sall., Cat. I, 4; Jug. 2, 2-3.

301

Известен Деокаp, аббат Градищенского монастыря близ г. Оломоуц, при котором были составлены градищенские анналы. Является ли клирик Деокар, упоминаемый Козьмой, указанным выше аббатом — остается невыясненным.

302

Вратислав II, чешский король (1054-1092, корон. 1061 г.).

303

См. кн. I, Предисловие (1), прим. 7.

304

Бржетислав I.

305

Ахилл и Титид — герои Троянской войны.

306

Гедеон — судья в Израиле (библ.).

307

Самсон — библейский персонаж, обладавший необыкновенной силй.

308

Соломон — царь израильский (библ.).

309

См. кн. II, гл. 10, прим. 40.

310

Сыновья Бржетислава I (1034-1055): князь Спитигнев II (1055-1061), князь Вратислав II (1061-1092), брненский князь Конрад I (1054-1092), пражский епископ Яромир (Гебхард) (1054-1089) и оломоуцкий князь Оттон I (Красивый) (1054-1057).

311

Приведенные хронистом факты относятся к более позднему периоду. Казимир — сын Мешко II Ламберта, польский князь (1034-1058). Болеслав I (Смелый), князь и король польский (1058-1079, умер в 1081 г.). Владислав Герман, князь польский (1079-1102);

312

Такой способ оповещения долго сохранялся у чехов и поляков. См.V. Novotny. Указ. соч., I, 2, стр. 315.

313

Гедеч — Геч — один из древнейших польских городов.

314

Лес Чернин расположен у г. Бероуна.

315

Первое упоминание термина «судья» в чешских источниках.

316

Гнездо, тогда столица Польши. Приурочивавие похода к четвертому году правления Бржетислава — неверно. В действительности поход происходил в 1039 г. См. В. Krzemienska. W sprawie chronologii wyprawy Brzetyslawa I na Polske. — «Zeszyty naukowe Uniwersyteti Lodzkiego». Nauki humanistyczno-spoteczne. Seria I, zesz. 12. Lodz, 1959, str. 23 — 37.

317

Все предписания, которые дает здесь князь Бржетислав, получили название «Законов Бржетислава». См. F. Graus. Dejiny..., str. 83 — 84.

318

«божий суд» (испытание водой и огнем) был распространен в чешском обычном праве и нашел особенно отражение в записях чешских земских досок. См. Н. Jirecek. Slovanske pravo v Cechach a na Morave. Praha, 1903, d. I, str. 56.

319

В подлиннике: «comes civitatis».

320

См. К, I, 34.

321

См. К, I, 38.

322

Река Рокитнице — ныне река Рокитка, и впадает р. Влтаву у г. Либни, берет начало у г. Ржичан

323

Сарматы — кочевой народ на северо-востоке от Черного моря. Сариги — неизвестный народ, возможно, языги — ирано-сарматское племя на нижнем Дунае, или саранги — у Каспийского моря. См. К. Нrdinа. Указ. соч., стр. 225.

324

Имеется г. виду папа Бенедикт IX (1033-1042).

325

Ошибка. Имеется в виду император Генрих III, избранный и коронованный в 1039 г., преемник Конрада II.

326

Ошибка. Хронист имел в виду императора Людовика Благочестивого (814 — 840).

327

О дани, вносившейся чехами Империи, и времени, с которого она вносилась, см.: Z. Fiala. Vztah ceskeho statu k nemecke risi do pocatku 13 stoleti. — «Sbornik historicky». VI, Praha, 1959, str. 51, сл.

328

Так назывались Мишня и Верхние Лужицы, земли полабских сербов.

329

Хлумец — древний чешский град близ теперешнего г. Хабаржовице.

330

Эккард II, маркграф мейсенский (1032-1046).

331

Река Ржезна — приток Дуная.

332

Камб (Коуба) — град в баварском Верхнем Пфальце.

333

Беллона — римская богиня войны.

334

В подлиннике: «in campis Emathie»; имеются в виду Фессалийские поля. Название Emathie часто у древних авторов обозначало Македонию (см., например, Ovid. Met., V, 313). Однако другие так именовали Фессалию (см., например, Luсan. Pharsalia, VI, s. 58). Козьма следует последнему (см. А. Коlаr. Указ. соч., стр. 27). Таким образом, хронист сравнивает поражение Генриха с поражением Помпея в 49 г. до н. э. (у Фессалии).

335

Сулла — римский император (138 — 78 гг. до н. э.), прославившийся жестокостью в расправах со своими противниками.

336

В описании сражения чехов с немцами Козьма много заимствовал из произведений Вергилия, Теренция и Катона. См. A. Kolar. Указ. соч., стр. 61 и сл.

337

Мост у града Гневин в Крушных горах.

338

В латинском тексте игра слов: saxones — саксы; saxum — скала; saxis regidiores — люди непонятливые, ум которых туп и тверд, как скала.

339

Орик — Пркош

340

Холм Шибеница — гора близ теперешнего города Жижкова.

