Александр Владимирович Чиненков

Христоверы

© Чиненков А.В., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Часть первая. Божьи люди

1

Майское солнце приближалось к зениту. С городских улиц медленно исчезали длинные тени. Ярко искрились золотые купола церквей.

Базарная площадь напоминала растревоженный улей. С примыкающих улиц на нее въезжали гружёные телеги, сновали люди – продавали, покупали, прогуливались скуки ради.

Среди них привлекала внимание высокая стройная девушка в черном платье. Стараясь не смотреть по сторонам, она опустила голову и поспешила затесаться в толпе. Разодетый мужчина лет пятидесяти смотрел на красавицу полным восхищения взглядом.

Девушка торопливо пересекла площадь и вышла к зданию почты. Когда она остановилась у входа, преследовавший ее мужчина замер в стороне.

Девушка перешла через зал к прилавку и, не задавая вопросов, жалобно посмотрела на пожилого служащего, занимающегося сортировкой писем.

Тот поднял голову и, глядя на неё поверх очков, натянуто улыбнулся:

– А-а-а, снова пришла, милая? А я вот тебя и нынче порадовать не могу. Нет весточек от мужа: ни письма, ни похоронки. Я же тебе не раз говорил, горюшко луковое: коли на твоё имя что будет, я сам тебе в Зубчаниновку принесу.

Тяжело вздохнув, девушка развернулась к выходу, сопровождаемая полным сочувствия и сожаления взглядом.

* * *

Заинтересовавшийся красавицей мужчина терпеливо дожидался её выхода у двери почты. Занятый своими мыслями, он не заметил, что рядом остановилась коляска. Сидевший на козлах кучер лёгким покашливанием прочистил горло и поинтересовался:

– Иван Ильич, домой-то когда поедем? Нам ещё…

Мужчина вздрогнул от неожиданности, развернулся и погрозил кучеру кулаком.

– Понятно, барин, – вздохнул тот. – Моё дело маленькое, затыкаюсь и жду.

– Эй, дружище? – и кучер лениво повернул голову влево.

Рядом остановилась коляска.

– Чего тебе?

– Да так, – хмыкнул кучер. – Вот и мой барин такой же обормот, как и твой. Как куда уйдёт, так разом и провалится. Бывает, часами его дожидаюсь. И слова ни скажи, слухать не станет. А ежели под мухой будет, то и в рыло садануть горазд.

– Не-е-ет, мой барин кулаками не шалит, – усмехнулся кучер. – И к слугам своим относится заботливо. Человек он в Самаре уважаемый, значимый. Может, слыхал про купца Ивана Ильича Сафронова?

– Не знай, может, и слыхал, – хмыкнул «коллега». – Судя по коляске, видать, человек большущий, барин твой, и немалых денег стоит.

– Верно, таков он, – согласился кучер. – Больших, очень больших денег стоит барин мой. И баб красивых недуром любит. Как завидит красотку, так и разум из башки вон.

Выйдя из здания почты, девушка тут же оказалась в объятиях купца Сафронова. И оба кучера замолчали, наблюдая за этой картиной.

– Позволь представиться, красавица, – горячо прошептал Сафронов, обнимая девушку. – Меня зовут Иван Ильич, а тебя как?

От неожиданности девушка вскрикнула и упёрлась ему в грудь обеими руками.

– Твое красивое личико полно печали, – не замечая сопротивления, горячо шептал Сафронов. – Только прикажи, и я брошу к твоим великолепным ножкам всё, что пожелаешь!

Девушка затрепетала, у неё подкосились ноги. Тяжело дыша, она тщетно пыталась высвободиться из рук незнакомца.

– Ну, чего артачишься, красавица? – наседал тот. – Я как тебя увидел, так и разум потерял. А ты… Ну чего ты кочевряжишься, красотка?

Горящий взгляд Сафронова прожигал девушку насквозь.

– Негоже так, барин! – в отчаянии воскликнула она, резко откинув голову. – Что люди-то скажут! Замужняя я и не нуждаюсь в ваших ухаживаниях.

– Да-да, я дурно воспитанный грубиян, – отпуская её руку, ухмыльнулся Сафронов. – Если тебя постигло какое-то горе, только скажи? Я берусь утешить тебя в своих горячих объятиях!

Купец пытался взять девушку пальцами за подбородок, но она уклонилась. Тогда он снова попытался обнять её, но она развернулась и побежала под хохот и улюлюканье толпы.

– Ну? Чего скалитесь? – раздражённо закричал на гогочущих людей Сафронов. – Делами займитесь, пока зенки не полопались.

Бежать за девушкой и искать её в толпе купец не решился. Тяжело вздыхая, он направился к двери почты и зашел внутрь.

* * *

Войдя в зал, Сафронов осмотрелся и, увидев разбирающего почту мужчину, подошел к прилавку.

– Чего вам? – прерывая работу, спросил тот. – Я не принимаю и не выдаю корреспонденцию.

– Мне до твоей корреспонденции дела нет, любезный, – ухмыльнулся Сафронов. – Знаешь ли ту девушку, которая только что вышла из здания?

– Евдокия Крапивина это, – задумчиво ответил служащий, – только не девушка она, а замужняя женщина и души не чает в своём муже.

– А ты откуда знаешь? – удивился Сафронов.

– Так уж год прошёл, как он на фронт ушёл, бедняга, – вздохнул мужчина. – Видать, сложил где-то головушку на поле брани. А она вот от него всё весточку ждёт и едва ли не каждый божий день к нам заглядывает.

– Спасибо, старик, – выдохнул воодушевлённо Сафронов. – Спасибо за весточку добрую. А теперь говори, где живёт она, и я больше не буду мешать твоей работе.

– Не взыщи, барин, но я не могу тебе сказать, где она проживает. Ты же к блуду склонять её собираешься, а я не приемлю такого безобразия, – покачал головой служащий.

Сафронов достал из кармана пятирублёвую купюру.

– А ты не думай о совести, старик. Говори, где живёт эта девка, и здоров будь. У меня нет времени с тобой тут рассусоливать.

– Скажу тебе, барин, – нерешительно произнес служащий. – Не простая она девка. Ну ежели желанье в том есть, ищи её в Зубчаниновке у хлыстов-христоверов.

У Сафронова от удивления вытянулось лицо.

– Так что, эта девица сектантка?

– Я сказал всё, что знаю, – усмехнулся мужчина. – А теперь прощай, барин.

Сафронов с озабоченным лицом поспешил к выходу. Служащий пригладил ладонью карман, в который положил полученную купюру, и продолжил свою рутинную работу.

2

Мария Белова, сестра Евдокии Крапивиной, была высокой красивой девушкой. Она хорошо знала все заповеди христоверов, соблюдала их обычаи. Сектанты отвергали все родственные узы, считаясь духовными братьями и сёстрами. Мария изо всех сил пыталась относиться к Евдокии как к духовной сестре, но не получалось. Сердце противилось подобному кощунству.

Мария была младше Евдокии на пять лет и всегда относилась к ней с почтением и уважением. Вслед за старшей сестрой и ее мужем она ушла к хлыстам. Родители отказались от них, и Мария всю свою любовь отдавала теперь ей.

В избе стало совсем темно. Девушка зажгла свечу и стала накрывать на стол в надежде, что сестра вот-вот появится. Огонёк свечи тускло освещал горницу, и она казалась мрачной темницей с гладкими скамейками, используемыми хлыстами для собраний и радений.

В очередной раз вздохнув, Мария вышла на крыльцо. Сердце наполнилось тревогой.

– Никак в церковь снова зашла и теперь выстаивает там все службы! – в сердцах высказалась девушка. – Если не побоится идти в темноте, то скоро явится. А если побоится? К кому на ночлег попросится?

Мысль о том, что сестра может попасть в беду, не на шутку встревожила девушку. Сердце болело и ныло в груди, и дальнейшее ожидание превратилось в пытку.

Евдокия вошла в дом, когда на улице уже совсем стемнело. Мария сухо поздоровалась с сестрой и выставила на стол ужин.

– Что с тобой, Маша? – спросила Евдокия. – Ты сама-то поужинала?

– А чего мне ждать, – едко ответила Мария. – Я уже давно поела, покуда ты отбивала в церкви поклоны.

Евдокия начала есть приготовленную сестрой пищу и…

– А почему ты одна? Где все? – неожиданно встрепенулась она. – Агафья, Андрон, где они? Или же спят за печкой?

– На радении они в Самаре, – буркнула Мария. – Ты что, и память свою в церкви оставила?

Евдокия знала, где находятся старец и «богородица», а спросила о них потому, чтобы завести разговор и встряхнуть сестру, затеявшую игру в молчанку.

Мария поняла ее хитрость и, помолчав с минуту, поинтересовалась:

– В церкви была, Евдоха?

– Была, – вздохнула девушка.

– И что тебя всё туда тянет?! – спросила Мария, не смотря на сестру. – Здесь не запрещают ходить в церковь, но и не одобряют.

– Ну и пусть, – вздохнула Евдокия. – Кому как, а мне хорошо и спокойно в стенах храма.

Ей хотелось рассказать сестре, какое наслаждение она испытывает во время богослужения, излить свою радость от общения с Богом, но, взглянув на кислое лицо Марии, тут же передумала.

– Если так Бога чествуешь, так почему же предала его, Евдоха? – едко поинтересовалась девушка. – Почему не отговорила Евстигнея своего сюда, к христоверам, идти? И я потянулась за тобой, как за сестрой старшей, так чего же теперь?

– Кто же знал, что так будет? – вздохнула Евдокия. – Ты за мной потянулась, а я за мужем. Теперь, как быть, и не знаю: Евстигней как в воду канул, уйти отсюда некуда, а душа всё к Богу тянется.

– Бог на небе, а мы на земле, – выпалила раздражённо Мария. – Помощи от него не дождёшься, хоть лоб расшиби о пол церкви. А тебе что, здесь плохо живётся? Не клята, не мята. Ещё не известно, как жила бы ты в миру: лучше ли чем здесь, в общине?

– Не говори так, будто разума лишилась, – рассердилась Евдокия. – Никогда не хули Бога, сестра. Господь велик и всемогущ! И только Ему одному решать, кому помочь в этом мире суетном, а кому выбираться самому.

Она кинула долгий вопросительный взгляд на сестру, ожидая увидеть на её лице сожаление или раскаяние. Мария в ответ поморщилась и отвернулась.

– А знаешь, сестра, – Евдокия решила сменить тему, – сегодня днём, когда я шла на почту, за мной увязался один барин. Он обнял меня, к себе прижал, я аж вся затрепетала.

Мария улыбнулась – её заинтриговало откровение сестры.

– Пьяный, что ли, был барин тот?

– Да нет, не пахло от него, – смутилась Евдокия. – Но он вёл себя так вольготно, будто не стеснялся людей. А их было на базаре видимо– невидимо.

– Баре многое себе позволить могут, – усмехнулась Мария. – А ты что ж, и на помощь никого не позвала?

– А кого звать, – вздохнула Евдокия. – Я ж тебе сказала, что на базаре полно народу было. Но все только пялились на нас и противно гоготали.

– Знаешь что, сестра, а давай-ка спать? – неожиданно предложила Мария. – На кровать Андрона обе ляжем, она большая и удобная.

«Ну вот, слава богу, успокоилась», – с облегчением подумала Евдокия, а вслух произнесла:

– А что, давай ляжем на его кровать. Он до утра едва ли явится, а утром…

– А утром он и не заметит, что мы нежились в его постели, – улыбнулась Мария и с лёгким сердцем принялась убирать со стола. – А ты, Евдоха, не стой столбом, разбирай кровать. Мне спать очень хочется, а ещё больше поговорить об ухажёре твоём. Ты же мне расскажешь обо всём подробненько, правда, сестрица?

3

Молельный дом хлыстов располагался в середине посёлка Зубчаниновка. Большой, свежевыбеленный, с крашеными воротами, с новым забором… Окна закрыты ставнями, изнутри старательно завешены плотными шторами.

Из дома слышится хоровое пение. Звонкие женские голоса разносятся в сумраке вечера едва ли не по всему посёлку. У ворот и забора толпятся люди, привлечённые пением.

С остановившейся недалеко от дома коляски сошел купец Сафронов.

– Серафим? – приказал он. – Поезжай домой, братец. За мной завтра утром приедешь.

– Чудно глядеть на вас, Иван Ильич, – ухмыльнулся кучер. – Вы же всегда богато одеваетесь, а нынче…

– Так надо, Серафим, так надо, братец, – вздохнул Сафронов. – Я же не на купеческое собрание приехал и не в приличное общество с визитом пожаловал. Я должен соответствовать тем людям, к которым приехал.

– Тогда удачи вам, барин, – ухмыльнулся кучер, дёргая за вожжи. – Спозаранку здесь буду.

Сафронов остановился у ворот молельного дома рядом с опирающимся на посох стариком.

– Что здесь за концерт, милейший?

Старик повернулся вполоборота и со вздохом ответил:

– Это не концерт и не веселье. Эдак хлысты радеют, нехристи.

– Радеют? – удивился Сафронов. – Ты хочешь сказать, что так они молятся?

– Понимай, как хочешь, – ухмыльнулся старик. – Они то поют, то пляшут, черти окаянные. А так поди разберись, молятся они Господу Богу или Сатану эдак радуют.

– Понятно, – вздохнул Сафронов. – Пожалуй, зайду и сам погляжу на радение и послушаю голоссалии.

Он открыл калитку и с беспечным видом пошел к крыльцу.

* * *

Евдокия Крапивина с сестрой Марией пели самозабвенно, с упоением. Их сильные чистые голоса преобладали над остальными. В пении девушек столько души и чувств, столько трогательной искренности и простоты, что наблюдающие за голоссалиями гости не могли сдержать от умиления слёз.

Пришедшие на радения люди стояли впритирку, не замечая тесноты и духоты, наполняющей горницу. Зайдя в дом, Сафронов увидел поющую Евдокию, и его сердце наполнилось радостью, глаза заблестели. Белая рубаха на девушке возбудила в нём бурное желание и безудержную страсть.

В переднем углу горницы сидел мужчина с седой бородой, испещренным морщинами лицом и мутными слезящимися глазами. Старик тихо подпевал хору и одновременно наблюдал за толпящимися людьми. Когда пение закончилось, он открыл книгу, которую держал в руках.

В это время как хлысты, так и гости пришли в движение.

– Андрон… Старец Андрон! – послышались в горнице полные восхищения голоса. – Старец Андрон сейчас проповедь читать будет!

– Стечёмся, братие, во храм нерукотворный! – начал старец. – Поклонимся духом Истинному Богу!

Андрон сделал паузу и обвёл взглядом присутствующих.

– Один человек искал обиталище Иисуса Христа на земле и, пришедши в монастырь, спросил: не тут ли Он, но ему ответили: «был раньше, а теперь куда-то ушёл». Тогда человек стал искать Христа среди священников, но те ему ответили: «мы только слышали о Нем, а сами Его не видели: мы живём не ради Иисуса, а ради хлеба куска»…

Старец читал выразительно и неторопливо.

– Не нашёл человек Христа и среди судей, – продолжил Андрон. – Не было Его и среди царей… И в отчаянии схватился человек за голову: как же жить на земле без Христа, без воплощённой Красоты, Чистоты и Любви? И услышал человек голос: «Что ты ищешь Живого среди мёртвых? Его здесь нет»… И задумался человек, и решил: а дай-ка я поищу Его в сердце своём!

Андрон прервал проповедь, но только на мгновение. Стоявшая сзади старушка подала ему бокал с водой. Отпив несколько глотков, Андрон продолжил проповедь, но Сафронов не слушал его. Он так увлёкся созерцанием Евдокии, что позабыл обо всём на свете.

4

В полночь у ворот молельного дома хлыстов остановились три телеги. Люди с фонарями быстро соскочили на землю и оцепили дом. Один из них с погонами поручика на плечах взбежал на крыльцо и распахнул дверь.

При его появлении в горнице зависла гробовая тишина. Поручик посмотрел влево, вправо и остановил взгляд на старце Андроне.

– Эй, ты здесь главный, образина чёртова?

– Так и есть, я, господин офицер, – прижимая к груди книгу, ответил Андрон.

– А вы чего здесь собрались, скоты безрогие? – крикнул поручик, оборачиваясь к толпе. – Чего вы здесь вытворяете, безбожники?

– Так молимся мы здесь, господин поручик, – ответил Андрон, вздыхая. – Мы же божьи люди, а не злодеи какие-то.

– Вы? Люди? – воскликнул удивлённо поручик. – А мне сообщили, что здесь беснуется кучка безбожников-хлыстов.

Открылась дверь, и в дом вбежал унтер-офицер. Работая руками и плечами, он раздвинул толпу и остановился перед поручиком.

– Ваше благородие, люди расставлены, ждём приказа действовать, – вытягиваясь в струну, отрапортовал он.

– Вот и действуйте, раз готовы, болван, – раздражённо буркнул поручик.

– С-слушаюсь. А-а-а… А с чего начать прикажете, ваше благородие?

– Всех баб взашей из избы вон, Семечкин! Вот с этого и начинай.

Стоя в углу, Сафронов хмуро наблюдал за происходящим. Ситуация, в которой он вдруг оказался, угнетала его.

Выпроводив женщин из избы, унтер-офицер закрыл дверь и лихо, по-молодецки, развернулся на каблуках.

– Приказ исполнен, ваше благородие! – доложил он.

– А теперь заткнись и жди другого, – не удостоив его взглядом, сказал поручик. – А я пока со стариком тут потолкую, уж очень мне его морда не нравится.

Внутренне содрогнувшийся Андрон внешне оставался совершенно спокоен.

– Осмелюсь заметить, господин поручик, я не старик, а кормчий на корабле, на палубе которого вы сейчас стоите, – вкрадчиво произнес он.

– Кто-о-о? – удивился поручик. – Я ещё не ослеп и вижу перед собой в этой вонючей смрадной избе не моряка бывалого, а старого кретина. Ты кем себя вообразил?

– Гм-м-м… Ваше благородие, этот хлыст Андрон кормчим себя выставляет потому, что по вере своей паскудной они, христоверы, секту свою «кораблём» называют, а верховодит «посудиной» «кормчий», – уточнил унтер-офицер.

– Раз ты «кормчий», – глядя на старца, ухмыльнулся поручик, – тогда ответь мне, в каком трюме ты прячешь государственного преступника и дезертира Евстигнея Крапивина?

У Андрона вытянулось лицо. Недоумевая, он покосился на своих адептов.

– Понятно, своего выдавать не хотите, – сделал заключение поручик. – Ну ничего, мы сейчас сами его поищем. Всю вашу «посудину» перевернём вверх днищем, но найдём. Крапивин в Самаре должен быть только у вас и нигде больше.

– Так нет его у нас, господин офицер, – забеспокоился Андрон. – Как прошлый год в солдаты забрили, мы больше и не видали его.

– А это мы сейчас проверим, – многообещающе ухмыльнулся поручик и протянул старцу вчетверо сложенный лист.

– Что это? – округлил глаза Андрон.

– Читай, – хмыкнул поручик. – Эта бумага даёт нам право на обыск в твоём курятнике.

Андрон развернул документ и начал читать. От терзающего душу волнения дрожали руки и строчки прыгали перед глазами. Он пытался сосредоточиться, но так и не смог разобрать ни слова.

Поручику надоело ждать.

– Пока ты читаешь, мы, пожалуй, начнём трясти твой «корабль», «кормчий», – сказал он язвительно. – У меня нет желания торчать до утра в этом клоповнике.

* * *

Воспользовавшись тем, что жандармы не обращают на него внимания, Сафронов вышел на крыльцо и осмотрелся. Несколько солдат охраняли толпящихся у ворот женщин, вокруг дома мелькали огоньки фонарей.

– Чёрт возьми, я в окружении, – тихо прошептал он. – Хочешь не хочешь, а придётся сдаваться.

Мысль о том, что он подвергнется унизительному допросу, покоробила Сафронова. Если его приключение в молельном доме хлыстов станет достоянием общественности…

«Надо бежать! – подумал купец. – Тихо пробраться в соседний дом и там затаиться до конца облавы!» Сбегая с крыльца, он едва не сбил с ног девушку, которая поднималась ему навстречу.

– О Хосподи, барин! – всплеснула руками та. – А меня сестра прислала подсобить тебе спрятаться.

Сафронов, озираясь:

– Спасибо, душа добрая, веди меня побыстрее отсель куда-нибудь.

– Ступай за мной, – прошептала девушка, – я запру тебя в сарае.

Сафронов спешно пошел за ней, но на половине пути остановился.

– Не надо нам там прятаться, – засомневался он. – Сарай тоже обыскать могут.

– Ну тогда в баню? – предложила девушка.

– И в баню заглянут, ежели двор обыскивать начнут.

– Ну тогда на сеновал?

– Полезут и туда. Всё сено перетрусят и палашами перетыкают.

Девушка растерянно развела руками:

– Хосподи милостивый, ну куда же тебя деть-то, барин? Ты ведь не горошина, в карман не сунешь.

Сафронов озабоченно кивнул в сторону соседнего дома:

– А в той развалюхе спрятаться можно?

– А кто его знает, – прошептала девушка. – Только там прятаться негде, пустой он.

– Давай бежим к нему, – оживился купец. – А там посмотрим, можно ли где укрыться.

* * *

Жандармы тщательно обыскали молельный дом от подпола до крыши, но ничего не нашли. Поручик с пасмурным видом вышел на крыльцо и посмотрел в сторону соседнего дома.

– Семечкин, вон туда переходим, – сказал он унтер-офицеру. – Старика берём с собой, пусть поприсутствует.

– А тех хлыстов, что в избе, допрашивать будем?

– Будем, но не сейчас, – вздохнул поручик. – Для нас важнее всего преступника найти. Уйдёт, подлюга, под покровом ночи, а потом его ищи-свищи…

Втроём они пошли через погружённый в темноту двор.

* * *

Сафронов и девушка, перебравшись через просевший плетень на участок соседнего дома, присели на корточки и затаились.

– Чёрт, и здесь полно жандармов, – с досадой высказался Сафронов. – Ничего не остаётся, как положиться на удачу и бежать сломя голову, куда глаза глядят.

– О Хосподи, не поминайте при мне нечистого, – прошептала взволнованно девушка. – Очень прошу тебя, барин!

– Не подумавши ляпнул, – прошептал Сафронов. – От такой оказии настроение никудышное. Впервые в жизни себя уголовником чувствую.

– А жандармы что, разве не за тобой пришли? – удивилась девушка.

– Если бы за мной, то я уже в телеге бы сидел, кандалами скованный, – невесело ухмыльнулся Сафронов. – Нет, они за кем-то другим пришли, а мне нет надобности на глаза им попадаться.

– А мы с сестрой подумали, что за тобой. Старец наш, Андрон, с властями в ладу живёт. Он сам нам об этом сказывал.

– Я краем уха слышал, что они дезертира какого-то ищут, – вздохнул Сафронов. – Говорили, Евстигнеем его зовут. Ещё жандармы уверяли старца, что он из ваших, из хлыстов.

Выслушав его, девушка занервничала и засобиралась уходить. Сафронов же заметил приставленную к дому лестницу и пополз к ней.

– Барин, куда ты? – прошептала девушка. – А вдруг жандармы сюда сунутся? Они вон с фонарями по всему двору ходят.

– Куда ведёт эта лестница? – хрипло спросил Сафронов, остановившись. – Уж не в царство ли небесное?

– На чердак, – ответила девушка. – Там у нас веники для бани заготовлены, грибы сушатся и травы лекарственные, богородицей Агафьей собранные.

– Тогда мне туда, – взобрался вверх Сафронов. – Там я тихо посижу до конца облавы. Эй, как там тебя? – тихо позвал он девушку. – Ты ещё здесь?

– Марией меня зовут, – сказала она, привставая с земли.

– Лестницу куда-нибудь убери и уходи отсюда. Дальше будь что будет, а ты не возвращайся.

«Ну, всё, остаётся только забиться в дальний уголок и затаиться, – подумал с облегчением Сафронов. – И ещё…» Тупая боль в затылке разом освободила купца от всех мыслей. С протяжным стоном он ничком свалился на валики душистой травы и лишился сознания.

* * *

Поручик и старец Андрон стояли у крыльца соседнего дома.

– Темнота хоть глаз выколи, – с досадой высказался поручик. – Ни луны, ни звёздочки на небе!

Старец вздохнул, развёл руками и усмехнулся:

– Видать, не в добрый час вы к нам приехали, господин поручик. Может, скажете, чем провинились мы, люди тихие и всему покорные?

– В том, что преступника опасного укрываете, – не оборачиваясь, ответил поручик. – Скажи, где он, и всё закончится.

– Дык кабы знать, – вздохнул Андрон. – Он ведь как ушёл на фронт, так и сгинул. Ни весточки, ни похоронки… Евдокия, супружница его духовная, вон почитай каждый день на почту ходит и ничего.

– А нам другое известно, – обернулся поручик. – В Самаре дезертир Крапивин. А прятаться он может только у вас, так что…

Из дома вышел унтер-офицер и спешно доложил:

– Весь дом осмотрели, господин поручик, и ничего. Там пусто внутри, даже притулиться негде.

Теряя терпение, поручик развернулся и схватил Андрона за грудки.

– Где прячется Крапивин, старикашка? Будешь молчать, арестую тебя вместо него. А на допросе ты мне во всём сознаешься, даже в том, что ты сам Сатана. Ты слышишь меня?

– Слышу, не глухой я, – огрызнулся Андрон. – Только напрасно вы меня эдак трясёте. Я не копилка и деньгу из меня не вытрясешь.

– Молчать! Не оговариваться, мразь сектантская! – закричал в ярости поручик. – Отвечай, где Крапивин, куда ты заныкал его, чёрт безрогий?!

– Я уже сказал, где он, – огрызнулся Андрон. – Как забрили Евстигнея в солдаты, так больше мы его и не видели.

– Ах, так…

Левой рукой поручик схватил старца за бороду, а правой замахнулся для удара. И в это время унтер-офицер покашливанием остановил его.

– Чего тебе, Семечкин? – опустил руку поручик.

– Мы чердак ещё не проверили в этой избе, ваше благородие, – сказал унтер-офицер. – Может, там злодей прячется?

– А ты что, не знаешь, что делать, Семечкин? – отпуская Андрона, набросился на него взбешенный поручик. – Или прикажешь мне на чердак лезть? А ну вперёд, бездельник. Преступника отыщешь, поощрение получишь, марш наверх!

* * *

Первым на чердак забрался унтер-офицер. Всюду на верёвках развешены банные веники: дубовые, берёзовые, хвойные… Раздвигая их, с револьвером в руке Семечкин двинулся в глубь чердака. В углу, на большой куче сена, лежал человек.

– Андрей Михайлович, я нашёл его! – крикнул унтер-офицер, обернувшись.

С улицы послышался голос поручика:

– Как он там, Семечкин, сопротивления не оказывает?

– Отнюдь, – трогая спящего стволом револьвера, откликнулся унтер-офицер. – Дрыхнет тут, как младенец!

– А что так? – удивился поручик.

– Пьян, наверное.

– А мне вот тут старец подсказывает, что хлысты спиртное не пьют, – усомнился поручик.

– Не пьют те, кто на фронте не бывал, – усмехнулся Семечкин. – А там со всех сектантов их вера, как паутина с глаз, слетает.

– Хорошо, держи его на мушке, Семечкин! – распорядился поручик. – Если вдруг взбрыкнёт ненароком, то стреляй. Этот чёрт палёный, как в розыскном повелении подчёркнуто, крайне опасен, а мне он живой нужен!

* * *

Как только жандармы с бесчувственным телом спустились с чердака, из-под вороха сена выбрался человек. Бесшумно, на четвереньках, он метнулся к выходу и замер, обратившись в слух.

* * *

Поручик склонился над телом.

– Эй, кто-нибудь, посветите мне? – потребовал он.

Два жандарма поднесли фонари к лицу снятого с чердака человека, и поручик, присев рядом, внимательно начал разглядывать его.

– Семечкин, кто это? Этот урод совсем не тот, кого мы ищем.

Унтер-офицер Семечкин присел с ним рядом и, шмыгая носом, сказал:

– Похоже, не тот, ваше благородие. Тогда кто? Чего он на чердаке от людей хоронится?

– У того, кого мы ищем, вся морда, всё тело обожженное, – гневно высказался поручик. – Он на головешку обгорелую должен быть похож. А этот… Кто этот мерзавец? Почему он прячется на чердаке, нам теперь тоже предстоит выяснить.

– Это не с нашего корабля голубь, – заметил подошедший Андрон. – Я его впервые вижу.

– Ну ничего, в себя придёт, дознаемся, кто он есть, – вздохнул озадаченно поручик. – Искали беглого уголовника, а нашли сами не знаем кого. – Он повернул голову в сторону унтер-офицера: – Семечкин, а ты хорошо чердак просмотрел?

– Обижаете, ваше благородие, – помрачнел унтер-офицер. – Не верите мне, ещё кого-нибудь пошлите.

– Да верю я тебе, – вздохнул поручик. – Однако что же получается? Этот жив и без сознания? На затылке шишка величиной с кулак. Тогда следует полагать, что на чердаке был кто-то ещё, который оглушил этого, а сам…

Он поднялся, одёрнул китель и обратился к подчинённым:

– Бочкин, Савельев, живо на чердак! Осмотрите там всё тщательно. Тот, кто оглушил этого, должен быть там, если улизнуть не успел и мы его не проворонили!

Жандармы направились к лестнице, и в это время с улицы послышались трели свистков и выстрелы.

– А вот и он – тот, кто нам нужен! – оживился поручик. – Хотел незаметно удрать, да не тут-то было!

– Так точно, ваше благородие! – рявкнул унтер-офицер Семечкин. – Как прикажете поступить?

– Бочкин и Савельев, берите этого «бессознательного» и волоките к телеге, – распорядился поручик. – Рядом с ним и оставайтесь, глаз с него не спускать!

Вытянув из кобуры револьвер, он побежал в сторону ворот, попутно выкрикивая команды:

– Все остальные за мной! Приказываю особо – преступника брать только живым, можно раненым, но не смертельно!

* * *

Как только жандармы покинули двор, мужчина на чердаке облегчённо вздохнул и опустил руку с револьвером. Вытащив из-под вороха сена два чемодана, он скатил их по лестнице на землю. Спустившись сам, заткнул револьвер за пояс, подхватил ношу и растворился в темноте.

5

Заслышав крики, выстрелы и трели свистков, охранявшие во дворе женщин жандармы, оставив их «без присмотра», выбежали на улицу.

Из темноты появился старец Андрон.

– Ступайте все на корабль, голубки мои сизокрылые. Кажись, вороги оставили нас в покое.

Сказав своё слово, старец повернулся и не спеша направился в сторону крыльца. Привыкшие беспрекословно ему подчиняться женщины молча двинулись следом.

Евдокия Крапивина пошла вместе со всеми. Неожиданно появившаяся рядом сестра Мария схватила её за руку.

– Давай отойдём, сестрица. В избу мы ещё успеем.

– У тебя всё получилось, Маша? – озираясь, спросила Евдокия.

– Да, я спрятала его от жандармов, – кивнув на соседний дом, ответила Мария. – Но разве купцу угрожала какая-то опасность?

Евдокия пожала плечами:

– Когда в избу вошли жандармы, я видела, что он изо всех сил старается не попадаться им на глаза.

– Это тот самый барин, который на базаре приставал к тебе? – догадалась Мария. – Ты мне о нём рассказывала?

– Да… – прошептала Евдокия.

– Ты что, с ума сошла, сестра? – ужаснулась Мария. – Выбрось все эти мысли из головы! У тебя муж на войне, и не пристало хвостом вертеть направо и налево!

– Я только о нём и думаю, о Евстигнее своём сгинувшем, – всхлипнула Евдокия. – Уже год как ушёл и ни одной весточки о себе не шлёт. Как корова языком слизала.

– Так мало ли чего? – зашептала Мария укоризненно. – Что там, на войне, ни ты, ни я не знаем. Ты вот мыслишь, что убили его австрияки, а может, жив он? В госпитале раны лечит или в плену мается…

– А мне-то как? – шмыгая носом, прошептала Евдокия. – Твой Никодим вон хоть и слеп глазами, зато жив. А я… Даже не знаю, как называться теперь, вдовой или ещё кем?

– А ты терпи и жди, а не купцов к себе приваживай, – проговорила Мария. – Если бы мне эдакое испытание выпало, не приведи Хосподи, я бы смирилась и не сетовала.

Сёстры молча смотрели на соседний дом. Происшедший разговор тяжким грузом давил на обеих. Первой не выдержала Мария. Она обняла тихо плачущую сестру и прижала к себе.

– А что ты о барине том озаботилась, Евдоха? – спросила она. – Ни умом, ни красотой не блещет.

– Стыдно говорить, сестра, но его выходка на базаре обожгла и встряхнула меня, – всхлипнув, поведала Евдокия. – Почувствовала я вдруг, что не хочу больше одна жить, хочу любить и быть любимой.

– А ты подумала, что нужна ты барину, как кобыле пятая нога? – хмыкнула Мария. – Он ведь чего пришёл: чтобы после радения в свальном грехе тобой овладеть. Даже в белую рубаху, как и мы, вырядился.

– Ты бы видела его глаза, Маша, – залилась слезами Евдокия. – Они теперь неотступно со мной. Голубые, бездонные, они смеялись, когда говорил он мне слова нежные.

– А у Евстигнея глаза какие? – едко поинтересовалась Мария. – Раскосые или узкие, как у киргиза?

– В его глазах я только печаль всегда видела, – посетовала Евдокия. – И взгляд его не теребил, не обжигал мою душу, не заставлял опускать головушку. А этот… Его глаза так и стоят передо мной, и от того моё бедное сердечко внутри трепещет.

– А ты знаешь, за кем приходили жандармы? – сменила тему Мария.

– Понятия не имею, – шмыгнув носом, ответила Евдокия. – Слышала я, как они говорили, будто преступника опасного ищут.

– Барин твой назвал мне имя преступника того, – хмыкнула Мария. – Удивилась я так, что на ноженьках едва устояла.

– Да? – заинтересовалась Евдокия. – И кто же он?

Мария не успела ответить. Из молельного дома стали выходить хлысты.

– Всё, как разойдутся люди, и нам на покой пора, – прошептала Мария. – О чём не договорили, завтра покалякаем.

– А жандармы? – вдруг вспомнила Евдокия. – Они что, больше не вернутся?

– Старец сказал «нет», – беря её за руку, сказала Мария. – И пусть у тебя голова об этом не болит, сестра. Страшное уже позади, жандармы сделали своё дело и уехали.

Провожать своих «голубей» на крыльцо вышел сам старец. Увидев сестёр, он укоризненно покачал головой.

– А вы чего здесь шепчетесь, сороки? – заговорил он строго. – Вам что, тошно было вместе со всеми выслушать прощальное слово моё?

С опущенными головами ни живые ни мёртвые девушки взбежали на крыльцо и замерли перед Андроном.

– Ступайте в избу и спать, болтушки! – «повелел» старец. – Не то закрою дверь на запор и будете на крыльце дрыхнуть! Следующий раз эдак и поступлю, как молвлю, чтоб неповадно было!

6

Самарское губернское жандармское управление располагалось в центре города, на пересечении Саратовской и Алексеевской улиц.

Поручик Шелестов, сидя за столом, перебирает разложенные на столе документы и словно не замечает стоящего перед ним купца Сафронова. Тот топчется на месте и украдкой осматривается. Рабочий стол, пара стульев для посетителей, шкаф, сейф – вот и вся обстановка кабинета.

Сафронов морщится, у него сильно болит голова и тяготит затягивающееся молчание. Проведя по лицу ладонями, он вздыхает и обращается к поручику:

– Ваше благородие, почему я здесь? Это какое-то недоразумение.

Поручик поднимает на него взгляд и сводит к переносице брови:

– Потрудись заткнуться и не мешай мне работать.

Сафронов морщится:

– Но, простите, я…

– Если ещё раз вякнешь без дозволения, получишь в рыло, – перебивая его, предупредил поручик.

Некоторое время он с ухмылкой наблюдает за реакцией Сафронова на свои слова и словно нехотя начинает допрос.

– Следует полагать, ты купец Сафронов Иван Ильич, родом из Тамбова, проживаешь и ведёшь торговлю здесь, в Самаре?

– Так и есть, господин поручик, в самое яблочко, – морщась от очередного приступа головной боли, ответил Сафронов.

– Тогда скажи мне, купец Сафронов, какого хрена ты околачивался в Зубчаниновке, в молельном доме хлыстов?

Сафронов (сконфуженно):

– Да это я так, из любопытства, ваше благородие.

– Вот как? – удивился поручик. – А что может быть интересного в том сектантском гадюшнике?

– Так поют они хорошо, душевно, – уводя глаза в сторону, солгал Сафронов. – И пляшут они забавно, так я слышал, только вот посмотреть не успел. Вы, своим появлением, положили конец их радениям.

Поручик встал из-за стола, закурил и отошел к окну.

– А от нас почему прятался? – не оборачиваясь, поинтересовался он. – Почему не подошёл ко мне и не представился?

– И сам не знаю почему, – вздохнул Сафронов. – Думал, что моё задержание в компании хлыстов больно ударит по деловой репутации.

– А не брешешь ли ты, купец, как сивый мерин? – ухмыльнулся поручик. – Если ты рисковал своей репутацией, значит, не просто так к хлыстам пришел.

Сафронов молча кивнул.

– Правильно понимаешь, Иван Ильич, правильно, – с иронией продолжил поручик. – У нас не так много времени, чтобы растрачивать его по пустякам.

Сафронов сжался под его пристальным взглядом и опустил голову.

– Вот мы пришли к хлыстам, чтобы задержать опасного преступника, – продолжил поручик. – Ты не догадываешься, о ком я веду речь?

– Да, я слышал краем уха, что вы интересовались каким-то Евстигнеем, – промямлил Сафронов, изнывая от плохого предчувствия.

– Не каким-то, а особо опасным государственным преступником, – подчеркнул назидательно поручик. – Полиция занимается разного пошиба уголовниками, а мы, жандармерия, только очень опасными преступниками.

– А хлысты здесь при чём? – уныло поинтересовался Сафронов. – Всем известно, что христоверы – тихие богобоязненные люди.

Поручик подался вперёд и как жалом пронзил взглядом Сафронова.

– А ещё всем известно, что они восхитительно поют, задорно выплясывают и азартно занимаются свальным грехом, – не удержался от едкой подковырки поручик. – Ты слышал о такой забаве хлыстов, как свальный грех, Иван Ильич?

Сафронов занервничал. Боль в голове усилилась, задрожали руки, и пересохло во рту. Кончиком языка он облизал пересохшие губы и прерывисто вздохнул. От внимательно наблюдавшего за ним поручика не укрылось волнение купца.

– Ай-я-яй, Иван Ильич, – осклабился поручик, – женатый человек, с незапятнанной репутацией в купеческой среде, а сам… Тебе что, городских проституток не хватает? А может быть, ты тоже состоишь в секте? А? Или только для свального греха к ним являешься?

Сафронов ошеломлён, подавлен и едва держится на ногах.

– Господин поручик… Ваше благородие… – прошептал он и замолчал, будучи не в силах выговорить фразы.

– И всё-таки, Иван Ильич, будь честен со мной? – презрительно морщась, усиливал натиск поручик. – Допустим, свальный грех можно исключить, у тебя достаточно денег прикупить в свою постель хоть десяток девок. Но для чего-то ты всё-таки к хлыстам пришёл? Как объяснить твой поступок, Иван Ильич?

– Н-не п-понимаю, о-чём в-вы… – с трудом проглотив наполнившую рот вязкую слюну, выдавил Сафронов.

– Хорошо, если не понимаешь, то сейчас поймёшь, – многозначительно пообещал поручик. – Ты пришёл к хлыстам не песни их слушать и не плясками любоваться. Ты пришёл, чтобы встретиться с Евстигнеем Крапивиным, дезертиром и убийцей, так ведь?

Сафронова затрясло. Спазмы сдавили горло, и он едва не задохнулся от приступа кашля. Слова жандарма прозвучали для него как приговор.

– Нет-нет, это не так, господин поручик? – пролепетал он дрожащим голосом. – Ну что у меня может быть общего с этим… гм-м-м… С этим дезертиром?

– А я полагаю, что какая-то договорённость у тебя с ним есть, – настаивал на своём поручик. – Признаюсь, пока не знаю какая. Но я убеждён, что мы поладим и ты сам, добровольно, откроешь мне глаза на всё.

Сафронов покачнулся и с трудом удержался на ногах. Каждое произносимое жандармом слово, как кувалдой, било его по голове.