341

«Другие города» — под ними, очевидно, имеются в виду две области, которые Бржетислав по Регенсбургскому миру 1041 г. удержал из захваченных им польских земель. См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 101, прим. 1.

342

Ромул — мифический римский царь, Рем — брат Ромула, убитый последним.

343

Это так называемый закон первородства (примотенитуры). Ся. Н. Iracek. Slovanske pravo.... Praha, 1903, d. I, s. 97.

344

Цицерон — знаменитый римский оратор (106 — 43 гг. до н. э.).

345

Спитигнев II, чешский князь (1055-1061).

346

Характеристика Спитигнева, наиболее подробная из всех, даваемых в «Хронике» Козьмы. Несомненно, что хронист основывался на своих личных наблюдениях, поскольку как духовное лицо был близок к нему, и лишь облекал свои характеристики в форму, заимствованную из произведений античных авторов и Библии. См. A. Kolar. Указ. соч., стр. 53.

347

Этому выступлению против немцев в Чехии было уделено большое внимание в литературе, а сам факт нашел различное толкование. См. F. Palackу. Указ. соч., стр. 158, 162 и сл.

348

Юдифь — сестра, а не дочь Оттона Белого, чешская княгиня.

349

См. К, I, 40.

350

Различные мнения по поводу происхождения этой аббатисы см. в кн.: В. Bretholz. Указ. соч., стр. 104, прим. 2.

351

Конрад I, сын Бржетислава I, удельный князь брненский (до 1054 г.) и зноемский (с 1064 г.), затем чешский князь (1092). Оттон I, сын Бржетислава I, удельный князь зноемский (1054-1055) и оломоуцкий (1061-1087), основатель знаменитого монастыря в Градице близ г. Оломоуца.

352

Грутово поле — место у града Грутова, на юг от г. Литомышля. Очевидно, речь идет о поле, образовавшемся после корчевки леса. См. В. Bretholz. Указ. соч., стр. 105, прим. 4.

353

Андрей — венгерский король (1046-1061).

354

Град Лешчен на реке Сазаве близ г. Черчан.

355

Адлента — вторая жена Вратислава II (умерла в 1062 г.).

356

Князь имел право носить епископское облачение. Как полагают, чешский князь получил это право от папы Николая II в 1059-1060 гг.

357

В подлиннике: «capellanus cubicularius».

358

Петр — венгерский король (1031-1044), умер в 1046 г.

359

Очевидно, речь идет о походе против венгров 1061 г. См. В. Вrеthоlz. Указ. соч., стр. 109, прим. 2.

360

Козьма, возможно, заимствовал эпизод с вдовой из произведения латинского автора IX в. Иоанна Диакона, описавшего такой же случай с императором Трояном. См. А. Коlаr. Указ. соч., стр. 64 и сл.

361

Имеется в виду польский князь Болеслав II (1058-1079).

362

Сватава, польск. Свентослава (род. 1046 — ум. 1126 г.) — дочь польского князя Казимира I.

363

Ян I, оломоуцкий епископ (1063-1085).

364

Секдржкостел — епископский двор и деревня, находившиеся близ нынешнего города Подивина в южной Моравии.

365

Деревня Сливница — находилась близ нынешнего города Подивина. Позднее — вероятно, деревня Лансторт.

366

Подивин — древний чешский град в районе р. Дыя, близ города Бржецлава. Свратка — приток нижнего Дыя. Об указанных владе иях (Секиржкосгела, Сливнице и Подивине) высказывались различные мнения в литературе. Ф. Палацкий (F. Раlасkу. Указ. соч., I, стр. 166, 205) полагал, что Козьма неправильно описал владения епископа, так как эти места, по его мнению, были не вознаграждением Пражской церкви, а пожалованием новому моравскому епископу. Против этого возразил Б. Бретгольц, ссылаясь на дарственные грамоты, опубликованные в издании Г. Фридриха (См. G. Friedrich. Указ. изд., т. I, № 72, 73, 138, 157; В. Bretholz. Указ. изд., стр. 113, прим. 2).

367

Врацен — моравский епископ, умер до 1030 г.

368

Яромир — пражский епископ в годы 1068-1090.

369

Литомержицкая церковь основана в 1057 г.

370

«...ибо всякая власть от бога» — формулировка характерная для идеолога феодального класса.

371

Добенин — ныне гора Вацлава у г. Наход.

372

ονος — осел (греч.) λυρα — лира (греч.). Сочетание греческих слов «ονος λυρας » с латинским словом «stare» (стоять) — как это дано в подлиннике — употреблялось во времена Козьмы как поговорка и означало: стоять глупо, подобно ослу, который слушает лиру и не понимает игры на ней. В «Хронике» Козьмы много латинских слов, в основе которых — греческие. Последние попали в латинский язык того времени в результате церковного влияния. Козьма греческого языка не знал. В его время греческий язык в Чехии знали плохо, и греческие слова употреблялись лишь в латинском написании. Подробнее об этом см. A. Kolar. Указ. соч., стр. 51 и сл.; J. Vilikоvskу. Указ. соч., стр. 349 — 350.

373

См. К, II, 14.

374

Град Опочно — близ г. Градец Кралевс.

375

Гостиварж — деревня близ Праги.

376

Речь идет о чешском князе Вратиславе 11.

377

Имеется в виду Генрих IV.

378

Майнц — архиепископская резиденция.

379

Марк — настоятель пражской капитулы в 1086-1098 гг.

380

Очевидно, имеются в виду решения Аахенского собора 818 г. об общинной жизни каноников. См. В. Bretholz. Указ. соч., стр. 119, прим. 1.

381

Для выяснения отношений между епископом Гебхардом и князем Вратиславом в связи с Оломоуцвим епископством имеют значение письма их в Рим. Опубликованы в издании Г. Фридриха (G. Friedrich. Указ. изд., т. I, № 60).

382

Прометей упомянут здесь по ошибке вместо Протея — морского старца-прорицателя, принимавшего различные облики, персонажа эпической поэмы Гомера. К. Нrdinа. Указ. соч., стр. 224.

383

Князя Оттона Оломоуцкого.

384

См. кн. I, гл. 38, прим. 217.

385

В подлиннике: «apocrisarius», что можно перевести как «посол». Термин заимствован из «Хроники» Регинона. См. D. Тrestik. Указ. соч., стр. 577.

386

Папа Григорий VII (1073-1085).

387

Сохранилось два папских письма от 1074 г. (см. G. Friedrich. Указ. изд., т. I, стр. 68, 69, №№ 65 и 66), которые говорят о вызове обоих епископов, по не об их отлучении.

388

Матильда — дочь маркграфа Бонифация и Беатриче Лотарингской, род. в 1046 г., с 1088 до 1095 г. состояла в браке с Вельфом II. Тосканская княгиня (1055-1115).

389

Лангобардией и Лотарингией. См. К. Нrdinа. Указ. соч., стр. 213.

390

Письма такого содержания не сохранились. В. Новотны (V. Nоvotny. Указ. соч., стр. 173, прим. 1) полагает, что следует иметь в виду письмо папы Григория VII к князю Вратиславу от 1075 г. (см. G. Friedrich. Указ. изд., т. I, № 76), а Б. Бретгольц (В. Вrethоlz. Указ. изд., стр. 127, прим. 2) — что грамоты, упоминаемые в письме Григория VII к князю Вратиславу от 16.IV 1074 г. (см. G. Friedrich. Указ. изд., т. I, № 70).

391

Вельф II — герцог баварский (1101-1119).

392

Ашур — персидский царь.

393

Аналогичный рассказ содержит хроника XIII в. Т. Тускуса (Т. Тusсus. Gesta imperatorum et pontificum. — «Monumenta Germaniae. S. S.», XXII, Berlin, 1904, p. 487 — 500). К моменту брака с Матильдой Вельфу было 17 лет, Матильде — 42 года. Пикантный рассказ о свадебной ночи Матильды и Вельфа (равно как и ниже — описание самоистязания священника) изложен хронистом с целью сделать свою хронику занимательным чтивом.

394

Часовня святых мучеников Козьмы и Дамиана находится в церкви св. Вита в Праге.

395

В подлиннике: «bone puer», т. e. «добрый мальчик». Применение слова «puer» по отношению к Козьме (1074 г.) нашло различное толкование. у историков. Если считать, что Козьма родился в 1045 г. (см. Предисловие к наст. изд.), то в 1075 г. Козьме должно было быть 29 лет. Отмечая несуразность обращения к 29-летнему мужчине со словом «puer» (мальчик), Б. Бретгольц считает (В. Bretholz. Указ. соч., стр. XXIV и сл.), что посещение школы Козьмой следует отнести к более раннему времени. По мнению А. Коларжа (А. Коlаr. Указ. соч., стр. 6 и cл.), слово «puer» относили не только к мальчику, но и к неженатому мужчине. Ф. Палацкий (F. Раlасkу. Oceneni starych ceskych dejepisсu. — «Dilo Frantiska Palackeho. Vybral a usporadal dr. I. Charvat. D. I. Praha, 1941, str. 80) полагал, что в 1074 г. Козьма был не учеником школы св. Вита, а ее учителем.

396

Леопольд II (1075-1096), сын Арношта Бабенбергского, маркграфа австрийского. Козьма ошибается, называя последнего Луц. См. К. Нrdinа. Указ. соч., стр. 126.

397

Речь идет об Оттоне, регенсбургском епископе (1060-1089).

398

Юдифь Старшая (умерла в 1086 г.).

399

Св. Эгидий — бенедиктинец, жил в VII — VIII вв., похоронен во Франции. Ср. о почитании св. Эгидия поляками в «Хронике» Галла Анонима. См. Galli chronicon. Monumenta Poloniae Historica. III, 30 Ed. A. Bielowski. Lwow, 1864, p. 425.

400

Болеслав III (Кривоустый), польский князь (1102-1138), сын Владислава Германа и Юдифи Старшей.