– Богом клянусь, что ни в чём я не виновен, господин поручик! – взмолился он. – Я знать не знаю этого преступника и ведать не ведаю, где он!

Поручик, не спуская с него пристального взгляда, взял со стола пачку папирос и закурил.

– А я вот думаю иначе, купец Сафронов, – выпуская в потолок струю дыма, сказал он. – Ты пришёл в молельный дом, чтобы встретиться с Крапивиным и забрать у него деньги. Большие деньги, хочу заметить, господин купец.

– Какие ещё деньги? – едва дыша, хрипит Сафронов. – Откуда у хлыстов большие деньги, господин офицер? Вы же сами видели, как живут эти голодранцы. Даже в их избе молельной хоть шаром покати!

– У тех, где мы побывали, вполне может быть, – давя в пепельнице окурок, хмыкнул поручик. – Сектанты не любят выставлять напоказ свои богатства. А разыскиваемый нами Евстигней Крапивин убил несколько военных, похитил у них два миллиона государственных денег и ушёл.

– А я? Я-то здесь при чём? – воскликнул переполненный отчаянием Сафронов. – Почему вы считаете, что я каким-то припёком связан с этим убийцей?

– А я скажу каким, – усмехнулся поручик. – Ты только слушай.

Он снова прошёлся по кабинету.

– Крапивин хоть и стал обладателем огромного богатства, но не в состоянии им распорядиться, – продолжил поручик. – Почему? А потому, что он безграмотен и не имеет связей.

Шелестов развернулся от двери, подошёл вплотную к едва живому от страха подозреваемому и пристально посмотрел ему в глаза.

– А я-то здесь при чём? – простонал Сафронов. – У меня своих денег достаточно.

– А у купцов никогда денег не бывает достаточно, – процедил сквозь зубы поручик. – Они потому и купцы, что только и думают, как бы побольше заработать.

– Скажи, сколько заплатить, чтобы избавиться от кутерьмы этой? – тяжело дыша, прошептал Сафронов. – Говори, сколько, я ничего не пожалею.

Выслушав такое неожиданное предложение, поручик на мгновение растерялся. Затем его глаза сузились, и он, сжав плотно губы, покачал перед носом Сафронова указательным пальцем.

– Купить меня вздумал, подлюга? – процедил Шелестов сквозь зубы. – Считаешь, что я сволочь продажная и сейчас, в этом кабинете, вымогаю из тебя мзду?

– Да нет же, нет! – в отчаянии воскликнул Сафронов. – Просто в замешательстве я и не знаю, что делать.

– Скажи мне правду о своей договорённости с Крапивиным, и я тебе помогу, – пообещал поручик.

– Но как я скажу, если не было этого? – умоляюще произнес Сафронов. – Зачем вам понадобилось, чтобы я оговорил себя, ваше благородие?

Поручик поморщился и снова подошел к окну.

– Ступай, Иван Ильич, и хорошо подумай над моими вопросами. Завтра мы снова встретимся и поговорим, не возражаешь?

Сафронов облегчённо вздохнул, смахнул с лица пот ладонями и поспешил к двери. Но поручик остановил его резким окриком:

– Стоять, купец! Я тебя никуда не отпустил! Думать ты будешь не дома, а в тюремной камере. У закрытых под замок упрямцев голова становится светлее и мозги ворочаются лучше.

С помощью колокольчика он вызвал конвойного, который вывел в коридор окончательно павшего духом купца.

7

Сумрачно и тихо в молельном доме хлыстов. Пока сестра была чем-то занята на улице, предоставленная самой себе Евдокия решила посвятить время своей душевной «усладе». Поборов терзавшие ее сомнения, она поставила на стол маленькую иконку с образом Николая Чудотворца и трижды перекрестилась.

– Хосподи, прости и помилуй меня, дуру грешную, неразумную, – шепчет она. – Не по своей воле я ушла в общину христоверов, муж настоял, Хосподи. Но в душе я сохранила веру в тебя, Владыка Небесный! Евстигней привёл меня к хлыстам, а сам на фронт ушёл, там и сгинул. А я… Я, истинно православная христианка, вот здесь и осталась. А куда мне деваться, Хосподи? Родители, как от чумной, шарахаются, на порог не пускают и винят меня в том, будто сестру, Марью, я тоже к хлыстам сманила…

Евдокия смотрит на образ как на живого человека, который внимательно слушает её и всё понимает.

– Хосподи, как быть дальше, не знаю я? – зашептала она, вытирая рукавом увлажнившие глаза слёзы. – Будто в болоте сижу по самое горло и выбраться никак не могу. Старец Андрон такие проповеди вещает, аж заслушаешься, но душа… Как ложусь спать, уснуть долго не могу. Всё о тебе думаю, Хосподи!

Прочитав несколько коротких молитв и облегчив таким образом душу, Евдокия неистово крестится, трижды кланяется иконе и убирает её со стола. Она вздрагивает, увидев сестру Марию, стоявшую у порога и смотрящую на неё полным осуждения взглядом.

– Ты опять за своё, Евдоха? – хмуря лоб, сказала Мария. – То в церковь тайком бегаешь, то в избе иконам молишься? Ты что, разве не знаешь, что с тобой станется, ежели старец или богородица застанут тебя за этим непотребным занятием?

– Ты что это, Маша, подсматривать да подслушивать за мной вздумала? – смущённо пролепетала Евдокия.

– Вот ещё, была нужда великая, – беззлобно огрызнулась Мария. – Поговорить с тобой я зашла, вижу, ты поклоны отвешиваешь. Вот стояла и ждала, когда блажь с тебя схлынет. Намолилась, что ли? А если бы не я, а кто-то другой в горницу заглянул?

Она подошла к смущённой сестре и обняла её.

– Евдоха, выбрось всю дурь из головы, – шепчет Мария, поглаживая плачущую Евдокию по голове. – Ты же христоверка теперь, голубка сизокрылая, али запамятовала?

– Нет, помню я, – всхлипнула Евдокия. – Но и от веры православной отречься сил не нахожу.

– А я как-то пообвыкла и веру новую всем сердцем приняла, – вздохнула Мария.

– Ты приняла, а я вот не могу никак, – шмыгая носом, посетовала Евдокия. – Всё чуждо мне здесь. Гляжу, как другие люди живут, православные, и по жизни той, как очумелая, тоскую.

– Ты что, ошалела, что ль, овечка полоумная? – рассердилась сестра. – Христа православного, видишь ли, забыть она не может? А есть ли он там, на небесах, али нет его, ты задумывалась?

– Есть, я знаю, – ответила Евдокия, отстраняясь от неё.

– И что он там делает? – едко поинтересовалась Мария. – Ежели он есть, то должен не за облачками таиться, а людям подсоблять.

– Не надо, не богохульствуй, сестра, – строго сказала Евдокия. – Место для Хоспода что ни на есть на небесах. Он Бог, Царь Небесный! А Андрон проповедует, что Христос в людей вселяется и живёт среди христоверов. Мыслимо ли такое, Маша?

– И не знаю даже, что сказать тебе, – раздражённо отозвалась сестра. – В кого ты уродилась такая? Всё тебя не туда, куда надо, клонит. Как ты не уразумеешь, что не православная теперь? Хочешь молиться тайком доскам деревянным, молись, я даже на то соглашусь. А вот голову не теряй и веди себя осторожно, сестрица.

– Сегодня день такой, для меня памятный, – уныло вздохнула Евдокия. – Ровно год назад мой Евстигнеюшка с германцами и австрияками воевать ушёл. – Она вытерла платочком выступившие на глаза слёзы. – Ушёл и сгинул… Жив ли он теперь?

– Вот для того и пришла я, чтобы сказать, что жив, – глянув на дверь, перешла на шёпот Мария.

– А ты откель про то знаешь? – удивилась и ужаснулась одновременно Евдокия. – Сорока на хвосте принесла весть эдакую?

– Я тебе ещё давеча сказать собиралась, да не успела, – косясь на дверь, прошептала Мария. – Старец нас ночевать в избу загнал, а вот нынче…

– Да не тяни ты козла за рога, сестрица? – нетерпеливо перебила её Евдокия.

– В избу нашу жандармы не за барином пожаловали и не за кем-то из нас, – шёпотом продолжила Мария. – В самый раз они за Евстигнеем твоим заявились.

– Да будя тебе молоть что ни попадя, – разочарованно поморщилась Евдокия. – Какой сплетник тебе такую чепуху поведал?

– Не жандармы, не думай, – горячо зашептала сестра. – Барин твой мне о том рассказал. Он сам слышал, когда жандармы про Евстигнея старцу вопросы задавали.

– И что делать мне теперь, горемычной? – ужаснулась Евдокия, поверив ей. – Как удостовериться в том, правда весть об Евстигнее или нет?

– А тебе то надо? – хмыкнула Мария. – Ежели не убили на фронте и жив он, то тебе-то какая польза с того?

– Как это какая? Он же муж мой! – возмутилась Евдокия.

– Раз его ищут, знать на каторгу упекут, – рассудила Мария. – И надолго. Такие вот мысли мои. И спроси-ка ты себя, сестрица, а была ли ты замужем за Евстигнеем?

– Уже и сама сомневаюсь в том, – вздохнула Евдокия. – Мы с Евстигнеем в церкви венчаны, потом он меня сюда, к христоверам, привёл. А здесь проповедуют отказ от жизни брачной, Хосподом Богом на небесах благословлённой…

– В том и есть отрада, сестра, – вздохнула Мария. – Андрон, старец наш, чего говорит в проповедях своих? Цель человека состоит в том, чтобы освободить свою душу от власти тела, унять в себе желания и потребности. Добившись полного бесстрастия, «умереть плотью», чтобы «воскреснуть духом»…

* * *

Оказавшись в заточении, Сафронов окончательно пал духом. В отчаянии он метался по камере, мешая сокамернику спать.

– Чего тебе не спится, морда протокольная?

Сафронов остановился и с ненавистью взглянул на соседа.

– А кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы? – истерично выкрикнул он. – Я тебя не трогаю, и ты, будь добр, не цепляй меня. Иначе я сам не знаю, что с тобой сделаю!

– Ух ты! Вот это выпад?! – удивился сокамерник. – Да ты что, с ума трёкнулся? Меня, Сеню Кручёного, вся Самара знает, и воры блатные, и товарищи политические, а ты…

– Твоё имя мне ничего не говорит! – оборвал его на полуслове Сафронов. – Если тебя знают все в Самаре, то пусть я буду единственным, кто не знает и знать не желает!

Сокамерник неожиданно смягчился.

– Ладно, я понимаю тебя, а потому прощаю, – заговорил он примирительно. – Видать, здорово тебя на допросе потрепали, что из седла вышибли.

– Прощаешь не прощаешь, мне всё одно не легче, – обхватив голову руками, огрызнулся Сафронов. – Моя жизнь закончена! Я унижен, растоптан, раздавлен и разорён!..

– Эй, слушай, да чего ты завёлся? – прикрикнул на него сокамерник. – Ты так скулишь, будто мир рухнул и провалился в тартары. Могу совет дать полезный, если пожелаешь… Кстати, а ты кто будешь?

– Кто-кто, да никто я теперь, – уныло посетовал Сафронов. – Был я человеком значимым, небедным, а теперь… Всё пошло прахом – имя, положение, всё… Всё к чертям собачьим!

Он снова обхватил голову руками и затрясся в рыданиях. Сокамерник некоторое время молча наблюдал за ним, а затем…

– Э-эх, горемыка, – заговорил он, сочувственно вздыхая. – Слушай меня, сидельца бывалого, и на ус мотай. Обскажи, что с тобой стряслось, по порядку, по полочкам. Я тебя выслушаю и совет дам достойный. Ты вот впервой за решётку попал, а у меня в этом деле багаж немереный…

8

Поручик Шелестов, вольготно развалившись за столом, внимательно слушал осведомителя.

– Он наизнанку передо мной всю свою душу вывернул, ваше благородие, – самодовольно ухмыльнулся осведомитель, заканчивая. – Всё рассказал, ничего не утаил.

– Он не переиграл тебя, Кручёный? – усомнился поручик.

– Кого? Меня? – осклабился тот. – Да он щенок передо мной полный! Сначала всё ходил-ходил туда-сюда по камере, переживал шибко, маялся, места себе не находил. Я нащупал его слабую струнку и легонько по ней тренькнул.

– А точнее? – заинтересовался поручик.

– А я таким сознательным «народным мстителем»-народовольцем прикинулся, – осклабился Кручёный. – Про борьбу всякую с самодержавием ему втирал. А он повёлся и заговорил безудержно. Только слушай и запоминай.

– Понятно, ты его расколол по полной, – хмыкнул поручик. – И? Чего ещё он наговорил тебе такого, чем ты собираешься меня удивить?

– Кабы знать, что вас интересует, ваше благородие, – пожимая плечами, вздохнул Кручёный. – Подсаживая меня к нему в камеру, вы дали задание выведать у него всё. А вот что именно, не указали. Я и слушал всё, что он выбалтывал своим помелом неуёмным, и на ус мотал.

– Итак, – вздохнул поручик, – начнём с того, что Сафронов сообщил тебе, что он купец.

– Да, и не последний в городе, – кивнул утвердительно Кручёный.

– А в том, что он сектант-христовер, Сафронов признался?

– Нет, православный он, – усмехнулся осведомитель. – И до девок охоч. К хлыстам он не делишки обделывать пожаловал, а бабёнкой полюбоваться. Уж очень она запала на душу его похотливую.

– И что, из-за какой-то бабёнки он приехал в Зубчаниновку на радения хлыстов?

– Так всё и было, – хмыкнул Кручёный. – Заприметил купец красотку одну и воспылал к ней страстью безудержной. А она сектанткой оказалась. Вот он и явился, чтобы ею полюбоваться, а заодно и на радения поглядеть.

– И что, это всё, что тебе удалось из него вытянуть? – поморщился поручик.

– Это всё, – вздохнул Кручёный. – Он же всё больше о жене своей рассказывал, о делах своих купеческих. Если бы он что-то утаить пытался, я непременно заприметил бы, не сомневайтесь, господин поручик.

– Что ж, если всё было так, как он тебе рассказал, то надо подумать, как дальше использовать этого недотёпу, – задумчиво проговорил поручик. – Отпущу-ка я его сейчас домой и занесу в свой список «чёрный».

– К вам только попади на крючок, – усмехнулся Кручёный, – век с него не соскочишь, по себе знаю.

Поручик язвительно улыбнулся:

– Ты чем-то недоволен? Ты считаешь, что было бы лучше, если б на каторге гнил?

– Вы тогда мне выбора не оставили, ваше благородие, – вздохнул осведомитель. – Вот и пришлось вашим соглядатаем стать.

Ответ осведомителя рассердил поручика.

– Марш в камеру, – распорядился он. – Сегодня к тебе двух политических подсадят. Вот и поработай с ними как следует. Продемонстрируй своё хвалёное мастерство.

* * *

Вернувшись после обеда в кабинет, поручик со скучающим видом уселся за стол. Но стук в дверь заставил его встрепенуться и встряхнуться.

– Кто там? – крикнул он, глядя на дверь и спешно поправляя на себе китель.

Дверь открылась, и заглянул унтер-офицер.

– Арестованный Сафронов доставлен, ваше благородие, – доложил он. – Заводить или обождать в коридоре, как прикажете?

– Что ж, заводи, куда деваться, – вздохнул поручик. – Что-то вы сегодня быстро доставили из тюрьмы арестованного. Обычно дольше копаетесь…

Опершись локтями в поверхность стола, Шелестов уставился на Сафронова блуждающим взглядом.

– Что-то ты сегодня неважно выглядишь, Иван Ильич? – поинтересовался он едко. – Бледен, взъерошен и совсем не похож на богатого влиятельного господина.

– Я не спал всю ночь, – ответил Сафронов хриплым, сорванным голосом. – Я чуть с ума не сошёл… Я…

Он замолчал, будто подавился, и покачнулся на ногах.

– Проходи, Иван Ильич, присаживайся, – указывая рукой на стул, предложил поручик. – Спать тебе не давали угрызения совести или в тюрьме тебя чем-то обидели?

Сафронов приблизился к столу и уселся на стул. Он боялся смотреть на поручика и со страхом дожидался предстоящего допроса.

– Судя по твоему несчастному виду, ты очень хорошо подумал, Иван Ильич? – обратился к нему поручик. – Ты готов сделать признание?

Сафронов некоторое время молчал, собираясь с мыслями и тяжело вздыхая.

– Я не знаю, что вам от меня надо, ваше благородие, но готов подписать любые «признания», какие вы хотите от меня услышать.

– Вот тебе и на? – разведя руки, усмехнулся поручик. – Ну зачем вы так, Иван Ильич? Мы же люди государственные и не желаем зла своим соотечественникам.

– Я уже наслышан, что лучше не спорить с жандармами, соглашаться с ними во всём, – опуская голову, выдавил из себя Сафронов. – И перечить вам в чём-то мне не советовали тоже…

– Ну хорошо, тогда скажи мне честно, Иван Ильич, для чего к хлыстам хаживал? – вкрадчиво поинтересовался поручик. – И не юли? И тогда, может быть, я поверю тебе на слово?

Сафронов нервно дёрнулся и обхватил голову руками. Он был готов сказать правду, но что-то удерживало его.

– Иван Ильич, я жду, выкладывай? – подался вперёд поручик.

– Седина в бороду, а бес в ребро, – заговорил Сафронов, вздыхая. – На девку я запал сектантскую. Вот и ходил, чтобы полюбоваться на неё.

– Ну и что, полюбовался? – усмехнулся поручик. – До головной боли насмотрелся на неё?

– Понятия не имею, о чём вы, ваше благородие?

– О том, что очень знать хочется, кто так приголубил тебя чем-то тяжёлым по башке, когда ты от нас на чердаке прятался? – ошарашил поручик. – Кто ещё был с тобой, отвечай?

На лице Сафронова отразилось такое изумление, что поручик даже привстал, глядя на него.

– А меня разве кто-то по голове шарахнул? – прошептал он. – Я помню, как на чердак взбирался по лестнице, и все, провал! Я в себя-то пришёл в телеге вашей, со связанными руками и ногами?

– Хорошо, не помнишь ты этого момента, – сделал вид, что поверил ему, поручик. – Но почему на чердак прятаться полез?

– Так это всё из-за репутации, – вздохнул Сафронов. – Каждый купец дорожит ею. Для купца потеря репутации – погибель.

Поручик с улыбкой расправил плечи. Стряхнув с себя остатки лени и сна, он развлекался допросом недотёпы.

– А теперь слушай меня, Иван Ильич, внимательно слушай, – заговорил он вкрадчиво. – Хочешь, я сохраню твою репутацию и оставлю в тайне то, что произошло с тобой в Зубчаниновке?

Сафронов не ожидал такого поворота дела, и изумление отразилось на его лице.

– Да-да, ты не ослышался, Иван Ильич, – приветливо улыбнулся поручик. – Я берусь сохранить твою репутацию и буду всячески и во всём помогать тебе. Что на это скажешь, купец?

– Я?

Сафронов округлил глаза и, не зная, что ответить, лишь пожал плечами.

– Не за здорово живёшь, конечно, – продолжил поручик. – Я предлагаю сотрудничество для пользы и благополучия нашего государства. Ты согласен с моими доводами, Иван Ильич?

Сафронов потрясён и обескуражен. Заметив, что купец уже готов на всё, лишь бы избежать серьёзных неприятностей, поручик усмехнулся.

– Отныне, если ты по-прежнему хочешь волочиться за девкой-сектанткой, пожалуйста. Если захочешь что-то ещё, и на то моё согласие получишь. Но взамен…

Поручик хитро прищурился и стал похож на крадущегося к курятнику лиса.

– Ты будешь моими ушами и глазами как в секте хлыстов, так и в купеческом обществе. Что скажешь на моё предложение, Иван Ильич? Ты согласен?

– Согласен не согласен, всё одно деваться некуда, – вздохнул Сафронов. – Так где поставить подпись, ваше благородие, или на слово поверите?

Поручик пододвинул к нему чернила, перо и бумагу:

– Купцы всегда говорят правду, и им можно верить на слово. Но в нашей службе ко всему свои требования. А теперь бери перо и бумагу, Иван Ильич. Сейчас мы составим документ, который положит начало нашей вечной дружбе и взаимопониманию.

9

Просёлочная дорога шла из Самары сначала полем, затем краем леса. Шедший по ней человек в солдатской форме выше среднего роста, широкоплеч, и… Голову и лицо солдата скрывали бинты.

Солнце затянули тучи, и духота стояла нестерпимая. Ни птиц, ни мошкары… Всё замерло вокруг в ожидании дождя.

– Эх, до леса бы дошагать и не окочуриться, – шептал под нос солдат, сгибаясь под тяжестью ноши. Два больших кожаных чемодана в руках, вещмешок за плечами и скатка шинели на шее значительно затрудняли передвижение.

Бинты и форма насквозь пропитаны потом. Но солдат не обращал внимания на это неудобство. Свернув с дороги влево, он углубился в лес. Но и среди деревьев не ощущалась желанная свежесть: адская духота царила и здесь. Тогда солдат присел на ствол поваленного весенним наводнением дерева и поставил чемоданы у ног.

– Кажется, где-то здесь, – прошептал он, осматриваясь. – Если я ничего не напутал, то здесь…

Немного отдышавшись, мужчина хотел продолжить свой путь, но, услышав журчание воды, передумал. Спрятав чемоданы за ствол дерева, солдат отправился на поиски реки. Горло пересохло до самых внутренностей, а тело… Оно просто огнём горело под одеждой и требовало освежительной влаги.

Речку он нашёл быстро, но войти в нее решился не сразу. Вода в реке ещё не очистилась после паводка и казалась мутной и коричневой. Но выбирать не приходилось. Желудок горел с такой силой, будто в бушующий пожар подлили масло.

– Э-эх, была не была, – вздохнул солдат, встал на четвереньки у кромки и, опустив голову, коснулся губами воды.

Он пил с жадностью, отрываясь на мгновение, чтобы перевести дух. Попадая внутрь, вода гасила пожар в желудке, но жажда не проходила. Вдоволь напившись, солдат встал на ноги. Ему стало так хорошо, что не хотелось никуда двигаться.

– Нет-нет, не время нежиться, – опомнился он и вскочил на ноги. – Вот-вот дождь пойдёт, а я ещё не сделал того, для чего сюда пожаловал.

Мужчина нехотя вернулся к поваленному дереву, за которым спрятал вещи, и взглянул на небо. Тучи свисали так низко, что казалось, касались верхушек деревьев. Но дождь все не начинался.

Кряхтя и вздыхая, солдат накинул на плечи вещмешок, надел на шею скатку шинели, взял в руки чемоданы и продолжил путь. Некоторое время он блуждал по лесу, пока не вышел на поляну, на краю которой остановился и осмотрелся.

Вся поляна пестрела поросшими травой холмиками. Солдат поставил чемоданы на землю и вытащил из-за голенища сапога большой, с широким лезвием, нож. Отыскав подходящее место, он принялся копать землю.

Через час мужчина закончил работу и осмотрел выкопанную яму. Удовлетворённо хмыкнув, он опустил чемоданы, засыпал землёй и на образовавшийся холмик положил камень.

– Ну, вот и всё, гора с плеч, – тихо сказал солдат. – Здесь, на скотомогильнике, вас никто и никогда не найдёт. Случится так, что я помру, вы здесь останетесь навсегда. Но я умирать не собираюсь, так что до скорого свиданьица…

* * *

Когда на деревню упали первые капли дождя, опрятная старушка вышла из сарая с лукошком яиц в руках и поспешила через двор в сторону дома.

Она остановилась у собачьей будки и с недоумением посмотрела на лающего пса.

– Эй, ты чего это, кобеляка, с цепи рвёшься? Белены, что ли, объелся? – удивилась старушка. – На кого ты лаешь, псина? На дворе, кроме меня, никого нет.

Рыча и царапая лапами землю, пес продолжал грозно лаять в сторону бани на заднем дворе. Вышедший на крыльцо старик пристально посмотрел на собаку, затем перевёл взгляд на старушку.

– Чего орёшь как оглашенная, Марфа? – крикнул он, сводя к переносице брови. – А Лобзарь чего лает? Во двор кто-то зашёл, что ли?

Старушка оборачивается и указывает рукой в сторону бани.

– Кто-то в баню вошёл, Матвей. Собака зря с цепи рваться не будет.

– Ну вот ещё, выдумала, – пробубнил старик. – Да кто в нашу баню войдёт, прежде в избу не постучавшись?

– А что, мало ли бродяг разных по деревням мыкается, Матюша? – вздохнула старушка. – Айда поглядим, кто там? А то сердечко внутри так и прыгает.

Старик вернулся в сени и вышел с топором в руке.

– Чую, тебе всё привиделось, Марфа, но поглядим, очей не сломаем.

Старики медленно приблизились к бане.

– Эй, ворог, выползай на свет божий! – крикнул старик, беря топор наизготовку. – Выползай, вражина, сегодня там не топлено.

Никто к ним не вышел, и старики с тревогой переглянулись.

– Пантелеймон, сосед, ты, что ли, озоруешь? – крикнула, глядя на дверь, старушка. – Зенки залил, что ли, и Аннушка на порог не пущает?

Тишина в ответ. Старики пребывали в растерянности.

– А может, всё это нам чудится, Марфа? – тихо вымолвил старик. – Мало ли на кого псина тявкает.

– А ты загляни туда и погляди, Матюша, – прошептала, трясясь от страха, старушка. – Никого не увидишь, и гора с плеч.

Держа топор перед собой, старик медленно приблизился к двери.

– А ну выходь из бани, паскудник, в последний раз упреждаю? – подбадривая себя, закричал он. – Враз башку смахну топором, ежели сопротивляться умыслишь!

Он распахнул дверь предбанника, и вдруг…

– Ты топор-то опусти, батя, – послышался голос. – Неужто на родного сына рука поднимется?

Быстро, как молодой, старик отпрыгнул назад и замер рядом с потерявшей дар речи старушкой.

– Слышь, мать, сыном нашим называется тот, кто в бане сидит, – сказал он дрожащим от волнения голосом. – Эй, дух банный? А который из сыновей ты, у нас их пятеро.

– Четверо умных, а пятый дурак? – послышался ответ. – Вот я как раз и есть тот самый пятый.

– Бреши больше, вражина, – чувствуя, что никакая угроза им не грозит, взбодрился старик. – Пятый наш сынок на фронте, с австрияками воюет и в бане быть никак не могёт.

– Могёт не могёт, а здесь я, – послышался голос. – Повоевал я с австрияками и с немчурой повоевал. А когда всё здоровье в окопах оставил, так меня домой отправили помирать.

– Ежели ты сынок наш, то чего таишься и на глаза не показываешься? – приходя в себя, оживилась старушка. – Выходи наружу, и мы с отцом поглядим на тебя.

– Давно бы вышел, да боюсь испужать вас до смерти, родители, – усмехнулся солдат. – Вы меня одним помните, а сейчас я другой стал, неузнаваемый.

– Что ж, каким стал, таким и ладно, – вздохнул старик. – Попа и в рогоже узнают. Выходи из бани-то, Силантий? В избу айда, тама поговорим.

– Ну раз так, то выхожу, – ответил отцу Силантий. – Только шибко не пужайтесь, меня увидя, родители. Я сейчас такой, что в гроб краше кладут.

Когда он вышел из бани, старушка схватилась за сердце, ноги её подкосились, и она без сознания осела на землю. Старик смотрел на сына с открытым ртом и вытаращенными глазами. К его ногам упал топор. И в это время проливной дождь стеной обрушился с неба и загремел гром.

10

Прошло два месяца.

Пригород Самары, посёлок Зубчаниновка, погрузился в ночные сумерки. Иван Ильич Сафронов, едва различая дорогу, идёт по тихой улице, ориентируясь на звучащие в ночи песнопения хлыстов. С каждым шагом голоссалии слышатся всё громче. Сафронову даже кажется, что он узнаёт голос Евдокии Крапивиной, который выделяется своей силой и чистотой, и у него ёкает сердце.

Отворив калитку, он вошёл во двор, но пройти сразу в дом не решился. Ему не хотелось обращать на себя внимание радеющих сектантов.

Неожиданно кто-то коснулся его плеча. Иван Ильич вздрогнул и обернулся.

– Это я перед тобой, купец, – тихо и внушительно проговорил старец Андрон, прожигая его странным въедливым взглядом.

– А там? – кивнув на дом, спросил в замешательстве Сафронов. – За тебя кто отдувается на радениях, кормчий?

– Там «богородица» Агафья вместо меня верховодит, – ответил старец. – Она не хуже меня всё знает и проведёт любой наш обряд без сучка и задоринки.

– Тогда я ничего не понимаю, – вздохнул в замешательстве Иван Ильич. – «Богородица» там, ты здесь…

– Прогуливаюсь я, – вздохнул Андрон. – В избе что-то душно стало.

– Что ж, тогда я пойду, – не желая поддерживать разговор со старцем, засобирался Сафронов. – Приятно было встретиться и побеседовать с тобой.

– А ты обожди, не спеши, барин, – остановил его Андрон. – Сказать не хочешь, для чего приходил? Я тебя уже второй раз на нашем собрании созерцаю.

– Да я, э-э-э… – смешался Иван Ильич. – Голоссалии мне ваши нравятся. Поёте вы очень хорошо, душевно, заслушаешься.

– Тогда чего уходить собрался? – усмехнулся старец. – Постой, послушай и сам участие прими в радении, ежели захочешь.

– Нет-нет, в другой раз, – смутился Сафронов. – За мной уже приедут скоро, и я… Э-э-э…

Выждав, Андрон вздохнул и покачал головой.

– Вот гляжу я на тебя и диву даюсь, барин, – заговорил он. – Вроде ты купец и, стало быть, человек грамотный. Не из бедных, деньгами немалыми ворочаешь, а ведёшь себя, будто дитя неразумное. Когда человек лжёт, я это за версту чую.

– А откуда тебе известно, что я купец? – напрягся Иван Ильич. – Я же одет сейчас небогато и не имею чести с тобой знакомым быть.

– Ещё прошлый раз, когда я тебя во время голоссалий приметил, то сразу уяснил, что ты человек у нас новый, – ответил старец. – Я и покалякать с тобой после радения собирался, но нагрянули жандармы и всё испортили. А то, что ты купец, я позже узнал.

– Девка мне одна у вас понравилась, – неожиданно для самого себя признался Сафронов. – Вот и пришёл, чтобы ею полюбоваться.

– Это похоже на правду, – вздохнул Андрон. – А девка та, как я разумею, Евдоха Крапивина?

– Да-а-а… А как ты про это прознал? – удивился Иван Ильич.

– Я же на корабле своём не только проповедями занимаюсь, – лукаво улыбнулся старец. – Во время голоссалий я всегда за всеми наблюдаю. Как за гостями, так и за голубями своими. И за тобой я внимательно наблюдал, барин. Видел, как ты на Евдоху Крапивину пялился.

Сафронов смешался.

– Но я…

Подняв вверх руку, Андрон останавливает его.

– Всё, хватит трепаться, – сказал он. – Давай после радений продолжим, если захочешь?

– Ты что, меня на радения приглашаешь? – насторожился Иван Ильич.

– А у нас для всех двери открыты, барин, – неопределённо ответил Андрон. – И ты волен поступать так, как пожелаешь.

Старец повернулся и пошел к крыльцу. Сафронов вздохнул, пожал плечами и пошел за ним следом.

* * *

Переступив порог дома, Сафронов в недоумении остановился. Гостей, как в прошлый раз, не было, а хлысты стояли кругом посреди горницы. В середине круга стояла пожилая женщина лет шестидесяти.

Иван Ильич с замирающим сердцем пытался рассмотреть среди радеющих ту, ради которой пришёл на моления. Стоявшие в кругу хлысты облачены в белые одежды. На мужчинах рубахи до пят, с широкими рукавами, а на женщинах, поверх рубах, белые сарафаны или белые юбки. Головы женщин покрыты белыми платками. В правой руке участники радения держали зажженную свечу, а в левой – белые платочки.

– Сейчас начнут с одиночного, – услышал Сафронов голос старца и вздрогнул от неожиданности. Он повернул голову вправо и увидел стоящего рядом Андрона.

– Не пужайся, барин, – ухмыльнулся старец. – Я буду подсказывать тебе, что происходит, а ты гляди и наслаждайся.

Первой начала танец высокая красивая женщина. Что-то выкрикивая, она, быстро семеня, скользила по горнице.

– А сейчас в схватку пойдут, – прошептал на ухо Сафронова Андрон. – Гляди лучше, барин, тебе понравится.

Под усиливающиеся голоссалии хлыстов к танцующей женщине подключился мужчина. Он стал вихрем носиться вокруг неё, то наскакивая, то отбегая прочь, то бросаясь вприсядку, то вскидываясь в воздух, стуча каблуками и выделывая ногами самые невероятные кренделя. Мужчина и женщина не улыбались, их лица были серьёзны, как на похоронах.

– А теперь стенке очередь пришла, – прошептал старец. – Сейчас мои голуби тебя всласть позабавят.

Распевая голоссалии, хлысты как по команде выстроились в два ряда и начали прыгать, размахивая руками. В эти минуты они напоминали не взрослых здравомыслящих людей, а озорную детвору, резвящуюся под ярким солнышком на лужайке.

Следом за стенкой хлысты переключились на корабельное радение, бегая по горнице друг за другом. И на этот раз радения напоминали игру в догонялки.

– А сейчас в расходку пойдут, – напомнил о себе старец зловещим шёпотом. – А потом в хороводное…

Хлысты будто слушали Андрона и в точности выполняли все его команды. Они встали парами накрест и стали перебегать в противоположные стороны, затем перестроились на ходу и побежали по кругу.

Сафронов во все глаза смотрел на потрясающее представление. Он хлопал в ладоши и едва не кричал от восторга.

– А вот теперь, напоследок, круговое радение, – напомнил о себе, косясь на него, старец. – Пожалуй, и я в нём участие приму.

Андрон вышел в круг хлыстов, и пляшущий хоровод сразу же увеличил темп. Хлысты, впадая в экстаз, закружились отдельно, каждый вертелся по солнцу, стоя на месте.

Сколько времени длилась эта красочная вакханалия, невозможно было представить. В результате кружений и беготни радеющие дошли до полного исступления. Один за другим они впадали в транс, и у них начинались галлюцинации. Обессиленные люди свалились с ног на пол в одну бессвязно бормочущую кучу, а «богородица» погасила свечи и тихо вышла из горницы.

* * *

Одновременно с окунувшейся в темноту горницей погрузилось в темноту и сознание купца Сафронова. Он не слышал сладострастных стонов совокупляющихся в свальном грехе сектантов, не слышал и диких воплей бьющихся в эпилептических припадках так называемых «вошедших в дух».

Андрон взял его за руку и потянул к двери.

– Вижу, торкнуло тебя, купец. В самое темечко шарахнул дух святой, сошедший с небес. Ты хоть раз наблюдал что-то подобное в храмах православных?

Старец вывел его на крыльцо, где Иван Ильич глубоко вздохнул и встряхнул головой.

– Ты что-то сказал? – обратился он к Андрону, едва ворочая языком.

– Благодать на тебя накатила, – усмехнулся старец. – Верь не верь, но только что ты на святого апостола был похож.

– У-у-ух, – вздохнул Сафронов и провёл ладонями по лицу, – так это что, я сейчас был где-то на небесах, в «царстве небесном» или в аду?

– А это ты не у меня, а сам у себя поинтересуйся, – лукаво улыбнувшись, ответил Андрон. – Каков сам себе ответ дашь, считай так оно и есть.

– Наверное, в аду, – неуверенно пробубнил Иван Ильич. – Я видел там бесформенную, стонущую и воющую кучу людей, слышал стоны и душераздирающие вопли. И что происходит там, в избе? Всеобщее помешательство после бешеной пляски или что-то ещё?

– Нет, – вздохнул, отвечая, старец, – таинство там произошло, чудесное, купец. На всех, кто в радениях участвовал, дух святой снизошёл.

Андрон говорил что-то ещё, задавал вопросы, но Сафронов больше не слышал его. Заподозрив, что с купцом творится неладное, старец удовлетворённо улыбнулся и покачал головой:

– Эй, Савва, иди-ка ко мне, голубок.

Из темноты вышел молодой мужчина могучего телосложения.

– Отвези барина домой, Савва, – распорядился старец, кивая на Сафронова. – По дороге его ни о чём не расспрашивай, да и свой язык за зубами держи.

– Всё исполню, – кивнул Савва. – Не впервой эдаких развозить.

– Аккуратней с ним будь, – предупредил Андрон адепта, – будто с дитём грудным обходись. Барин мне ещё пригодится.

Савва взял качающегося Сафронова на руки и понёс к стоявшей у ворот телеге.

– Ну вот, ещё один купец на мой корабль взошёл, – шепча под нос, направился к крыльцу Андрон. – Скоро я вылеплю из него достойного адепта и погляжу, что можно будет вылепить ещё полезное…

* * *

В полубесчувственном состоянии Евдокия Крапивина лежит в общей куче хлыстов. Отовсюду слышатся стоны, крики, невнятные бормотания. Ей трудно дышать, она ослаблена настолько, что не в состоянии пошевелить ни руками, ни ногами. Все силы без остатка отданы ею на радения. Рядом стонет сестра Мария в объятиях своего духовного мужа.

Пытаясь привстать, Евдокия вдруг увидела огонёк свечи. Среди стонущей в сексуальном угаре массы тел девушка разглядела Андрона. Старец склонился над ней.

– Сегодня свальный грех не для тебя, голубка, – погасив свечу, прошептал он. – Ты слишком хороша собой, чтобы предаваться ему в этой смрадной куче.

Андрон взял её на руки и, ничего не говоря, понёс к выходу из избы.

11

Двухэтажный дом купца Сафронова находился на тихой улочке в центральной части Самары. Деревянное здание крыто железом, богато украшено резьбой по дереву. С двух сторон пристроены каменные пристройки. Сразу за домом большой сад.

Иван Ильич с супругой проживал на втором этаже, внизу располагались большая прихожая, совмещённая со столовой кухня и жильё для прислуги.

Вернувшись под утро из Зубчаниновки, Сафронов быстро умылся, переоделся и поспешил в комнату жены, заранее подбирая в голове слова для оправдания.

Супругу он застал спящей в кресле. Рядом с ней, на столике, – три догоревшие свечи. Иван Ильич крадучись приблизился к креслу и долго, с виноватым видом, молча любовался красивым лицом супруги. «И что меня всё к сектантке этой влечёт? – думал он с горечью. – Ведь Марина моя ничем не хуже, хотя уже сорок пять годков наступило. Всё, надо как-то соскребать с себя эту блажь, пока…»

Словно почувствовав на себе его взгляд, Марина Карповна открыла глаза и жеманно потянулась.

– Это ты, Ваня? – прошептала она. – А я тебя всю ночь ждала. Переживала, что тебя снова жандармы под арест взяли.

– Да вот, у Гавриила Лопырёва задержался, прости, – вкрадчиво, с видом нашкодившего ребёнка, заговорил Иван Ильич. – Сначала, с вечера, мы с ним делишки торговые обсуждали, а потом за картишки присели. Вот так ночка незаметно и пролетела.

– Врёшь поди, Ваня? – усомнилась Марина Карповна. – То, что у Гавриила был, ещё поверю, но чтобы вы ночь за картами провели…

– Так и было, душа моя, не сомневайся, – заверил Сафронов. – Карты так затягивают игроков, что всё забываешь на свете.

– Странно как-то, – натянуто улыбнулась Марина Карповна. – Вы как с Гавриилом схлестнётесь, так пьёте до утра и за юбками волочитесь.

Сафронов сел в кресло напротив и вздохнул.

– Так это когда было? Отошли те светлые денёчки, дорогая. Теперь годы берут своё, а я всецело твой. Сейчас всё больше на картишки тянет, чем под бабьи подолы.

– Все годы нашего замужества я считала, что ты любишь меня, Ваня, – с упрёком сказала Марина Карповна. – А ты только жил со мной рядышком, а сам всё за девками волочился.

– Нет, не продолжай! – всплеснув руками, запротестовал Иван Ильич. – Нам что, больше поговорить не о чем?

– А о чём нам ещё разговаривать, Ваня? – качая головой, возразила Марина Карповна. – Ты всегда поступаешь, как хочешь, и я уже привыкла к этому.

– Постой, тебя что-то не устраивает? – напрягся Иван Ильич. – А может быть, я держу тебя в чёрном теле? Ты же отказа ни в чём не знаешь, Марина. Живёшь как у Христа за пазухой.