401

Майнцский сейм, который Козьма датирует 1086 г. Некоторые историки относят его к 1085 г. См. В. Д. Королюк. Указ. соч., стр. 3. Почти вся глава заимствована из «Хроники» Регинона. См. В. Кrzemiеnska, D. Trestik. О dokumencie praskim z roku 1086. — «Studia zrodloznawcze», t. V, 1960, str. 84.

402

Эгильберт (Энгельгарт) был трирским архиепископом в 1079-1101 гг.

403

Далее в подлиннике — пропуск. — Ред

404

Вопрос о происхождении, датировке и достоверности данной грамоты имеет обширную литературу, однако остается до сих пор дискуссионным. Литературу по этому вопросу см. в «Ceskoslovensky casopis historicky», 1960, str. 579.

405

Перечисленные в представленной епископом Яромиром грамоте лица в действительности не были современниками: император Оттон I (936 — 973), папа Бенедикт VI (972 — 974), пражский епископ Войтех (983 — 984). См. В. Регель. Указ. соч., II, стр. 120 и сл.; В. Д. Королюк. Указ. соч., стр. 8.

406

Копия (XII в.) этой привилегии хранится в Мюнхенском архиве, опубликована в издании Г. Фридриха (G. Friedrich. Указ. изд., т. I, № 86).

407

В подлиннике: «consensu». Издатель «Хроники» Козьмы Б. Бретгольц (Указ. соч., стр. 136, прим. 2) и В. Д. Королюк (Указ. соч., стр. 13) отметили существенное расхождение текста «Хроники» Козьмы в данном месте с указанным выше списком грамоты 1086 г. Мюнхенского архива. В последнем говорится, что разделение Пражского епископства произошло «без согласия» («sine consensu») предшественников Яромира, а у Козьмы сказано, что это произошло «с согласия» («consensu»). В. Д. Королюк полагает, что такая формулировка Козьмы не случайна. Козьма, по его мнению, знал, что предшественник Яромира по епископской кафедре, Север, с этим согласен не был и потребовал за это материальное вознаграждение. Именно поэтому Козьма внес поправку. См. В. Krzemienska, D. Trestik. Указ. соч., стр. 81.

408

Везело (Везило), архиепископ майнцский (1084-1088). Сигевин, архиепископ кёльнский (1078-1089). Эгильберт, архиепископ трирский (1079-1101). Лиемар, архиепископ бременскии (1072-1101).

409

Тиедерик, епископ верденский (1046-1089). Конрад, епископ утрехтский (1076-1099). Ольдржих, епископ ейхштетский (1075-1095). Оттон, епископ регенсбургский (1060-1089). Фридрих, герцог Швабский (1079-1105). Князь Леопольд, герцог хорутанский (1077-1090), Рапота, баварский пфальцграф (умер в 1099 г.).

410

Тугаст — древний чешский град, позднее г. Домажлице.

411

Хуб (Коуба) — река в Баварии. Седлец — древний град на р. Огре, как предполагают, близ теперешних Карловых Вар.

412

Лучане — чешское племя, жившее на р. Огре. Дечане — племя по обоим берегам р. Лабы, а также в долине р. Плоужницы и р. Билины. Литомержицы — племя в районе града того же названия. Лемузы — чешско-сербское племя, жившее на р. Билине у теперешнего г. Моста.

413

Пшоване — племя в районе г. Мельника. Хорваты — племя, жившее в долине р. Изер и на ют от гор Крконош. «Другие хорваты» жили к востоку от первых (возможно, в районе г. Кладска).

414

Слезане — племя, обитавшее по реке Слезе, левому притоку р. Одры, между р. Одрой и Крконошами. Тржебовяне — племя, соседнее с слезанами, располагалось на север от них — до Тржебницы за р. Одрой. Бобряне — племя в верховьях р. Бобра до р. Гвизды. Дедошане — племя к северо-востоку от тржебовян, между низовьем р. Бобра и р. Одрой.

415

Мильчане — сербо-лужицкое племя в Мишне (Мейсене) около г. Будишина и г. Згоржельца, на восток до р. Гвизды.

416

Буг — река в восточной Польше. Стыр — река в западной части Украины. В данном случае имелись в виду не политические границы Древнечешского государства, а, как полагает В. Регель, «миссийные границы» («in partibus infidelium»). Эту точку зрения разделяег В. Д. Королюк (Указ. соч., стр. 20-21).

417

О принадлежности Кракова к Древнечешскому государству во II половине Х в. см.: В. Д. Королюк. Указ. соч., стр. 5. Там же см. обзор литературы по этому вопросу.

418

Ваг — река в западной Словакии.

419

Имеется в виду лес в междуречье р. Дыя и Дуная, на юго-восток от г. Зноема.

420

Далее в подлиннике — пропуск. — Ред

421

Грамота, о которой здесь идет речь, относится многими историками ко II половине Х в., а границы, указанные в ней, рассматриваются как границы Древнечешского государства. См. В. Д. Королюк. Указ. соч., стр. 17.

422

Климент III, папа римский в годы 1084-1100. Значительная часть этой, как и последующей, главы заимствована из «Хроники» Регинона. См. D. Trestik. Указ. соч., стр. 582.

423

Относительно титула Вратислава («Король Польши») см.: В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 121, прим. 1.

424

Крепость Гвоздец — древнечешский град на юго-востоке от Мейсена.

425

Кюлеб — деревня, находившаяся близ нынешнего г. Лейпцига.

426

Гектор — троянский герой; Турн — царь Лация (ср. Вергилий. Энеида. Перевод В. Брюсова и С. Соловьева, 1933, книга 11, стр. 910, 992).

427

Юдифь Младшая — дочь Вратислава II и Сватавы — около 1084 г. выдана замуж за Вигберта (Випрехта) гройчского (1073-1124). Владислав Герман — сын Казимира I, польский князь (1079-1102).

428

В подлиннике: «camerarius».

429

Вецл — капеллан Вратислава II, оломоуцкий епископ. Год пожалования, о котором идет речь, неизвестен.

430

Владислав, или Ладислав I (Святой), сын Белы I, венгерский король (1077-1095).

431

Характеристика Гебхарда аналогична характеристике св. Вацлава в его «Житии», составленном Гумпольдом, и характеристике Спитигнева в данной хронике (К, II, 14).

432

Козьма был пражским епископом в 1091-1098 гг.

433

Сохранились два соболезнующих письма к князю Вратиславу по поводу этой смерти, опубликованные в издании Г. Фридриха (G. Friedriсh. Указ. изд., стр. 99-100, № 92-93), но там Они отнесены к 1090 г.

434

Имеется в виду басня о быках и льве, которая в средние века приписывалась Эзопу. См. А. Kоlаr. Указ. соч., стр. 30.

435

В подлиннике: «villicus», т. e. управитель имения, заместитель землевладельца (феодала) в его владении.

436

См. К, II, 39.

437

Ножницы и метла как символ потери свободы известны в древнегерманcком праае. См. В. Bretholz. Указ. соч., стр. 152, прим. 3.

438

Бела I (отец венгерского короля Владислава) и Андрей I (дед чешского князя Бржетислава) были братьями по матери.

439

Банов, — вероятнее всего, местность на юго-востоке от Угрского Брода.

440

Мантуя — город в северной Италии.

441

Андрей — оломоуцкий епископ (1092-1096).

442

Эрпо, епископ мюнстерский (1085-1097).

443

К, II, 49.

444

Бржетислав II (Младший), сын Вратиславл II и Адлейты, чешский князь (1092-1100).

445

Васконская область — провинция Гасконь в южной Франции. Кавелонская церковь — Кавелонское епископство в Авиньоне.

446

Хризма — один из видов елея.

447

Дезидерий был епископом в 1082-1095 гг.

448

Обращение к Музе — характерный стилистический прием авторов эпических произведений, которым подражает Козьма. Подробнее об этом см. А. Коlаr. Указ. соч., стр. 7-8.

449

.. Окончание второй книги «Хроники» Козьмы написано автором в стихотворной форме но аналогии с III книгой «Од» Горация и Эпилогом Овидия к «Метаморфозам». Об этом подробнее см. А. Kоlаr. Указ. соч., стр. 7-8. Данное место — одно из свидетельств того, что автор нередко придавал своей хронике характер эпического произведения.

450

Предисловие к третьей книге «Хроники» Козьмы почти дословно совпадает с сообщением «Хроники» Регинона (под 892 г.). 2 К, I, 5.

451

Речен — древний чешский град, находившийся, как полагают, на правом берегу р. Одры, между Бржегом и Олавой. См. К. Hrdinа. Указ. соч., стр. 224. Глогов — град в Силезии у Лигницы. Немец — град между Кладско и Вроцлавом.

452

Имеется в виду польский князь Владислав Герман (1079-1102).

453

К, II, 13.

454

Болеславу III (Кривоустому), польскому князю (1102-1138).

455

Имеется в виду Генрих IV, король немецкий (1056-1084), он же — германский император Генрих III (1084-1105).

456

Ротард, майнцский архиепископ в 1088-1109 гг.

457

Кагер — город в Верхнем Пфальце (Бавария).

458

Лукарда, очевидно, сестра графа Альберта из Богена (умерла в 1094 г.). См. К. Нrdinа. Указ. соч., стр. 220.

459

О походе крестоносцев через Чехию и о преследовании евреев см. V. Nоvоtnу. Указ. соч., II, 2, стр. 372.

460

Брдо — град на север от Кладска.

461

Река Ниса — приток р. Одер.

462

Каменец — град, находившийся близ г. Вроцлава

463

Веспасьян — римский император (64-79).

464

Эвбейский берег — греческий остров Эвбея, у которого погиб якобы греческий флот при возвращении из Трои.

465

Некоторые историки полагают, что в данном случае похвала Козьмы является в большей степени риторическим отступлением, чем отражением действительности. См. В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 167, прим. 1.