Марина Карповна загадочно улыбнулась и пожала плечами.

– Нет, я на жизнь уже не жалуюсь, – сказала она. – Свыклась со всем и не ропщу. В доме всего вдоволь, кроме внимания. Ты всегда куда-то уезжал на две недели, а возвращался, бывало, через месяц. Я тебя каждый день ждала, но ты всё не ехал…

Морщась от гадкого чувства, появившегося внутри, Сафронов вскочил с кресла и подошел к окну:

– Ты сейчас говоришь, как избалованный ребёнок, дорогая. Я всегда уезжал только по делам, а не ради удовольствия.

Губы Марины Карповны задрожали от обиды.

– Ты лгал мне, Иван, – сказала она. – И уезжал ты в «деловые поездки» только из дома, но не из города. Ты переезжал к очередной пассии и жил у неё в своё удовольствие.

– Давай на этом закончим, Марина! – взмолился Иван Ильич. – Плохо или хорошо, но большую часть жизни мы прожили вместе. И знай: в моём сердце твоё место никем и никогда не будет занято.

Голос его дрогнул, наступило молчание.

– Ваня, подойди ко мне, – попросила Марина Карповна тихо.

Услышав её, Сафронов отошёл от окна и обернулся. Супруга сидела в кресле и смотрела на него полными печали глазами. С замирающим сердцем он подошёл к ней. В порыве Марина Карповна вскочила с кресла, обняла его за шею и потянулась к его губам.

– Я очень несчастна, Ваня, – прошептала она. – Муж мой непутёвый, поцелуй меня!

Сафронов растерялся. Ему не хотелось целовать жену. Он освободился от объятий Марины Карповны и с тяжёлым сердцем вышел из комнаты.

* * *

Трое суток метался Силантий Звонарёв в постели, как одержимый. Он кричал, рычал, стонал и дышал так тяжело, что казалось, будто он доживает последние минуты своей жизни. Родители ни на шаг не отходили от кровати сына.

– О Хосподи, Владыка Небесный, смилуйся над ним, – молился отец, стоя с зажженной свечкой. – Облегчи его муки, Хосподи, сжалься над несчастным калекой.

Всякий раз, когда сын в беспамятстве сбрасывал с себя одеяло, старики с ужасом рассматривали его обезображенное тело.

– Хосподи, Боже мой милостивый, да разве это Силашка наш? – шептала мать, содрогаясь от ужаса. – Да ведь это демон из ада или, хуже того, сам Сатана из ада кромешного.

– Головешка обугленная сынок наш, – вторил отец. – Места живого на теле нет. Как же он выжил после эдакого увечья?

Старики молятся, вздыхают и снова разглядывают тело сына, представляющее собой сплошной ожог.

– Вон корка-то лопается, а из язв кровушка сочится, – чуть не плача, шепчет мать. – Видать, худо ему, Матвей, очень худо?

– Кожи на теле нет, только корка одна, – вздыхает отец. – Ссохлась вся и будто панцирь стала. Вот потому трескается и кровяка из трещин выступает.

– Да разве эдак жить можно? – всхлипнула мать. – Ты вон руку до локтя обжог, а сколько маялся, покуда зажило.

– Уже почитай годочков пять минуло, а я всё маюсь, – вздохнул отец. – Ожог мой тоже рассыхался, коростою покрывался и растрескивался опосля. Ладно старуха Маланья подлечила, а то б…

Силантий, словно чего-то испугавшись, вздрогнул и сбросил с лица прикрывающую глаза тряпку. Из-за отсутствия век его глаза всегда были открыты, и, ложась в постель, он прикрывал их влажной тряпкой.

– Что, телом моим любуетесь, родители? – поинтересовался он хриплым, надтреснутым голосом. – Да, меня теперь не признать. Я будто не человек, а демон из пекла адова. Как жив остался, и сам того не ведаю. Тех, кто был со мной рядом, живыми даже до госпиталя не донесли.

Выслушав его, старики тревожно переглянулись. Силантий посмотрел на них немигающими глазами и изобразил что-то наподобие улыбки лишённым губ ртом.

– Не хотел вам ничего рассказывать, родители, два месяца держался, но, видимо, придётся, – сказал он. – И не глядите на меня так, человек я, хоть и выгляжу как чёрт.

Он встал с кровати, обернулся одеялом и подошёл к столу.

– Мама, самогона мне дай, – сказал он. – Слишком тяжёлым признание моё будет. Начну с того, что забрали меня в солдаты и с такими же горемыками, как я, отправили на фронт, – морщась от воспоминаний, начал Силантий. – А там обучили маленько, как стрелять, штыком колоть вражину, и в окопы айда.

Он замолчал, что-то вспоминая, а старик, захмелев от выпитого, сказал:

– Знаем мы о том, сынок, знаем. Мы же сами тебя с матерью на войну провожали.

– Я всегда помнил тот день, находясь на передовой, – вздохнул Силантий.

– И мы с матерью вспоминали тот день не раз, – сказал старик, глянув на притихшую рядом старушку. – Из тех, кто ушёл с тобой воевать из села нашего, никто не вернулся покуда.

– Воевал я недолго, – продолжил Силантий. – Месяца не прошло, как в беду попал. В один из боёв пошли в атаку и вышибли немцев из окопов. Но скоро они вернулись обратно и пожгли нас всех в окопе из огнемётов.

– Батюшки… – прошептала старушка и перекрестилась.

Повернув голову, старик строго глянул на неё, и она, закусив губу, замолчала.

– Сынок, а огнемёт – что такое? – посмотрел он на сына. – Отродясь об эдаком оружии слыхивать не приходилось.

– Долго рассказывать, да и ни к чему, – вытирая слезящиеся глаза, сказал Силантий. – Скажу только, что изрыгает он огонь из себя на много саженей и всё выжигает тот пламень адский, чего касается.

Воспоминания угнетают солдата. Силантий поднёс стакан к обезображенному рту.

– Сынок, а ведь ты не пил никогда, – не удержавшись, подала голос старушка. – Никогда этой гадостью свой рот не пачкал. И голос твой…

– А ну цыц, Марфа! – грозно прикрикнул старик. – До войны не пил, а там, стало быть, начал. Сама же видишь, в каком аду побывало чадо наше. А голос… – Он посмотрел на сына. – И мне почудилось, что голос твой, Силашка, вроде как другой стал.

– Связки мои от огня пострадали, – нимало не смутившись, объяснил Силантий. – От того и голос изменился. А вы что, всё ещё не верите, что я ваш сын, родители?

Старики, переглянувшись, пожали плечами.

– Не серчай, сынок, – шмыгнув носом, пролепетала старушка. – Мы всё к твоему виду никак привыкнуть не могём. Вот и болтаем, сами не знаем чего.

– Мы тебе верим, сынок, не сумлевайся, – хмуря седые брови, заявил старик. – И документы я глядел самолично, и крестик видал нательный, что мать тебе на шею надела, на фронт отпуская. И она крестик тот признала, только вот…

Он на мгновение замялся и, вздохнув, продолжил:

– Как же документы и крестик нательный уцелели на тебе, когда немцы вас напалмом жарили?

– Да как вам сказать, – ухмыльнулся Силантий. – Хосподь сохранил, видать, меня и крестик, и документы. Будто чуял я беду ту заранее, что на нас шквалом огня обрушилась. Документы и крестик загодя я в тряпочку завернул и за голенище сапога засунул. Наши эдак делали, когда к бою готовились.

В сильнейшем волнении он схватил бутылку и прямо из горлышка сделал несколько глотков.

– Всё, хватит на сегодня об этом, – сказал он, переводя дыхание и откусывая кусочек хлеба. – Остальное позже обскажу. Мне бы сейчас тело чем смазать, чтобы муки облегчить. У меня настойка была лечебная, масляная, да закончилась вся.

Растерянные старики, переглянувшись, пожали плечами.

– Маслице топлёное есть чуток, сынок, – сказала старушка. – Поможет оно тебе?

– Давай, мама, – кивнул Силантий, – сойдет на безрыбье. Но мне жир барсучий или сало гусиное поболее помогает. Имеется в деревне эдакое?

– Нет, сынок, – покачал головой старик, – небогато живём, ты же знаешь.

– Гусей не держим и охотой не промышляет никто, – добавила старушка. – Мужиков почитай всех на фронт германский забрали, вот и некому за зверьём в лес ходить.

– На нет и суда нет, – усмехнулся Силантий. – А на базаре городском то отыскать можно?

– Дык на что? – вздохнул старик. – Как война началась, всё подорожало. А денежек у нас никогда не водилось вдосталь, тем более сейчас.

Силантий встал из-за стола и расправил плечи.

– Денег я дам, на всё хватит, – сказал он. – А ты, батя, с утра на базар собирайся. Мне каждый день ожоги смазывать надо и не раз. У вас на то масла не хватит.

12

После ночных радений сестры наводили порядок в горнице молельного дома.

Сёстры жили на «корабле» хлыстов вместе с «кормчим», старцем Андроном, и «богородицей» Агафьей. Красивые молодые женщины во время голоссалий и радений заметно выделялись среди всех остальных своими чистыми сильными голосами и в религиозных «плясках» им равных не было.

В будни сестры не только убирались, но и помогали «богородице» готовить еду, топить баню, собирать травы.

Во дворе за хозяйством присматривал Савва Ржанухин. Тихий, покладистый, недалёкий здоровяк, он ухаживал за животными, имеющимися в хозяйстве, и занимался извозом старца и «богородицы» по делам неотложным.

В это утро Евдокия вытирала окна, а Мария мыла пол. За работой сёстры и не заметили, как в горницу вошёл старец.

– Марья, выйди, – распорядился Андрон. – Мне с Евдохой покалякать надобно.

Евдокия под пристальным взглядом старца так и замерла, покраснела и опустила голову.

– Что-то ты в последнее время сама не своя, Евдокия? – хмуря лоб, поинтересовался Андрон. – Как спутанная ходишь, а мыслями, видать, далеко отсюда?

Евдокия изменилась в лице. Крутой нрав старца внушал ей страх.

– Евстигней весточки шлёт? – неожиданно спросил Андрон.

– Нет от него ничего, – ответила тихо Евдокия. – Ушёл и как в воду канул.

– Вот и я о нём ни сном ни духом, – сказал Андрон с укоризной. – Даже не ведаю, кем считать его, мёртвым или живым.

– И я знать не знаю, кем считать его, – вздохнула Евдокия. – И себя кем считать не знаю, вдовой или замужней.

– Ты считай себя тем, кто есть, – заговорил старец назидательно. – Забудь, что вы когда-то в церкви венчались. Все венчанные супруги, пришедшие к нам, прекращают православные брачные отношения. И ты знаешь о том.

– Знать-то знаю, но привыкнуть к этому никак не могу, – вздохнула Евдокия. – Да и не было у нас с Евстигнеем отношений никаких. После венчания он привёл меня на «корабль» людей божьих, и всё на том.

– Как это всё? – нахмурился Андрон. – Ты стала Евстигнею женой духовной, а это значит правильной. И он должен был хранить целомудрие твоё. И плотская связь между вами не возбранялась вовсе. Эдакая связь грехом не является, поскольку здесь не плоть проявляется, а духовная, христова любовь.

– А где теперь муж мой духовный, не знаю я, – всхлипнула Евдокия, – вот и маюсь от горя.

Андрон посмотрел на неё колючим, изучающим взглядом и протянул руку. Евдокия невольно протянула ему руку свою.

– Утри свои слёзы, Евдоха, и жди, – заговорил вкрадчиво старец. – Назначу я мужа духовного, тебя достойного. И накажу ему строго-настрого крепко заботиться о тебе.

– Как же так? – удивилась Евдокия. – А вдруг Евстигней объявится? Как же я в глазоньки его погляжу?

– Объявится не объявится, на воде вилами писано, – поморщился старец. – Но а ежели явится, я ему другую жену духовную подыщу. Внакладе не останется, обещаю.

* * *

После разговора со старцем, оставившего тяжёлый осадок в её душе, Евдокия некоторое время не находила себе места. «Что ему надо? – думала она. – Зачем завёл со мной разговор эдакий непотребный? И как это, с его слов, складно получается: найдёт мне духовного мужа, будто они везде штабелями валяются? Евстигнею, если с войны живым вернётся, другую жену подыскать обещает. Всё как-то неправильно, не по-людски. У православных вон сходил под венец и на веки вечные оженился. Вот эдак правильно, по-христиански, а так… Так это значит во грехе жить с кем ни попадя?»

Глянув на часы, Евдокия поспешила за печь и быстро переоделась в красивое цветастое платье, подчёркивающее её фигуру. Мария, войдя в дом, сразу же обратила внимание на изменившуюся сестру:

– Ух ты?! Прямо не узнать тебя, Евдоха. Или ты опять в церковь намылилась, сестра? А может быть, барина того поискать? Вон как вырядилась, глаз не оторвать.

– Тебе-то какое дело, куда я, – огрызнулась Евдокия. – У тебя есть работа, вот и исполняй её, а в мои заботы не суйся.

– Ой, ой, ой, – обиделась Мария. – Ну и ступай себе куда хочешь. Только в общине недовольные тобой имеются. Тебя перестают понимать люди, а там и до беды недалече.

– Ладно, не серчай, – сказала Евдокия примирительно. – Ты правильно мыслишь – в церковь я. Душа так и тянет в храм Божий, чую, большая беда поджидает меня.

– Обижайся не обижайся, но ты сама накликиваешь на себя беды, сестра, – вздохнула Мария. – Живи, как все, и беды уйдут. Вот чего тебя всякий раз в церковь тянет? Потому, что ты только и думаешь, как бы помолиться тайно иконам. Ты как не от мира сего, Евдоха? Ни ума, ни разума в башке твоей не осталось. Блаженная – вот кто ты есть, сестрица моя дорогая.

– Нынче старец со мной беседовал, – проглотив обиду, сказала Евдокия. – Тебе что, не интересно, о чём он вещал мне?

– Интересно, но жду, когда ты сама мне всё расскажешь, – вдруг заинтересовалась сестра.

– Он ко мне хочет нового мужа духовного приставить, – вздохнула Евдокия. – Кого, не сказал, а у меня всё внутри сжалось от худого предчувствия.

– Подумаешь, – пожимая плечами, сказала Мария. – Андрон мудрое решение принял и правильное, ежели знать хочешь. Евстигней ушёл на фронт и канул. А ты места себе не находишь, в церковь зачастила и в свальных радениях не участвуешь.

– Не могу выносить блуда срамного, – брезгливо поморщилась Евдокия. – Не такая я.

– А я что, «такая», по-твоему? – возмутилась Мария. – Может быть, ты меня с гулящими девками ровняешь? Свальные радения грехами не считаются, и ты это не хуже меня знаешь, сестра неразумная.

Не желая ссориться, Евдокия не отреагировала на гневный выпад сестры и промолчала. Собравшись с мыслями, она решила успокоить Марию и даже рот открыла, чтобы произнести примирительную фразу, но… Вдруг открылась дверь, и в дом вошёл Ржанухин Савва.

– Ну где ты, Евдоха? – позвал Савва. – Я уже лошадь запряг, а ты всё носа из избы не кажешь.

– Сейчас я, – засуетилась Евдокия, накидывая на голову платок. – Ступай, Саввушка, выйду непременно.

Когда Ржанухин вышел на улицу, Евдокия перевела взгляд на сестру.

– Я пойду, Маша. С тобой мы опосля ещё посудачим. Не сердись на меня, сестрица, и не думай худо обо мне.

13

Иван Ильич Сафронов заглянул к купцу Лопырёву, старому знакомому и незаменимому собутыльнику, с которым они на протяжении долгих лет дружбы выпили не одну бутылку горькой и приударили не за одной сотней женских юбок. Они сидели за столом, пили чай и предавались воспоминаниям о былом.

– Как движутся твои коммерческие дела, Ивашка? – поинтересовался Лопырёв. – Всё так же, на высоте?

– Да какие сейчас дела, о чём спрашиваешь, Гаврила? – притворился озабоченным Сафронов. – Так, мелкие делишки, не больше. Держусь на плаву и рад тому.

– Ты бы видел сейчас своё лицо, Ивашка? – хохотнул Лопырёв. – Такое сквашенное, как будто последний хрен без соли доедаешь. А у меня вот сведения по тебе другие.

– А, по моим сведениям, дела твои не так блестящи, как прежде, – поддел собеседника Сафронов. – И лабазы твои поскуднели, и другая коммерция так себе.

Лопырёв, выслушав его, встряхнулся и весь напрягся.

– Откуда у тебя такие сведения, Ивашка? – хмуря лоб, поинтересовался он.

– Откуда? – улыбнулся Сафронов. – Не поверишь, но вся Самара об том говорит.

– Не говорят, а брешут люди, – в сердцах высказался Гаврила. – Трудно мне приходится, очень трудно, а кому сейчас легко, в такое-то время? Денег у людей мало стало, вот и покупательский спрос упал. Кручусь, как таракан в банке, а толков никаких.

– А сынок твой, Влас? Он тебе крутиться помогает? – хитровато щурясь, поинтересовался Сафронов. – А может, тоже врут люди, дурные слухи о нём пуская? Я вот слыхал, будто сыночек твой всё больше жизнь праздную ведёт? В ресторанах и кабаках, в дурной компании пребывает?

Выслушав его, Лопырёв поморщился.

– Мой сын, – сказал он, – это головная боль. Вымахал верстой, до макушки не достать, не подпрыгнув, а мне, отцу своему, обуза, а не подмога. Проку от него никакого. Только за юбками скакать горазд жеребцом, а родительский промысел никак не празднует.

– Видать, в тебя пошёл, – поддел его Сафронов. – Яблоко от яблони недалеко падает.

– Что я? – возмутился Лопырёв. – А ты лучше себя вспомни? Мы оба с тобой и попить и погулять любили, да дело знали. Только вот тебе повезло, дочка у тебя народилась, а у меня верзила и лоботряс никудышный.

– А ты жени его, – предложил Сафронов. – Может, и остепенится Влас твой, в семейную рутину погрузившись?

– А мы? Вспомни нас, Иван? – покачал головой Лопырёв. – Разве остепенила нас жизнь семейная? После венца ещё пуще вразнос ударились, правда, и о деле всегда помнили.

– Мы с тобой дело другое, Гаврила, – обронил Сафронов, наливая себе чая. – Ни мне, ни тебе не повезло. Тебя женили на кошельке отца Дуньки рябой, да и я тоже не по своей воле женился. Вот потому искали счастье мы не дома, не в семье, а в вине и обществе девок распутных.

Выслушав его, Лопырёв задумался, и его лицо осветила широчайшая улыбка.

– А знаешь, что, Иван: выдай-ка свою Анну за моего Власа? – оживился он. – Дочь у тебя одна и сын у меня один, и всё, что от нас останется, им достанется?

К предложению Лопырева Сафронов оказался совершенно не готов. Но как человек бывалый и изворотливый, Иван Ильич мгновенно сообразил, что ответить другу.

– А что, мысль хорошая, Гаврила, – сказал он с улыбкой. – Только Анна моя сейчас в Казани, в университете учится. Вот закончит, тогда и пожалуйста. Вполне возможно я благословлю её под венец идти.

– Другого ответа я и не ожидал от тебя, Ваня, – осклабился Лопырёв. – Ты всегда был сам себе на уме, даже пьяный в стельку. А ежели глубже копнуть? Для чего бабе нужна учёба? Читать, писать умеет, вот и будя. Ей того достаточно. Согласись, чтобы детишек рожать и растить их, много ума не надо.

– Тогда давай хотя бы конца войны дождёмся? – предложил Сафронов. – Да и дочку негоже с учёбы срывать. А свадьба нынче людей не порадует, а обозлит. Кругом горе, а у нас, у купцов, видишь ли, праздник отмечается?

– Иван, не крути мне мозги, я же тебя как облупленного знаю, – возмутился Лопырёв. – Не хочешь свадьбы, так и скажи. И нечего тут то на то, то на сё ссылаться.

– Ну что ты, не горячись, Гаврила, – со страдальческим выражением лицам обратился к нему Сафронов. – Да разве я против породниться с тобой? Ты меня неправильно понял. А война… Я вот чего опасаюсь, вдруг твоего Власа на войну закатают? А там и убить могут, не дай бог! Овдовеет моя доченька, вот чего я опасаюсь?

– Да не заморачивайся ты на сей счёт, Иван? – ухмыльнулся Лопырёв. – Мой сын на войну не пойдёт. Я уже заплатил кому надо и сколько надо. И Власа в покое оставят.

«Подсуетился, значит, скотина», – с озлоблением подумал Сафронов, а вслух, с довольной улыбкой, сказал:

– Тогда всё, считай, что мы поладили. А давно тебя такая удачная мысль посетила?

– Как пить бросил и по бабам мыкаться завязал, – с бравадой сообщил Лопырёв.

От ответа закадычного приятеля у Сафронова глаза полезли на лоб.

– Что ты сказал? Я не ослышался? – воскликнул он. – Я же к тебе только для того и пришёл, чтобы водки попить предложить.

– Всё, отпил я своё, Ивашка, – погрустнел Лопырёв. – А вот чайку давай ещё выпьем. И досуг у меня теперь другой появился. Всё, чем мы раньше с тобой занимались, я в помойку выбросил и забыл, так-то, Ваня.

Сафронов в сердцах отодвинул от себя пустую чашку и накрыл её ладонью, давая понять, что чаепитие закончилось.

– Всё, мне пора, – засобирался он. – Спасибо за чай, но я ещё пойду и водки выпью.

– А уговор наш о женитьбе детей будем считать состоявшимся, Иван Ильич? – не пытаясь его задерживать, поинтересовался Лопырёв.

– Конечно, – пообещал Сафронов. – Не сомневайся, дружище. Если твоего сына на фронт не отправят, значит, и мне беспокоиться нечего.

* * *

Сафронов вышел на улицу в отвратительном настроении. Усевшись в коляску и не обращая внимания на кучера, он грубо высказался:

– Ишь чего удумал, скотина! Своего раздолбая на моей красавице Анечке собрался женить.

В сердцах он изобразил пальцами кукиш и вытянул руку в сторону дома Лопырёва.

– Вот тебе, выкуси, Гаврюша, – прошептал он злобно. – Дочка моя никогда твоему бездельнику не достанется, хоть тресни, хоть лопни, жизнью своей клянусь.

Не слыша команды барина, сидевший на козлах кучер медленно обернулся и уставился на Сафронова.

– А ты чего таращишься, дурак? – разозлился Иван Ильич. – Мы ещё долго будем торчать у этого дома?

– Дык я слова вашего жду, барин? – пробубнил кучер. – Дык, куда ехать, прикажете?

– Да хоть куда! – в сердцах выкрикнул Сафронов. – Только подальше от этого логова.

Пожимая плечами и что-то бормоча под нос, кучер взмахнул кнутом, и… Он не успел подстегнуть им коня. К коляске подошёл крепкий высокий мужчина и удержал его за руку.

– Эй, а ну отпусти мою руку, поганец! – прикрикнул на него опешивший кучер. – Я сейчас тебя…

Сафронов глянул на мужчину и узнал его.

– Савва? Ржанухин? Чего тебе? – обратился он к хлысту. – Чего ты удерживаешь мою коляску?

– Вижу, признал, барин! – одарил его Ржанухин широчайшей улыбкой.

– Ну, признал, и что? – удивился Сафронов. – Ты с каким-то делом ко мне, Савва?

– Так и есть, с делом я к тебе, барин, – отпуская руку кучера, кивнул утвердительно Ржанухин. – Меня к тебе старец прислал. Приглашает он тебя на воскресное соборное радение.

«Вот даже как? – изумился Иван Ильич. – Что же может означать такое приглашение? Какая в этом подоплёка?»

– Ну, хорошо, я приду, – сказал он. – А что, старец так всех, обособленно, приглашает?

– Да нет, не каждого, – осклабился Ржанухин. – Одни голуби сами приходят, они знают, когда и куда. А других, особливых, старец отдельно приглашает и в других местах для них радения устраивает.

– Ну, хорошо, говори, куда и во сколько приходить? – заинтересовался Сафронов, почувствовав пробудившуюся тягу к приключениям.

– А вот сюда и приходи, – загадочно улыбаясь, Савва указал рукой на дом Лопырёва.

– А ты ничего не путаешь, Савва? – изумился Сафронов, проследив за направлением его руки.

– Нет, не попутал я, барин, – хмыкнул Савва. – Вот в эти самые хоромы, из которых ты только что вышел, и приходи.

14

В деревенском доме Звонарёвых с раннего утра суета. Матвей Кузьмич собирается на базар, в город. С пасмурным видом он ходит туда-сюда по избе, заглядывая в углы и всюду, боясь чего-то забыть. Рядом с мужем суетится Марфа Григорьевна.

– А деньги взял, Матюша? – спросила она, останавливаясь посреди избы и заглядывая мужу в глаза.

– Взял, взял, – хмуро ответил он. – Куда же я без денег.

– А ты хорошо их в одёжку спрятал?

– Хорошо, не впервой.

– А еда вот, в узелочке, на столе лежит, – заботливо напоминает Марфа Григорьевна. – Тут тебе на весь день хватит. А что останется, не выбрасывай, домой вези.

Лёжа в кровати, Силантий с ухмылкой наблюдает за стариками. Он отлично понимает нервозное состояние привыкших к тишине и покою деревенских жителей, для которых поездка в город – целое событие.

Закончив сборы, Матвей Кузьмич подошёл к окну и выглянул на улицу.

– Ты кого-то поджидаешь, отец? – поинтересовался Силантий, чтобы отвлечь старика от тревожных мыслей.

– Макарку поджидаю я, – буркнул отец, садясь на табурет у стола. – Не на метле же верхом мне скакать до самой Самары.

– Так ты не говорил мне, что за тобой кто-то заедет, вот я и спрашиваю, – вздохнул Силантий.

– У нас только Макарка почитай каждый день в город ездит, – сказал Матвей Кузьмич, продолжая смотреть в окно.

– А кобыла наша Сонька где? – неожиданно вспомнил Силантий. – Когда я на фронт уходил…

– Была, да сплыла, – отворачиваясь от окна, перебил его отец. – Когда ты на войну ушёл, погибла Сонька наша. Волки, заразы, ночью загрызли её прямо в стойле.

– А как же вы без лошади обходитесь, батя? – удивился Силантий.

– Привыкли уже, – помрачнел старик. – Будто у нас никогда коняги и не было.

Выслушав отца и будто вспомнив что-то, Силантий с трудом поднялся с кровати и подошёл к столу.

– Где пожитки мои, батя? – спросил он, усаживаясь на табурет.

– Где, где… Мать всё постирала, – хмуря лоб, буркнул отец.

– Как постирала? Почему не спросясь? – обомлел Силантий.

– Так одёжка твоя грязной была и воняла смрадно.

– А вещмешок? В нём лежали вещи мои.

– В сундук его определила.

– Так неси его сюда, батя, – тронул его за плечо Силантий.

Не задавая вопросов, Матвей Кузьмич через минуту вернулся, держа в руках вещмешок.

– Вот, сынок, в целости и сохранности вещи твои, – сказал он. – Сам погляди, всё ли на месте. Мы с матерью не заглядывали в него.

Силантий плохо сгибающимися пальцами развязал вещмешок, достал из него свёрток и развернул его. У старика от вида его содержимого вытянулось лицо.

– С-сынок, что это? – прошептал он. – О-откуда у тебя б-богатство такое?

– Это, папа, не богатство, а всего лишь деньги, – ответил Силантий, беря пачку в руки. – Богатство – это жизнь человеческая. Ни за какие деньги её не купишь.

– А-а-а… – Матвей Кузьмич в сильнейшем волнении облизнул языком губы. – А откуда у тебя столько денег, сынок? Я жизнь прожил и никогда не видал эдакого изобилия.

– Раз не видал, то полюбуйся, покуда они есть, – усмехнулся Силантий.

– Да тут целые тыщи… – завороженно глядя на деньги, прошептал отец. – На них, почитай, весь город купить можно.

– Нет, такой покупки нам не надо, – отшутился Силантий. – А вот лошадь, телегу, еду и мази для меня ты сегодня купишь, а то я уже два месяца из избы не выхожу.

Со двора послышался лай собаки. За воротами остановилась лошадь с телегой, с которой сошла Марфа Григорьевна.

– Ну, всё, мне пора, – засобирался Матвей Кузьмич. – Вон матушка уже с Макаркой пожаловала.

Беря котомку и стараясь не смотреть на пачку денег в руках сына, он направляется к двери, но Силантий останавливает его.

– Сколько будет стоить лошадь с телегой вместе?

– Не знаю, сынок, – пожимая плечами, ответил обескураженно старик. – Должно быть, шибко дорого. Сейчас, говорят, цены на базаре ого-го какие!

Силантий отложил крупные купюры в сторону, выбрал несколько достоинством поменьше и протянул отцу:

– Большие не даю, подозрение вызовут.

Матвей Кузьмич берёт деньги и спешно прячет их в карман.

– А с теми, что останутся, как быть? – спросил он. – Потратить на что-то или обратно привезти?

– Это на твоё усмотрение, – ответил Силантий. – Покупай всё, на что хватит. Только внимания к себе не привлекай, чтобы у людей не возникло вопросов, откуда у старика деревенского сумма такая.

– Ну, так что, пойду я, сынок? – дрожащим голосом проговорил Матвей Кузьмич, беря котомку и пятясь к двери. – Макарка такой сукин сын: опоздаешь чуток, ждать не станет.

– Иди, раз так, – кивнул Силантий. – Деньги останутся, табака мне купи побольше. За эти два месяца, что я у вас в избе провёл безвылазно, уши опухли от желанья покурить.

– Так ты что, сынок, и зелье курить пристрастился? – удивился отец.

– На войне все вредные привычки полезными считаются, – заявил Силатий. – Водка и табак вредят здоровью только дома. А там, на фронте, когда того и гляди тебя убьют, водка и табак лекарство наипервейшее, нервы успокаивают.

Дверь вдруг открылась, и в избу вбежала Марфа Григорьевна.

– Ну, чего лямку тянешь, Матвей? – с укором сказала она. – Поспешай давай, покуда Макарка не уехал.

– Бегу, бегу, прощевайте, – оживился старик. – Вечером ждите меня с покупками.

Он как на крыльях выбежал из избы и со всех ног поспешил к поджидавшей его телеге.

– Господи милостивый, да что это с ним? – глядя ему вслед, удивилась Марфа Григорьевна. – Будто хлопец молодой, козликом скачет?

– Значит, радуется чему-то отец, – усмехнулся Силантий. – Вот мы его и обспросим вечером, от чего у него прыти прибавилось.

* * *

Евдокия только-только вымыла в горнице пол и присела отдохнуть. Кроме неё, в избе больше никого не было. «Богородица» Агафья и сестра Мария уехали в Самару осмотреть дом, в котором собирались провести воскресное соборное радение с участием «важных» лиц. Андрон гулял во дворе, и ей выпала минутка побыть наедине со своими мыслями.

«Ну вот, снова тревога обуяла меня, – с тоской думала Евдокия. – Наверное, права Мария, говоря, что я сама притягиваю к себе все беды и несчастья. Всё не то и всё не так в жизни моей несчастной. И вера хлыстовская не приживается во мне, отторгается душой она и сердцем не воспринимается. А вот церковь так и притягивает меня, все помыслы мои к храму Божьему тянутся…»

Из сеней послышались тяжёлые шаги возвращающегося в дом старца, и Евдокия, встрепенувшись, тут же схватилась за ведро и тряпку.

Андрон вошёл в дом как всегда с суровым лицом и недовольным взглядом. Он исподлобья глянул на замершую Евдокию и, покачав головой, сказал:

– Сегодня соборное радение проводить буду, и ты присутствовать должна.

– Я всегда готова к радениям и всё подготовлю к вечеру, – тихо сказала Евдокия.

– Ты не поняла меня, голуба, и не дослушала, – с упрёком высказался старец. – Здесь радение «богородица» Агафья проведёт, а мы поедем туда, где она сейчас обряд готовит.

– Да, поедем, – чувствуя неладное, вздохнула Евдокия.

– Там, куда мы поедем, люди богатые и серьёзные соберутся, – продолжил Андрон. – Они всей душой и сердцем голуби наши, но им не можно вместе со всеми в радениях участвовать.

– Так разве мы не все равны на корабле нашем? – спросила Евдокия. – Вы же в проповедях вещаете, что…

Старец так взглянул на неё, что девушка тут же осеклась, замолчала и опустила голову.

– Не пристало тебе задавать мне вопросы эдакие, голуба! – морща лоб, повысил голос Андрон. – Но я тебе отвечу. На том свете, в Царстве Небесном, все равны будем. А сейчас мы в грешном мире живём. Здесь не каждому можно веру свою напоказ выставлять. Сейчас вера православная верховодит повсюду, а нам, людям божьим, приходится маленько остерегаться церковников.

– И… когда мне собираться? – дрогнувшим голосом спросила Евдокия.

– После вечерней трапезы готова будь, – ответил старец. – Час отъезда за столом озвучу.

* * *

После ухода старца переполняемая противоречивыми чувствами Евдокия вышла на крыльцо. После общения с Андроном у неё разболелась голова и захотелось подышать свежим воздухом.

«О Господи! Боже мой милостивый, – взмолилась отчаянно девушка. – Да когда же всё это закончится? Как я устала от всего, Господи, аж жить не хочется. Но почему эдакая доля выпала мне? Чем я провинилась перед тобой, Господи? Живу как в аду и просвета никакого не вижу. Что бы мне сделать, чтобы исчезнуть, испариться, умереть и не видеть больше этих…»

Открылась калитка, и во дворе появилась Мария. Отвлекаясь от горестных мыслей, Евдокия сошла с крыльца и с подавленным видом направилась ей навстречу.

– Чего это вид у тебя похоронный какой-то, Евдоха? – поинтересовалась Мария, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Идёшь, как спутанная, еле ноги переставляешь.

– Какая есть, не переделаешь, – вздохнула Евдокия. – А чего это ты так рано приехала? Что, в доме том, где радения соборные будут, ты все дела переделала?

– Там слуг полный дом, без меня справятся, – улыбнулась Мария. – Так ты мне не сказала, чего пасмурная такая? Может, стряслось чего за время моего отсутствия?

– Нет, – поморщилась Евдокия, на мгновение представив ненавистное лицо старца. – Просто одна хочу я побыть, и…

Она замолчала, не закончив фразы, но Мария тут же продолжила за неё:

– Побыть одна и Богу помолиться, ты это хотела сейчас сказать, сестра?

– А если и так, тебе-то что с того? – огрызнулась, бледнея, Евдокия. – Тебе вон всё одно, а у меня не так, у меня всё по-другому.

Высказавшись, она развернулась, чтобы уйти, но Мария схватила её за руку.

– Ты опять с Андроном разговаривала? – предположила она. – И чего на этот раз тебе в его речах не понравилось?

– Он мне сказал, чтобы я вечером к радениям готовилась, – ответила Евдокия, мрачнея.

– И чего ты взбеленилась, сестра? – удивилась Мария. – Всем же известно, что нынче воскресенье и все к радениям готовятся.

– Он о других радениях вещал, – с угрюмым видом сообщила Евдокия. – О тех, где богатые люди участвовать будут.

– И? Чего ты взбрыкиваешь? – улыбнулась Мария. – Это же хорошо. А ещё лучше будет, ежели он из них тебе «духовного мужа» подыщет.

– Если тебя это радует, то меня нет, – обиженно поджала губки Евдокия. – Я после слов Андрона себя гулящей девкой почувствовала.

– Эй, сестра, о чём это ты? – вскинула удивлённо брови Мария.

– О свальном грехе, вот о чём, – заливаясь краской, ответила Евдокия. – Я не хочу после радений в чьих-то мерзких объятиях в общей куче валяться. Я по-другому хочу – в чистой кровати, с мужем, Богом данным.

– Э-э-эх, дурёха, – вздохнула Мария. – Радуйся тому, чего есть. Богатый купец завсегда сто сот стоит. Ты вон на Нюрку глянь Крупнову, на Глашку Безрукову, а ещё на Соньку Рябову, на Пистемею Котову. Все они к купцам на радения ходят, и… Ты только погляди на них? Цветут и пахнут!

– А я не хочу, как они, – упрямо твердила Евдокия. – Я хочу…

Откуда-то со двора послышался голос «духовного мужа» Марии Никодима.

– Марья, где ты?

– Ой, мне пора, – заторопилась сестра, а Евдокия с унылым видом пошла в дом.

15

Гавриил Семёнович Лопырёв ужинал в полном одиночестве: жена лечилась в психиатрической больнице, а сын Влас где-то веселился и «бражничал».

Закончив есть, он тщательно вытер рот салфеткой и бросил её в тарелку. В столовую вошёл слуга.

– Чего тебе, Демид? – строго спросил Лопырёв. – Ну? Говори, с чем пожаловал.

– Да там Иван Ильич в дверь стучится, – ответил слуга. – Что делать прикажете?

– Гм-м-м, принесла нелёгкая, – поморщился Лопырёв. – Ладно, впусти, Демид, друга моего закадычного.

Появившийся Сафронов прошёл к столу и уселся напротив хозяина дома.

– Чаю не желаешь? – слащаво улыбаясь, предложил Лопырёв. – Извини, что выпить не предлагаю.

– Я не чаи гонять, а поговорить пришёл, – отказался Сафронов. Грубоватый тон, выбранный им для разговора, не смутил Лопырёва. Он только ещё шире улыбнулся и развёл руками.

– Вот гляжу я на тебя, Ваня, – заговорил он вкрадчиво. – Мы как будто и не расставались вовсе.

– Со дня, когда мы виделись, прошло пять дней, – напомнил Сафронов.

– Ай-я-яй, как много? – ухмыльнулся Лопырёв. – Так чего ты пришёл, Ваня? Опять на попойку меня подбивать? А может быть, сообщить, что передумал свою дочку за моего сына выдавать?

– Я не хочу свою дочь за сына хлыста отдавать, – заявил категорично Сафронов. – Я не хочу видеть свою Аннушку несчастной, ты хорошо меня услышал, Гаврила?

Слушая его, Лопырёв изменился в лице. Глядя на дверь, он крикнул:

– Полина, Авдотья, кто там? Самовар поставьте да лимончик и сахар несите!

Он перевёл взгляд на озабоченное лицо Сафронова и усмехнулся:

– Прознал-таки, Ивашка, что я с хлыстами дружбу вожу?

– Прознал, как видишь, Гаврюшка, – ответил Сафронов. – В тот же день прознал, как только из дома твоего вышел.

– Что ж, скрывать не буду, есть такой грех, – вздохнул Лопырёв. – А вот сын мой, Влас, ни сном ни духом не ведает о моём эдаком пристрастии.

– Трудно скрывать такое «пристрастие», – уколол его Сафронов. – Рано или поздно он всё равно узнает.

– Что ж, чему быть, того не миновать, – пожимая плечами, сказал Лопырёв. – А я и не собираюсь ни от кого прятаться и что-то скрывать. Мои желания для меня закон, а что обо мне думают другие, меня не заботит.

– А что за интерес такой тебя с хлыстами связывает? – полюбопытствовал Сафронов. – Я давно знаю тебя, Гаврила, но никогда не подумал бы, что ты вот так вот возьмёшь и поменяешь свои пагубные пристрастия на что-то другое?

– Видишь ли, старею я, Ивашка, – посетовал Лопырёв. – Да и ты не молодеешь тоже. В жизни я многое повидал и многое испробовал. И вспомнить есть что, да вспоминать «то» не хочется. А вот побывал я на радениях христоверов и всё под корень поменять захотелось.

– А в церковь сходить не пробовал? – усмехнулся Сафронов. – Как мне известно, именно там, в храме Божьем, чаще всего ищут спасения души заблудшие?

– Это как сказать, Ивашка, – вздохнул Лопырёв. – В церковь я ходил всю свою жизнь беспутную. Я привык к поповским проповедям и каялся и постился, но благодать небесная как-то обходила меня стороной. А вот побывал на радениях хлыстов, и сразу зацепило меня за живое. И на душе полегчало, и на жизнь свою я по-другому взглянул.

– И чем же зацепили тебя проповеди хлыстовские? – заинтересовался Сафронов. – Голоссалиями или свальным грехом?

– И тем, и другим, – не стал отпираться Лопырёв. – Поют больно уж сладко девки хлыстовские. Проникновенно, одухотворённо, заслушаешься. Даже в церкви я такого пения не слышал. А грех свальный… Так это их религией не возбраняется, да и мне услада на душу.