466

Вигберт (Випрехт) I, граф гройчский (1073-1124).

467

При характеристике Германа Козьма Пражский пользуется выражениями из произведений Саллюстия и Горация. См. А. Kоlаr. Указ. соч., стр. 55 и cл.

468

К, III, 49.

469

Герман был пражским епископом в годы 1099-1122.

470

Речь идет об императоре Генрихе IV.

471

Борживой II — сын Вратислава II, чешский князь (1101-1107, 1117-1120), умер в 1124 г.

472

Поле Лучско — равнина у подножья горы Кралов у Нивницы в Моравии. Ср. К, III, 42.

473

Коломан — сын Гейзы I, венгерский король (1095-1114).

474

Серафим — архиепископ остригомский (Венгрия) в 1100-1104 гг.

475

Оттон I — см. кн. II, гл. 15, прим. 52. Святополк — чешский князь (1107-1109). Оттик — Оттон II (Черный), удельный князь оломоуцкий (с 1113) и брненский (с 1123), умер в 1126 г. Евфимия — дочь венгерского короля Андрея, жена Оттона I Оломоуцкого.

476

Польского короля Болеслава III (Кривоустого), мать которого, Юдифь, была сестрой князя Бржетислава II.

477

Людмила (род. 859 - ум. 920) — жена первого чешского князя Борживоя.

478

Церковь св. Петра близ Праги.

479

Леопольд III (Святой), маркграф австрийский (1096-1136); Гельпирка — сестра его, жена Борживоя II, умерла в 1142 г.

480

Готфрид — буркграф нюрнбергский, владелец града Ракоус, находившегося близ г. Вайдхофена, в нижней Австрии.

481

Град Вранов — г. Зноем.

482

Очевидно, речь идет о том же Маркварде, что и в кн. II, гл. 25.

483

То есть будущего короля Владислава I (сына короля Вратислава I).

484

Saboath — Саваоф (евр.), бог войны; Adonay — мой господь (евр.).

485

В подлиннике: «thanatan» — латинское написание греческого слова «ο ϑανατος», означающего «смерть».

486

Yskiros — греческое слово— « венный», «сильный».

487

Подстрекателями убийства были представители рода Вршовцев, которым князь вынужден был вскоре вернуть свою милость и имущество. См. К, III, 14.

488

Цилления — богиня справедливости.

489

См. К, II, 13.

490

Борживой был не родным, а двоюродным братом Ольдржиха.

491

Малин — чешский град близ Кутной Горы.

492

Река Визплише протекает у Кутной Горы.

493

Габр — поселение на юго-восток от Кутной Горы. Габрская дорога шла из Кёльна через Часлав, Габр, немецкий Брод до г. Иглавы.

494

Збигнев — сын польского князя Владислава Германа (род. в 1086 г., ум. после 1112 г.).

495

Болеслав III (Кривоустый).

496

Ян Оломоуцкий был епископом в годы 1104-1126.

497

В подлиннике: «cum sex legionibus». Термин «legio» в данном случае переводится как «толпа, отряд». См. V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 428, прим. 1.

498

Деревня Бубны — под Прагой, теперь часть Праги.

499

В подлиннике: «...ubi sabbato [iimt mercimonia». Ю. Липперт (J. Lippert. Socialgeschichte Boеhmens, Prаha, 1898, I, S. 95) полагал, что речь идет только о субботнем торге. В. Новотны (V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 344) понимал термин «Sabbatum» как неделя, а поэтому считал, что речь идет о «недельном торге».

500

В действительности речь идет о немецком короле Генрихе V Младшем (1106-1120), затем германском императоре Генрихе IV (1111-1125) и его выступлении против императора Генриха III в 1106 г.

501

Дюпольд — маркграф Вогбургский (северная область Баварии). Беренгар — граф Сульцбахский. Помимо них в числе главных заговорщиков были: приближенный Генриха IV — Герман и граф Оттон Кастельский.

502

Нетолице — древний пограничный град племени дудлебов. Упомянутая дорога в источниках называется «древняя дорога» («Via antiqua»).

503

Лютих — город Льеж в Бельгии.

504

Аргеи — греки, воевавшие против Трои.

505

Пруденций — римский поэт IV в. н. э. (Prudentius, Psychomachia, 550).

506

Хронист сравнивает захват власти в Чехии с событиями, о которых повествуется во II песне «Энеиды» Вергилия. См. А. Kоlаr. Указ. соч., стр. 69 и сл.

507

В подлиннике: «filii Pannonie», «сыны Паннонии», т. е, «венгры». Об отношении Козьмы к полякам см.: В. Кrzemiеnska. Polska i polacy wopinii czeskiego kronikarza Kosmasa.— «Zeszyty naukowe Uniwersytetu Lodzkiego», seria I, z. 15. Lodz, 1960, str. 75— 95.

508

Большинство историков, со времен Г. Добнера, считало, что речь идет об иностранцах, которых князь возвысил в достоинство комита (графа), Липерт и Новотны понимали под прозелитами низкорожденных. Подробнее о высказанных точках зрения и соответствующей литературе см. В. Вretholz. Указ. соч., стр. 185, прим. 4.