Служанки поставили на стол самовар, пироги, порезанный тонкими дольками лимон и вазочку с кусочками сахара.

Лопырёв взглянул на часы и занервничал.

– Что, гостей ждёшь? – с едва уловимой издёвкой поинтересовался Сафронов.

– Жду, Ивашка, жду, – кивнул Лопырёв. – Их сегодня много ко мне пожалует.

– Так что, мне тогда уйти? – сузил хитровато глаза Сафронов. – Даже в необходимости женить своего сына на моей дочери убеждать меня не будешь?

– Буду, обязательно буду, но не сейчас, – поморщился Лопырёв. – Приходи завтра хоть с утра раннего, обещаю, весь день калякать будем и чаи гонять.

– Нет, пожалуй, я останусь, – огорчил его Сафронов. – Мы сегодня ещё чаю не попили и пирогами не полакомились.

– Ну, давай не сегодня, – заёрзал на стуле Лопырёв. – Я же сказал, что ко мне гости вот-вот пожалуют и твоё присутствие может расстроить их.

– Это ты из-за хлыстов меня за порог выставить хочешь, Гаврила? – осклабился Сафронов. – Как я понимаю, у тебя здесь радение намечается?

У Лопырёва сморщилось лицо и отвисла челюсть.

– Хорошо, я тебя понял, ты не против, – вздохнул Сафронов, подставляя чашку под носик самовара. – Я остаюсь, Гаврила, гони не гони. Тем более меня сам старец Андрон на радения в твой дом пригласил.

– Чего-о-о? – округлил глаза Лопырёв. – Ты… ты…

– Да нет, не христовер я ещё, – подмигнул ему озорно Сафронов. – Но приглашение на радение я всё же получил.

* * *

Первыми в телегу уселись пять девушек, самые молодые сектантки, затем Евдокия Крапивина. Старец Андрон залез последним.

– Савва, трогай, – обратился он к Ржанухину, – нам к сроку поспеть надо, так что поспешай, голубок…

На радение к «большим людям» Евдокия ехала с тяжёлым сердцем и отрешённым видом. Она предчувствовала беду и не могла отделаться от этого гнетущего чувства.

Андрон сидел рядом с девушкой.

– Не тужи, голубка, – не поворачивая головы, обратился старец. – Всё хорошо будет. Ты впервой на радение к «большим людям» едешь, а они все богатые и порядочные.

– А мне-то что с того, – вздохнула сокрушённо Евдокия. – Они же придут не просто голоссалии слушать и в плясках радеть.

– Да, не только, – согласился старец. – И «свальным грехом» заниматься будете. Но уясни себе, голубка, что это не грех. И пусть тебя не страшит обряд этот. Взрослая уже.

– Я не могу так, – всхлипнула Евдокия. – Мне перед собой стыдно.

– Стыдно говоришь? – усмехнулся Андрон. – Ты что, первый день у нас гостюешь? Или проповеди мои слышать не приходилось?

– Всё знаю я, – шмыгнув носом, понуро опустила голову Евдокия. – Только не могу себя заставить. Противен мне обряд этот.

– А Иисус Христос никакого совета не даёт? – усмехнулся старец. – Ты же частенько в церковь бегаешь.

Услышав слова старца, Евдокия вздрогнула. Лишившись дара речи, она ещё ниже опустила голову.

– А знаешь, почему иконы не помогают тебе? – вздохнул Андрон. – Потому, голуба моя сизокрылая, что они деревянные. Лишь только я могу дать тебе правильный совет, и он будет действенный.

Евдокия с трудом сглотнула подкативший к горлу ком, но дар речи так и не вернулся.

– Я твой Бог, Евдоха, – повернув к ней голову, повысил голос старец. – А ты одна из нас, вот и помни всегда об этом.

– Всё я помню, – всхлипнула Евдокия. – Так что мне делать-то надо?

– Ничего особенного, – хмыкнул Андрон. – Ты будешь делать всё то, что и остальные. Вы все вместе будете распевать голоссалии, затем радеть скопом. А потом, в конце радений, когда все в кучу свалятся, с тобой рядом будет новенький. Он купец и очень полезный человек для нас.

Некоторое время они ехали молча. Старец, вернувшись из своих размышлений, неожиданно заговорил:

– Ты вот что, голубка моя, исполняй без капризов всё, что купец захочет. И помни, Евдоха, я назначу его твоим духовным мужем, и он всегда будет заботиться о тебе.

Евдокия выслушала Андрона со слезами на глазах. А потом, когда он замолчал, она горько всхлипнула и стала вытирать платком струящиеся по щекам слёзы.

* * *

За столом у Лопырёва уже дважды сменили самовар. Чаепитие продолжалось до тех пор, пока у ворот не остановились телеги приехавших на радение хлыстов.

– Ну вот, наконец-то, – сказал Лопырёв, привставая и выглядывая в окно. – Э-э-й! – закричал он в сторону двери, – убрать всё со стола долой, ж-ж-живо!

Сафронов посмотрел на часы, покачал головой и убрал их в кармашек жилетки, а Лопырёв поспешил встречать гостей.

Слуга открыл дверь, и в дом потянулись одна за другой привезённые Андроном девушки. Старец вошёл последним.

– Здрасьте вам наше, – поклоном головы поприветствовал он купцов. – А теперь дозвольте осмотреть горницу и определить, всё ли готово.

– Да-да, пожалуйста, – проблеял изменившимся от волнения голосом Лопырёв. – Горница вся к вашим услугам. Там всё готово, сами поглядите!

Андрон вошёл в горницу и приступил к осмотру. Он прошёлся туда-сюда и, удовлетворённо кивнув, вышел к ожидавшим его девушкам.

– Начинайте, голубки, – сказал он, обведя их взглядом, и они тут же взялись за дело.

Ржанухин с улицы закрыл ставни на окнах. Девушки тем временем приложили к окнам тюфяки, чтобы заглушить звуки радений. Андрон осмотрел комнату придирчивым взглядом и одобрительно кивнул:

– Всё, сионская горница готова, можно приступать.

– Как приступать? – воскликнул Лопырёв взволнованно. – Так не все же ещё приехали.

– А где они? – бросил хмуро Андрон. – Предупреждён каждый, и время назначено.

– Сейчас все соберутся, с минуты на минуту, – пообещал Лопырёв. – А я покуда охрану пойду проверю, чтобы не было никаких неожиданностей.

Девушки, готовясь к радениям, натягивали на себя белые рубахи. Сафронов украдкой, через щель в двери, не сводил восхищённых глаз с Евдокии, упиваясь её красотой.

Старец Андрон крадучись приблизился к нему и вкрадчиво поинтересовался:

– Как она тебе, Иван Ильич, голубка наша?

Сафронов вздрогнул от неожиданности, но быстро справился с испугом.

– Хороша, ничего не скажешь.

– И ты хочешь обладать ею, барин? – прошептал Андрон.

– Да, хочу, – прошептал обескураженно Сафронов.

– Но для того ты должен вступить на корабль наш своей стопою, Иван Ильич, – прошептал старец. – У нас распутство не приветствуется. Чтобы обладать голубкой нашей, ты должен стать ей «духовным мужем».

– Кем? – вскинул брови Сафронов.

– «Духовным мужем», вот кем, – не замедлил с ответом старец.

– А как я могу стать ей «духовным мужем»? – ужаснулся Сафронов. – Я женат уже и в церкви венчан.

Андрон взял его доверительно под руку и отвел в сторону. Они остановились в углу у закрытого тюфяком окна.

– Все венчаные супруги, взошедшие на наш корабль, прекращают свои брачные отношения, – заявил старец. – Взамен мужчины получают «духовных жён», а женщины, стало быть, «духовных мужей».

Сафронов изумился:

– А Марину Карповну мою, с которой я повенчан, куда девать?

– Да пёс с ней, – ухмыльнулся старец. – По тебе вижу, что ничего тебя с супругой мирской уже не связывает. Вот и живи с ней как живёшь, каждый своей жизнью.

– А с «духовной» как быть? – удивился Сафронов. – Не приведу же я домой свою «духовную супругу».

– Нет, конечно, – усмехнулся Андрон. – Ты же не басурманин с несколькими жёнами зараз жить. Да и не поймут тебя миряне. Твоя «духовная жена», барин, со мной, в общине, как жила, так и жить будет. А встречаться с тобой она будет только на радениях.

– Получается, что я буду только любоваться ею, и всё? – возмутился Сафронов.

– Но почему же, – осклабился Андрон, – плотские связи с «духовными жёнами» не есть грех. Здесь проявляется уже не плоть, а духовная «христова» любовь.

– А кто у вас, «на корабле», может становиться «духовными жёнами»? – полюбопытствовал Сафронов.

– Те, кого я назначу, больше никто, – не моргнув глазом, ответил старец.

Из горницы послышались звуки множества голосов, и старец закончил беседу с Сафроновым.

– Так ты с нами, барин, или нет? – спросил он. – Решай прямо сейчас, иначе…

В дом стали заходить люди. Они раздевались и заполняли горницу. Старец выжидательно смотрел на Сафронова.

Купец в замешательстве не решался дать утвердительный ответ. Он окинул горницу блуждающим взглядом и остановил его на Евдокии. В белой рубахе девушка прекрасна как никогда. Понимая, что в случае отказа «взойти на корабль» ему никогда не обладать красавицей, Сафронов посмотрел на застывшее в ожидании лицо старца:

– Будь по-вашему, я согласен.

* * *

Переоблачившись в белую до пят рубаху и страдая от нерешительности, Сафронов вошел в горницу и занял место среди сектантов. Он был удручён и чувствовал себя неуютно.

Хлысты не обращали на него внимания, с нетерпением дожидаясь старца Андрона. Несколько минут спустя он с важным видом вошёл в горницу, и… Хлысты как по команде упали на колени и протянули к нему руки.

– Христос! Христос! – закричали они возбуждённо. – Благослови! Благослови нас, Христос!

Старец никого благословлять не стал. Он лишь поднял вверх обе руки, и толпа сектантов разом утихла.

– Голуби мои, люди божьи! – обратился он к адептам. – Нет больше радости, когда на корабль наш ступает новая обращённая душа. Восславим же её приход голоссалиями и радением!

Выслушав его обращение, хлысты быстро выстроились в круг. Кто-то вытолкнул замешкавшегося Сафронова в центр, и Андрон начал громко читать «божественную» проповедь.

– Как гласит вера наша, Иисус Христос не родился естественным образом, а был духовным сыном Девы Марии! – заговорил старец проникновенно. – А вот попы из церкви православной, эти чёрные вороны в рясах, эти кровожадные звери, волки злобные, безбожные иудеи, злые фарисеи, ослы сопатые – всё переиначивают!

Он указал рукой на притихшего Сафронова и продолжил:

– Сегодня наши радения я посвящаю «приводу» голубя на корабль нашенский. Сейчас он даст нерушимую клятву хранить тайну нашего учения, не объявляя её ни отцу, ни матери, ни отцу духовному, ни другу мирскому!

Старец поднял вверх правую руку и строго посмотрел на Сафронова.

– Клянись соблюдать тайну о том, что увидишь и услышишь в собраниях, не жалея себя, не страшась ни кнута, ни огня, ни меча, ни всякого насильства!

Лица присутствующих обратились на потрясённого происходящим Сафронова. И, будто попав под власть непреодолимых чар, он, не слыша собственного голоса, выдохнул:

– Клянусь.

Услышав его, старец оживился и обратился к адептам ещё более возвышенно:

– Наш новый голубь, ступивший на корабль только что, женат и обвенчан в церкви православной! Так вот что я скажу ему – все попы поганцы и любодеи потому, что они женаты. Брак и крещения православные есть осквернение. Те, кто вступает в брак по церковным канонам, сознательно губят свою душу. Всем обвенчанным до прихода к нам с женою жить не возбраняется, но только как с сестрою. А у нас дозволяется иметь двух духовных жён. Плотские связи с ними обеими не составляют греха, ибо здесь проявляется не плоть, а духовная, «христова» любовь!

Сафронов ошарашенно слушал ересь, изрыгаемую Андроном. Он потрясён, угнетён и раздавлен. Едва живой, он стоял в центре круга, во все глаза глядя на старца и пытаясь понять – шутит ли тот или говорит всерьёз.

– А сейчас начинаем радения голоссалиями, – вдруг, как из тумана, донёсся голос Андрона. – Будем радеть до тех пор, пока святой дух не снизойдёт с небес в каждого из нас, так как мы, все здесь собравшиеся, люди избранные.

В горнице стало происходить невообразимое. Круг, в котором стоял Сафронов, распался, и хлысты расселись по лавкам, стоявшим вдоль стен. Большинство свечей погасили, и горница погрузилась в полумрак.

Под ритмичное пение, сопровождаемое похлопыванием тактов по колену, то один, то другой сектант выходили на «радельный круг» и пускались в пляс. От всего этого у Сафронова кружилась голова, но он не мог себе позволить встать и уйти.

Хлысты вдруг вскочили разом и встали в круг. Распевая голоссалии, они плавно покачивались, стоя на месте. Но это длилось недолго. Через короткий промежуток времени круг стал оживляться и расширяться.

Затем, как по взмаху волшебной палочки, «хоровод» радеющих сектантов распался. Образовав пары, хлысты запрыгали по горнице туда-сюда. Вскоре и пары распались. Хлысты пошли в пляс по одиночке. При этом они выкрикивали голоссалии с выпученными от натуги глазами.

Шум, визг, стоны переполняли горницу, и среди всего этого хаоса можно было разобрать лишь истеричные выкрики: «ой, бог!», «ой, благодать!», «он, он святой дух!».

Сафронов схватился за голову. Ему с каждой минутой всё больше и больше казалось, что он сходит с ума. Переполняемый отчаянием, он закрыл глаза, и крик вырвался из его груди.

Андрон, расталкивая других, поспешил к нему.

– Кричи, ори, не стесняйся, голубок! – зашептал он в ухо находящегося в истеричном состоянии Сафронова. – Не жалей себя, барин! Волосы рви, рыло царапай, чтобы громче вопль исторгался из нутра твоего! Благодать на тебя нисходит аж с седьмого неба, благода-а-а-ать!

Пелена заволокла глаза, но Сафронов увидел, как Андрон вошёл в круг и сбросил с себя одежду. Оставшись в чём мать родила, он стал кружиться и приседать, ударяя ногами в пол. Следуя его примеру, хлысты стали срывать с себя одежду и в обнажённом виде прыгать, кричать, визжать, радоваться и жестикулировать. Затем женщины распустили волосы и бросились к мужчинам с объятиями и поцелуями.

Сафронов с протяжным стоном закрыл глаза и стал оседать на пол. С ним рядом вдруг появился старец Андрон, держа за руку бледную Евдокию. Старец сорвал с неё одежду, схватил за волосы и повалил на распростёртое тело Сафронова.

– Вот он, муж твой духовный, Евдоха! – процедил он сквозь зубы. – Теперь ты его до скончания века, а я, Христос твой, повелеваю тебе исполнять, как есть, все его запросы и прихоти…

Тем временем в горнице погасли свечи, обессиленные хлысты свалились на пол, отовсюду слышались стоны. Это пришло время кульминационного завершения радений, называемого свальным грехом.

16

Шла зима 1916 года.

Силантий Звонарёв курил в сенях самокрутку, с грустью наблюдая за чистившими во дворе снег родителями. Страшные ожоги, изуродовавшие его руки, не позволяли ему работать физически.

Мягкие хлопья снега падали на крыши домов и устилали двор и дороги. Вокруг было тихо. «Ничего, потерпите немного, – думал Силантий, глядя на стариков. – Весной я изменю вашу жизнь. Перевезу из села в город, дом добротный там куплю, а сам уеду. Далеко, в Китай поднебесный. Там здоровье свое поправлю, от ожогов избавлюсь и снова в Самару вернусь. А там…»

Его мысли прервало появление самого богатого человека в деревне Макара Куприянова. Силантий поправил наброшенный на плечи старенький тулуп, нахлобучил пониже на лоб шапку и вышел из сеней. Стараясь не привлекать внимания гостя, он осторожно прикрыл за собой дверь и, прижавшись к ней спиной, с интересом стал наблюдать за встречей соседей.

Куприянов медленно приблизился к воткнувшему в снег лопату Матвею Кузьмичу и протянул для пожатия руку.

– Доброго здоровьица, сосед, – сказал он. – Вижу, снежок вон кидаешь? Много его нынче выпало, ох, как много.

– А ты чего прохлаждаешься, Макарка? – поинтересовался старик. – У тебя на дворе снега меньше, чем у меня выпало?

– Уж не скажи, – ухмыльнулся Куприянов. – У меня почитай двор твоего больше и, стало быть, и снега в него больше упало.

– Так с чем ты ко мне пожаловал? Не снег же покупать, раз своего достаточно.

– Вижу, и ты не последний хрен без соли доедаешь? – парировал Куприянов. – Лошадку вон какую прикупил. Моя клячей в сравнении кажется.

– Так продай свою и такую же купи? – продолжил соревнование в остроумии Матвей Кузьмич. – У тебя же денег куры не клюют, а ты всё прибедняешься.

– Это злые языки меня богачом выставляют, – «заскромничал» Куприянов. – А я такой, как все. Не богат шибко, да и не беден. А вот ты на какие шиши прибарахляешься? Почитай самый нищий в деревне был, а сейчас вдруг самый богатый.

– Да где там, – вздохнул старик. – Денег на лошадь мне сыночек дал. Он у купца богатого приказчиком состоит. Сам живёт не тужит и нас с матерью не забывает.

– А ты ври-ври, да не завирайся, Матвей, – не поверил ему Макар. – Старший твой сын в Астрахани живёт. Настрогал детишек косой десяток и едва концы с концами сводит.

– Да я тебе про второго говорю, – замялся Матвей Кузьмич. – Он же в Оренбурге…

– А третий и четвёртый? – грубо перебил его Куприянов. – Пантелей с Гурьяном где, сучьи дети? Они ещё с каторги случаем не возвернулись? Как я помню, убили они в Самаре купца Лукьянова, все денежки из его избы вынесли. А ведь немало было денег-то. Сыновей твоих окаянных на каторгу осудили, а денег ведь так и не нашли?

– По напраслине их обвинили, сыночков моих, – помрачнел Матвей Кузьмич. – Это ты указал на них тайно, Макарка, вот их и загребли.

– Э-э-э, да будя чад своих выгораживать, Матвей? – повысил голос Куприянов. – Тати они, и сказ весь! А ты, чую, раскопал их кубышки, вот и живёшь, как барин, и в ус не дуешь.

– А ну вон со двора моего, аспид! – возмутился Матвей Кузьмич. – Ты чего это сыночков моих лаешь? Они горюшко мыкают где-то в Сибири кандальной за грех чужой, а ты…

– Хорошо, хорошо, ухожу я, – попятился Куприянов, видя, что старик Звонарёв берётся за черен воткнутой в снег лопаты. – Только упрядить тебя хочу, Матвей, напоследок. Донесу я на тебя уряднику в полицию. Пущай придут и поглядят, на какие шиши ты богатством обрастаешь.

– Постой, обожди, Макар Авдеевич, – испугался старик. – Не надо никуда доносить. Ежели хочешь, коня своего отдам с телегой вместе, но только не доноси на меня уряднику.

– Что ж, считай, что уговорил, – согласился Куприянов «великодушно». – Конь твой мне понравился. Так и быть, не пойду пока к уряднику. Обманешь, то не взыщи…

Он развернулся и зашагал к выходу со двора и вскоре исчез за воротами.

Напуганный старик заспешил в дом. Следом за ним зашла и Марфа Григорьевна. Она не участвовала в разговоре, но по её лицу было видно, что она всё слышала.

Силантий встретил их, сидя за столом.

– Ой, горе-горюшко камнем свалилось на головушки наши! – с порога заголосил несчастный старик. – Ой, Макарка, поганец глаз завидущий на добро наше положил!

– Что же делать теперь, Господи! – вторя ему, заголосила Марфа Григорьевна. – Макарка-то, аспид, с урядником полицейским Маркелом дружбу водят! Они же нас изничтожат, нехристи проклятущие! Они же нас вслед за сыночками на каторгу упекут?

Силантий не выдержал горестных стенаний родителей и ударил кружкой по столу.

– Угомонитесь! – прикрикнул он на обомлевших стариков. – И коня с телегой вести к нему не надо! Я сам встречусь с ним и по душам поговорю.

– А что проку в том? – всхлипнула Марфа Григорьевна. – Разве Макарку теперь остановишь?

– Я это сделаю, – заверил Силантий родителей сурово. – А как, не ваша забота.

– Сынок, родненький, да он и слухать тебя не станет? – всплеснула руками Марфа Григорьевна. – Ступишь на порог, так он тебя взашей выставит. Ты же вон убогий, хворый весь, а Макарка… Этого борова паскудного оглоблей не перешибёшь.

– Не сумлевайтесь, родители, я найду способ его урезонить, – хмыкнул Силантий, сворачивая самокрутку. – Вы мне, помнится, говорили, что сосед ваш частенько в город ездит?

– Через день, – кивнул Матвей Кузьмич, – а то и каждый день.

– А после своих базарных дел он по какой дороге возвращается? – задумался Силантий.

– Да какая сейчас дорога, сынок? – вздохнула Марфа Григорьевна. – Просека в снегу, санями наезженная. И одна она у нас, не заблудишься.

– А возвращается он, когда небеса темнеют, – продолжил обеспокоенно старик. – Только для чего это тебе знать понадобилось, скажи?

– Встречу его на дороге и поговорю, чтоб из избы за порог не выставили, – признался Силантий. – Да и домочадцев его пугать неохота безобразным видом своим.

– Ты что же задумал, сынок? – простонала Марфа Григорьевна. – Мало ли тебе на войне досталось? Да он тебя зараз на каторгу упечёт вслед за братьями.

– Тогда давайте беды от него терпеть?! – зло усмехнулся Силантий. – Отдадим ему коня с телегой и что? Думаете, он на этом успокоится и отстанет от вас?

– А может, возьмёт он коня да угомонится? – проговорил нерешительно Матвей Кузьмич. – А тебе… Не надо греха брать на душу, сынок?

– У-у-ух, я уже столько грехов взял на душу, батя, что она внутри меня по швам трещит от изобилия, – вздохнул Силантий. – Так что одним грехом больше мне без разницы.

– Нет, не ходи никуда, сынок! – взмолилась мать. – Не зли зазря этого беса Макарку!

– Это уже не вам решать, родители, – сказал как отрезал Силантий. – Мать, ну-ка стол накрывай да щей наливай. Проголодался я нынче что-то, аж желудок сводит, однако…

17

Савва Ржанухин потянул за вожжи и остановил лошадь. Евдокия Крапивина сошла с саней и осмотрелась. В тёплой шубейке, в повязанном по-старушечьи пуховом платке, она топталась на месте, дожидаясь, когда Савва уедет.

Когда сани скрылись из виду, девушка свернула на другую улицу и поспешила с оглядками в направлении церкви.

* * *

К её приходу молящихся внутри огромного соборного храма было немного. Трижды перекрестившись и отвесив поклоны, Евдокия прошла к правому пределу и остановилась перед иконой Николая Чудотворца. Глядя на лик святого, она снова трижды перекрестилась и бросила беглый взгляд на батюшку.

Он стоял к ней спиной на амвоне и певучим звонким голосом читал молитву. Батюшка был молод и красив, и Евдокия давно обратила внимание на его приятную притягательную внешность.

В это утро девушка молилась особо горячо, позабыв обо всём на свете. Она обращалась к ликам святых, моля их о прощении всех своих вольных и невольных грехов и прегрешений. Она просила святых заступиться за неё перед Господом Богом и позаботиться о воюющем где-то муже.

Шепча молитвы, Евдокия во все глаза смотрела на иконы. Ей казалось, что святые говорят с ней, и она сердцем, как губкой, впитывала благодать, исходящую от икон, и никак не могла насладиться ею.

Евдокия пришла в себя после окончания службы. Батюшка как раз приступил к совершению обряда поминовения по безвременно погибшим на войне. В другой части храма еще один священнослужитель начал крестить детей. А молодой батюшка вдруг подошёл к Евдокии и, глядя ей в глаза, улыбнулся.

– Я тебя иногда вижу в стенах храма, сестра, – произнес он чистым, проникновенным голосом, заставившим затрепетать и сжаться сердце Евдокии. – И всегда читаю я на лице твоём горе и печаль. Может быть, ты желаешь исповедоваться, но не можешь решиться на это святое таинство?

– В-вы п-правы, б-батюшка, – растерялась Евдокия. – Я редко прихожу в стены храма… Только когда невмоготу становится. Ходила бы чаще, да нет такой возможности.

– Вижу, ты в секте хлыстов состоишь, сестра? – ненавязчиво поинтересовался батюшка. – А может быть, скопцов, что ещё хуже. А ещё читаю я на твоём лице, что тебе там несладко приходится.

Глядя на батюшку и слыша его проникновенный, волнующий её голос, Евдокия вдруг почувствовала потребность всё рассказать ему. Но старец Андрон требовал от адептов никогда никому ничего не говорить, что происходит в стенах секты.

– Да, я христоверка и не отрицаю этого, – вздохнула девушка. – А в храм Божий влечёт меня обречённость. Я хочу стоять в толпе прихожан храма, креститься, молиться, ставить зажженные свечи перед иконами, а после ощущать внутри себя благодать душевную.

– Значит, сознание твоё ещё не погубила до конца сектантская короста, – улыбнулся батюшка. – Ты бы причастилась, сестра, исповедовалась и покаялась перед Богом в грехах своих? Господь наш человеколюбец. Он выслушает тебя, поймёт и простит, как поступает со всеми заблудшими душами.

– Нет-нет, не могу я так? – испугалась Евдокия. – Я уже год как христоверка. Теперь община моя семья.

– Семья твоя дома должна быть, а не на «корабле» хлыстовском, – вздохнул батюшка. – Или здесь, в стенах храма, всегда ждут тебя любовь и понимание.

– Нет у меня семьи и дома тоже нет, – смутилась Евдокия. – Родители как выдали меня замуж, так крест на мне поставили. А когда узнали, что в христоверах я, то и вовсе порог избы переступать запретили.

– Я подумаю, как помочь тебе, – сказал задумчиво батюшка. – Но моя помощь будет действенна лишь тогда, если ты сама этого захочешь. А сейчас прости, занят я. Но ты всегда можешь меня здесь найти.

Поклонившись Евдокии, он отошёл к двум старушкам, терпеливо дожидавшимся его в стороне, а Евдокия, поправляя на голове платок, направилась к выходу.

* * *

В домашнем кабинете купца Сафронова полная тишина. Иван Ильич с запрокинутой головой и с закрытыми глазами дремлет в кресле. Лицо его выглядит спокойным. В кресле напротив, с книгой в руках, расположилась Марина Карповна.

Открылась дверь, и в кабинет вошёл Лопырёв. При его появлении Марина Карповна встала с кресла и тронула мужа за плечо:

– Ваня, проснись, к тебе Гавриил Семёнович пожаловал.

Сафронов встрепенулся, с трудом открыл глаза и обвёл кабинет бессмысленным блуждающим взглядом.

– Иван Ильич, Ваня, да что это с тобой? – воскликнул гость, стараясь выглядеть бодро и непринуждённо. – Ты выглядишь побитой собакой, дружище?

– Я не только выгляжу, но и чувствую себя побитой собакой, – с усилием ответил Сафронов.

– Ничего не понимаю, – разводя руки, вздохнул участливо Лопырёв. – Ты же здоровый мужик, Ваня. Когда ты упал тогда на пол, я сначала подумал, что ты выкидываешь какой-то крендель. А потом, когда закатил ты, как девица, глазоньки, я грешным делом подумал, что душа из тебя вон.

– Я ничего не помню, – закрывая глаза, прошептал Сафронов. – Будто в яму провалился…

Марина Карповна подошла к столу, взяла в руки графин, но он оказался пуст. Вздохнув и покачав головой, она вышла из кабинета.

– Да-да, Марина, сходи, пожалуйста, за водичкой да задержись на кухне некоторое время, – слащаво улыбаясь, проговорил вслед Лопырёв. – Мне с Иваном Ильичом кое-какие неотложные делишки обсудить надо.

Услышав его, Марина Карповна обернулась, смерила гостя презрительным взглядом и гордой поступью вышла из кабинета.

Как только за ней закрылась дверь, Лопырёв набросился на Сафронова с упрёками.

– Ну и наломал ты дров, Ивашка! О-о-ох, и наломал! – заговорил он раздражённо. – Чуток бы, и всё… Мы-то изначально подумали, что на тебя благодать снизошла небесная, а ты… Я к доктору тебя велел доставить, и он едва спас тебя от смерти.

– Так разве я мог помыслить, что эдакая оказия со мной случится, – прошептал Иван Ильич. – Свет померк в глазах, и вот… Извини, больше ничего не помню.

Заломив за спину руки, Лопырёв прошёлся по кабинету. Затем он вернулся в кресло и, подавшись вперёд, всмотрелся в лицо Сафронова.

– А девка та, которую старец женой твоей духовной назначил, легла с тобой рядышком, – злорадствовал он, стараясь сделать больнее и без того страдающему от недуга Сафронову. – Она ко всему была готова, а ты…

– И этого я не помню, – облизнув губы, прошептал Иван Ильич. – Лишь туман и мрак в голове.

– Ты уже два месяца на корабль не заглядываешь, – перешёл на зловещий шёпот Лопырёв. – Старец беспокойство проявляет.

– А-а-а, так это он тебя ко мне прислал, – через силу усмехнулся Иван Ильич. – Сам-то ты и не думал меня навестить и о здоровье моём справиться.

– Не надо выдумывать, не так всё было, – помрачнел Лопырёв. – Я несколько раз повидать тебя пытался, да доктор не позволял. Да и супруга твоя в дом меня не впускала.

– Верю, Марина моя такая, – ухмыльнулся Иван Ильич, с теплотой подумав о жене. – Такой уж у неё характер.

– Старец тебя видеть желает, – хмыкнул Лопырёв. – Дело у него неотложное появилось.

– Скажи, что я ещё болен, – поморщился Иван Ильич.

– Я с доктором разговаривал, – потягиваясь, сказал Лопырёв. – И он заверил меня, что скоро хворь с тебя сойдёт. А старец девку твою от всех оберегает. Так что выздоравливай поскорей, Ивашка. Время твоё на небеса отправляться ещё не пришло.

В кабинет вернулась Марина Карповна с полным графином, и мужчины прекратили разговор.

– Ну, всё, Иван Ильич, нам пора прощаться, – засобирался Лопырёв. – Так что мне передать Андрону?

– Передай, что я рад буду с ним встретиться и обсудить все дела, – закрывая глаза, сказал Сафронов. – Но только…

Недосказанную фразу за него закончила, наливая из графина в стакан воду, Марина Карповна:

– Иван Ильич займётся делами, когда сможет обходиться без посторонней помощи. А сейчас ему надо принимать лекарства и ложиться в постель. Дела, они и есть дела. Мы все помрём, а они останутся.

18

Лошадка легко бежала по накатанной в снегу дороге. В санях, на ворохе сена, возлежал в тёплом тулупе Макар Авдеевич Куприянов.

Когда до деревни осталось несколько километров, лошадь неожиданно занервничала и стала сбавлять ход. Необычное поведение животного насторожило Куприянова.

– Эй, что с тобой, коняга? – забеспокоился он. – Волков, что ли, почуяла, животина безмозглая?

Привстав, Куприянов извлёк из-под себя ружьё, проверил в стволах патроны и осмотрелся.

– Волков вроде не видать, – успокаивая себя, проговорил он. – И впереди на дороге я никого не вижу. Эй, коняга, а ну поспешай. До деревни уже рукой подать, и мы с тобой изголодались, да и намёрзлись тоже.

Он подстегнул лошадь вожжами, но она продолжала упрямиться.

– Эй, да что на тебя нашло, животина? – воскликнул возмущённо Куприянов. – Желаешь, чтобы я взял кнут и хлыстал тебя для поднятия прыти?

Он отложил ружьё в сторону, взял кнут, замахнулся, и вдруг… Кто-то вырос сбоку из сугроба и запрыгнул к нему в сани.

У Куприянова душа ушла в пятки. Он не понял, что случилось, и инстинктивно попытался отбиться от «попутчика». Не зная, с кем имеет дело, с человеком или зверем, содрогаясь от ужаса, Макар истерично завопил:

– Э-э-эй, кто ты? Э-э-эй, чур от меня, чур!

Тяжелый удар по голове, и Куприянов, хрипя и дёргаясь, потерял сознание.

* * *

Куприянов открыл глаза и поморщился от сильной головной боли. Он попробовал пошевелить руками и ногами, но они были крепко связаны. Закрыв глаза и превозмогая боль, он попытался сосредоточиться. Сидящий впереди человек управлял лошадью.

– Эй, ты, – прохрипел он в спину вознице, – кто ты такой? Почему ты напал на меня, и…

Управлявший лошадью незнакомец услышал его и крикнул, не оборачиваясь:

– Кто я? А демон я неприкаянный! Ловлю ночами людишек заблудших и на погибель их веду!

Услышав ответ, Куприянов затрясся от страха. У него всё пересохло в горле, и зубы застучали как палочки по барабану.

– Э-э-эй, разбойник! – позабыв о головной боли, завопил он. – А ну останавливай лошадь и освобождай меня от пут.

– Не ори, не мешай мне думать, как сгубить тебя, грешник! – прикрикнул на него незнакомец. – Или в поле завезти подальше от дороги и засыпать снегом вместе с санями и конём? А может быть, в лес податься и волкам отдать на съеденье? Что выбираешь, скажи?

Куприянов промолчал. У него пропал голос. Спазм парализовал горло, и он едва дышал.

– Молчишь, сквалыга? – захохотал возница. – А я знаю, что с тобой сотворить! Я сейчас прокачу тебя с ветерком, да так, чтобы дух из тебя вылетел вон. Ежели не подохнешь, то в реке утоплю! Как, нравится тебе эдакое моё решение?

Он замахнулся кнутом и с силой хлестнул по крупу лошадь. Не привыкшая к такому обращению, она взбрыкнула от боли и помчалась вперёд, закидывая задние ноги.

– Придержи, не губи скотиняку, ворог! – обретя дар речи, завизжал в панике Куприянов. – Я ж… Я ж…

Полозья обо что-то ударились, сани подпрыгнули, и он едва не вылетел из них в придорожный сугроб.

– Что, не навалил в штаны ещё, супостат? – хохоча, прокричал возница. – Видишь, какое я тебе удовольствие оказываю перед смертушкой лютой? Мчишься по снежку, да в лёгких саночках! Сейчас ходу прибавлю, и небеса в овчинку покажутся, а землица колесом пойдёт! Вот это езда, дух захватывает! Там, в аду кромешном, ты ещё долго вспоминать её будешь!

Громко хохоча, он безжалостно хлыстал кнутом лошадь, и она, обезумев от боли, неслась во всю прыть, на которую только была способна.

– П-придержи… н-не губи, – простонал Куприянов. – Ты же не только меня, но и себя угробишь.

– Придержать? – прекратив хохотать, ухмыльнулся возница. – Да ты что? Я не могу отказать себе в удовольствии мчаться сравнимо с ветром!

Куприянов в отчаянии хватается связанными руками за бортик саней.

– Чего ты хочешь от меня, разбойник? – хрипит он сорванным голосом. – Ты же неспроста меня эдак допекаешь.

– Тебя в аду допекут, собака! – выкрикнул возница. – А я лишь покатаю тебя, вдосталь потешусь, и… А ну держись, душа вражья!

Куприянов больше не кричал. С закрытыми глазами он, съёжившись на дне саней, причитал и молился. Мимо с большой скоростью проносились деревья, сани неслись уже вдоль речного берега.

– Ну что, по сердцу тебе поездка наша? – точно из колодца, прозвучал вдруг голос возницы. – Сейчас так похлещу твою коняку, что крылья у неё вырастут!

– Постой, уймись, проси, что надо, тать? – взмолился едва живой от страха Куприянов. – Я всё отдам тебе… Всё, всё, что только попросишь. Только останови лошадь, ради Христа останови!

– Рад бы, да не могу! – будто не слыша его мольбы, продолжил издеваться возница. – Я же не Господь Бог, а демон! Это Бог прощает кающихся грешников, а я… Я гублю их плоть, а души с собой в ад забираю!

С громким хохотом он щёлкнул кнутом и хлестанул вдоль спины лошадь. Несчастное животное взвилось на дыбы и рванулось вперёд, едва не опрокинув сани.

– Оставь, останови лошадь, бесовское семя! – скулил в отчаянии Куприянов. – Богом молю, останови! Я же… Я же ничего тебе не сделал…

– Что, не помогают молитвы, грешник? – прокричал возница, замахиваясь кнутом. – Бог помогает чистым душою людям, а не таким, как ты, хапугам и завистникам!

Торчащие из сугробов верхушки колючих кустов чилиги хлыстали Куприянова по лицу и связанным рукам. Свистел, щёлкал кнут в руках демонического возницы, и сани мчались в чёрную ночную мглу. Куприянов кричал в отчаянии и подпрыгивал в санях, как мячик. Подгоняемая кнутом обезумевшая лошадь мчалась вперёд, и вдруг… Резким рывком она свернула влево. Бешеный темп швырнул сани в сторону и… С замирающим сердцем Куприянов осознал, что вместе с санями он проваливается в бездну.

* * *

Настала полночь. В окнах деревенских изб давно погасли огоньки, и только в избе Звонарёвых горели лампадка у икон и свеча на столе.

Матвей Кузьмич и Марфа Григорьевна со слезами на глазах молились. Обращаясь к святым, они просили их образумить «ополоумевшего» сына, который ещё с вечера оделся потеплее и куда-то ушёл.

Закончив молиться, они встали с колен и ещё некоторое время стояли, глядя на иконы и думая каждый о своём.

– Кабы знать, где сейчас Силашка наш, – вздохнув и перекрестившись, первым прервал молчание Матвей Кузьмич. – Ни словом, ни полсловом не обмолвился, куда подался и по какому делу пошёл.

– Сердцем беду чую, – всхлипнула Марфа Григорьевна. – Сдаётся мне, что сынок наш, неслух, к Макарке-злыдню подался, чтоб ему пусто было.

– И я эдак же кумекаю, – выслушав супругу, вздохнул Матвей Кузьмич. – Что там сыночек наш преподобный учинит, ума не приложу. Но Макарка нас опосля всех со свету сживёт.

– Он будто с цепи сорвался, сыночек наш, – вытирая кончиками платка выступившие из глаз слёзы, посетовала Марфа Григорьевна. – На войну уходил, такой ласковый был добрый, а сейчас? Сейчас я не только глядеть на него боюсь, но и стоять рядом тоже.

Матвей Кузьмич с унылым видом подошёл к столу, уселся на табурет и сложил перед собой руки.

– Все на войну уходят хорошими да пригожими, – вздохнул он, – а возвращаются зверями лютыми. Война, матушка, это зло, всюду горе и смерть сеет. Вот такая жизнь пёсья и делает из добрых людей жаждущих крови убивцев.

Марфа Григорьевна присела перед мужем за стол и сложила перед собой руки.

– А деньжищ сколько Силашка с собой привёз, отродясь столько не видывала, – шёпотом заговорила она. – Как увидала я деньги-то его, аж чуть на пол не рухнула.

– Забудь, – поморщился Матвей Кузьмич. – Это его деньги, вот пусть и распоряжается ими как захотит.

Некоторое время старики молчали в глубокой задумчивости и, не мигая, смотрели на стол.

– Вот вспомнил сейчас, что Силашка наш вовсе не праведником, а бедовым мальцом рос, – расправил плечи Матвей Кузьмич. – Завсегда что-нибудь эдакое выкидывал.

– А я его другим помню, – вздохнула Марфа Григорьевна. – Ласковым и добрым. Силашка наш ещё в отроческие годы всё знал и всё умел.

– И красив был, будто девка красная, – поддакнул Матвей Кузьмич. – Не под стать братьям старшим.

С улицы послышался лай собаки, а затем стук в дверь. Старики недоумённо переглянулись.

– Матвей, глянь кто там? – испуганно пролепетала Марфа Григорьевна. – Уж не сыночек ли наш возвернулся?

– Ежели Силашка бы пришёл, то собака не лаяла бы, – нахмурился Матвей Кузьмич и пошёл к двери. – Тут кто-то чужой в избу стучится.

Он отодвинул запирку, и в избу вбежала сама не своя Степанида Куприянова.

– Соседи, муж мой не у вас гостюет? – выкрикнула она с порога.

Марфа Григорьевна в замешательстве посмотрела на неё и перекрестилась.