509

Речь идет о короле Генрихе V.

510

Ср. К, III, 21, где точная сумма также не названа. Далее (К, III. 22) говорится о сумме в 3000 гривен.

511

Крепость Донин — близ г. Драждане.

512

Харибда— страшное подводное чудовище, вызывавшее, по преданию, бурю. Кто избегал его, оказывался жертвой другого чудовища — Сциллы.

513

Бамберг (Бабенберг)— город в Баварии. Оттон — имеется ввиду Оттон II (Черный, или Оттик).

514

См. К, III, 20.

515

Немецкий король Генрих V, он же император Генрих IV.

516

Генрих, сын князя Святополка, удельный князь Оломоуцкий (1126-1130).

517

Согласно другим источникам, поводом к походу было обращение Алмуса, изгнанного из Венгрии его братом королем Коломаном, за помощью к королю Генриху V. Неблагоприятно проходивший поход кончился безрезультатной осадой Пресбурга. Пресбург (в подлиннике: Possen) — град Братислава.

518

Врацлав — град у Высокого Мыта.

519

Гора Велиз — близ Кублова, на север от г. Жербака. Ср. К, I, 34.

520

См. к. III, 13.

521

Град Свин — близ г. Волкова в Силезии.

522

Эол — бог ветров.

523

Катон— римский писатель. См. его «Disticha de moribus». II, 17.

524

Река Baг — в западной Словакии.

525

Нитра — град в Словакии.

526

О походе Святополка в Венгрию (о чем Козьма только упоминает) говорят многие немецкие источники. См. В. Вretholz. Указ. изд., стр. 195, прим. 1.

527

К, III, 22.

528

В подлиннике: «Agripina Colonia».

529

Имеется в виду Оттон II (Черный), в то время князь оломоуцкий.

530

Владислав I, сын короля Вратислава.

531

В. Новотны (V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 670) указывает, что данная характеристика скорее относится к 1120 г. (когда Козьма писал свою «Хронику»), чем к 1109 г. Словами бургграфа Козьма высказал свои взгляд на положение чешского престола.

532

Лукан — римский поэт (39-65 гг. н. э.). Цитируется место из его произведения "Pharsalia" (III, 152).

533

Градец — град Градец Кралове.

534

Пелоп — мифический персонаж, сын царя Тантала. Аргос — один из главных городов древней Греции.

535

Прагой и Вышеградом.

536

Это такая же сумма, о которой шла речь выше (см. К, II, 8). Чешские историки Ф. Палацкий, В. Новотны и др. видели в этом случае лишь эпизодическую плату. Другие (немецкие, в частности) историки усматривали здесь ежегодную дань. Указания на различные мнения и соответствующую литературу см.: V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 481; В. Bretholz. Указ. соч., стр. 202, прим. 2. В подлиннике «Хроники» Козьмы, ниже, эта плата называется «census». Сравн. Z. Fiаlа. Указ. соч., стр. 10 и сл.

537

Собеслав I, чешский князь (1125-1140), сын Вратислава II, брат Владислава.

538

См. К, III, 27.

539

Ф. Палацкий (F. Palackу. Dejiny naroda ceskeho. Praha, 1894,. str. 194 и 204) считает Прживитана «старейшиной (кметом) Старого Города». В. Томек (W. Tomek. Указ. соч., стр. 133) и В. Новотны (V. Nоvоtnу. Указ. соч., стр. 484) считают его просто одним из знатных лиц города.

540

О подобном наказании сообщает в своей хронике Видукинд (Widukindi Res Gesta Saxonicae. E.d. P. Hirsch. Hannover, 1935, Lib. II S. 6).

541

Точнее: двоюродными братьями.

542

Тынец — княжий двор на р. Лабе.

543

См. К, III, 9.

544

Садска — княжеский двор близ г. Нимбурга.

545

В подлиннике: «questionarii». Этот термин понимают по-разному. В. Новотны (V. Novotny. Указ. соч., стр. 488), полагает, что под этим термином имеются в виду «наемники»; Б. Бретгольц (В. Bretholz. Указ. соч., стр. 204, прим. 4) обращает внимание на то, что во французских источниках под этим термином имеются в виду лица, наделенные судейскими обязанностями, а иногда также палачи и истязатели. Ср. также: В. Krzemienska. Kronika Kosmasa jako zrodtoi do dziejow wojskowosci.— «Studia i materialy do historii wojskowosci», t. VI. Warszawa, 1960, str. 57— 99.

546

Об этом говорится также в польской хронике Галла Анонима. (См. Указ. изд., стр. 474.) Оба сообщения сравнил В. Новотны (V. Novotny. Polsky vpad do Cech a bitva pri Trutine z 1110 r. — «Casopis spolecnosti pratel starozitnosti», XX, Praha, 1912, str. 126).

547

Град Ольдржиш — исчезнувший град у деревни Пржегради, на юго-восток от г. Подебради.

548

Очевидно, имеется в виду р. Лаба.

549

Расположение этих мостов точно неизвестно. Возможно, имеется в виду поселение Скрживаны у г. Нового Быджова. См. К. Нrdina. Указ. соч., стр. 212.

550

Река Трутина — правый приток верхней Лабы.

551

См. К, III, 27 и К, III, 31.

552

См. К, III, 20. Об этом говорит Галл Аноним. См. Указ. изд., стр. 478— 479.

553

Имеется в виду немецкий король Генрих V, он же германский император Генрих IV.

554

Пасхалий II, папа (1099-1118).

555

Далее в подлиннике — пропуск. — Ред

556

См. К, III, 34.

557

Изменение в отношениях между польским и чешским князьями нашло отражение в установлении (в 1113 г.) родственных отношений между ними. Болеслав III, женившись на сестре супруги Владислава (Рихензе), стал свояком чешского князя. Очевидно, поэтому Козьма называет в подлиннике Владислава «evunculus».

558

Матфей, 18, 22.

559

Ольшава — приток р. Моравы.

560

См. К, II, 35.

561

Лаврентий — архиепископ остригомский (1105-1118).

562

Ольдржих — епископ аугсбургский (923-973).

563

Лех — река в Баварии.

564

Подивин — град на берегу р. Дыя, около г. Бржецлава.

565

Свратка — приток р. Дыя (в низовье).

566

Местоположение деревни Бела определяется по-разному. Большинство склоняется к мнению Ф. Палацкого (F. Раlасkу. Указ. соч., стр. 346), что эта деревня находилась близ г. Пржимды.

567

В подлиннике: «Traiectensis vicus».

568

Мейнард — пражский епископ в годы 1122— 1134.

569

См. Предисловие к наст. изд., стр. 8.

570

Имеется в виду г. Зноем.

571

В подлиннике: «tetrarcha». Большинство объясняет этот термин как отражение разделения Моравии на 4 части. В. Новотны (V. Novоtnу. Ceske dejiny, str. 242), ссылаясь на «Хронику» (К, III, 39), говорит, что Моравия была разделена на две части: 1) Оломоуц, 2) Брно и Зноем. Б. Бретгольц (В. Вrethоlz. Указ. соч., стр. 224, прим. 4) считает, что термин «tetrarcha» возник вне связи с разделением страны.

572

Болеслав III (Кривоустый).

573

Имеется в виду Адлейта, дочь Алмуса, ослепленного его братом — королем Коломаном. Стефан — венгерский король Стефан II, сын Коломана. Адлейта и Стефан были, таким образом, двоюродными сестрой и братом.

574

Лука, 10, 18.

575

Маркграф Дедий — лужицкий маркграф (умер в 982 г.).

576

Немецкий король Генрих V, он же германский император Генрих IV.

577

Конрад — Конрад Великий, граф веттинский по младшей линии рода Дедия; дед Конрада, Тиемо Великий, и дед Генриха II, Дедий, были братьями.

578

Лотарь— герцог саксонский (1106-1125), позднее — немецкий король и император (1125-1137).

579

Адальберт I епископом майнцским был в 1111-1137 гг.

580

Река Мульда — в Саксонии.

581

Улисс — Одиссей, царь Итаки, известный своей хитростью.

582

Немецкий король Генрих V, он же германский император Генрих IV.

583

Бобр — приток р. Одер.

584

Ср. К, I, 6 и прим. 62.

585

Самое раннее упоминание о синагоге у чехов.

586

То есть 25 декабря и 6 января.

587

Монастырь Бржевнов — бенедиктинский монастырь св. Войтеха у Праги.

588

Исход, 20, 12.

589

Кладрубы — у г. Стржибро..

590

Магистр Франк — выдающийся схоласт, один из преподавателей в школе г. Лютиха (Льежа), в которой учился Козьма Пражский. По отзывам современников, Франк выделялся знанием римской литературы, особенно произведений Вергилия, Стация, Теренция, Горация, Боеция. Пребывание Козьмы в Лютихе следует отнести ко второй половине XI в. Лютих того времени славился своими знаменитыми учителями. См. Предисловие к настоящему изданию, стр. 8.

591

Эти слова автора указывают на то, что он относился к своему произведению как к эпической поэме, как к произведению героического эпоса. Ср. К, II, 51. См. А. Kоlаr. Указ. соч., стр. 8.

592

Рассказ о самоистязании священника вставлен в «Хронику» по тем же соображениям, что и описание свадебной ночи Матильды. См. К, II, 29.

593

Тот же день указывает древнейшая запись, так называемый Necrologium Bohemicum. См. Предисловие к настоящему «зданию, стр. 6.

Content

Козьма Пражский
Чешская хроника

ПРЕДИСЛОВИЕ

КНИГА 1

ПРЕДИСЛОВИЕ (1)

ПРЕДИСЛОВИЕ (2)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

КНИГА 2

ПРЕДИСЛОВИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

КНИГА 3

ПРЕДИСЛОВИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Примечания