– А с чего ты взяла, что Макарка твой может у нас быть? – покосившись на мужа, поинтересовалась она.

– Давеча, с утра ещё, когда в город собирался, Макар попутно мыслил к вам по какому-то делу заехать, – сказала Степанида, блуждающим взглядом осматривая избу.

– Был он у нас, заглядывал, – поморщился Матвей Кузьмич. – В самый раз утром дело было.

– Уже ночь на дворе, а его всё нет! – всхлипнула Степанида. – Куда же он запропастился, Макарка мой?

– Да мало ли куда? – пожимая плечами, пробубнил Матвей Кузьмич. – В городе в гостях задержался. Разве ему в Самаре негде остановиться?

– Если бы он в гости поехал, то упредил бы меня заранее, что задержится, – дрожащим от слёз голосом вымолвила Степанида. – А сегодня он пораньше возвернуться обещал.

– Не боись, черти не унесут твоего Макарку, – с неприязнью высказался Матвей Кузьмич. – Он и сам похлеще всех чертей будет. Ты бы шла лучше домой, Степанида, а не мыкалась ночью по дворам. В избе своей дожидайся Макарку, у печи сидя. А он, как объявится, так прямиком домой подастся. Здесь, в деревне, никто особливо его не приветит и в гости не ждёт.

Заливаясь слезами, Степанида выбежала из избы. Старики в раздумье, будто договорившись, повернулись к иконам лицами и опустились перед ними на колени.

* * *

Развёрнутые оглоблями в сторону берега сани прочно застряли в полынье. Лошадь, запутавшись в сбруе и вожжах, лежала на берегу, у самой кромки воды, судорожно дёргаясь и силясь освободиться. Связанный по рукам и ногам Макар Куприянов сидел в санях. Одежда на нём промокла, а холодная речная вода доходила до горла.

Выбравшись из сугроба, в котором он оказался, вылетев из саней, Силантий достал из валенка нож и освободил лошадь от сбруи и вожжей. Освободившись от пут, та вскочила на ноги, затем выбежала на дорогу и помчалась в направлении деревни.

Убрав нож, Силантий подошёл к берегу, присел у кромки воды и посмотрел на тонущего в полынье Куприянова.

– И как ты там, Макарка? Тепло ли тебе в водице студёной или холодно?

– Всё, будя чудить, – отозвался, стуча от холода зубами, Куприянов, – сам видишь же, что утону я сейчас.

– И не просто вижу, а жду не дождусь, когда ты камнем ко дну пойдёшь, – рассмеялся Силантий. – Вот когда башка твоя под водой скроется, тогда я и уйду.

– Скажи, за что ты подверг меня пытке эдакой? – закричал вне себя Куприянов. – Что я тебе сделал, скажи?

– Мне ты не сделал ничего, а вот людям в деревне много зла причинил, – ответил Силантий. – В долги всех вогнал, забираешь у них всё, что захочешь.

– Ложь! Всё навет на меня! – закричал истерично Куприянов. – Это злые языки меня обгаживают!

– Люди всей деревней попусту трепаться не будут, – усмехнулся Силантий. – А ты тони, тони себе, негодник. Это сначала водица студёной кажется, а потом, когда в ад входить будешь, там и согреешься.

С каждой минутой сани всё глубже и глубже оседали в реку, а вместе с ними и Куприянов.

– Ты погляди, я же утону сейчас? – простонал он в отчаянии. – Ты же грех смертный на душу берёшь.

– Э-э-э… Да у меня на душе уже столько грехов, не счесть! – захохотал, развеселившись, Силантий. – Душа у меня, как уголь, чёрная! А греха за то, что тебя утопил… Не-е-ет, твоя погибель доставит радость всей деревне! Так лучше молись, пока жив ещё, а не спорь со мной – жить тебе или не жить, понял?

– Может, и помолился бы, да некому, – захныкал Куприянов. – Нет тут моего бога, нет!

– Как это нет? – удивился Силантий. – Понятное дело, Бога никто не видит, но Он всегда со всеми рядом, не сомневайся, Он здесь.

– Бог мой во плоти, и он здесь быть не может, – выкрикнул, хныча, Куприянов. – Мой Христос… Он среди людей живёт!

– Постой, где-то я уже это слышал? – ещё больше удивился Силантий. – Ты что, христовер убогий, Макарка? Поди на борту корабля хлыстов себе местечко пригрел.

– Хлысты смрадные греховодники, а я из другого теста вылеплен, – отозвался, рыдая, Куприянов.

Услышав его ответ, Силантий даже привстал от изумления.

– Из другого? Это из какого же?

– Что ни на есть праведного, – всхлипнул, отвечая, Куприянов. – Оскоплённый я… И Прокопий Силыч Христос мой.

– Значит, ты скопец, чёрт поганый? – рассмеялся Силантий. – Сдаётся, что ты ещё понадобишься мне. Но завтра… Завтра ты к Матвею Кузьмичу Звонарёву наведаешься, в ножки ему поклонишься и прощения попросишь за то зло, что ты причинил ему.

– Зло? Матвейке? – воспрял духом Куприянов. – Да ни в жизнь такого не было, поверь?

– Не трепись, а то передумаю и тонуть тебя здесь оставлю, – прикрикнул Силантий, беря в руки вожжи и бросая конец Куприянову. – На-ка вот, держи, иуда…

– Дык как же я? Руки-то связаны? – прохныкал тот.

– Зубами держи, ежели жить хочешь, – рыкнул на него Силантий. – Не полезу же я в воду подсоблять тебе на берег выкарабкиваться.

Изловчившись, Куприянов ухватился связанными руками за конец вожжей, брошенный Силантием.

– Видать, шибко жизнью дорожишь, тварь подколодная, вон как цепляешься, – вздохнул тот. – Ну, держись крепче, скопец. Я начинаю тебя вытаскивать…

19

Георгий Стрельников, иерей Самарского кафедрального собора имени Покрова Божьей Матери, неожиданно появился в Зубчаниновке и пришёл в молельный дом христоверов. Теряясь в догадках относительно его визита, старец пригласил его за стол. Андрон не раз видел молодого красивого священника, но лично беседовать им пришлось впервые.

– Я хочу спросить у тебя, Андрон, ты не сердишься, что я без приглашения пожаловал на корабль твой? Кажется, именно так вы, христоверы, называете свою обитель.

– Да я рад тебя приветствовать на корабле нашем, батюшка, – ухмыльнулся старец. – А сержусь ли я на тебя? Гм-м-м… Не вижу в том надобности. Ну, пришёл к нам в гости, значит, пришёл.

– А пришёл я познать смысл веры вашей, который, как ни стараюсь, никак понять не могу, – сразу перешёл к делу иерей. – Я много всякой всячины слышал о вас и учениях ваших. И в беседе с тобой хочу увидеть черту, отделяющую правду от кривды.

Выслушав гостя, Андрон натянуто улыбнулся.

– Ответ мой таков будет, – медленно заговорил он. – Напраслину на нас возводят, батюшка, как есть говорю. Мы не порываем связи с православием и в церковь исправно ходим. Охотно чтим все догмы и традиции православные. Ну а кто, выходя из церкви, на радения к нам идёт, так мы завсегда пожалуйста. Милости просим всех и каждого. У нас не принято гнать взашей тех, кто душой и сердцем к нам тянется.

– Тогда что вы проповедуете в стенах ваших, отличное от проповедей в храме православном? – поинтересовался иерей, глядя в прищуренные глаза старца. – Чем морочите прихожанам головы, что они на радения ваши гуртом идут?

– Мы проповедуем аскетизм и безбрачие, – усмехнулся Андрон, отвечая. – И заповеди наши просты в разумении: хмельного не пейте, плотского греха не творите, не женитесь, а кто женат, как с сестрой, с женой живите; не женимые не женитесь, женимые разженитесь.

– Действительно всё просто, – вздохнул иерей. – А про свальные грехи почему же умалчиваешь? Про оргии развратные почему не говоришь?

Выслушав его, старец выпрямился, будто готовясь к рукопашной схватке, расправил плечи и с блуждающей улыбкой ответил:

– Наговор и напраслина, эдак я называю все худое, что про нас болтают. Злые языки не отрежешь и лживые рты ничем не заткнёшь.

– А голоссалии и пляски греховные вы тоже молитвой называете? – наседал иерей. – И Христа назначаете сами? Это же ересь и страшный грех.

– И «то» тебе, и «сё» не нравится, батюшка, – вздохнул Андрон. – А люди-то к нам на радения, как ты сказал, гуртом бегут. Скучают они на проповедях ваших и, стало быть, в вероучениях сомневаются. А чего пляшем мы на радениях наших, да чтоб радость в души прихожан вселить. Ты Библию почитай, батюшка. Надобно молиться по старинке, как молился царь Давид для спасения душ. А, молясь, он скакал из всей силы перед Господом!

– Это всё от лукавого, – поморщился иерей. – И от секты вашей всё больше бесовщиной попахивает. Нет от вас пользы для людей, нету!

Андрон с откровенностью искреннего убеждения покачал головой.

– Не понимаем мы друг друга, батюшка, чую, что и не поймём, – высказался он, вздыхая. – Какая польза людям про Бога знать и святых, которых он не видит и помощи от них не получает. Люди не познают Бога, не видя Его живым. А вот мы открываем им Бога живого, и они нам благодарны за то.

– Да это же грех великий Господом представляться? – возмутился иерей. – Ты что, не боишься гореть в аду, безумец?

– Ад не для нас, не такие мы! – улыбнулся довольно старец. – Для нас на горе Арарат уготовлены райские пущи. А вот вы, попы, только и думаете, как бы что содрать с живого и с мёртвого. А в Евангелии прямо сказано: что даром получаем, то даром давайте, и ищущему у тебя рубаху отдай и кафтан ему.

* * *

Мария Крапивина притаилась в сенях у слегка приоткрытой двери. С замирающим сердцем она внимательно слушала, о чём говорили старец и его гость. В это время с улицы в сени вошла Евдокия. Мария резко обернулась и приложила к губам палец:

– Тс-с-с…

– Эй, ты чего? – удивилась Евдокия.

– Там к старцу батюшка пришёл, – прошептала Мария и снова прикоснулась ухом двери.

– Батюшка? А зачем он здесь? – насторожилась Евдокия.

– Кабы знать, – пожимая плечами, прошептала сестра. – Сидят вон битый час за столом и лясы точат.

– Да? А о чём? – тоже перешла на шёпот Евдокия.

– О Боге и ещё о чём-то, – выпалила Мария. – Я не понимаю, о чём.

– Тогда отойди, дай я послушаю? – предложила Евдокия.

– Что про тебя, думаешь, калякают? – недовольно буркнула, отходя в сторону, Мария.

– Откуда мне знать? – прошептала Евдокия. – Хочу услышать, для чего это батюшка к Андрону пожаловал. Ведь нет промеж них ничего общего.

– Значит, есть, – нахмурилась озабоченно Мария. – Жалко, что они будто не говорят, а перешёптываются. А я…

– Тс-с-с, не мешай слушать, – приложив к губам палец, остановила её сестра.

* * *

– Вы вот ночами радения свои бесовские проводите, а это значит только одно, что не всё у вас чисто и ладно, – продолжая разговор, сказал иерей. – Ночами праведники дома спят, а те, кто Сатану почитает, в самый раз свои чёрные мессы справляет.

Андрон вопросительно взглянул на него, не понимая, к чему тот клонит.

– Почему вы радеете в поздний час? – продолжал задавать вопросы иерей. – Ночами все помыслы и проповеди от лукавого, не от Бога.

– И вы, случается, проводите по ночам свои богослужения, – осклабился старец. – И мы не все радения ночами проводим. В большинстве своём вечерами. Да и вечерние молитвы вы в храме тоже исправно чтите. Пасха, Рождество, крещение… Тебе ещё назвать несколько обрядов, которые вы ночами проводите?

Иерей удивился, но быстро взял себя в руки.

– Те обряды, которые мы ночами проводим, не от лукавого, а по воле божьей, – уводя глаза в сторону, сказал он.

– Ну вот, оказывается, и вы, попы, выдумщики и пройдохи, – усмехнулся Андрон. – То Бога небесного выдумали, то обряды ночные божьей волей обрекли. Но ведь православную церковь основали не попы, а апостолы. Апостолы посеяли, а попы плоды пожинают. И ничего супротив этого не поделаешь, так ведь, батюшка?

Иерей промолчал, почувствовав, что победителем из спора с этим умным стариком ему не выйти.

– А чего это ты глаза прячешь, батюшка? – заинтересовался Андрон. – Может, самовар поставим и чайку попьём?

Иерей поморщился. Он пришёл говорить с тёмным безграмотным человеком, а натолкнулся на изворотливого ловкача, который сейчас, ради забавы, словно издевался над ним.

– Пожалуй, мне пора, – вздохнул иерей, поднимаясь. – Я же только на минутку заглянул, а проговорил уйму времени.

– А что, заходи, ежели заскучаешь среди икон своих, батюшка, – не стал его удерживать Андрон. – Кто-то когда-то говорил, что из споров рождается истина. А истина – путеводная звезда горемычному народу нашему.

* * *

Евдокия и Мария Крапивины отпрянули от двери прежде, чем выходивший из избы батюшка открыл её. Сёстры спешно сбежали по ступенькам крыльца, остановились под окнами дома и сделали вид, что беседуют друг с другом.

Иерей Георгий в сопровождении Андрона вышел из дома и, проходя мимо сестёр, внимательно осмотрел их обеих. Евдокия смутилась под его взглядом и отвернулась, а Мария, напротив, преобразилась и раскраснелась.

Иерей вышел со двора, уселся в сани и уехал. Андрон проводил его долгим взглядом.

– Ступай за мной, голубка, – сказал он Евдокии. – Побеседовать с тобой надо.

С понурым видом девушка поспешила к крыльцу.

– Как считаешь, что наговорил поп старцу? – встревожилась Мария. – Ты что-нибудь слышала, Евдоха?

– Нет, ничего, – поспешно ответила Евдокия. – Но если Андрон позвал меня поговорить, значит, батюшка приходил к нему с разговором обо мне.

– Ты в этом уверена? – ужаснулась Мария.

– Нет, не уверена, но чувствую, что не к добру всё это…

* * *

Когда Евдокия вошла в горницу, старец сидел за столом.

– Тебе интересно знать, Евдоха, какого ляду приходил этот поп к нам? – глядя на неё исподлобья, спросил Андрон.

– Н-нет, – едва слышно проговорила девушка.

– А мне хотелось бы, – с мрачным видом проговорил Андрон. – Для отвода глаз он затеял со мной разговор пустой о религии, но приходил он по другому делу.

– Вы думаете, что он собирался поговорить обо мне? – испугалась Евдокия.

– Полагаю, что так, – насупился старец. – Хотя нечего теперь рядить-гадать.

– Тогда что, я могу идти? – осторожно, чтобы не рассердить его, поинтересовалась Евдокия.

Андрон на её вопрос ответил таким тяжёлым взглядом, что она побледнела и опустила голову.

– Скажи-ка мне, Евдоха, Евстигней всё ещё не шлёт тебе вестей о себе?

– Ни весточки, ни писульки покуда не прислал, – не поднимая головы, ответила Евдокия.

– Значит, сгинул он на войне, однозначно, – вздохнул Андрон.

– Все жданки прождала, – едва сдерживая слёзы, посетовала Евдокия. – И теперь я его тоже погибшим считаю.

– И барин носа не кажет, – пробубнил задумчиво старец. – А ты в ту ночь, после радений, когда легла с ним рядом, ничем не огорчила барина?

– Да нет, он сам сознания лишился, – пролепетала Евдокия, встретившись с тяжёлым взглядом Андрона и ужаснувшись. – А потом я…

– Да, помню я ту оказию, – заметив её смятение, смягчился старец. – Вот всё присматриваюсь я к тебе, Евдоха, и диву даюсь. Какая-то ты у нас не такая, не от мира сего. Не везёт тебе с мужьями духовными. Знать ты не эдакая, как все, а особенная.

Евдокия покраснела:

– Нет во мне ничего особенного.

– Сегодня, на радениях, всё станет ясно, – жестко ответил старец. – Ежели ты эдакая, как я мыслю, сделаю тебя «богородицей» при себе. А теперь ступай и займись делом. До вечера ещё далеко, а работу за тебя никто делать не будет.

20

В деревне свирепствовала метель. В воздухе сплошной белой массой кружил снег, падающий из облаков и поднимаемый ветром с земли.

– О-ох, что на дворе-то творится, – вздохнула Степанида, прислушиваясь к звукам бесчинствующего за окном шквального ветра. – Светопреставление… Всё поди сравняло на дворе снегом. Как откапываться с утра будем, ума не приложу.

Она посмотрела на мужа и тяжело вздохнула. Макар Куприянов лежал в кровати и протяжно стонал. У него был сильный жар, жёсткий, сухой кашель разрывал лёгкие и бронхи.

– Худо мне, Степанида, – с трудом откашлявшись, прошептал, задыхаясь, он. – Попить дай, всё нутро пересохло.

– Вот, испей настоечки, Макарушка, – со страдальческим видом она протянула ему бокал. – На меду, на травках лесных и на малине ягодке настоянная.

С трудом откашлявшись, Куприянов сделал несколько глотков.

– О-о-ох, до утра доживу ли, – простонал он. – Всё здоровье зараз в полынье оставил.

– Ничего, к утру полегчает, – сказала Степанида. – Настоечка вытеснит всю хворь из груди, и к утру здоровьице к тебе вернётся.

Некоторое время Куприянов тяжело дышал и неподвижным взглядом смотрел в потолок.

– Когда этот демон меня в полынью загнал, я подумал, что всё, пора с жизнью прощаться, – прошептал он. – Вся одёжка студёной водой пропиталась и камнем ко дну тянула.

– Как же ты не углядел его, Макар? – шмыгая носом, поинтересовалась Степанида. – Он что, из земли вынырнул и в сани к тебе сиганул?

– Всё эдак и было, как я тебе поведал, – покосившись на неё, прошептал Куприянов. – Знать не знаю, откуда он вынырнул, из сугроба али из-под земли, но в сани ко мне он скоренько запрыгнул. Демон этот будто караулил меня, поганец, не боясь мороза лютого.

– Как же лика ты его не разглядел, Макарушка? – всхлипнула Степанида. – Луна вон какая светила, как днём всё видать было.

– Ты думаешь, мне до того в тот час было? – прохрипел Куприянов. – Как он запрыгнул в сани, сердце моё в пятки ушло, а глаза пелена застелила. Он меня оглушил, чем-то огрев по башке, а когда память вернулась, я уже по рукам-ногам связан был.

– А ты сам как мыслишь, кто может быть тать тот? – вытирая слёзы, спросила Степанида. – Кто-то из нашенских, из деревенских?

– Ежели узнал бы я его, то ещё когда в избу вернулся, сразу об том тебе бы поведал, – борясь с очередным приступом кашля, прошептал Куприянов. – Голос чужой какой-то, будто нечеловеческий. А лик… Вот, сейчас вспомнил, башка его башлыком была накрыта.

Степанида горестно вздохнула и, заламывая в отчаянии руки, всхлипнула.

– И чего этот тать к тебе причыпился, Макарушка? – заливаясь слезами, вымолвила она. – Я ведь когда тебя увидела, так и обмерла вся. Краше в гроб кладут, вот как ты выглядел.

– Из реки меня вытащив, он велел мне по деревне пройтись и перед людьми покаяться, – с трудом откашлявшись, продолжил Куприянов. – Я ещё утром должен был это сделать, да, видишь ли, занемог. Боюсь, он к нам в избу заявится и спрос с меня учинит.

– А за что ты каяться перед кем-то должен? – всполошилась Степанида. – Разве ты кому-то чего-то худого сделал?

– А то ты не знаешь, – прохрипел в ответ Куприянов. – Почитай все в деревне мне что-то должны. Вот и я теперь всем должен простить им долги да ещё покаяться.

– Может быть, дети Звонарёвых с каторги сбёгли, а теперь чудят над нами? – предположила, бледнея, Степанида. – Это они с тобой зло творят. Ты ж подсобил уряднику их на каторгу спровадить, вот они и…

Громкий стук в дверь заставил ее умолкнуть.

– Это он, – заёрзал в постели Куприянов, – это он, чертяка, спрос с меня чинить явился.

Степанида припала лицом к окну. За замороженным, покрытым узором стеклом смутно проглядывалась фигура человека с фонарём в руке.

– Кто там? – сама не своя от страха взвизгнула она. – Мы нынче никого не ждём в гости.

– Не в гости я, а спрос чинить! – прозвучал еле слышимый из-за двери, заглушаемый порывами ветра голос. – Макарка твой задолжал мне кое-чего и мой наказ не выполнил!

– Не пущай, не пущай его, жена! – сползая с кровати, взмолился насмерть перепуганный Куприянов. – Он же… Он же… Он же порешит меня, Степанида?

– А не пущу я тебя в избу! – прокричала в сторону двери Степанида. – Ступай, откель пришёл, демон нечистый!

В ответ на её отказ гость поднял над головой руку с фонарём и закричал:

– Не пустишь – спалю хоромы ваши вместе с вами. Того хотите?

Ни живая ни мёртвая Степанида с потерянным видом посмотрела на мужа.

– Макарушка, он спалить нас грозится.

– Что ж, тогда открывай, – едва ворочая языком, вымолвил Куприянов. – Если спалить обещает, то так и сделает. По себе знаю, что попусту словами этот демон проклятущий не разбрасывается.

* * *

Проводив Силантия за дверь, старики Звонарёвы поспешили к иконам. Горячими молитвами они старались заглушить тревогу внутри, вызванную странным поведением сына.

Помолившись и обретя утешение, старики уселись за стол друг перед другом и горестно вздохнули.

– Надо же, – покачала головой Марфа Григорьевна, – опять в ночь-полночь собрался и пошёл. Он с войны шальной возвернулся. Будто не в своём уме сыночек наш, отец?

– Весь день почитай в окошко зыркал, будто кого поджидая, – согласился с ней Матвей Кузьмич.

– А я ту ночь, когда Степанида Куприянова к нам прибегала, всю напролёт промаялась, беду сердцем чуяла, – всхлипнула Марфа Григорьевна. – А сыночек явился под утро, бухнулся спать и в ус себе не дует.

– А нынче налил в фонарь керосин и куда-то подался, – вздохнул Матвей Кузьмич. – Не иначе Макарку жечь, нутром чую.

– О Господи, Боже мой милостивый! – всплеснув руками, запричитала Марфа Григорьевна. – Натворит бед сыночек наш безмозглый! Ни ему, ни нам не сносить теперь головы!

– Чему быть, того не миновать, – снова вздохнул Матвей Кузьмич и в отчаянии махнул рукой. – Удержать мы его не могли, а теперь… Только одному Богу известно, что теперь с нами будет, ежели Силашка Макарку спалит.

* * *

Наступил вечер. Евдокия и Мария собирались на радения. Помогая друг другу, они натянули белые рубахи, сверху овчинные полушубки и присели на скамейку в ожидании приказа.

– Аж дрожь берёт, как подумаю, что Андрон и меня на «большой собор» берёт, – покосившись на дверь, прошептала Мария. – Говорят, что много народу там соберётся.

– Я тоже о том слыхала, – вздохнула Евдокия. – «Богородицу» выбирать будут и раденья большие учинять.

– Интерес берёт, кого выберут? – загорелась Мария. – А ежели кого-то выберут, то куда Агафью денут?

– Кого Андрон назначит, того и выберут, – усмехнулась Евдокия. – И Агафья на своём месте останется, старец очень почитает её.

Сёстры поочерёдно вздохнули и замолчали прислушиваясь. Они взволнованы. «Большой собор» был очень важным событием в жизни хлыстов, и на него собирались самые значимые в секте люди.

– Никогда не была на таких радениях, – едва скрывая рвущийся наружу восторг, прошептала Мария. – Как считаешь, чем они лучше всех остальных?

Евдокия пожала плечами.

– Я, как и ты, впервой призвана, – сказала она. – Вот погляжу и знать буду, чем отличаются такие радения от всех остальных.

– А я…

Из сеней послышался голос старца.

– Эй, Марья, Евдоха, живо на выход! Ждать времени нету, так что поспешайте, голубки мои!

* * *

Силантий вошёл в горницу, грубо отстранив рукой вставшую на пути Степаниду. Не раздеваясь, не разуваясь, он прошёл к кровати Куприянова, встал у изголовья и склонился над ним, как стервятник над своей добычей.

Макар весь сжался от страха и закрыл глаза в ожидании расправы. Но Силантий, глядя на него, лишь укоризненно покачал головой.

– Ну что, аспид, отлежаться решил, чтобы не исполнять данного мне обещания?

– Люди-и-и, на помощь! – завопила истерично Степанида. – Убивец в нашу избу явился, и он…

Она умолкла, увидев револьвер, направленный в её сторону.

– Заткни глотку, курва! – прикрикнул Силантий. – Ещё пикнешь, обоих порешу!

– Нет-нет, не стреляй, не надо! – натягивая на грудь одеяло, стонал обессиленный болезнью и паническим страхом Куприянов. – Я же хворый, жаром пылаю, вот и выйти из избы не могу!

– Значит, хворый ты? – усмехнулся Силантий. – Сейчас проверю. Уж не взыщи, ежели врешь.

Он коснулся уродливой ладонью лба Куприянова.

– И впрямь жаром горишь. Считай, что повезло тебе, пройдоха, и… И, видать, не в усладу тебе пришлась ледяная купель.

Он сдёрнул с Куприянова одеяло и ткнул стволом револьвера ему в область паха.

– А теперь портки сними! – потребовал он. – Видеть хочу печать скопцовскую и удостовериться, что не сбрехнул ты.

Куприянов посмотрел на притихшую у стены супругу затравленным взглядом. Степанида стояла статуей, бледная, беззащитная и растерянная.

– Ну, чего медлишь? – повысил голос Силантий. – Снимай портки, кому говорю? Предъявляй напоказ печать скопцовскую. Ежели ты сбрехнул мне и яйца с хреном твои на месте, то я, прямо сейчас, одной пулей тебя оскоплю!

Подчиняясь его требованию, Куприянов, кряхтя, со стоном, встал с кровати и опустил до колен портки.

– Всё, убедился я, что не сбрехнул ты, – удовлетворённо кивнул Силантий, убирая в карман револьвер. – Одевай портки и в кровать ложись. Вижу, печатью скопцов ты отмечен.

Он обернулся и посмотрел на Степаниду:

– А ты? Ты тоже оскопленная, говори?

Степанида утвердительно кивнула.

– Ну, раз так, то знакомиться давайте, по-свойски, по-приятельски, – озадачил Куприяновых Силантий. – Как считаете, есть в том резон?

– Так мы познакомились уж, лучше некуда, – отозвался с кровати Куприянов. – Или ты ещё что-то задумал, злыдень?

– А ты не серчай, Макарка, – повернулся к нему Силантий. – Ты лучше спасибо мне скажи, что живым тебя оставил.

– Ну спасибочки, ежели ты того хочешь, – простонал то ли от боли, то ли от досады Куприянов. – А вот почему ты меня живым оставил, ежели убить мыслил?

– Родственную душу в тебе разглядел, вот почему, – ухмыльнулся Силантий.

– То есть? Как это? – не поверил своим ушам Куприянов.

– Со скопцами меня сведёшь, вот как, – предложил Силантий.

– Ты эдак шуткуешь?

– И в мыслях не держу. Разве заметно, что я шуткую?

Куприянов закашлялся. От жесточайшего приступа у него выворачивало внутренности. Жена с беспомощным видом хлопотала рядом, пытаясь напоить мужа лечебной настойкой.

Силантий, отойдя в сторону, угрюмо наблюдал за Куприяновыми. Кое-как откашлявшись и отдышавшись, Куприянов посмотрел на гостя.

– Скопцы – это не хлысты, – сказал он хриплым голосом. – Хлысты проповедуют одно, а делают другое. Они поганцы и извращенцы. Один только свальный грех говорит много о чём.

– Да? А чем же скопцы лучше хлыстов? – заинтересовался Силантий. – Как я слышал, они раньше на одном корабле плавали.

– Да, было дело, – прошептал Куприянов. – Но об этом тебе лучше меня старец Прокопий Силыч расскажет, если согласится встретиться с тобой.

– Вот даже как? – неподдельно удивился Силантий. – У вас что, порядок такой? Чтобы поговорить со старцем, я должен получить у него на то дозволение?

– Да, эдак у нас заведено, – подтвердил Куприянов. – Я сказал уже, что хлысты и скопцы вроде как христоверы и многое у них одинаковое, и обряды и радения, но… Они разные.

Кое-как закончив фразу, Куприянов снова закашлялся и был вынужден прервать разговор.

– Хорошо, со старцем Прокопием Силычем я позже встречусь и поговорю, – сказал Силантий. – Но сначала весь быт корабля вашего ты мне обскажешь.

– Обскажу, если того желаешь, – пообещал, тяжело дыша, Куприянов. – Но… Раз знакомиться тебе приспичило, то назовись и рыло своё покажи.

– Ты ведь сынок Звонарёвых? – поинтересовалась приходящая в себя Степанида. – Только который из них?

– Не тот, на кого вы думаете, – усмехнулся Силантий. – Я не первый, не второй, не третий и не четвёртый.

– Силантий? Ты? – прохрипел удивлённо Куприянов.

– Я, не сомневайтесь, – подтвердил Силантий. – Так вас ещё лицо моё интересует? Что ж, глядите, только на ногах не стойте.

Окинув лица Куприяновых взглядом, он снял с головы башлык, и… Увидев его лицо, Степанида схватилась руками за грудь, закатила глаза и упала на пол.

– Силы небесные, что это? – закричал в ужасе Макар, закрывая глаза и натягивая на голову одеяло.

21

«Божьи люди» один за другим входили в дом купца Лопырёва. На «большой собор» они съехались по приглашению старца Андрона со всех уголков Самарской губернии. На «собор» приглашались наиболее уважаемые члены других общин христоверов.

Переступая порог, в прихожей приглашённые снимали верхнюю одежду, оставаясь в белых радельных рубахах. Приветствуя друг друга, хлысты трижды кланялись земными поклонами, затем проходили в так называемую сионскую горницу и рассаживались по заранее приготовленным скамейкам и табуретам.

По распоряжению Андрона Савва Ржанухин разлучил Евдокию с сестрой и усадил её на самое почётное место в горнице. Оказавшись одна перед десятками глаз, девушка почувствовала себя неуютно и раскраснелась. Ей хотелось немедленно встать и уйти, забиться в дальний угол и оттуда наблюдать за всем, что будет происходить во время «собора». «Поступить так, как я хочу, себе же на погибель, – подумала она, опуская глаза в пол. – Ежели вдруг я выкинула бы такое, то…»

«Собор» начался торжественно. Все хлысты встали на ноги и стали креститься обеими руками и кланяться друг другу. Затем они снова уселись на свои места, и в горнице зависла полная тишина, которая длилась минут пять. Всё это время хлысты сидели, склонив головы и не шевелясь.

Пауза длилась до тех пор, пока в горнице не появился старец Андрон. Облачённый в белую до пят рубаху, с изображающим пальмовую ветвь белым платком в руке, с торжественным видом, старец вбежал в горницу и встал рядом с Евдокией.

Андрон помахал над головой платком, и все хлысты, как по команде, хором затянули «гимн» «Царю Небесный», канон пятидесятницы.

«Что делать? Что делать? – лихорадочно думала Евдокия, сидя рядом со старцем на табурете. – Все поют, а я… У меня будто все слова выветрились из головы? Столько людей поют и смотрят на меня, а я…»

Допев «Царю Небесный», хлысты тут же перешли на другую голоссалию и затянули «Дай к нам, Господи, дай к нам Иисуса Христа».

«Ой, и этих слов я не помню, – запаниковала и заёрзала на табурете Евдокия. – Как же быть? Как же быть мне, несчастной? Ведь старец опосля душу вынет из меня».

Старец сидел с ней рядом и тихо подпевал «хору» адептов. Он не поворачивал головы к Евдокии и словно не замечал её молчания. А когда голоссалии закончились, он встал:

– Братцы и сестрицы! Возвещаю вам радость великую, хочу огласить вам веселие!

Выслушав его, хлысты вскочили со своих мест. Послышались вздохи, всхлипы и рыдания.

Евдокия тоже поднялась на ноги. Она стояла сама не своя от терзающего её волнения. То, что она видела и слышала, происходило с ней впервые. Но она не чувствовала того восторга, который всякий раз находил на неё при прежних радениях.

Старец взмахнул над головой платком, и хлысты, убрав в стороны скамейки и табуретки, образовали посреди горницы большой круг. Андрон взял Евдокию за руку и вывел её в центр.

Оказавшись в окружении сектантов, Евдокия сначала испугалась. А когда увидела в их руках хлысты, то и вовсе содрогнулась от ужаса. «Это всё мне? – мелькнула в голове шокирующая мысль. – Это они меня сейчас сечь плетьми собираются?»

Круг пришёл в движение. В руках у сектантов замелькали хлысты, но ни один из них не коснулся Евдокии. Сектанты подстёгивали друг друга. Задние подстёгивали скачущих впереди, и радение превратилось во всеобщую порку. При этом входящие в раж сектанты не то пели, не то причитали, покачиваясь в такт. На их рубахах стали появляться кровавые полосы, но хлысты не обращали на них внимания.

Андрон, находясь в кругу вместе с Евдокией, тоже не стоял на месте. С молодцеватым задором он выплясывал вровень со всеми. И голоссалии он распевал всё громче и громче, а хлысты всё увеличивали темп.

– Братья и сёстры! – закричал вдруг Андрон, остановившись. – Все вы люди Нового Израиля, знаете и помните вещие слова Исайи: помилует Господь Иакова, и снова возлюбит Израиля, и поселит на земле их!

Сектанты перестали хлыстать друг друга, но не остановились. Они продолжали кружиться, одновременно слушая проповедь.

– И воистину возлюбил нас Господь! – продолжил вещать Андрон. – Потому, что поганые тела ваши ещё здесь, на грешной земле, а души уже там, на святых и чистых небесах. Вы не жалеете страданий, чтобы изнурить грешные тела свои, и придёт блаженная минута, когда вырвется душа каждого из вас из оков проклятых и вознесётся.

Старец умолк и сразу же послышался вопль «богородицы» Агафьи:

– Всем! Всем радеть «Давидовым раденьем»!

Евдокия стояла в центре круга не шевелясь. Она не принимала участия в радениях. От хаоса, воцарившегося в горнице, у неё кружилась голова. А хлысты скакали, вертелись, кружились вокруг. Раздувающиеся на них, взмокшие от крови и пота радельные рубахи едва не задували свечи.

Отдышавшись в сторонке, Андрон вновь ворвался в круг и, тыча в Евдокию пальцем, закричал:

– Люди божьи! Поглядите на неё! Это же «богородица» наша! А ещё пророчица она, слышите, пророчица!

Услышав его, Евдокия едва удержалась на ногах от внезапного нервного потрясения, а горница наполнилась плачем, воплями и рыданиями. Хлысты, прекратив кружение, стали падать перед ней на колени. Все присутствующие возжелали услышать из её уст «предречения».

– Скажи, блаженная, вещай слова пророчества! – закричала визгливо Агафья. – Пролей из чистых уст твоих сказанья несказанные!

Крестясь обеими руками, она преклонилась перед Евдокией до земли.

– Вещай, чистая, святая душа! – вскричал Андрон, поддерживая Агафью. – Озвучь глаголы истины! Сподобилась ты дара пророческого, осветилась душа твоя светом неприступным! Ты избранница! Ты уготованная агница!

И с плачем, и с воплями, и с рыданиями, и с завываниями поползли хлысты на коленях к ногам ошарашенной Евдокии. Безмолвно стояла девушка, безучастно взирая на массу людей. В состоянии ступора она не видела и не слышала обращённых к себе слёзных взываний и молений.

Намётанным взглядом Агафья заметила, что с Евдокией творится неладное.

– Накатило! – закричала старица. – Духом завладела она! В молчанье он ей открывается!

Её тут же поддержала находчивая Мария. Она тоже поняла, что с сестрой что-то не так, и включилась в игру, затеянную старицей.

Девушка завизжала и, изображая судороги, упала на пол. Глядя на неё, воспрявшие хлысты тут же возобновили радения. Усердно изображая приступ эпилепсии, так почитаемой сектантами, Мария лежала на полу, извивалась у ног Евдокии и кричала нечеловеческим голосом.

– Накатил, накатил! – глядя на неё, вещали хлысты. – Станет в слове ходить! Пойдёт! Пойдёт!

Радостный Андрон подхватил всеобщий восторг.

– Ай, дух! Ай, дух! – закричал он, поднимая вверх руки. – Ой, эва, ой, эва! Накатил, накатил! Эка радость, эка милость, эка благодать, стала духом обладать!

Впавшие в состояние полной эйфории, хлысты один за другим стали падать на пол. В образовавшейся куче стонущих, пыхтящих, шевелящихся тел невозможно было увидеть свободного участка пола. Хлысты рвали на себе одежды и сливались в объятиях, предшествующих «свальному греху».

Переступая через тела, Андрон приблизился к безучастно стоявшей Евдокии и взял её за руку.

– Эх, и подвела же ты меня, Евдоха бестолковая, – зло шептал он. – Чуток перед людьми не осрамила своей бестолковостью. Если бы не Агафья и Марья твоя, то…

Он перенёс Евдокию в другую комнату, уложил на кровать и, проведя несколько минут в раздумье, сорвал с неё радельную рубаху. Ещё некоторое время старец любовался потрясающей красотой её стройного гибкого тела, после чего снял рубаху.

Вошедшая Агафья погасила свечи и вышла. Комната погрузилась в темноту. Тяжело дыша, Андрон взобрался на кровать, раздвинул Евдокии ноги, и она пришла в себя.

– Нет… нет… нет… – зашептала она. – Не можно так. Я не хочу! Я…

– Уймись и заткнись, Евдоха, – зловеще прошептал Андрон, усиливая натиск. – Я твой кормчий, я твой Христос… И не думай сопротивляться, голуба. Рассердишь меня, прокляну на веки вечные, запомни…

* * *

Остаток ночи униженная и растоптанная Евдокия провела в слезах. Лёжа в постели, укрывшись с головой одеялом, она кусала в отчаянии губы и гнала прочь воспоминания. Мысли путались в голове, обжигали мозг, рассыпались и собирались вновь. «Что же делать мне теперь горемычной? – спрашивала она у себя. – Старец надругался надо мной, изнасиловал, унизил… Как же теперь жить мне под одной крышей с ним?»

Плача и ворочаясь в постели, Евдокия не заметила, как наступило утро. Стук в дверь заставил её встрепенуться. В комнату вбежала возмущённая сестра Мария.

– Эй, Евдоха? – крикнула она. – Чего это с тобой? Чего на трапезу утреннюю не явилась?

– После всего, что было, кусок в горло не лезет, – вздохнула Евдокия, отворачиваясь к стене.

С пасмурным видом Мария подошла к кровати и взяла доверительно сестру за руку.

– Ба-а-а, зареванная вся? – разглядывая Евдокию, нахмурилась она. – Не пойму, ты опечалена чем-то или до слёз обрадована?

– Не надо, не спрашивай, – всхлипнула горестно Евдокия. – Не до разговоров мне сейчас, оставь меня.

– Ты чего, сестра? – встревожилась Мария. – Тебя старец «богородицей» выбрал, а ты? Живи и радуйся, Евдоха! Тебе честь великая оказана, а ты?

– Хороша честь, – снова всхлипнула Евдокия. – Андрон меня не только «богородицей» назначил, а ещё и изнасиловал.

– И-и-и… Ты что, сопротивлялась ему, сестра? – прошептала обескураженная Мария.

– Сопротивлялась бы, но не совладала собой, – вытирая одеялом глаза, ответила Евдокия. – И руки, и ноги будто свинцовой тяжестью налились.

– Надо же? С виду Андрон стар и немощен, а на деле… – Глаза Марии озорно заблестели. – Каков он был, сестра, как конёк молодой или дряхлый мерин?

– Он терзал меня очень долго, – обиженно поджала губки Евдокия. – Ненасытный он и силён непомерно.

– Я бы сейчас, как солнышко, сияла на месте твоём, – с завистью высказалась Мария. – А ты… А ты будто бы перец острый съела.

Несколько минут сёстры сидели молча, о чём-то раздумывая. Не выдержав, первой заговорила Мария:

– Отчего ты ночью «не ходила в слове»?

– Не знаю, – пожимая плечами, ответила Евдокия.

– Ты чуток всё не испортила, – упрекнула её сестра. – Андрон глядел на тебя медведем. А ты стояла будто статуя безмозглая посреди горницы. Мне аж выручать тебя пришлось, сестрица неразумная.

– А что я могла поделать, если мыслей никаких в голове не было? – поморщилась Евдокия. – Будто ветром всё выдуло.

– Лучше бы старец меня вместо тебя «богородицей» выбрал, – вздохнула Мария. – Я бы столько наплела на радении, что у всех ухи бы отвисли.

– У тебя бы получилось, ты смышленая, – согласилась с ней Евдокия. – А я вот… Э-э-эх, уйти бы куда подальше отсюда. Вот только идти некуда. Евстигней на войне сгинул, родители на порог не пустят. Маюсь здесь, будто в волчьей стае, и жду, когда они перестанут меня терпеть, разорвут на куски и слопают.

– Ух, ты заговорила-то как, сестра? – удивилась Мария. – Я ведь тоже в общину пришла, на тебя глядючи. И вот живу, здравствую и доли другой себе не желаю. Всё мне здесь нравится, и я не мыслю жизни иной.

– А я себя здесь чужой чувствую, – посетовала Евдокия. – Жизнь в общине чужая мне и не понятная. Ночью, на радениях, все уверяли, будто тайна мне поведана, что всё знаю я и земное, и небесное. А я ровно ничего не знаю.

– Чего сейчас не знаешь, то со временем придёт, – возразила Мария. – Так ведь Андрон говорит, кажется? А ты бы не молчала на радениях, будто в рот воды набрав, а говорила бы всё, что взбредёт в голову.

– Ты смогла бы эдак, не сумлеваюсь, – вздохнула Евдокия. – А я вот не смогла. Меня пророчицей выставляли, а мой язык не поворачивался всяку всячину болтать тем, кто тебе верит.

– А я нарадоваться не могла, на тебя глядючи, – с завистью высказалась Мария. – Все тебе в ножки кланяются, горько плачут, слёзно просят, чтобы ты уста отверзла, наполнилась духом и прорекла общую судьбу кораблю нашему. Я видела себя на твоём месте, Евдоха, и трепетала вся.

– А я только и думала, чтобы всё закончилось побыстрей, – поморщилась Евдокия. – Уж очень покоя хотелось, и радения впрок не шли.

– Отчего же ты на соборе чуралась всех и всего? – сузила глаза Мария. – О чём ты думала? Не таись от меня, выскажись до конца.

– Не сейчас, в другой раз, – уклонилась от ответа Евдокия. – Слышу шум за дверью, видать, собираться пора.

В комнату заглянул Савва Ржанухин.

– Евдокия? Мария? – позвал он, глядя на притихших сестёр. – Старец велел передать, что в Зубчаниновку возвращаться пора. Черёд «собору» отведён. Пора пришла всем людям божьим, издалеча прибывшим, у нас маленько погостить и восвояси отбывать.

22

Иван Ильич Сафронов встретил утро в отвратительном настроении. Конфуз во время радений у хлыстов надолго выбил его из колеи и пошатнул, казалось бы, крепкое здоровье.

«Надо же, – думал он уныло, с отвращением вспоминая подробности приключения, – всегда считал, что возраст мне нипочём. Я ещё ого-го какой, и выпить могу, сколько захочу, и девку любую способен легко ублажить в постели. А на деле… Прав был Гаврила Лопырёв, говоря, что время наше на исходе. Было дело, погулял на славу, а теперь, пожалуй, пора пришла и о спасении души призадуматься…»

Такие «пораженческие» мысли появились в голове Сафронова, когда он пришёл в себя у доктора. Тогда Олег Карпович сказал ему, что начало кризису его здоровья положил нервный приступ, а довершил сердечный. И хорошо, что своевременно его к доктору привезли. А то скончался бы на хлыстовском «корабле», вот позорище. Могло и такое случиться, что священники из церкви отпевать отказались бы наотрез за участие в сектантском блуде.

«Всё, пора избавляться от всех вредных привычек, – думал Иван Ильич, сидя за столом и барабаня пальцами по его поверхности. – Спиртное, девки… Всё побоку, всё к чёрту! Ну а чем же я потом займу ту, опустевшую нишу, ставшую составной частью моей жизни? Чем я всё это заменю?»

Он поднял взгляд на раскладывающую карточный пасьянс супругу и едва заметно поморщился. Перспектива коротать освободившееся время с Мариной Карповной его совсем не устраивала.

– Тебе чего, воды подать или лекарства, Ваня? – поинтересовалась супруга, поймав на себе его тоскливый взгляд.

– Нет, уж лучше принеси верёвку и кусок мыла, – вздохнул сокрушённо Сафронов. – Именно этого мне сейчас и не хватает.

В дверь заглянул доктор.

– Вы позволите, господа? – поинтересовался он. – Если я не вовремя, то…

– Что вы, что вы, Олег Карлович! – воскликнул Сафронов, вставая из-за стола. – Я не знаю, как и где, но в моём доме мы вам всегда бесконечно рады!

– А ты садись, садись, милейший Иван Ильич, – сказал доктор, приближаясь к столу. – Говори, как твои дела? Может быть, на что-то жалуешься?

– Его дела, как сажа бела, Олег Карлович, – убирая со стола карты, сказала Марина Карповна. – Весь ершится, хорохорится, из кожи вон лезет, чтобы здоровым казаться.

– А что, я и есть жив и здоров, – с бравадой воскликнул Сафронов. – Если что и беспокоит меня сейчас, так это тоска человека, оказавшегося в неволе.

Доктор подошёл к Марине Карповне, поцеловал ей ручку, после чего посмотрел на Сафронова.

– Здоровым себя считаешь, Иван Ильич? – проговорил он «многообещающе». – Тогда милости прошу от стола на диван. Готовьтесь к осмотру и принимайте горизонтальное положение.

Взяв Сафронова за запястье и посчитав удары пульса, доктор озабоченно нахмурился.

– Рано, рано, Иван Ильич, видеть себя Иваном Поддубным, – вздохнул он. – До вашего выздоровления ещё как пешком до Владивостока. А теперь скажи мне, положа руку на сердце, что случилось. Ты снова волновался, я правильно понимаю?

Сафронову было нечего сказать, и он лишь пожал плечами. Доктор посмотрел на Марину Карповну, но она увела глаза в сторону, сделав вид, что не услышала вопроса.

– Достойнейший Иван Ильич, сколько можно тебе говорить и напоминать о необходимости соблюдать полное спокойствие? – вопросительно посмотрел на Сафронова доктор. – Надеюсь, ты не пренебрегаешь моими рекомендациями, своевременно принимаешь выписываемые мною лекарственные препараты и в точности соблюдаешь опять же рекомендуемый мной режим?

Сафронов вздохнул, пожал плечами и развёл руками.

– Если тебе не дорого собственное здоровье, милейший Иван Ильич, то мне дорога моя репутация, – продолжил доктор. – Тебе необходимо полное спокойствие, никаких волнений, иначе вполне возможен рецидив.

– Но я не могу не волноваться и всегда соблюдать спокойствие, Олег Карлович? – поморщился Сафронов. – Я же купец, а не ремесленник.

– Тогда тебе придётся долечиваться в больнице, Иван Ильич, – вздохнул доктор. – Тебе необходим покой. Только тщательный уход и отсутствие волнений могут привести тебя к полному выздоровлению.

Посмотрев на Марину Карповну, он неожиданно потерял интерес к своему пациенту и подошёл к ней. Доктор взял её за руку, нащупал пульс и посчитал его удары.

– И ваш вид мне не нравится, милейшая Марина Карповна, – сказал он. – Рекомендую вам пройти у меня обследование. Настаивать не могу, но если вы примете такое крайне важное для вас решение, то дайте мне знать.

Выписав рецепт, доктор раскланялся и пошагал к выходу. Сафронов пошёл провожать его.

* * *

Только доктор уехал, как во дворе дома появился Лопырёв. За ним, с корзиной в руке, вошёл старец Андрон.

У стоявшего на крыльце Сафронова от удивления округлились глаза, но он быстро взял себя в руки. Явно рисуясь перед старцем, Гаврила заключил Ивана Ильича в объятия.

– Ого-го! – восторженно воскликнул он. – Вижу, ты великолепно выглядишь, Ивашка! Не сомневаюсь, что ты уже полным ходом на поправку идёшь!

– И я был уверен, что выздоравливаю, – неприязненно морщась, сказал Сафронов. – Но доктор считает иначе.

– Доктора не всегда бывают правы, – высказал своё мнение Андрон. – Они всего лишь грешные люди, как и все.

Он протянул для приветствия руку, и Сафронов, вздыхая, пожал её.

– Ну что ж, прошу в дом, «гости дорогие», – открывая дверь, натянуто улыбнулся Сафронов. – Там и поговорим за столом с самоваром…

* * *

Усадив гостей за стол, Сафронов уселся напротив.

– Не ждал я вас, признаюсь, – сказал он. – И как считать мне ваш визит, дружеским или коммерческим?

– Вот старец, узнав от меня о твоей хвори, решил самолично излечить тебя, – кивая на Андрона, сказал Лопырёв.

– Здесь всё, что тебя вылечит, – ставя на стол корзину, вздохнул старец. – Все лекарства, которыми лечат доктора, супротив моих настоек коровьи лепёшки.

– Почту за честь принимать тебя в своём доме, Андрон, – кивнул старцу Сафронов. – Уж чего не ожидал, так это тебя сегодня у себя увидеть.

– Все «божьи люди» на корабле в беспокойстве пребывают, – угодливо улыбаясь, заговорил Лопырёв. – Когда ты, Иван Ильич, на радениях сознания лишился, то все решили, что великая благодать на тебя снизошла.

– Накатил, накатил… Духом завладел ты, Иван Ильич, так решили люди, – то ли серьёзно, то ли в шутку заявил Андрон.

– Вот даже как? – округлил глаза Сафронов. – А я ничего такого не почувствовал. Только свет померк в глазах.

– Снизошла благодать на тебя, Иван Ильич, это я тебе говорю, – со знанием дела заверил его старец. – Уж кто-кто, а я-то достаточно осведомлён об явлениях эдаких небесных.

Иван Ильич в замешательстве вышел из-за стола и некоторое время в раздумье прогуливался по столовой. Лопырёв и Андрон молча наблюдали за ним.

– Послушай, Иван Ильич, мы не только навестить тебя пришли, но и о деле посоветоваться, – заговорил, покосившись на старца, Лопырёв. – Старец Андрон вон говорит…

– Позволь я сам озвучу своё дело, Гаврила, – остановил его старец. – Только я могу преподнести его так, чтобы Иван Ильич без труда всё понял.

Заинтригованный Сафронов подошёл к столу и присел на стул.

– Что же за дело у вас ко мне, господа? – поинтересовался он. – Я же обыкновенный купец, каких много, а не какой-то государственный деятель.

– Э-э-э, не скажи, Иван Ильич, – усмехнулся Лопырёв. – Ты у нас в Самаре далеко не последний купец. Даже больше скажу – один из первейших! Удачливый, процветающий, не чета мне.

– Не надо меня нахваливать, Гаврила! – запротестовал Сафронов. – Живу и работаю, как могу, вот и вся моя заслуга.

– Не тебе судить о себе, а людям, – заметил рассудительно Андрон. – А я вот подумал, поразмышлял и решил доверить именно тебе благополучие как своё, так и корабля нашего.

У Сафронова вытянулось лицо и округлились глаза.

– Да-да, – кивнул Андрон. – Ты не ослышался. Я именно так сказал, как ты услышал. А решил я вверить тебе на хранение казну общины. Казну немалую, заметь себе.

Выслушав его, Сафронов побледнел. Защемило сердце от плохого предчувствия, затряслись руки и пересохли губы.

– Величина казны нашей два мильёна рублей, – сказал старец, не отводя от лица Ивана Ильича изучающего взгляда.

– Но-о-о… откуда у вас такое огромное состояние? – облизнув губы, поинтересовался взволнованно Сафронов.

– Тебе о том знать ни к чему, – ответил Андрон уклончиво. – Есть казна, есть предложение, и… Я жду ответа, согласен ли ты хранить и приумножать её?

– Берись, Иван Ильич, не прогадаешь, – посоветовал Лопырёв. – И я подсоблю, если надобность в том возникнет.

Сафронов почувствовал, как потеет под одеждой тело и покрывается испариной лицо. Он был не готов взвалить на себя такую ответственность.

– А ты почему отказался, Гаврила? – покосился он с подозрением на Лопырёва. – Я почему-то склонен считать, что прежде, чем мне сделать такое предложение, старец сделал его тебе?

– Нет, Гавриилу я такое предложение не делал, – ответил за Лопырёва Андрон. – Почему? По своим соображениям. Ты избранный и весь открыт мне. И я уверен, что казна наша, под твоим присмотром, будет в целости и сохранности.

Сафронов в замешательстве покосился на Лопырёва, а тот едва заметно кивнул ему.

– А что я буду делать с этими деньгами? – поинтересовался он у старца. – Как я понимаю, вложить их в дело мне нельзя, так как же приумножать их?

– О том ты сам кумекай, а не у меня спрашивай, – поморщился Андрон. – Я передаю тебе казну на хранение. Деньги бумажные, а ты должен будешь обратить их в золото и драгоценности. Именно в таком виде я собираюсь получить их обратно, когда потребуется.

– Золотом? – удивился Сафронов. – Гм-м-м… Потом собираешься закопать его в тихом неприметном местечке?

– Что я с ним сотворю опосля, дело моё, – буркнул Андрон раздражённо. – А сейчас я жду от тебя ответ.

– Я понимаю, но… – Сафронов нервно облизнул губы. – Золото золотом, а купюры? У-у-ух, это будет нелегко обратить два миллиона бумажных купюр в золото и драгоценности. – Он недоверчиво посмотрел на старца: – Скажи, Андрон, а почему ты не хочешь положить свои деньги на хранение в банк?

– Не доверяю я им, – ответил старец. – На мой взгляд, ненадёжные они. Ежели в стране вдруг что стрясётся, банки первым делом закроются, и хлопотно будет вытягивать деньги из них.

– А что может в стране стрястись? – заинтересовался Сафронов.

– Да мало ли чего, – поморщился Андрон. – Война идёт, дело известное. А ежели немцы нас победят? Тогда трон под царём-батюшкой закачается, потрясения начнутся. Вот и посудите сами, стоит ли мне рисковать и казну в банк определять?

– Действительно, всё может быть, – задумался Сафронов. – Ты потому и решил бумажные купюры на золото и драгоценности поменять.

– Правильно, – кивнул Андрон утвердительно. – Так что, мы договорились с тобой?

– М-можно я подумаю? – вымолвил Сафронов нерешительно. – Так, с наскока, трудно ответственное решение принять.

– Хорошо, – недовольно поморщился старец. – Но только до завтра. Буду ждать ответ у себя, в Зубчаниновке, на вечерних радениях.

Он встал и направился к двери. Пожимая плечами и закатывая глаза, Лопырёв вскочил со стула и поспешил следом за старцем. Иван Ильич проводил гостей долгим взглядом и задумался над необычным и заманчивым предложением старца.

Часть вторая. Идущие в потёмках

1

Наступила весна 1916 года. Река за деревней бурлила, затопив все ямы и низины. Под яркими солнечными лучами выпавший за зиму снег чернел и обильно таял, превратив тихую мелководную реку в стремительный бурлящий поток.

Макар Куприянов закончил прибираться в сарае и вышел на улицу. Увидев сидевшего на пеньке Силантия Звонарёва, он брезгливо поморщился и выругался про себя.

Сосед расправил плечи, потянулся и невзначай поинтересовался:

– Эй, Макар, а что твоя Степанида нынче в город уехала?

– Уехала, и что? – огрызнулся сердито Куприянов. – С тех пор, как ты мне выезд из деревни запретил, она в общину продукты возит.

– И не страшно ей? – усмехнулся Силантий. – Мало ли что по дороге случиться может? Земля вон как разбухла от влаги.

– Страшно не страшно, а деваться некуда, – вздохнул Куприянов, присаживаясь на пенёк рядом со Звонарёвым. – У нас эдак заведено.

Силантий выплюнул соломинку, которую грыз, и потянулся.

– И много вас, кормильцев таких? – поинтересовался он. – Хлысты вон сами себя кормят, а скопцы… Они что, только радеют и не работают?

– Тебе-то что до сего? – уводя глаза в сторону, буркнул Куприянов. – Хлысты сами по себе живут, семьями, а на радения только приходят. А вот оскопленные…

Он замолчал, всем видом давая понять, что не намерен обсуждать быт секты.

– Ты прав, ни к чему мне знать это, – ухмыльнулся Силантий и посмотрел на небо. – Погодка нынче знатная. Весна-красна пришла!

Пока он, задрав голову, смотрел вверх, к воротам подошли две женщины. Они открыли калитку, чтобы войти во двор, но, увидев Силантия, тут же развернулись и, приподняв подолы, поспешили прочь без оглядки.

Силантий некоторое время смотрел им вслед, затем достал из кармана кисет с табаком и принялся мастерить самокрутку.

– Нет, ты видел, Макар, как бабы деревенские бегут, меня завидев? – сказал он, закуривая. – Крестятся и бегут, будто спятивши. А зимой, когда я по улицам впервой прошёлся, так и бабы, и мужики в беспамятстве в сугробы падали.

– Тебя увидишь – упадёшь, – отозвался Куприянов, хмурясь. – Моя Степанида и сейчас тебя пуще нечисти боится. Глядеть на тебя не могёт, вот потому и норовит быстрее с утречка в город уехать.

– А ты? – сбивая с самокрутки пепел, поинтересовался Силантий. – Ты уже перестал меня бояться, Макар? Говоришь со мной так, будто выше меня на целый аршин вырос.

– Было дело, боялся, – с мрачным лицом заговорил Куприянов. – Аж тряской трясло, когда тебя видел. А сейчас отгорело всё, и страх вместе со снегом растаял, улетучился.

– Это ты верно говоришь, не надо меня бояться, – давя подошвой сапога окурок, сказал Силантий. – Добрый я, только видом страшный. А душа… Душа моя, как у агнца, добрая и нежная. Вот ежели убью тебя вместе с твоей зазнобушкой, неделю горевать буду и переживать ночами без сна и отдыха.

– Типун тебе на язык, – поморщился Куприянов. – Навязался на шею нашу, демон обожженный!

Он вздохнул, встал с пенька и так и замер на месте. Тяжёлый взгляд страшных выпученных глаз гостя пронзил его насквозь.

– Жду не дождусь, когда ты из деревни в город съедешь, чёрт безрогий, – вздохнул Макар, косясь на Силантия. – Обещал ведь весной, и вот она во всей своей красе наступила.

– Обещал, значит съеду, – вздохнул Силантий. – А ты мне тоже кое-чего обещал. Не запамятовал, Макарка?

– Помню, – кивнул Куприянов. – Степанида нынче ответ привезёт от Прокопия Силыча, желает ли он видеть тебя или же нет.

– Ежели согласие даст, то честь ему и хвала, – хмыкнул Силантий. – Но а ежели откажет, поплывёт дальше корабль ваш уже без кормчего, обещаю.

Его слова не на шутку встревожили и разозлили Куприянова. В сердцах он схватил воткнутые в землю вилы, резко выдернул их и швырнул в сторону. Отлетев на несколько метров, они воткнулись в навозную кучу.

– А ты знаешь, как кличут тебя в деревне нашей? – процедил он сквозь зубы, тяжело дыша.

– Знаю, мне родители говорили, – с невозмутимым видом ответил Силантий.

– И как? – взглянул на него Куприянов исподлобья.

– Головешкой обгорелой, чёртом из ада и ещё… – Силантий на мгновение задумался, припоминая, а потом добавил: – Палёным, кажется. Может быть, и как-то ещё.

– Калекой-мильёнщиком, вот как, – в сердцах выпалил Куприянов.

– Буду знать, спасибочки, – усмехнулся Силантий.

– Шёл бы ты сейчас домой, Силашка, пожалуйста? – взмолился Куприянов. – Твоё присутствие рядом как по рукам меня бьёт, работать мешает. А у меня ещё дел непочатый край, пойми?

– Ладно, так и быть, пойду, – не стал кочевряжиться Силантий. – Подсобить тебе не могу, сам понимаешь. У меня сейчас не руки в рукавах, а ветки обгорелые. Я тебя завтра навещу, узнаю, с какими вестями Степанида из Самары пожалует.

Он встал с пенька и пошёл к выходу со двора.

– Эй, а ты чего приходил? – глядя ему в спину, запоздало поинтересовался Куприянов.

– Завтра скажу, – не оборачиваясь, выкрикнул Силантий. – У тебя дел по горло, вот сейчас об них думай и ими занимайся.

* * *

Наступил вечер. Завершив дневную работу, Куприянов прошёлся по двору и присел у крыльца на скамейку.

Время шло, а Степаниды всё не было.

– Уж не подкараулил ли её Силашка где-то по пути? – озабоченно шептал он под нос. – Намекал ведь злыдень, что, дескать, опасно ей ездить в город одной.

Навязчивая мысль, что со Степанидой может случиться беда, всё больше и больше овладевала сознанием Куприянова.

Вдруг от ворот залаяла собака. Макар вскочил со скамейки и увидел подъезжающую ко двору телегу жены и коляску урядника.

– Фрол Фомич, батюшка? – распахивая объятия, расцвёл широчайшей улыбкой Куприянов. – Если бы вы только знали, как я рад видеть вас.

Урядник и Куприянов обнялись, после чего Макар пригласил гостей в дом.

– Ну? Говори, что у тебя здесь стряслось, Макарка? – поинтересовался урядник, входя в дом. – Ваша деревня испокон веку тихой считалась, а что сейчас?

– Да вот, завёлся у нас здесь с осени аспид окаянный и верёвки из нас вьёт, – пожаловался с кислой физиономией Куприянов.

Урядник одобрительно пронаблюдал за накрывающей стол Степанидой, и настроение его заметно улучшилось.

– А чего меня не упредил своевременно? – спросил он. – Я бы приехал и живо здесь порядок навёл?

Он подал знак приехавшим с ним унтер-офицерам. Мужчины дружно расположились за столом.

– Дык как сообщить-то было, Фрол Фомич? – вздохнул Куприянов. – Этот гад обгорелый так запужал нас со Степанидой, что мы пикнуть боялись. А меня в город он и вовсе не пущал. Избу спалить грозился, ежели ослушаюсь и уеду.

– Тебя не отпускал, супружница в город ездила, – наблюдая, как Степанида разливает по стаканам самогон, изрёк урядник. – Так почему она ко мне не заезжала и на беду вашу не жаловалась?

– Дык терпела она как могла и меня в том упрашивала, – смахнув накатившую слезу, посетовал Куприянов. – Мы же что, всё надеялись, что отвяжется он от нас и тропу к нашей избе забудет, а он с каждым днём всё наглее и нахальнее становился. И вот от его подлых выходок и вовсе спасу не стало.

Полицейские дружно чокнулись, выпили самогон и закусили.

– Мне твоя Степанида сегодня много чего рассказала о «демоне» вашем деревенском, но я ни хрена не понял её, – жуя солёный огурец, сказал урядник. – Она то тараторила безудержно, то выла белугой. Из всего я понял одно, что это вернувшийся с войны жалкий калека, которого пожалеть надо, а не наказывать, как ты того желаешь.

– Видал бы ты того калеку убогого, Фрол Фомич? – слезливым голосом захныкал Куприянов. – На войну уходил Силашка Звонарёв тихим, покладистым отроком, а вернулся калекой обгорелым и зверь зверем.

– А ты как хотел? – ухмыльнулся урядник. – Там под взрывами снарядов и свистом пуль все эдакими становятся. Война есть смертоубийство и кровь.

Полицейские снова выпили по полстакана самогона, закурили и продолжили начатый разговор.

– Фрол Фомич, батюшка, огради ты нас от аспида этого? – захныкал Куприянов. – Век благодарны будем, только огради?

– Никогда не видел тебя эдаким, Макарка? – глядя на него, удивился урядник. – Видать, знатно этот калека тебя допёк?

– Допёк… Ох, допёк он нас, Фрол Фомич! – зарыдал Куприянов. – Никакого сладу с ним нет! Зимой он чуток не утопил меня в проруби и грозился изничтожить нас со Степанидушкой чуть ли не каждый день!

– И что, он только одних вас эдак забижает или ещё кого? – поинтересовался урядник, с одобрением наблюдая за разливающей самогон женщиной.

– Только нас со Степанидушкой, – размазывая по щекам слёзы, подтвердил Куприянов.

– Значит, есть за что, – изрёк рассудительно урядник. – Ты всегда гоголем ходил по деревне, Макарка. Мне ведомо сеё, не отпирайся. И людишек здешних всех в нужду вогнал. Сеё мне тоже ведомо. И допёк ты, видать, людишек, Макарка, вот они и оклычились на тебя разом?

– Дык как же так, Фрол Фомич? – воскликнул Куприянов, рыдая. – Я ведь завсегда людям в долг давал и продукты, и денежки? Вот они и задолжали мне все. А ирод этот, Силашка, потребовал, чтобы я долги всем простил да ещё и прощения у них просил. Мыслимо ли это?

– Ладно, не рыдай, сучья морда, – беря стакан, ухмыльнулся урядник. – Силашка закон нарушает, и я его накажу. Но сделаю это я не от любви к тебе, христопродавец сектантский, а ради почитания закона, учти!

2

Марфа Григорьевна Звонарёва вбежала в избу сама не своя. Не задерживаясь у порога, она поспешила к кровати и стала теребить спящего сына за руку.

– Силашка, вставай, – причитала она. – Соседка Дарья Безногова сказала только что, будто урядника с полицейскими во дворе у Макарки видала.

Из-за печи выбежал взъерошенный Матвей Кузьмич.

– Да-а-а, натворил ты дел, сыночек наш неразумный, – вздохнул он сокрушённо. – Допёк Макарку придирками своими, вот он и призвал сюда полицейских по душу твою.

Выслушав стариков, Силантий убрал с лица тряпочку, которой прикрывал на ночь не закрывающиеся глаза, и медленно встал с кровати.

– Думаете, по мою душу приехали черти окаянные?

– По твою, сыночек, по твою, – простонала Марфа Григорьевна. – Мне об том Дарья сказывала.

– Ты собирайся, сынок, и беги, куда глаза глядят, – предложил Матвей Кузьмич. – А то закуют в кандалы и отправят на каторгу вслед за братьями.

Силантий потянулся, зевнул и снова улёгся в кровать. Старики недоумённо переглянулись.

– Сынок, ты что, разве не боишься урядника? – ужаснулась Марфа Григорьевна. – Да он же сейчас…

Не договорив, она закрыла лицо ладонями и содрогнулась от рыданий.

– И что он сейчас? – усмехнулся Силантий. – Я давно уже жду этой встречи, ещё с зимы. Не сегодня так завтра урядник всё одно бы ко мне приехал. И я не собираюсь всякий раз из дома убегать и по кустам прятаться, когда полиция изволит в деревне нашей объявиться и людей своим приездом пужать.

С улицы послышался лай собаки. Марфа Григорьевна, схватившись за грудь, едва устояла на ногах. Она метнулась к образам и, крестясь, зашептала молитвы. Матвей Кузьмич с перекошенным от страха лицом поспешил к окну. Глядя на них, Силантий лишь улыбнулся и улегся лицом к стене.

Послышался требовательный стук в дверь.

– Ну всё, теперь уже никуда не деться, – отпрянув от окна, прошептал Матвей Кузьмич. – Пришла беда, отворяй ворота…

Бормоча под нос молитву, он нетвёрдой походкой вышел в сени, чтобы открыть дверь.

* * *

Первым в избу вошёл урядник, за ним унтер-офицеры и Макар.

Марфа Григорьевна, перестав креститься, но продолжая шептать молитвы, отошла от образов к печи. Матвей Кузьмич с пасмурным видом замер в ожидании у окна, готовясь к самому худшему.

Урядник обвёл горницу взглядом и остановил его на лице Матвея Кузьмича.

– Да-а-а, небогато живёте вы, Звонарёвы, – сказал он. – Но и не бедно.

– Живём как все в деревне нашей, – хмуро отозвался Матвей Кузьмич. – Разве что до Макарки нам далеко. За ним и его достатком мы сообща всей деревней не угонимся.

– Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, родитель каторжанский! – огрызнулся Куприянов. – Твои двое уже гремят кандалами где-то в Сибири, теперь и младший вслед за ними отправится.

Урядник подошёл к кровати Силантия и сорвал с него одеяло.

– Эй, мильёнщик, а ну вставай? – громко потребовал он. – Пора ответ держать перед представителем власти!

Силантий медленно перевернулся с бока на спину и приподнял голову.

– Это вы мне? – спросил он.

У урядника и унтер-офицеров вытянулись лица. Они невольно попятились к двери и перекрестились.

– Вот это да?! – прошептал урядник растерянно. – Я даже в страшных снах не видал такого страшилища?

– Не видал, так погляди, – хмыкнул Силантий, вставая. – Правда «красавчик», господа?

Полицейские таращились на него, будучи не в силах вымолвить слова. Куприянов смотрел на Силантия с открытым ртом.

– О Иисус Христос, – прошептал он. – Всю зиму «любовался» его подлючьей мордой, а что под одёжкой впервые вижу.

– Где ж тебя эдак угораздило, братец? – облизнув языком губы, вымолвил потрясённый урядник. – И как же душа не покинула твоё тело, в котором и держаться-то не за что?

– На войне я был, господин урядник, вот там и угораздило, – вздохнул Силантий. – Немцы нас в окопе напалмом пожгли. Мне ещё повезло, я живым остался, а другие, кто рядом был, испепелились в один миг.

– О Боже, одевайся давай, – отвернулся урядник. – Глядеть не могу на тебя без содрогания. – Он посмотрел на притихшую у печи Марфу Григорьевну: – А ты самогону давай, хозяйка. А то кишки закипают внутри от всего увиденного.

Одевшись, Силантий сел за стол и сложил перед собой руки, выставляя напоказ изуродованные, вывороченные огнём пальцы. Урядник, морщась от отвращения, отвернулся.

Марфа Григорьевна тем временем разлила по стаканам самогон, выставила на стол закуску и выжидательно посмотрела на урядника.

– Ветки убери свои горелые, пока я выпью, – покосился урядник на Силантия, беря стакан и поднося его к губам. – И много вас было страдальцев в окопе том?

– Не знаю, – ответил Силантий, наблюдая, как пьют полицейские. – Человек около ста, а может быть, и больше.

– И что, всех вот так, как тебя? – ставя стакан, поморщился урядник.

– Пожгли всех, – вздохнул Силантий, – а кто выжил… Из тех, кто рядом со мной был, выжил Евстигней Крапивин, он земляк наш, самарский. А ещё паренёк молодой спасся, Матюха Караваев, он тоже самарский. Попал между мной и Крапивиным и… только маленько обжёгся. Получилось так, что, сами того не осознавая, мы прикрыли его собой.

– И как же ты выжил с такими-то ожогами? – недоумевал урядник. – Тебя будто в котле, в кипятке крутом целиком варили, а потом ещё на вертеле над костром жарили.

– Те, кто жив изначально остался в окопе, опосля в госпитале померли, – снова вздохнул Силантий. – Евстигней Крапивин тоже Богу душу отдал. А я вот как-то выкарабкался. Доктора удивлялись моему исцелению, и все называли моё выздоровление не своей заслугой, а чудом.

– Не-е-ет, это не Бог, это нечистый тебя спас, аспид, – подал голос Куприянов. – А спас он тебя для того, чтобы ты опосля жизнь людям отравлял и портил.

– А ну цыц, Макарка? – неожиданно рассердился урядник. – Ты что, ослеп? Не видишь, что перед тобой герой? Ты что, не видишь, как пострадал он за Отчизну и царя-батюшку?

Получив неожиданно отпор от представителя власти, которого он считал своим заступником, Куприянов опешил и, краснея от досады, благоразумно промолчал.

– А фамилию Панихидин слышать не приходилось? – спросил урядник.

– Как же, приходилось, – подыграл Силантий. – Геройский мужик, скажу я вам, господин полицейский. Но в тот день, когда нас немцы пожгли, его в окопе, кажись, не было.

– Да-а-а, повезло ему, – просиял урядник. – Он, наверное, в то время в госпитале лежал. Его осколком ранило, а потом в тыл отправили.

– А он вам кем-то приходится, господин урядник? – осторожно поинтересовался Силантий.

– Прапорщик Панихидин зять мой! – с гордостью объявил урядник. – Муж моей старшей дочки Алёнушки!

– Очень геройский офицер зять ваш, господин урядник, – тут же заявил Силантий. – За таким, как он, любой солдат в бой бы пошёл не раздумывая!

– Фрол Фомич, а мы как же? – напомнил о себе Куприянов, начиная понимать, что на глазах теряет влияние на урядника. – Силашку бы арестовать надо? Он же…

– А ну уймись, морда скопцовская! – рявкнул урядник. – Звонарёв не ворог, а герой! Ты только глянь на него. А? Кто поверит, что он какой-то вред причинить тебе способен? Руки как крюки, пальцы вон все вывернуты! Да если я на него кандалы одену и в город повезу, меня же засмеют или обругают люди по дороге!

– Фрол Фомич, миленький, да как же так? – взмолился Куприянов в отчаянии. – Да ежели вы его не арестуете и с собой не увезёте, он же нас со Степанидушкой…

– Не серди меня, Макарка! – грозно свёл к переносице брови урядник. – Сам до того достукался, что люди возненавидели тебя! На Силашку же в деревне никто не жалуется, а вот на тебя, паскудника кастрированного…

– Вот истинный крест, господин урядник, – оживился и закрестился Матвей Кузьмич. – Ни одна живая душа на Силашку нашего не пожалуется, а Макарка… Да он же…

– Всё ничего, да вот вопрос у меня к тебе, Силантий, – не обратив на старика внимания, обратился к сыну урядник: – Почему тебя здесь мильёнщиком кличут? Вот Макар говорил, будто ты отцу коня купил с телегой, а на какие шиши?

– А про корову вам Макарка сказать не запамятовал? – усмехнулся Силантий. – Про курей парочку да петуха ещё?

– Вот-вот, – задёргался нервно Куприянов. – Хорошо, что сам про корову и птицу напомнил, блудень!

– А ещё я в город переезжать собираюсь, господин урядник, – продолжил Силантий. – И родителей с собой перевезти.

– И что, у тебя есть, где жить в городе? – удивился урядник.

– Так вы же знаете, что мильёнщик я? – хмыкнул Силантий. – Прикуплю себе домик, на который глаз ляжет.

– Интересно знать, откуда у тебя денег столько? – заинтересовался урядник. – А может быть, ты не так прост, как кажешься?

– Нет-нет, господин урядник, я простой, больной и убогий, – вздохнул Силантий. – Разве по мне того не видно. А деньги… – и повернулся к притихшей в углу Марфе Григорьевне: – Мама, принеси мой вещмешок.

Не спеша, плохо слушающимися пальцами он развязал вещмешок и достал документы и Георгиевский крестик.

– Что это? – нахмурился урядник.

Силантий взял крестик двумя пальцами и пожал плечами.

– Это Георгиевский крест третьей степени, – сказал он. – Им я награждён за спасение штабс-капитана Бессонова. Его я вынес на себе с поля боя.

– Молодец, я рад за тебя, – усмехнулся урядник. – Только к чему ты клонишь?

Прежде чем ответить на его вопрос, Силантий взял из тонкой стопки документов газетную вырезку и развернул ее:

– А вот здесь написано, что купец Бессонов за спасение своего сына лично вручил мне при награждении, на общем построении, десять тысяч рублей. Прочтите сами, если не верите, господин урядник.

– Так как же смог ты его спасти весь напалмом искалеченный? – округлил глаза урядник.

– Так это двумя месяцами раньше было, – уточнил Силантий.

– Всё, недоразумение улажено, братцы, – подвёл черту разговору урядник. – Мы сейчас уезжаем, а ты… – Он строго посмотрел на Куприянова. – Ты уладь со Звонарёвыми вашу распрю полюбовно, Макар.

Выслушав его, Куприянов изменился в лице, но промолчал.

– А ты не докучай больше Макару, – посмотрев на Силантия, продолжил урядник. – Ещё жалобы от него поступать будут, рассержусь и накажу!

Его слова соседи восприняли по-разному: Куприянов закрыл лицо ладонями и зарыдал, а Силантий посмотрел на него выпученными, лишёнными век глазами и улыбнулся отсутствующими губами.

3

Открыв глаза, Евдокия Крапивина содрогнулась, встретившись с хмурым взглядом сидящей у изголовья её кровати «богородицы».

– И давно у тебя это? – спросила Агафья сурово. – Почему не говорила мне, что хвораешь?

– Не знала я, в чём хворь моя, – прошептала Евдокия. – Думала, что порченое съела и пройдёт. А хворь с каждым днём всё чаще и чаще накатывала.

В горницу вошёл Андрон. С пасмурным лицом он подошёл к кровати и с высоты своего роста взглянул на Евдокию. Не выдержав его взгляда, она зажмурилась от страха и отвернулась к стене.

Андрон посмотрел на Агафью.

– Ну, говори, что с ней? – потребовал он не терпящим возражения тоном.

– А что говорить, – пожимая плечами, пробормотала старица. – У неё на лице писано, что дитём тяжела она.

На лице Андрона не дрогнул ни один мускул. В задумчивости он подошёл к окну и посмотрел на улицу.

– Как давно она забрюхатела? – спросил он, не оборачиваясь.

– Месяца три, может, чуток меньше, – ответила Агафья, вздыхая.

– И что, вытравить ублюдка уже нельзя? – поинтересовался Андрон.

– Вытравить уже поздно, – снова вздохнула Агафья. – Не выдержит она, подохнет.

– Тогда поступай, как знаешь, – процедил сквозь зубы Андрон. – Но чтобы «христосика» в ней не было.

Агафья и Андрон вышли из избы. Евдокия проводила их полным ужаса взглядом. А когда за ними закрылась дверь, перевела дыхание и зашептала молитву.

Узнав, что она забеременела от Андрона, Евдокия впала в отчаяние и не говорила о своём положении никому, даже родной сестре.

Девушка старалась ничем не привлекать к себе внимания хлыстов. С сестрой на равных она работала по хозяйству, изо всех сил скрывая гнетущие её тоску и недомогание. Однако день ото дня она теряла аппетит, быстро уставала и…

Два дня назад, не выдержав переутомления, во время мытья полов она потеряла сознание.

Шепча молитву, Евдокия, замирая от страха, думала, что же будет дальше. Но слова смешивались с мыслями о незавидной судьбе и путались, как ветки на сильном ветру.

В это время открылась дверь и в дом вбежала сестра Мария. Увидев Евдокию, она всплеснула руками и поспешила к ней.

– Евдоха, сестра, да на тебя смотреть страшно, – воскликнула она. – Бледня бледнёй. Ты ж как простыня белая, Евдоха!

– Уходи, худо мне, – простонала в отчаянии Евдокия. – Одна хочу побыть я, уходи.

– Ты что, меня гонишь, сестра? – поджала обиженно губки Мария. – Я навестить тебя пришла, а ты…

– Не до тебя мне сейчас, видишь же, – всхлипнула Евдокия.

– Вижу, тебе не просто худо, а очень худо, – проглотив обиду, сказала Мария. – Я видела только что лица Андрона и Агафьи, когда они с крыльца спускались. Они будто от покойницы выходили.

Слушая сестру, Евдокия закрыла лицо руками и расплакалась. Мария тоже не выдержала и залилась слезами. Она всем сердцем впитала в себя боль и отчаяние сестры.

Плача и размазывая по щекам слёзы, Евдокия присела на кровати. Мария тут же бросилась ей на грудь, и сёстры заключили друг друга в объятия.

– Сестра, родная, беременная я, – горячо зашептала Евдокия. – Я в ужасе, помоги мне!

Мария отстранилась от нее.

– Ты думала, что я не знала о том? – вздохнула она. – Я же женщина, ты не забыла?

– Дитя от Андрона под сердцем у меня, – всхлипнула Евдокия. – О Хосподи, я схожу с ума от горя и отчаяния.

– А ты смирись, другого не остаётся, – целуя сестру, прошептала Евдокия. – Дитё есть дитё, оно не от блуда, а Богом даётся.

– Андрон и Агафья собираются вытравить из меня ребёночка, – заливаясь слезами, посетовала Евдокия. – А я уже привыкла, что он во мне.

– А ты не скрываешь от меня настоящего отца, сестра? – поинтересовалась Мария. – Он точно от старца зачат?

– Если не от Андрона, то от «духа святого», – всхлипнула Евдокия. – Ни с кем не была я больше в близости, кроме Евстигнея и старца, будь он неладен.

Мария вздохнула и прижала к себе плачущую Евдокию.

– Ну и ладно, что ребёночек у тебя родится, Евдоха, – стала она успокаивать сестру. – Он ведь зачат по наитию Святого Духа. Старец говорит, родившимся не от крови, не от хотения плоти, не от хотения мужа, но от Бога! Эдаких детей любят на корабле нашем и называют «христосиками».

– Слышала я, как Андрон ребёночка, который во мне, «христосиком» назвал, – вздохнула и шмыгнула носом Евдокия. – А ещё он его ублюдком обозвал и потребовал, чтобы Агафья из меня его…

Евдокия снова залилась слезами. Мария гладила её по голове, целовала в заплаканное лицо и, как могла, успокаивала.

– А от Евстигнея я бы с радостью родила, – перестав плакать, сказала мечтательно Евдокия. – Мы же с ним в церкви венчанные.

– Опять ты за своё, Евдоха? – разозлилась Мария. – Радуйся тому, что есть. А если бы от Евстигнея ты понесла? Здесь, на корабле, с презрением относятся к детишкам, рождённым от церковного брака. Сама знаешь, как их называют.

– Утехой Сатаны, щенятами и грешками, – всхлипнув, прошептала Евдокия.

– Ну вот, ты всё знаешь, – улыбнулась Мария. – Вот эдаких детишек вытравливают из мамкиных внутренностей.

– Но я же сама слышала, как старец велел Агафье вытравить из меня ребёночка, – всхлипнула несчастная женщина. – И не шутил он вовсе.

Мария снова прижала к себе Евдокию.

– Айда-ка, выйдем на улицу, – предложила она. – Нынче погода хорошая. Птички поют, ветерок весенний дует, душе отрадно.

– Не до прогулок мне сейчас, – отказалась Евдокия. – Я с ума схожу, не зная, что делать.

– А вот на улице в самый раз головушка твоя и просветлеет, – поспешила с заверениями Мария. – И, может быть, ответ сам собой придёт на твои сомнения.

* * *

Минула неделя.

Наступившим вечером Силантий Звонарёв, надев пиджак и натянув сапоги, направился к выходу.

– Сынок, куда это ты на ночь глядючи? – поинтересовалась Марфа Григорьевна, прекратив вытирать вымытую посуду.

– К Куприяновым, куда же ещё, – нехотя ответил Силантий. – Кроме них, мне в деревне больше навестить некого.

– А чего ты у них забыл? – Матвей Кузьмич отвлекся от починки сапога. – Угомонись, Силашка, оставь этих скопцов в покое. Тот раз урядник не заарестовал тебя, но ежели Макарка снова жаловаться начнёт…

– А что делать-то прикажете, родители? – посмотрел на них Силантий. – Скука одолевает меня, поедом ест. Замуж за меня никто не пойдёт, все девки, как от демона, от меня шарахаются, а парни на фронте гибнут, словом перекинуться не с кем.

– Сынок, не ходи к Куприяновым, прошу тебя? – взмолилась Марфа Григорьевна. – Макарка же больше никому зла не чинит. За ворота не выходит, чтоб с тобой не сталкиваться.

– И то верно, – согласился Силантий. – Он дома сидит, от меня прячется и должок мне выплачивать не собирается.

– Должок? – округлил глаза Матвей Кузьмич. – О чем ты калякаешь, Силашка? Ты что, денег ему в долг давал?

– Нет, его долг иного толка, – ухмыльнулся Силантий. – Он со мной не деньгами рассчитываться будет, а кое-чем другим.

– Надо же, сам Макарка в должниках твоих? – ужаснулась Марфа Григорьевна. – Да такого быть не могёт, брешешь, сынок?

– Ещё как могёт, – хмыкнул Силантий. – Вот сейчас собираюсь спросить сполна с него. И он отказать мне не сможет.

* * *

Ужин продолжался недолго и прошёл почти в полном безмолвии. Андрон и Агафья ели медленно, не глядя друг на друга. Мария прислуживала и то вставала, то подсаживалась за стол и бралась за ложку.

Евдокия, волнуясь, ела только для виду. Андрон был возбуждён, хотя тщательно скрывал это.

Поставив на стол кипящий самовар и всё необходимое для чаепития, девушки удалились из горницы, чтобы не мешать Андрону и Агафье.

Старец поймал на себе взгляд «богородицы» и отложил ложку.

– Чего пялишься, Агафья? – спросил он. – Говори, что в голове лежит или спрашивай.

– Нечего мне сказать, – поморщилась Агафья. – Чем я только Евдоху не потчевала, не сбрасывает она дитя.

– Ты что, впервой мои поручения исполняешь? – не поверил Андрон. – Я же сказал, что ребёнка этого быть не должно. Времена нынче не те, чтобы младенцами обрастать.

– А ты чего ликом тёмен? – насторожилась Агафья. – Случилось что? Какое-то лихо над нами нависло?

– Покуда не ведаю, что и как, – сказал Андрон, складывая перед собой на столе руки. – Но беду чую. Она где-то здесь, с нами рядышком трётся.

– На Евдоху грешишь? – встревожилась Агафья. – От неё беду ждёшь, скажи?

– Я вот понять пытаюсь, но не пойму, откель вражий ветер дует, – вздохнул Андрон. – А Евдоха… Что взять с этой овечки, кроме как шерсти клок. А вот дитя, каковое она под сердцем носит… Я знаю, что делать надо. Истязание плоти, вот что вразумит её и от дитя освободит.

* * *

Наступившим вечером Макара Куприянова одолело необъяснимое беспокойство. С удрученным видом он ходил по избе, горестно вздыхая и поглядывая на Степаниду, которая то и дело выглядывала в окно.

– Ну что ты всё туда пялишься? – упрекнул Куприянов жену. – Не придёт он. Фрол Фомич, уезжая, строго-настрого запретил Силашке к нам соваться. Сама же видишь, минула неделя с тех пор, а его у нас нет.

– Помолчал бы уж, – огрызнулась Степанида. – Сам-то вон тряской трясёшься, думаешь, я не знаю почему?

– Всё, съезжать нам отсюда надо на корабль наш, в Смышляевку, – сердито высказался Куприянов. – Разве дело это – в страхе жить? Избу и хозяйство другим передадим «кормильцам».

– А может, прямо сейчас и уйти? – оживилась Степанида. – Бросим всё, и айда в город.

– Ты что, ополоумела? – воскликнул возмущённо Куприянов. – Как это взять и всё бросить? Мы же не только для себя живём, но и общину кормим.

Во дворе залаяла собака и тут же замолкла. Куприяновы поспешили к окну. Они едва не завыли от страха и досады, увидев идущего к избе Силантия Звонарёва.

– Идёт… Несёт нелёгкая Силашку! – запаниковала Степанида и заметалась по избе. – Накликали мы беду на головушки наши, ох накликали, его вспоминая! Что делать? Что делать-то нам теперь, Царица Небесная?

– Что делать, что делать, знать бы что, – тяжело дыша, промычал в отчаянии Куприянов. – Дверь отворять надо, вот что. А то разнесёт аспид горелый избёнку нашу, по брёвнышкам разнесёт!

– Не-е-ет, не отворяй! – взвизгнула истерично насмерть перепуганная Степанида. – Он же сейчас нас с тобой как есть изничтожит! На куски разрежет или разорвёт!

– Нет, впущу, – прохрипел Куприянов сорванным от волнения голосом. – Город далеко, а мы с тобой вот они… Как на ладошке у сатанинского отродья.

Он покачнулся на ногах и с видом мученика пошёл открывать дверь.

* * *

Силантий вошёл в избу по-хозяйски. Переступив порог, он собрался было перекреститься на образа, но, не увидев их в углу горницы, опустил руку.

Глядя на него, Куприяновы попятились с перекошенными от страха лицами. Силантий посмотрел на их выпученные глаза, трясущиеся губы и самодовольно ухмыльнулся.

– Да не тряситесь вы, твари подколодные, – сказал он «миролюбиво». – Не со злом я к вам пожаловал. И не сомневайтесь, камня на вас за пазухой я тоже не держу.

– Тогда чего припёрся, на ночь глядючи? – прохрипел Куприянов, вытирая рукавом вспотевший лоб. – Мы тебя не ждали и в гости не зазывали. И зла на тебя не держим, только уходи.

– Уйду, уйду, раз не ко двору пришёлся, – вздохнул Силантий. – Вот только кое-чего узнать хочу.

Куприяновы недоумённо переглянулись – поведение Звонарёва сбило их с толку.

– Чего ещё ты узнать хочешь, аспид? – прохрипел Куприянов. – Или опять что-то умышляешь против нас, ворог?

– Да так, пустячок один, – пожал плечами Силантий. – Ты вот много мне рассказывал о скопцах, Макарка? Почитай всю зиму напролёт. Я внимательно тебя слушал, и про голоссалии и про радения тоже.

– Ну и что с того? – напрягся Куприянов.

– Не взыщи, но теперь мне поглядеть на всё это охота, – признался Силантий. – Вот скучаю неделю без общения с тобой и изнываю от желания поглядеть на радения скопцовские.

– Ты же говорил, что видел радения хлыстовские? – забеспокоился Куприянов.

– Да, как хлысты радеют, я знаю, – утвердительно кивнул Силантий. – А вот как скопцы – нет.

– Всё у тех и других одинаково, – поморщился Куприянов.

– Но ты же обещал отвезти меня в город на корабль ваш? – напомнил Силантий. – Вспомни, был такой уговор?

У Куприянова затряслись руки. Так и не догадавшись, к чему клонит сосед, он решил выставить его за дверь и повысил голос:

– Было дело, обещал, а теперь передумал. Такой голубок, как ты, на нашем корабле не нужен.

– Жаль, а я так на тебя рассчитывал, – вздохнул Силантий. – Шёл вот сейчас к тебе и думал, что ты сдержишь данное мне обещание, а ты… Разве так можно?

– Всё, врозь наша дружба, Силашка! – выкрикнул Куприянов раздражённо. – А ну прочь со двора моего и больше не суй ко мне свою сатанинскую морду!

– Ай-я-яй! – укоризненно покачал головой Силантий. – Так, значит, ты героя войны чествуешь, паскуда? Ну да ладно. Я обещал Фролу Фомичу тебя не трогать и своё обещанье сдержу. Но сначала ты мне наглядно покажешь, как радеют скопцы.

– Что? – изумился Куприянов. – Ты в своём уме, чучело? Мы же не в соборной избе, не в Самаре. Как же я тебе радение покажу?

– А ничего, – хмыкнул Силантий. – Что в твоей избе, что в «соборной», какая разница где радеть.

– Ты что-то задумал, Силашка, признайся? – захрипел Куприянов. – Ты же обещанье дал Фролу Фомичу.

– Так я же не трогаю ни тебя, ни Степаниду твою преподобную, – ухмыльнулся Силантий. – А вот ты сдержать данное мне обещание не хотишь. Раз не желаешь везти к скопцам меня, значит, сам передо мной петь и выплясывать будешь. А я вот посижу тихонечко на табурете, на тебя посмотрю и голоссалии послушаю.

– Вон! Вон отсель проваливай! – разозлился Куприянов. – Не будет в моей избе радений! Я не…

Он замолк и проглотил остаток фразы, увидев в руке Силантия револьвер.

– Не перечь мне лучше, Макарка, а делай что говорю, – произнёс зловеще сосед, направляя в грудь Куприянова ствол револьвера. – Я на войне шибко нервным стал, особенно после того, как немцы меня напалмом сожгли. Они ведь не только моё тело опалили, но и мозги, видать, тоже. Пальцем я тебя не трону, сдержу данное уряднику обещанье, а вот застрелить могу. Не стрелять в вас я не обещал никому.

По обгоревшему лицу Силантия невозможно было определить, шутит он или говорит всерьёз, потому что лица у него не было. И Куприянов воспринял его зловещую угрозу за чистую монету.

– Так делать-то что? – едва дыша, спросил он. – Я же…

– Переодевайтесь со Степанидой в белые рубахи и начинайте радение, – перебив его, сказал Силантий.

– Может, так сойдёт? – приуныл Куприянов. – Это же всё понарошку будет?

– Нет, вы будете радеть по-настоящему, как в храмовой избе, – усмехнулся Силантий. – Ежели отлынивать вздумаете, это радение будет последним в вашей паскудной жизни.

* * *

Первой не выдержала и упала в изнеможении на пол Степанида Куприянова. Несколько минут спустя её муж свалился рядом.

– Не-е-ет, так дело не пойдёт! – воскликнул Силантий, целясь в несчастных супругов из револьвера. – А ну вставайте, мать вашу! Радение ещё не закончилось!

– Нет больше мочи, аспид, – прошептал Куприянов, тяжело дыша. – Пощади, не изгаляйся над нами, Силашка!

– О чём ты просишь, Макарка? – усмехнулся сосед, глядя на него. – Ещё только полночь и до утра ох как далеко.

– Уймись, Силашка, пощади нас? – взмолился Куприянов. – Не доживём мы до утра, слышишь?

– Это ты верно подметил, не доживёте, если радение не продолжите, – согласился с ним Силантий. – Сам говорил, что на корабле вашем до утра радеют, так что вставайте, соседи мои «дорогие», и пошевеливайтесь. Спасайте свои жизни «богоугодными» радениями.

– Ну… стреляй тогда, бесово отродье, – прошептал Куприянов, тычась лицом в пол. – У нас сил нет даже ползать.

Силантий пару минут смотрел на распростёртые тела Куприяновых, решая, что с ними делать дальше. Наказание за донос в полицию он считал всё ещё недостаточным.

– Будь по-вашему, – сказал он, вздыхая. – Считаем, что радения подходят к концу и завершите вы их обрядом умерщвления плоти.

– Да ты спятил, Силаха? – прорычал в отчаянии Куприянов. – Да ты… – Он поперхнулся и закашлялся. – Да ты…

Силантий снял со стены плеть и бросил её Куприяновым.

– Берите, кто первый?

От предвкушения жесточайшей порки Степанида тихо завыла и впала в ступор. Она перевернулась со спины на живот и закрыла лицо руками.

Куприянов с трудом встал перед мучителем на колени и скрестил на груди руки.

– Прекращай озорничать, Силантий, – плохо слушающимся языком промямлил он. – Ты уже и так вымотал нас без меры.

– Бери плеть, скотина, или я её возьму! – закричал на него Силантий. – А если я её возьму, то до смерти запорю, целого клочка на ваших шкурах не оставлю!

– Уймись, уймись, Силашка? – захныкал Куприянов. – Не бери грех на душу.

– Плевать! – воскликнул Силантий. – Делай что говорю или трижды пожалеешь!

Он подошёл к Куприянову и двинул к нему плеть носком сапога.

– Ну?

Плача и подвывая, Куприянов взял плеть и легонько стеганул ею Степаниду вдоль спины.

– С плеча стегай её, как на радениях положено! – потребовал раздражённо Силантий.

Куприянов ударил плетью жену сильнее. Степанида издала протяжный стон и поползла боком к стене.

– Эй, чего ты гладишь её, Макар! – закричал возмущённо Силантий. – Я же сказал, с плеча хлыщи свою суку! Умерщвляй как следует плоть её грешную!

В сердцах он приставил ствол револьвера к спине Куприянова и взвёл курок. Услышав щелчок, Макар вздрогнул, и панический ужас овладел им. Изо всех сил он стал хлыстать жену.

Изнемогая от дикой боли, Степанида корчилась и визжала. Кровавые полосы на её спине превратились в одно большое пятно. Но жалкий вид изнемогавшей от ударов хлыста супруги не трогал Куприянова. Ради спасения собственной жизни он готов был сделать что угодно.

– Бей, бей, не жалей! – «подбадривал» его Силантий. – Это только на пользу бабе твоей! Лупи суку, покуда святой дух не снизойдёт в её блаженные куриные мозги!

Забившись в угол, Степанида вдруг перестала визжать и лишилась сознания. И тогда Силантий остановил «разошедшегося» Макара.

– Всё, хватит, а то забьёшь до смерти, – сказал он. – Заставь дурака Богу молиться, так он лоб расшибёт.

Силантий забрал у рыдающего Куприянова плеть и посмотрел на Степаниду. Женщина не подавала признаков жизни. Белая рубаха на ней пропиталась кровью.

– Ничего, Макар, не сдохнет Степанида, – «пообещал» Силантий. – Бабы как кошки живучие. А вот как ты порку выдюжишь, сейчас поглядим. Я мыслил, Степанида будет плоть твою умерщвлять, но раз она не может…

Взмахнув плетью, он резко, с оттяжкой начал хлестать ею Куприянова вдоль спины. От жгучей боли Макар весь выгнулся и с диким воплем упал на пол.

– А ты как хотел, гнида? – ухмыльнулся Силантий. – Только учти, не со зла я. Это плоть твоя поганая умерщвляться не хотит.

В течение нескольких минут он хлестал плетью ползающего по полу Куприянова, приговаривая, как на радении:

– Ай, дух! Ай, дух! Ой, эва, ой, эва! Накатил, накатил! Эка радость, эка милость, эка благодать, стал ты духом обладать!

Вскоре и Куприянов перестал выть и двигаться. В окровавленной рубахе, с безумным взглядом и перекошенным лицом, он воткнулся лицом в пол и затих, лишившись сознания.

Силантий швырнул на него плеть и плюнул на пол.

– Уж извините меня, не со зла, от чистого сердца я всё это проделал, – он пнул бесчувственное тело Куприянова в бок ногой. – Всё как положено по обряду вашему. Теперь плоть ваша умерщвлена, и я, со спокойной душой, покидаю вашу скопцовскую лодку.

Не оборачиваясь, он вышел из избы и хлопнул дверью.

4

Сразу же после обеда Иван Ильич Сафронов, вооружившись счётами, засел в своём кабинете, с головой погрузившись в изучение предоставленных приказчиками финансовых отчётов.

Цифры упрямо указывали на то, что торговля идёт из рук вон плохо. От досады Сафронов не раз перепроверил отчёты приказчиков, но…

В дверь постучали, и в кабинет заглянула горничная.

– Чего тебе? – подняв голову, глянул на неё поверх очков Сафронов. – Ко мне никого не пускать и меня ни для кого нет, ступай.

– Э-э-э, негоже так, Иван Ильич? – послышался из-за двери голос Гавриила Лопырёва, и он, отстранив горничную, вошёл в кабинет.

– Будь ты неладен, Гаврила, – поморщился Сафронов. – Не до тебя мне сейчас.

– Как это не до меня? – хохотнул Лопырёв, демонстрируя большой тяжёлый саквояж, который принёс с собой. – Мы с тобой на сегодня договаривались, Ваня.

– Договаривались, помню, – вздохнул Сафронов. – Но сейчас мне действительно не до тебя, Гаврила.

– Что, над цифрами корпишь, Ваня? – скользнул по столу взглядом Лопырёв. – А они тебя не радуют, верно говорю?

– Угадал, не радуют, – вздохнул Сафронов. – Всё плохо. Торговля ни к чёрту, одно разочарование.

– Думаешь, у других дела лучше? – усмехнулся Лопырёв. – Сейчас многие едва концы с концами сводят, время такое.

– Что делать, ума не приложу, – снова вздохнул Сафронов. – Но так продолжаться не может. Ещё чуть-чуть, и вся моя торговля в трубу вылетит.

– Не думай о плохом, Ваня, – ставя саквояж на стол, подмигнул ему Лопырёв. – Ты загляни сюда, и все горести исчезнут.

Он расстегнул замок и высыпал на стол пачки денег. От увиденного у Сафронова загорелись глаза и перехватило дыхание.

– И сколько их здесь? – прошептал он, словно боясь спугнуть сказочное видение.

– Не знаю, – пожимая плечами, ответил Лопырёв. – Старец сказал, что ровно миллион.

Сафронов бережно взял одну из пачек и попытался пересчитать купюры. Но руки задрожали, а пальцы перестали гнуться.

– Да ты сразу пачками считай, Ваня, – посоветовал Лопырёв. – Даже не сомневайся, там всё аккуратно, денежка к денежке. Божьи люди не терпят лжи между собой.

– Так что, меня и вправду хлысты к «своим» причислили? – прошептал Сафронов, будучи не в силах отвести горящих глаз от пачек денег. – Я же так, только ради интереса на радения приходил.

– И девки ради, – поддел с усмешкой Лопырёв. – Андрон назначил тебя её «духовным мужем» и сейчас оберегает её от других. Для тебя бережёт, Ваня.

– Зря старается, – поморщился Сафронов. – Была тяга, да прошла. Не до неё мне сейчас. После болезни я думать по-другому стал. И Марина что-то захворала. Все мысли мои сейчас только о своём бедственном положении в торговле и о жене.

– Да будя тебе, Ваня, одно другому не мешает, – осклабился Лопырёв. – Женой твоей пусть доктор занимается, а ты красоткой займись. Да и про дело не забывай. Покупай золотишко на деньги хлыстов и свой интерес соблюдай.

Сафронов покосился на него с подозрением.

– А чего это вдруг тебя мой интерес заботит, Гаврила? – с сарказмом поинтересовался он. – Ты бы и сам мог взяться за это дело, а почему-то всё на меня переложил?

– Ты же знаешь положение моих дел, Ваня, – с грустью ответил Лопырёв. – И Андрон осведомлён, что они сравнимы с хромой лошадью, причём хромающей на две ноги.

– Но, взявшись за предложение Андрона, ты мог бы хорошо заработать на этом и, может быть, поправить свои дела?

– Мог бы, – кивнул Лопырёв. – Но Андрон решил не рисковать. Он прямо сказал мне об этом, и я согласился с ним.

– Это чтоб не искушать тебя? – догадался Сафронов.

– Именно так, – согласился Лопырёв, вздыхая.

– Тогда почему его выбор на меня пал? – сузил глаза Сафронов. – Я тоже человек и могу поддаться слабости в предвкушении наживы.

– Старец и это предусмотрел, – ухмыльнулся Лопырёв. – Он назначил меня контролировать тебя. А если я не могу извлечь из всего для себя прибыли, то и интереса в деле иметь не могу.

– А старец не учёл, что мы можем договориться? – поинтересовался Сафронов.

– Не поверишь, но он и это учёл, – пожимая плечами, ответил Лопырёв. – По договору с Андроном я отвечаю перед ним всем своим имуществом.

– Следует понимать, что, если что-то пойдёт не так, старец заберёт у тебя всё, чем ты владеешь? – удивился Сафронов.

– Именно так, – кивнул утвердительно Лопырёв. – И потому я буду добросовестно контролировать все твои действия, Ваня. Не взыщи, но иначе я не могу. На кону всё моё благосостояние.

– И как же ты влез в такую кабалу, Гаврила? – покачал головой Сафронов. – Где были твои мозги, когда ты такое ярмо на себя навешивал?

– Деваться некуда было, – вздохнул Лопырёв. – Случилось так, что я занял у Андрона большую сумму денег. Впрок не пошли эти денежки, но сейчас больше половины моего имущества уже принадлежит ему. Старец считает меня мотом и олухом царя небесного, вот потому и не доверил мне казну, а выбор свой на тебя сделал.

– Но я на радениях и других состоятельных купцов видел, – нахмурился Сафронов. – Разве ты не мог попросить взаймы у них? Вы же состоите в одной общине, и они не отказали бы тебе.

– Ты же отказал мне, Ваня, когда я у тебя взаймы спрашивал, – хмыкнул Лопырёв. – А ведь мы с тобой большими друзьями считались. А те, кого ты видел, тоже, как и я, горемыки голозадые. Все они заняли деньги у Андрона и теперь всецело от него зависимые.

Услышав брошенный Гавриилом упрёк, Сафронов погрустнел. Он вспомнил, когда Лопырёв просил у него взаймы денег, но он отказал ему, сославшись на финансовые затруднения.

– Что же получается, я один Андрону ничего не должен? – вздохнул купец, уводя глаза в сторону.

– Выходит, что так, – поддакнул Лопырёв. – Я полагаю, что потому он и доверил тебе казну общины.

– А может быть, Андрон и против меня какой-то подвох затеял? – взглянув на пачки денег, предположил Сафронов.

– А кто его знает, – пожимая плечами, ответил Лопырёв. – Ты человек умный, Ваня, вот и держи ухо востро при общении со старцем. Он сумел привязать нас к себе, и нет гарантии, что он и к тебе как-то подбирается.

Проведя в задумчивости несколько минут, Сафронов резко встал, вышел из-за стола, взял несколько пачек денег в руки и решительно швырнул их в саквояж.

– Так дело не пойдёт, Гаврила, – сказал он. – Я не желаю становиться таким же зависимым от хлыстов, как ты. Забирай деньги обратно и неси их Андрону. Как отдавать будешь, передай, что я передумал и не желаю продолжать с ним наши финансовые отношения.

– Вот иди сам к нему, неси деньги и объясняй отказ свой, – заёрзал на стуле Лопырёв. – Ты подписал договор с ним, вот теперь и отбрыкивайся, а меня не приплетай.

– Что? – округлил глаза Сафронов. – Какой ещё договор?

– А то как же не было, – усмехнулся Лопырёв. – Было, Ваня, было. Много народа при этом присутствовало.

– Не понимаю, о чём ты, – нахмурился Сафронов. – Ты меня разыгрываешь, Гаврила?

– А ты мозги напряги свои и вспомни радение последнее, на котором присутствовал? – покачал головой Лопырёв.

– Помню, гм-м-м… Но не очень, – посмотрел на него озабоченно Сафронов.

– Там ты едва ли не до небес скакал и в свальном грехе принимал участие весьма активно, – напомнил Лопырёв.

– Брешешь? – выдохнул Сафронов, чувствуя, как болезненное беспокойство разрастается внутри.

– Ты что, и правда ничего не помнишь? – усомнился Лопырёв.

– Радения помню, и… И всё, пожалуй, – ужаснулся Сафронов, чувствуя, как всё холодеет внутри.

– После радения ты старцу обещание дал и бумагу подписал договорную, – подсказал Лопырёв. – А потом грешил с девкой какой-то.

– Нет-нет, не может быть такого, – простонал Сафронов, обхватив руками голову. – Если было всё, о чём ты говоришь, то почему я не помню?

– Сожалею, но всё это было, – пожимая плечами, посочувствовал Лопырёв. – Хочешь отлынить, сам соображай как. Но мой тебе совет, Ваня: назвался груздём, полезай в кузовок. И ещё. Теперь кумекай, как под Андронову пяту не попасть. Лопухнёшься, обозлишь старца, он тебя раздавит и с говном смешает…

5

На следующее утро к воротам молельного дома хлыстов в Зубчаниновке подъехали коляска и две телеги.

– Итак, действуем, как обговаривали, – напомнил сопровождавшим его унтер-офицерам поручик. – Законов не нарушать, но и обходиться с хлыстами лояльно тоже не дозволяю. Со двора никого не выпускать, а кто придёт, добро пожаловать.

Вместе с батюшкой он сошел с коляски и остановился возле телег, у которых стояли шесть полицейских. Поручик посмотрел на часы и довольно усмехнулся.

– Будем считать, что в самый раз приехали, – сказал он, глядя на запертые ворота. – По моим сведениям, сейчас хлысты после ночного радения и «свального греха» по домам расползаться будут. Но им придётся задержаться, чтобы поговорить с нами. Не зря же мы в такую рань сюда притащились.

– Семечкин? – подозвал он унтер-офицера. – Объясни всем, как действовать, и сразу ко мне. А мы пока с батюшкой поищем хозяев.

Когда они вошли в дом, Андрона и Агафьи в избе не было. В горнице Мария занималась уборкой.

– Старец где? – строго спросил поручик.

– Н-не з-знаю я, – прошептала испуганно девушка. – Я вот здесь одна, а где он, н-не знаю.

– Тогда сходи и поищи, – улыбнулся ей батюшка. – Пусть домой идёт и не прячется. Мы всё равно найдём.

Молча кивнув, Мария выскочила из дома и бросилась искать старца. Первой она нашла Агафью. Старица с корзинкой в руке выбирала в курятнике из гнёзд яйца.

– Чего тебе? – сказала она, обернувшись. – Открывай же свой рот, Марья.

– Жандармы там и поп с ними, – испуганно пролепетала та. – Они в дом вошли и меня за старцем послали.

– Что ж, иди за старцем, за избой он, – сказала Агафья задумчиво. – А я пойду поинтересуюсь, что за надобность привела гостей непрошеных на корабль наш.

Прислонившись спиной к стене, Андрон грелся под лучами восходящего солнца и ленивым взглядом наблюдал за адептами, толпящимися у бани. Уставшие, измотанные ночным радением и «свальным грехом» полусонные хлысты, в белых рубахах, омывались по очереди. Вышедшие из бани терпеливо дожидались остальных, чтобы вместе выйти за ворота.

– Чего ты здесь? – увидев её, насторожился старец. – Заняться нечем или случилось что?

– Там жандармов полный двор понаехало, – ответила с замирающим сердцем Мария. – Даже поп с ними приехал.

Выслушав её, Андрон поднял глаза в небо.

– Вот и неприятности посыпались, здрасьте им, – вздохнул он. – А я знал, что такое случится, и предвидел это.

Он помолчал с минуту и перевёл взгляд на Марию.

– Агафья где?

– В избу пошла.

– Ты вот что, – заговорил Андрон, хмуря озабоченно брови, – ежели вдруг меня заарестуют и с Агафьей переговорить не дадут, передашь ей, пусть всё, что я оставлю, на себя взваливает. Людям пусть скажет, чтобы не унывали и не горевали. Я долго под арестом не задержусь.

Старец пошёл в обход дома к крыльцу. Мария поспешила за ним.

– Ежели тебя о чём-то спрашивать начнут, юродивой прикинься, – дал он совет. – Ни на какие вопросы не отвечай, а всем им улыбайся и выгляди дура дурой. Ты знаешь, как это сделать, у тебя получится.

Андрон вошёл в дом и закрыл за собой дверь, а Мария… Она побежала искать по двору сестру Евдокию. Ей первой захотелось ошарашить её такой потрясающей новостью.

* * *

Когда Андрон вошёл в дом, обыск был в самом разгаре. Руководил всем консисторский дьяк Василий – высокий широкоплечий молодой человек. Говорил он тихо, но внушительно и пользовался большим доверием архиерея, доводя любое ответственное поручение качественно и до конца.

Жандармский поручик Андрей Михайлович Шелестов курил папиросу и со стороны наблюдал за подчинёнными.

Переступив порог, Андрон осмотрел горницу суровым презрительным взглядом, поморщился и покачал осуждающе головой.

– Да ты проходи к столу, старец, – давя окурок о дно блюдца, пригласил его поручик. – Мы вот навестить тебя приехали и о вере твоей поговорить.

– Я бы охотно поговорил с тобой о вере, господин офицер, если бы ты без подчинённых ко мне пришёл, – вздохнул Андрон. – А так… Вы же не говорить ко мне таким скопищем нагрянули, а произвол чинить.

– А тебе палец в рот не клади, Андрон-старец, – ухмыльнулся поручик. – Умён ты и изворотлив, так о тебе говорят в городе люди. Но это не беда. Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты мне отвечать на них.

Андрон подошёл к столу, присел на табурет и сложил перед собой на столе руки.

– Для начала скажи мне, господин офицер, по какому навету вы ко мне приехали? – Он пытливо смотрел в глаза сидевшего напротив поручика. – Кто-то очередную напраслину на меня возвёл или по каким-то иным своим соображениям?

– Что ж, и здесь ты прав, старец, – кивнул утвердительно поручик. – Я езжу только по долгу службы и никак иначе.

– Я так и понял, – вздохнул Андрон. – Валяй, задавай свои вопросы, а я постараюсь доходчиво и толково отвечать на них.

Под пристальным взглядом поручика Андрон держался спокойно и уверенно, и его поведение напрягло и рассердило жандармского офицера.

– Батюшка Георгий, иерей Самарского Кафедрального собора, подал рапорт в духовную консисторию Самарской епархии. В нём он отразил, что в секте твоей непристойные проповеди и радения проводятся, опять же с непристойными песнями и плясками. Эти действия он называет блудом, нравственной распущенностью, греховным разгулом и нарушением уз брачных и девственных. В секте вашей ведётся неприкрытая пропаганда, направленная на ослабление семейных уз, незаконное сожительство и так далее, и тому подобное.

– Понятно, откель ветер дует, – не моргнув глазом, высказался Андрон. – Этот поп заходил как-то однажды. Мы говорили с ним о том о сём, а теперь, видишь ли, наш быт ему костью в горло воткнулся.

Эти фразы он высказал так едко и с таким достоинством, что поручик оцепенел. Он собрался достойно ответить зарвавшемуся сектанту, но в это время к столу подошёл унтер-офицер и вытянулся в струнку.

– Ну? – глянул на него вопросительно Шелестов. – Докладывай, Семечкин.

– Обыск проведён очень тщательно, ваше благородие, – доложил унтер-офицер. – Как было вами приказано. Осмотрели клети, сараи, баню, двор. Никаких запрещённых книг, писем или документов не найдено.

– Что, совсем ничего? – нахмурился поручик.

– Дьяк вон тетрадь нашёл с проповедями и много молитвенных книг, – пожимая плечами, сказал унтер-офицер. – А есть ли там что запретное, не могу знать.

– Всему, что конфискуем, опись сделайте, – с кислой миной приказал поручик. – Опись приобщите к «вещественным доказательствам». – Он перевёл взгляд на Андрона: – А ты собирайся, прохиндей старый, с нами поедешь.

Никем не замечаемая Агафья тихо стояла в сторонке. Услышав, что старца собираются арестовать, она начала слёзно причитать. Но Андрон выразительно глянул на неё, и «богородица» тут же замолчала.

– Что ж, остаётся составить протокол обыска и допросить кого-то из сектантов, кто бродит здесь поблизости, – подводя итог обыску, сказал поручик. – Давайте волоките сюда обормотов сектантских, всех, кто под руку попадётся.

Унтер-офицер и двое полицейских в течение нескольких минут доставили на допрос в горницу несколько человек. Поручик окинул их долгим пристальным взглядом:

– Ну что, «христоверы»-грешники, как говорить будем – по-хорошему или по-плохому? Если по-хорошему, то каждый из вас мне расскажет про секту только чистую правду. Ну а если по-плохому, то готовьтесь быть арестованными, идти под суд, а затем и на каторгу.

В горнице зависло унылое гробовое молчание. Хлысты опустили глаза в пол и молча переминались с ноги на ногу.

– Так что, следует понимать, вы выбираете второе? – глядя на них, повысил голос поручик.

Хлысты молчали.

– А ещё мне известно, что днём вы все «православные», в церковь ходите и посты соблюдаете, – вздохнул поручик. – А ночами в блудливых сектантов-хлыстов превращаетесь, как упыри-оборотни.

Неожиданно из толпы вышел ничем не приметный мужичок и замер, скребя ногтями бороду.

– А это как сказать, ваше благородие, – сказал он. – Мы все здесь вперемежку, христоверы и ротозеи. Я вот в общине не состою, а как они радеют, иногда поглядеть заглядываю.

– Тогда скажи нам всем, что видел ты на радениях? – заинтересовался поручик, и лучик надежды блеснул в его глазах. – Какие песни поют сектанты, как в «свальном грехе» совокупляются?

– Так это… – замялся мужичок. – Так ничего особливо и не было. Песни поют душевные и пляшут задорно.

– Про «свальный грех» расскажи, бестолочь! – повысил голос поручик. – Ты видел, как происходит это греховное святотатство?

Не почувствовав поддержки толпы, мужичок сконфузился и, пряча глаза, промолчал. И тут в процесс дознания вступил дьяк Василий.

– Так скажите же, кто что слышал, какую хулу на православие от этого антихриста и нехристя Андрона? – обратился он к хранящим молчание людям.

Он обвёл медленным взглядом толпу, но никто не спешил с ответом. Даже словоохотливый мужичок прикусил язык.

– Чего же вы молчите, православные? – с укором покачал головой дьяк. – Говорите смело, вам ничего за это не будет.

Сектанты молчали в ответ.

– А среди вас есть таковые, кого Андрон силой или обманом в секту затянул? – не терял надежды образумить их дьяк.

И на этот раз ответом было полная тишина.

– Какие проповеди Андрон проводит в секте? – хитровато прищурился дьяк. – Почему он называет себя живым Христом и встаёт в один ряд с истинным Богом?

Дьяк очередной раз обвёл взглядом толпу и остановил его на приубожившейся в сторонке Агафье.

– Может быть, ты нам что-то скажешь, почтенная старушка? Не собираешься же ты в преклонные годы идти вместе со всеми под суд и на каторгу.

– Да откуда же мне знать о том, чего ты знать хотишь, батюшка? – прикидываясь юродивой, отозвалась Агафья. – Мы же людишки убогие, тёмные. И в церковь ходить горазды, и Хосподу челом бьём. А старец Андрон Христом сам себя не называет, это мы его эдак зовём.

– А почему вы его так называете? – попытался разговорить её дьяк. – Он что, чудеса творит и вы все их воочию наблюдаете?

– Он заботится о нас, разве это не чудо? – парировала Агафья.

Выслушав её, дьяк поморщился и тут же усмехнулся.

– А может быть, кто-то другой видел чудеса, старцем творимые? – снова обратился он к толпе. – Говорят, что святой дух снисходит на вас во время радений?

Он снова обвёл взглядом присутствующих и остановил его на Евдокии Крапивиной, стоявшей прямо перед ним.

– А ты что скажешь нам, красавица? Тебе тоже, как и всем, легко в секте живётся?

Евдокия промолчала, будто не услышав его вопрос.

– И чего же ты молчишь, будто в рот воды набравши? – вздохнул огорчённо дьяк. – Я наслышан, что старец не разрешает своим голубям венчаться в стенах храма Божьего, а самолично назначает вам «духовных мужей»?

Евдокия не проронила ни слова, по её безучастному виду трудно было определить, в своём ли уме она пребывает.

Сидевший за столом Андрон суровым взглядом наблюдал за своими адептами и в душе радовался, что они хранят упорное молчание. Убедившись, что его влияние настолько сильно, что не позволяет людям рта открыть, он посмотрел на Евдокию и усмехнулся.

– А ты не робей, голуба, – сказал он настолько ласково, насколько смог. – Раз гости интересуются, то скажи им правду-истину. Расскажи-ка батюшке, что ты со своим Евстигнеем в церкви венчанная, обскажи, что на войну он ушёл и сгинул там в неизвестности. Обскажи как на духу всем, что у вас с сестрой крыши над головами нету, что отвернулись от вас сродственники православные, что головушки приклонить негде и живёте вы у меня из жалости.

Андрон обвёл сектантов торжествующим взглядом, поднял глаза к потолку и что-то зашептал себе под нос.

– Демонов себе в помощь призываешь, грешник? – строго взглянул на него дьяк и повернулся к молча курившему поручику. – Ваше благородие, арестуйте этого проходимца. Пусть в телеге под охраной нас дожидается и не подпускать никого к нему. А мы пока опросим его бесстыдных покрывателей. Они все зараз теряют память только в его присутствии.

Поручик одобрительно кивнул и отдал распоряжение унтер-офицеру. Двое полицейских взяли Андрона под руки и вывели из избы.

* * *

Время перевалило за полдень.

Поручик Шелестов нервно курил одну папиросу за другой. Клубы дыма медленно расползались по горнице и заполняли её до краёв. Некурящие хлысты задыхались, кашляли, чихали и едва не теряли сознание от такой изощрённой удушающей пытки. Но поручик не обращал внимания на испытываемые хлыстами «неудобства». Ни ему, ни дьяку, невзирая на все старания, так и не удалось разговорить упрямцев.

– Андрей Михайлович, я думаю, что нам пора заканчивать это дознание и возвращаться восвояси, – обратился к нему дьяк, который не меньше хлыстов страдал от раздражающего табачного дыма.

– Возвращаться несолоно хлебавши? – огрызнулся поручик. – Мы же ничего не добились от этих остолопов, чёрт подери их всех разом!

– Не добились и не добьёмся, – вздохнул и поморщился от проникшей внутрь легких табачной горечи дьяк. – Они все повязаны Андроном и ни за что, даже под пыткой, не вякнут против него.

– И что? Всё на этом? – разозлился поручик. – И как же я буду отчитываться перед начальником управления за проваленное дело?

– О провале ещё говорить рано, – возразил дьяк. – Сейчас мы увезём с собой Андрона и эту летающую в облаках красотку Крапивину. У себя в жандармерии вы поработаете своими, не угодными Богом методами со старцем, а мы своими, богоугодными, воздействуем на Евдокию.

– А что, вполне может получиться, – встрепенулся поручик. – Андрон однозначно ничего не скажет, а вот красотка может вполне.

– Андрон будет молчать даже под пыткой, – хитровато улыбнулся дьяк. – Но его публичный арест подействует на остальных хлыстов удручающе. Вы можете его даже не допрашивать, всего лишь закуйте в кандалы и поместите в тюрьму.

– Отдаю тебе должное, батюшка, ты отличный знаток душ человеческих и отличный сыщик! – похвалил дьяка обрадовавшийся поручик. – Если надумаешь в будущем сменить профессию, милости прошу к нам на службу в наше управление.

– Нет, такого не случится, – вздохнул дьяк. – Ты на своём месте борешься с мирскими преступниками, а я на своём борюсь с религиозными мракобесами и отступниками.

Обсуждая дальнейшие действия, поручик и дьяк вышли на улицу. Арестованных Андрона и Евдокию полицейские усадили в одну из повозок и взяли под охрану. Вышедшие следом из дома хлысты окружили ее плотным кольцом.

– На кого же ты нас оставляешь, отец наш? – раздался душераздирающий вопль из толпы. – Мы все за тобой пойдём, куда бы ни повезли тебя, страдалец наш, кормчий!

– А ну пошли прочь! – закричал на сектантов унтер-офицер Семечкин, выхватывая из кобуры револьвер. – Прочь, кому говорю черти бородатые, не то кого-то из вас ей-богу застрелю!

Андрон подал рукой знак, и толпа, повинуясь ему, отхлынула от повозки.

– Будьте мудры, не теряйте головы, голуби мои! – закричал Андрон, обращаясь к последователям. – Нынче не можно противостоять злу! Вы погубите сами себя и меня погубите, ежели начнёте чинить препятствия силам враждебным, людям государственным!

Его обращение сдержало гудящую толпу, но напряжение росло и усиливалось.

– Богородица Агафья остаётся за меня с вами! – прокричал Андрон. – Она подсобит вам не падать духом и в вере укрепиться тоже!

– Молчать, сукин сын! Заткни глотку! – размахивая револьвером, пригрозил ему унтер-офицер. – Ты арестован, и тебе не дозволено горланить проповеди!

– Трогай, – прихлопнул кучера по плечу поручик, и коляска не спеша поехала в сторону города.

– А ты чего ждёшь? – толкнул в бок своего «кучера» унтер-офицер. – Маши кнутом и погоняй, Герасим, скоренько!

Телега с «арестантами» отъехала от ворот. За ней с угрюмыми лицами последовали хлысты. Андрон привстал и собрался что-то ещё выкрикнуть на прощание адептам, но Семечкин цепко ухватил его за ворот и опрокинул на дно повозки.

– Погоняй, Герасим, веселей! – крикнул он управлявшему лошадью полицейскому. – А то эти сектанты нас до самого управления провожать будут!

Хлысты бежали за повозкой до тех пор, пока не выбились из сил. Подавленные горем люди с тоской и унынием стояли на дороге, провожая взглядами увозимого в пугающую неизвестность старца. Плача и стеная, они разошлись лишь тогда, когда повозка скрылась из виду.

6

Доктор осматривал Марину Карповну особенно тщательно. Каждое своё действие он записывал в тетрадь, снова всё перепроверял и делал выводы.

Закончив осмотр, доктор вернулся к столу, раскрыл тетрадь и долго, внимательно, изучал свои записи, попутно внося поправки и нашёптывая под нос замысловатые фразы.

– Дражайшая Марина Карповна, – обратился он к Сафроновой, не оборачиваясь, – вы ничего не забыли сказать мне? Больше у вас нет никаких жалоб на здоровье?

– Никаких, – коротко ответила она. – Я чувствую себя просто прекрасно.

– Ну, хорошо, если так, – пожимая плечами, сказал доктор. – Рекомендую вам больше гулять на свежем воздухе. Сейчас великолепное время года, весна… А у вас большой сад и очень много цветущих растений.

– Увы, но прогулки на свежем воздухе меня вовсе не бодрят, – вздохнула Марина Карповна. – Гораздо благоприятнее я себя чувствую в стенах дома.

– Да? – удивился доктор. – А что конкретно вас удручает во время прогулок? Какой дискомфорт вы испытываете на свежем воздухе?

– Если на улице тихо, безветренно, то со мной всё хорошо, – ответила Марина Карповна. – А вот ветер, даже ослабленный, вызывает у меня неприятные ощущения и раздражение.

– Вот как? – ещё больше заинтересовался доктор. – Странно… Очень странно. А чем же не нравится ветер, милейшая Марина Карповна?

– Ну-у-у… не так, чтобы очень, но-о-о… – Марина Карповна на мгновение задумалась, подбирая подходящие слова, и тут же продолжила: – Мне кажется, что ветер несёт в себе колючую пыль, которая царапает мне кожу, особенно руки и лицо.

– Так-так, – задумался доктор. – А зубная боль при этом присутствует?

– Бывает, – пожимая неопределённо плечами, ответила Марина Карповна. – Но когда я вхожу в дом, она тут же проходит.

– А зубную боль и зуд кожи вы не связываете? – продолжил задавать вопросы доктор.

– Я даже не задумывалась над этим, – натянуто улыбнулась Марина Карповна.

– Хорошо, я пойду, пожалуй, – убирая записи в саквояж, встал из-за стола доктор. – Свои рекомендации по вашему лечению я выпишу дома.

– Вы находите во мне какую-то болезнь, Олег Карлович? – насторожилась Марина Карповна.

– Пока не могу сказать ничего определённого, – уклонился от прямого ответа доктор. – Давайте не будем думать о плохом, милейшая Марина Карповна, а обо всём остальном переговорим в следующий раз, дня через два, не позже.

Выйдя на крыльцо, доктор с удручённым видом спустился по ступенькам, и в это время с улицы во двор вошёл купец Сафронов.

– Моё почтение, Олег Карлович! – поприветствовал он доктора рукопожатием. – Вы приходили ко мне или просто заглянули мимоходом?

– Да-да, я приходил к вам, милейший Иван Ильич, – ответил с рассеянным видом доктор. – Но, не застав вас, я осмотрел вашу супругу.

– Марину? – удивился Сафронов. – А что с ней?

– Гм-м-м… Боюсь, что у неё развивается базедова болезнь, – вздохнул доктор. – Это болезнь щитовидной железы.

– И она что, смертельно опасна? – встревожился Сафронов.

– В случае с Мариной Карповной да, – нехотя ответил доктор. – Болезнь очень коварна. Иногда она проявляется в незначительной степени и с нею живут, не замечая её, долгие годы. В случае с вашей супругой, Иван Ильич, болезнь развивается стремительно и заставляет усиленно биться сердце. В конце концов оно может не выдержать.

– Из-за этой болезни изменились её глаза? – поинтересовался Сафронов. – Они как будто вылезают из глазниц.

– Да, это так, – утвердительно кивнул доктор. – Ненормальность щитовидной железы, слишком усиленная её деятельность, яд, вырабатываемый ею, необходимый для организма, начинает отравлять весь организм. Опухоль железы, которую я обнаружил у Марины Карповны, давит на дыхательные сосуды, и оттого глаза выступают из орбит.

– Но почему Марина заболела? – поморщился Сафронов. – В чём причина?

– Возможно, у Марины Карповны природное предрасположение на почве наследственной нервности, – предположил доктор. – Также причинами могут послужить какое-нибудь нервное потрясение, длительный страх или склонность к меланхолии. Через два дня я навещу вас, Иван Ильич, ещё раз осмотрю Марину Карповну и, весьма возможно, назначу лечение, – заключил доктор.

– Не говорите недомолвками, Олег Карлович! – возмутился Сафронов.

– Два дня мне нужны, чтобы встретиться с коллегами и более точно поставить вашей супруге диагноз, – пояснил доктор. – Вполне возможно, Марине Карповне потребуется срочная операция. А теперь позвольте откланяться, Иван Ильич. Ещё много людей в нашем городе нуждаются в моей помощи.

Сафронов с потерянным видом вошёл в дом и поспешил в спальню жены, стараясь выглядеть веселым и беззаботным.

7

Старица Агафья привела в дом высокого худощавого юношу и усадила его за стол.

– Писать ещё не разучился, Прокопка?

– Ещё лучше научился, – не замедлил похвалиться юноша. – Я сейчас переписчиком служу в библиотеке и грамотнее стал, и почерк улучшился.

– Тогда вот, держи, – она положила перед ним чистый лист бумаги, поставила чернильницу и вручила перо. – Сейчас письмо писать будешь, Прокопка, – сказала она. – Только смотри, не напорти. Очень важный человек читать твою писульку будет.

Юноша макнул перо в чернильницу и выжидательно посмотрел на старицу.

– Дорогой наш батюшка, благодетель и заступник Григорий Ефимович, – продиктовала Агафья и замолчала, наблюдая, как юноша старательно выводит на бумаге её слова. – Нагрянули в нашу избу, в сионскую горницу, поповские прихвостни и жандармы. Они погром учинили повсеместно и заарестовали кормчего корабля нашего, старца Андрона.

Сделав паузу, Агафья внимательно наблюдала за пером в руке юноши, легко и ровно скользящим по бумаге.

– Вот уже неделю безвинно мается кормчий наш в остроге и ничегошеньки о нём мы не ведаем.

Пока юноша старательно выводил фразу на листе бумаги, Агафья задумалась, подбирая подходящие слова, и вскоре продолжила диктовать:

– Жив ли он там, сердечный, или помер, мы ни сном ни духом не ведаем.

Написав фразу, Прокопий вздохнул и поинтересовался:

– А про Евдокию Крапивину отписывать будем, «богородица»? Её ведь тоже со старцем увезли и о ней нам тоже ничего не известно.

Агафья медленно приподняла голову и взглянула на него исподлобья.

– Пиши то, что я тебе говорю, и не мешай мне думать, – сказала она. – Ежели старца из острога выпустят, то и её никто там держать не будет.

Юноша пожал плечами и выжидательно посмотрел на «богородицу».

– Мы, голуби корабля нашего, нижайше кланяемся тебе в ноженьки, Григорий Ефимович. Мы просим тебя, заступник веры нашей, обрати взор свой светлый на беды наши, избавь от гонителей и вызволи кормчего нашего из жуткой неволи.

Закончив писать, юноша выжидательно посмотрел на старицу.

– Чего пялишься, олух? – сказала она презрительно. – Читай мне всё, что накарябал.

Юноша кивнул и зачитал вслух написанное письмо.

– Ну вот, пожалуй, и хватит, – удовлетворённо вздохнула Агафья. – Григорий Ефимович не любит читать, когда много написано.

– А подписывать письмо будешь, «богородица»? – поинтересовался юноша, отодвигая чернильницу и бумагу. – Чьё имечко вписать прикажешь?

– Вот моё и вписывай, – «приказала» Агафья. – Мне пужаться нечего, написали всё, что было, ничего не выдумывая.

Юноша послушно вывел в конце письма её имя, а Агафья поставила рядом с ним крестик.

– Сделай пакет и вложи письмо в него, – распорядилась она. – Опосля в дорогу собирайся. Лично сам письмо в Петербург свезёшь.

У юноши вытянулось лицо. Слова «богородицы» повергли его в шок.

– Так я никогда и никуда из Самары не выезжал, – вымолвил он. – А Петербург… Матушка, помилуй, разве, кроме меня, больше послать некого?

– И впрямь, чего это я, – вздохнула Агафья. – Несмышлёныша с ответственным делом чуток не отправила.

– Вот-вот, и я о том, – вздохнул облегчённо юноша. – Наломаю дров незнаючи и загублю всё дело.

– Ладно, клей пакет и помалкивай, – вынужденно согласилась Агафья. – А кого в Петербург отправить, я найду.

* * *

Выслушав Евдокию, консисторский дьяк Василий и иерей Георгий многозначительно переглянулись. Распираемый бурей чувств, дьяк вскочил из-за стола и принялся ходить по горнице, довольно потирая руки.

Иерей Георгий остался сидеть на месте, исподтишка наблюдая за Евдокией. А она с заплаканным лицом сидела во главе стола и вытирала платочком мокрые глаза и щёки.

– Всё просто замечательно! – невзирая на церковный устав, предписывающий священнослужителям вести себя скромно и сдержанно, воскликнул торжествующий дьяк. – Ты столько поведала нам, сестра, что Андрон однозначно угодит на каторгу!

– А я кляну себя за то, что язык свой поганый развязала, – всхлипнула Евдокия. – И что мне делать теперь? Мы же с сестрой в избе той молельной живём, и куда мне возвращаться прикажете?

– Если некуда тебе возвращаться, сестра, живи здесь, в моём доме, – предложил вдруг иерей Георгий. – Я стеснять тебя не буду.

– Нет, не можно эдак, – шмыгнув носом, возразила Евдокия. – Я и так уже неделю здесь гостюю. У меня там сестра осталась, Мария. И… что люди скажут, видя меня в вашем доме, батюшка?

– У прислужниц церкви можешь пожить пока, – останавливаясь посреди горницы, предложил дьяк. – Потом свидетельницей перед Священным Синодом выступишь, и… Мы поможем тебе найти работу и жилье.

– А что же я на синодском суде говорить должна? – ужаснулась Евдокия. – Ежели старца по моей милости на каторгу упекут, все на корабле меня люто возненавидят.

– Нашла о чём горевать, душа заблудшая, – усмехнулся иронично дьяк. – Ты лучше о спасении своём подумай. Хлыстовская ересь с сатанизмом сравнима, а это искоренять надо в самом зародыше.

– Да всё понимаю я, только другие поймут ли? – всхлипнула Евдокия. «Божьи люди» одинаково и в православии состоят, и радения не отвергают. Они же…

– Не надо, не устраивай нам здесь проповедей хлыстовских, – перебил её на полуслове дьяк. – Секта христоверов запрещена законом. На Андрона заведено будет дело мирскими властями, а ты радуйся, что тебя минует чаша сея.

Распрощавшись с иереем и сухо кивнув на прощание Евдокии, он направился к выходу, и вдруг…

– Так что же нам делать, Василий? – крикнул запоздало вслед иерей. – Мы же…

– Я сейчас в Синод с докладом, – обернувшись, сказал дьяк. – А вы… Живите, как жили покуда, а девушке лучше носа из избы не высовывать. Ничего худого для неё я не предрекаю, но мало ли чего…

* * *

Доктор пришёл навестить Марину Карповну через два дня.

– Вижу, дела ваши на прежнем уровне, дражайшая Марина Карповна, – сказал он, укладывая в саквояж тетрадь. – А вот кошмары вас случайно не беспокоят?

– Как-то не спалось мне две ночи прошедшие, – разглядывая в зеркале своё отражение, посетовала она. – Горло воспалилось, глотать трудно, отсюда и сна ни в одном глазу.

Повторив осмотр, он осмотрел горло Сафроновой, доктор развёл руками и объявил:

– Ваше горло в полном порядке, сударыня. Ни опухоли, ни покраснений, ни каких-то отёков я не нахожу.

Выслушав его, Марина Карповна нервно ухмыльнулась.

– Вероятно, у меня болезнь серьёзнее, чем какая-то ангина, – вздохнула она. – А вы, Олег Карлович, всячески скрываете от меня мой настоящий диагноз.

– Но что вы, ничуть, – стушевался доктор. – Ваша болезнь, гм-м-м… Присутствует у многих женщин. Но она вполне излечима, только вот… гм-м-м… Лечиться долго придётся.

– Смотрю на себя в зеркале и вижу, что меняюсь я, – дрогнувшим голосом проговорила Марина Карповна. – Глаза навыкате, и лицо от того будто и не моё вовсе, а чужое. Слуги по углам шепчутся, обсуждают меня, а я…

Она говорила с горечью, дрожащим от слёз голосом, отвернувшись от зеркала и глядя куда-то в сторону.

– Не надо, не терзайте сами себя, голубушка, – попытался утешить её доктор. – Не надо заранее хоронить себя.

– Олег Карлович, не надо обманывать меня, – высказалась раздражённо Марина Карповна. – Я же сама вижу, что со мной происходит что-то ужасное.

Она повернулась и посмотрела на доктора покрасневшими, полными слёз глазами.

– А может быть, я сумасшедшая? – вскочив со стула, закричала Марина Карповна. – Вы утверждаете, что со мной всё в порядке, а может быть, я умру скоро, а вы знаете об этом и от меня скрываете.

Открылась дверь, и в спальню вбежал с обеспокоенным лицом Иван Ильич Сафронов. В руке он держал бутылку с какой-то жидкостью.

– Что здесь происходит? – спросил он у жены. – Марина, почему ты так жутко кричишь? У меня аж мурашки побежали по коже.

Ничего не объясняя, Марина Карповна с понурым видом присела на стул, закрыла лицо ладонями и тихо заплакала. Сафронов в недоумении посмотрел на доктора.

– Может, вы мне объясните, что здесь произошло, Олег Карлович? – спросил он. – Почему плачет моя жена? Чего вы ей такое сказали?

– Ничего, такое бывает, Иван Ильич, – вздохнул доктор. – Женщины обычно крайне возбудимы, когда не понимают того, что с ними происходит.

– Ну, тогда давайте объясним ей, что происходит? – посмотрев на супругу, предложил Сафронов. – Дорогая, доктор два дня назад по секрету сказал мне, что у тебя болезнь, в общем-то, обычная. Она встречается у многих женщин и вполне излечима.

– Знаю, – перестав плакать, глухо сказала Марина Карповна. – Олег Карлович мне об этом говорил.

– А Олег Карлович говорил тебе, что от лекарств толку мало и тебе необходимо сделать операцию?!

От услышанного Марина Карповна вскочила со стула и широко раскрытыми глазами посмотрела на мужчин.

– О Господи, неужели моё состояние настолько плохо?

Сафронов продемонстрировал ей и доктору бутылку, откупорил её и заполнил наполовину стакан мутной жидкостью.

– Выпей-ка, дорогая, этот чудодейственный бальзам, – сказал он. – Я уверен, что через пару дней болезнь уйдёт из твоего тела и отпадёт необходимость в операции.

– Что это за мерзость у тебя в руке, Иван Ильич? – нахмурился доктор.

– Этот напиток поставил, так сказать, меня на ноги, – торжественно объявил Сафронов. – Надеюсь, он также успешно вылечит и мою жену!

У доктора и Марины Карповны от такого заявления вытянулись лица.

– Нет-нет, Иван Ильич, это же ребячество? – забеспокоился доктор. – Это… Это утопия? Вы же образованный человек, господин Сафронов, а верите… Нет-нет, я категорически против, Иван Ильич?

– Хорошо, вот вам моя рука, Олег Карлович, – поставив стакан на стол, протянул доктору руку Сафронов. – Щупайте пульс, делайте со мной что хотите, но… Я хочу, чтобы вы проверили прямо сейчас состояние моего здоровья, которое совсем недавно считали критическим!

Ошеломлённый доктор взял его запястье, посчитал удары пульса и с недоумением глянул на Сафронова.

– Нет, я решительно ничего не понимаю, – сказал он. – Ваше здоровье, гм-м-м… Состояние вашего здоровья как у юноши!

– И это благодаря напитку, который перед вами на столе, – самодовольно ухмыльнулся Сафронов. – Я употреблял его всего лишь неделю и… Результат, как вы убедились, налицо!

– Тогда я умываю руки, господа хорошие, – рассердился доктор. – Запретить употреблять это зелье я конечно же не могу, но считаю это безумием.

Раскрасневшись от гнева, он схватил саквояж, сухо поклонился Сафроновым и вышел из спальни. Проводив его взглядом, Сафронов взял со стола стакан с напитком и протянул его супруге.

– Пей и ничего не бойся, дорогая, – сказал он. – А я пойду провожу Олега Карловича. Кажется, он обиделся на меня, и я постараюсь перед ним реабилитироваться.

8

Окружённое четырёхметровым кирпичным забором четырёхэтажное крестообразное здание на Ильинской представляло собой удручающее зрелище.

«Самарским крестом» тюрьму окрестили за форму, благодаря которой, в совокупности с решётчатым полом, надзиратель из помещения в центре «креста» наблюдал за всеми четырьмя отделениями и при необходимости мог перекрыть выход из любого из них.

В полдень у тюремных ворот остановилась коляска, с которой сошли Гавриил Лопырёв и средних лет молодцеватый мужчина.

– Егор, свидание точно в двенадцать? – спросил он. – Ты ничего не напутал?

– Обижаешь, Гавриил Семёнович, – отозвался тот. – Я в этих стенах не один год прослужил верой и правдой и до тонкостей изучил внутренний распорядок.

– «Верой и правдой» если бы ты служил, мудило, то со службы бы не попёрли, – с пасмурным видом поддел его Лопырёв. – Буду надеяться, что тебя не позабыли ещё бывшие сослуживцы, пройдоха…

Часовой распахнул створку ворот и впустил их внутрь. Оказавшись в узком коридоре с кирпичными стенами, Лопырёв поморщился, почувствовав себя неуютно и отвратительно. Сквозь щели в железных воротах, находящихся по обоим концам коридора, проникал слабый свет. Когда глаза Лопырёва привыкли к темноте, он различил две группы людей, скучившихся у железных решёток по обеим сторонам узкого прохода.

– Кто это? – тихо поинтересовался он у Егора.

– Посетители на свиданку, – ответил тот. – Те, кого больше, к уголовникам пришли, а те, кого поменьше, – к политическим.

Ответив, Егор уверенно зашагал по проходу, здороваясь с попавшимися на пути надзирателями и перекидываясь с ними парой коротких фраз.

Услышав звяканье цепей и засовов внутренних ворот, Лопырёв вздрогнул и почувствовал лёгкое головокружение. В это время открылись ворота и мрачный коридор на минуту осветился.

В коридор въехал тюремный фургон, и ворота тут же закрылись.

– Что это? – удивился Лопырёв.

– Да кого-то привезли на содержание под стражей, – со знанием дела пояснил Егор. – Здесь такое часто случается. Тюрьма есть тюрьма, служба здесь такая.

Время тянулось медленно. Нервы Лопырёва были на пределе. Через короткие промежутки времени открывалась дверь тюремной конторы, из неё выходил надзиратель и выкрикивал имена тех, к кому пришли на свидание.

– Когда же нас выкрикнут? – тихо возмущался Лопырёв. – Ждать больше мочи нет.

– Не рекомендую выпячиваться, Гавриил Семёнович, – посоветовал Егор. – Здесь всё по разрешениям и по порядку. А вы без разрешения, вот и ждите, когда на нас внимание обратят.

– Тогда почему нам на двенадцать назначили? – высказался в сердцах Лопырёв. – Стало быть, нас должны впустить в назначенное время и без разрешения!

– Не так всё просто, Гавриил Семёнович, – ухмыльнулся Егор. – Здесь одно время у грабителей свиданка, другое время – у воров, а последними идут политические.

– Ты думаешь, что старец с политическими совместно заперт? – заинтересовался Лопырёв.

– Не знаю, – пожимая плечами, ответил Егор. – Здесь воров-медвежатников и фальшивомонетчиков от всех отдельно содержат, чтобы они других своему ремеслу не обучали. А старца вашего тоже, наверное, в одиночке заперли, чтобы он свои проповеди греховные среди других не распространял.

Из двери конторы вышел офицер, и все затихли в ожидании.

– Кто к политическим, готовьтесь, сейчас пускать начнём, – громко объявил он.

Офицер развернулся, но Егор успел оказаться рядом.

– Павел Иванович! – воскликнул он. – Это я, Егор Крымов, и со мной ещё один. Мы к Андрону, вы, наверное, знаете?

Офицер хмуро взглянул в сторону приросшего к полу Лопырёва, затем перевёл взгляд на льстиво улыбающегося Егора.

– Зайдите и в конторе отметьтесь, – буркнул он. – В первый и последний раз без разрешения впускаю, Крымов. Ты знаешь, какие в наших стенах правила.

– Да-да, конечно, знаю, Павел Иванович, – опуская в его карман сто рублей, улыбнулся Егор. – В первый и последний раз, как молитву запомню.

Следом за офицером он вошёл в контору и через несколько минут вышел, потирая руки.

– Всё в порядке, Гавриил Семёнович, – сказал он. – Сейчас нас вызовут.

Через пару минут из конторы вышел надзиратель и выкрикнул:

– К хлысту Андрону кто? Заходите!

– Это нас приглашают, Гавриил Семёнович, – дёрнул за рукав Лопырёва Егор. – Пошли…

Надзиратель ввёл их в большое светлое помещение с зарешеченными окнами, которое разделяла прочная решётка от потолка до пола. С одной стороны стояли в ряд арестанты, а с другой толпились их родственники.

Старец Андрон как всегда выглядел угрюмым, но бодрым. Он подошёл к решётке и взялся за неё руками. Как только прозвучала разрешительная команда, Лопырёв поспешил к нему.

– Уж кого-кого, а тебя не ожидал здесь увидеть, Гаврила, – усмехнулся Андрон. – Мне тут жандарм сказал во время допроса, что свидание мне до суда не положено.

– Кому не положено, а кому дозволено всё, – неловко пошутил Лопырёв.

– Из всего следует, что какое-то неотложное дело заставило тебя искать со мной встречи? – заинтересовался старец.

– Дьяк уж больно усердствует, – вздохнул Лопырёв. – Так и норовит отправить тебя на каторгу.

– Чего быть, того не миновать, – спокойно отреагировал Андрон.

– Агафья письмецо в Петербург отписала Григорию Ефимовичу, – высказал новость Лопырёв. – Просит его вытащить вас из заточения.

– Вот видишь, надежда ещё есть, хотя и мизерная, – усмехнулся Андрон. – Суд уже скоро, и письмо едва ли дойдёт за это время до Григория Ефимовича.

– Ежели почтой отправить, то не успеет, – согласился Лопырёв. – Агафья мне с письмом на перекладных ехать велит.

– Она дело говорит, – одобрил Андрон. – На поезде ехать дольше, чем на перекладных. Письмецо Григорию Ефимовичу лично вручи да деньжат тысяч пять сунь в ручку. Тогда он при тебе его прочтёт и меры примет.

– Вот и всё, с чем пришёл я к тебе, Андрон, – вздохнул Лопырёв. – Сам-то ты как? Трудно приходится на харчах казённых? Сокамерники не обижают?

– Сейчас не время и не место рассказывать тебе о жизни острожной, – поморщился Андрон. – Всё хорошо, вот только допросами донимают. – Он посмотрел по сторонам и перешёл на шёпот: – Ты одно дело делай и о другом не забывай. Ты понимаешь, о чём говорю я, Гаврила?

– Речь о Сафронове? – тоже перешёл на шёпот Лопырёв.

– Верно мыслишь, о том я, – кивнул утвердительно старец. – Как у него дела наши общие движутся?

– Ни шатко ни валко, а так, как ты и предвидел, – сообщил Лопырёв.

– Жиды-ювелиры сначала охотно ему золото продавали, – ухмыльнулся Андрон. – А затем, видя, что он всё покупает и покупает, цены увеличили.

– В два, а то и в три раза, – подтвердил Лопырёв.

– Именно на то я и рассчитывал, – скупо улыбнулся Андрон.

– Я вот сейчас в Петербург еду, сколько у него денег взять? – прошептал Лопырёв, покосившись на беседующих рядом «соседей».

– А сколько даст, столько и бери, – ответил Андрон с едкой усмешкой. – Чем больше, тем лучше. Всё одно за растраты ему ответ держать предстоит.

Время, отведённое для свиданий, прошло быстро. Свистком надзиратель оповестил о прекращении свидания, и приученные к внутреннему распорядку арестанты дружно отошли от решётки и выстроились у стены в ряд. Надзиратели их тщательно обыскали и по одному вывели из помещения. Посетители тоже стали расходиться.

– Ну что, всё в порядке, Гавриил Семёнович? – поинтересовался Егор.

– Да, всё хорошо, – вздохнул Лопырёв. – Давай-ка веди меня на выход, братец.

– Я узел передал дежурному и деньжат маленько сунул, – сообщил Егор. – Обещал за стариком лично приглядывать и исполнять всё, что он попросит.

– А верить-то ему можно? – посмотрел на него с любопытством Лопырёв. – А то возьмёт деньги и про обещания забудет.

– Здесь так заведено, – принялся объяснять Егор. – Тому, кто деньги взял, можно верить как Господу Богу! Взял деньги, делай дело, за что заплачено. Выйдешь из доверия, больше давать не будут и тогда ищи работу. Здесь деньгами надзиратели друг с другом делятся.

– Тогда я спокоен, – усмехнулся Лопырёв. – И тебе заплачу, как обещал и ещё чуток сверху положу. Как выйдем отсюда, так сразу сполна расчёт получишь.

9

Молодая лошадь, запряжённая в телегу, резво бежала по просёлочной дороге. Макар Куприянов, левой рукой держа вожжи, правой погонял её кнутом, слегка подстёгивая по крупу. Силантий Звонарёв, лёжа на ворохе сена, лениво смотрел на разлившуюся и всё ещё не вошедшую в свои берега реку.

– Эй, Макар! – ткнул он рукой в бок Куприянова. – Долго ещё серчать собираешься? Чего молчишь, будто в рот воды набрал, ирод?

– А я уже наговорился с тобой до одури, – не оборачиваясь, огрызнулся Куприянов. – И сейчас всё тело огнём горит от порки, тобой учинённой.

– А ты не злись и не сетуй, Макарка, – махнул рукой Силантий. – На себя пеняй и не свешивай на меня собак и кошек. Не пожаловалась бы на меня Степанида твоя блаженная, оба бы сейчас не поротые были.

Разговор не завязался, и некоторое время они ехали молча. Куприянов погонял лошадь, а Силантий смотрел на реку.

– А речушка наша в Волгу впадает, – заговорил Силантий. – Интересно, как сейчас выглядит великая река?

Куприянов, чтобы не злить своего «обидчивого» пассажира, был вынужден поддержать разговор.

– А что с ней станется, – сказал он не оборачиваясь. – Волга есть Волга. Широка, глубока… Лёд сошёл, и кораблики по ней плавают.

– Приеду в Самару, погляжу на Волгу и порадуюсь, – вздохнул Силантий мечтательно. – Наша речушка вон какая бурлящая, а Волга… В неё впадает тысячи таких вот рек.

– Ты для того морду свою страшенную марлей обмотал? – поинтересовался Куприянов с подковыркой. – Чтобы не испужать своим мурлом реку великую?

Силантий пропустил колкость мимо ушей. Он потянулся и снова вздохнул.

– Река здесь ни при чём, – сказал он. – Лицо под бинтами я не от реки спрятал, а от людей, чтобы не шарахались, когда мимо проходить буду. Я ведь эдак из госпиталя домой добирался. Люди глядели на меня и не пугались, а сочувствовали.

– А в деревне ты никого не стесняешься, не прячешь морду свою, – подстегнув лошадь, обернулся Куприянов. – И люди до сих пор от тебя как от демона шарахаются. Хотя… Демон ты и есть, головешка окаянная.

– Так это в деревне, – ухмыльнулся Силантий. – Там мало-помалу все ко мне привыкли. Сначала крестились и разбегались кто куда, а теперь только стороной обходят.

Ещё некоторое время они ехали молча, думая каждый о своём.

– Я сейчас прямиком на базар еду, а ты куда? – поинтересовался Макар. – Только за мной не увязывайся. Глядя на тебя, у меня никто мясо покупать не будет.

– А чего это ты мясом торгуешь? – неожиданно заинтересовался Силантий. – Скот выращиваешь, под нож пускаешь, а затем мясо на базар везёшь.

– А чего это ты интересуешься? – обернулся Куприянов. – Тебе-то какое дело до сего?

– Как это какое? – рассмеялся Силантий. – Вы же, скопцы, мясо в еду не употребляете. Не курите табака, алкоголем даже губ не мажете. Родин избегаете, крестин и свадеб. Так как же понимать тебя прикажешь?

– Ни в каких увеселениях мы не участвуем, песен мирских не поём и не ругаемся вовсе, – добавил Куприянов.

– А вот в церковь и вы, и хлысты, однако, ходите? – поддел его Силантий. – И в обрядах православных большое усердие проявляете.

– Всё это так, но обряды и таинства православные мы, из церкви выходя, осмеиваем, – усмехнулся Куприянов. – Храм называем конюшней, попов – жеребцами, служения – ржанием жеребцов, венчание – случкой, венчанных – жеребцами и кобылами. – Взмахом кнута он подстегнул замедлившую бег лошадь и продолжил: – Дети в венчанных семьях – щенята, а их матери – сучки, от которых воняет и в одном месте с ними рядом сидеть нельзя.

– Да-а-а, однако суровая жизнь на кораблях ваших, – ухмыльнулся Силантий. – Куда суровее, чем у хлыстов.

– Суровая и праведная, – охотно подтвердил Куприянов. – Такова жизнь наша. Мы же чем отличаемся от всех? А тем, что христиане мы чистые, духовные. Оскопление что ни на есть дело богоугодное. Единственный путь спасения души – есть борьба с плотью оскоплением.

– И потому вы белые голуби, а хлысты – сизые? – не удержался от едкой усмешки Силантий.

– Хватит, будя, – поморщился, обидевшись, Куприянов. – Что ты мне сызнова задаёшь вопросы, на которые я тебе всю зимушку напролёт отвечал без устали?

– А что? Всё одно нам ещё ехать и ехать до города, – вздохнул Силантий. – Лучше языком молоть без устали, чем маяться от скуки.

– Ты свои вопросы лучше старцу Прокопию Силычу прибереги, – посоветовал Куприянов. – Он горазд доходчиво отвечать на вопросы, веры касаемые.

– Не хочешь отвечать, не надо, – буркнул Силантий. – Давай о чём-нибудь другом поговорим. Не молчать же нам пнями до самой Самары.

– Ты мне скажи, где день коротать собираешься, покуда я мясом торговать буду, – меняя тему, спросил Куприянов. – Я буду занят целый день, предупреждаю.

– За меня не беспокойся, я найду чем заняться, – заверил его Силантий.

– Покупателей от меня отпугивать? – насторожился Куприянов.

– Да нужен ты мне, – усмехнулся Силантий. – Давай через Зубчаниновку поезжай, когда к Самаре подъедем. Там я сойду и останусь на пару денёчков. А когда ты в следующий раз приедешь, заберёшь меня в деревню.

– А чего это ты в Зубчаниновке забыл? – обернулся удивлённый Куприянов. – Не по нраву пришлась вера наша?

– При чём здесь вера и Зубчаниновка? – удивился Силантий. – Мне там просто кое-кого повидать надо. Родственников фронтового друга, на войне погибшего.

– А то как же, – улыбнулся недоверчиво Куприянов. – Бреши больше, Силашка. В Зубчаниновке в самый раз хлысты проживают и корабль их там молельный. Может, ты зараз к ним уши навострил?

– Нет, скопцы в самый раз мне сейчас ближе, – «успокоил» его Силантий. – А ты поезжай давай и попутно обскажи, почему скотину выращиваешь, под нож пускаешь и мясо распродаёшь. Скопцы ведь, как и хлысты, в пищу мясо не принимают?

– Чего вкушаем мы, ты уже знаешь, – подстегнув лошадь, ответил Куприянов. – А коли запамятовал, то вспомнишь, ежели взойдёшь на корабль наш белым голубем.

* * *

Переступив порог своего дома, иерей Георгий разулся и вошёл в горницу.

Сидевшая за столом и штопавшая бельё Евдокия отложила работу и встала. Растерянная, смущённая и раскрасневшаяся, она смотрела по сторонам, словно ища, куда спрятаться от батюшки. Она не боялась его, но чувствовала сильное душевное волнение.

– Чего пугаешься, красавица? – с улыбкой поинтересовался Георгий.

– Нет-нет, – растерянно пролепетала Евдокия. – Вот думаю, чего ещё не сделала, прибираясь в избе.

– Когда была жива супруга моя, матушка Ефросинья Петровна, царство ей небесное, так её руками каждая вещица в избе имела своё место, – с грустным лицом, изменившимся голосом заговорил иерей. – Каждый уголок был вымыт и обихожен. Старушка-прислужница сейчас с трудом осиливает домашние дела, от того и беспорядок в комнатах.

– Я прибралась нынче, как смогла, – прошептала Евдокия, опуская глаза. – Не сердись, ежели что не эдак вышло, батюшка.

– Всё у тебя сладилось и всё получилось, голубушка, – улыбнулся иерей. – Я как в горницу вошёл, наведённый тобой порядок увидел сразу и порадовался всей душой. Такой чистоты и великолепия я давно уже не видел.

– Не привыкла я без дела сидеть, – вздохнула Евдокия. – С детства мало-мальского приучена трудиться и находить себе работу, ежели даже все дела в избе и по хозяйству сделаны-переделаны.

Иерей Георгий перевёл взгляд на образа, висящие в переднем углу горницы, перекрестился, прошептал молитву, затем обернулся и посмотрел на Евдокию.

– Мне давно с тобой по душам поговорить хочется, душа-девица, да всё как-то не получается, – заговорил он вкрадчиво. – Вижу тебя, сердце поёт, а язык говорить не поворачивается.

– О чём это вы, батюшка? – удивилась Евдокия. – Кто есть вы и кто есть я? Я же пыль под сапогами вашими.

– Нет, это не так, касатушка, – продолжил иерей, краснея. – Ты очень красивая, умная, но обманутая сектантами девушка. Днём ты ходишь в церковь и молишься истинному Богу, а ночами по недомыслию предаёшься греху под воздействием лжепророков.

Он подошёл к Евдокии, взял её за руки и посадил на стул.

– Тебе, Евдокия, жить надо так, как предписывают каноны православия, – сказал он, доверительно беря руку Евдокии и легонько пожимая её. – Послушай меня, душа-девица, нет таких людей, кто жизнь свою поменять не может. Это легко, только захотеть нужно. До какой поры тебе в хлыстовской мерзости прозябать? Молодая ты, красивая и знаешь… – Он сделал судорожное глотательное движение и продолжил: – Люба ты мне, Евдокиюшка, очень люба.

Выслушав неожиданное признание иерея, Евдокия покраснела, затем побледнела, и её ладошка задрожала в руке батюшки.

– Не будешь ты меня любить, батюшка, как только узнаешь, какая я грешница, – всхлипнула она. – Пусть поневоле, но я принимала участие в грехах свальных после радений, и… – Теперь она сделала судорожное глотательное движение: – Ребёночка я ношу под сердцем, прижитого от старца Андрона. Он силой взял меня, но это не обеляет меня, грешную, перед светлым ликом Хоспода Бога и ликом твоим, батюшка.

По лицу иерея Георгия пробежала тень недоумения.

– Почему ты так думаешь? – тихо спросил он. – Обманутая, насильно обесчещенная, ты считаешь себя потерянной и отвергаемой Господом Богом грешницей?

– А кем же мне себя считать, батюшка? – вытирая слёзы, посетовала Евдокия. – Живу я или не живу, сама не знаю. Только горести и беды всюду сопутствуют мне и никакого просвета. Когда-то и мне улыбнулось счастье, но давно было это.

Она вздохнула, вытерла слёзы и, опустив голову, как от груза тягостных воспоминаний, продолжила:

– Евстигней, муж мой, сначала под венец меня отвёл, а затем в секту привёл. Там мы жили с ним как брат и сестра, а не муж и жена венчанные. Потом его мужем моим духовным назначил Андрон. Чуток время прошло, и на войну Евстигнея забрали, и осталась я одна горе мыкать. Никому не нужная, родителями отвергнутая. Живём с сестрой в молельном доме старца как прислужницы и рады-радёшеньки, что хоть такая крыша над головами есть.

– Запуталась ты, Евдокия, очень запуталась, – выслушав её, заговорил иерей, с трудом удерживая в себе разбуженную девушкой ярость. – Вот гляжу я на тебя и диву даюсь. Мне чудится, что ты как не из мира сего. А ведь жизнь вокруг нас не такая, какую ты знаешь, другая она. Тебе православие как сердцем, так и душой принять надо и отвергнуть решительно все догмы сектантские, бесовские. Неужели ты не понимаешь этого, Евдокия?

– Понимаю я всё, батюшка, – всхлипнула Евдокия. – Но сил в себе не нахожу что-то изменить. Вот и живу я так, как получается, не ропщу, не жалуюсь. Я просто смирилась со злой долей своей.

Иерей Георгий был тронут её словами до глубины души. Он смотрел в ее плачущие глаза и сам с трудом сдерживал слёзы.

– Пожалуй, я знаю, что надо делать! – позабыв о соответствующей сану сдержанности, воскликнул иерей. – Я верну тебя к жизни правильной и богоугодной, Евдокия. Вера в Иисуса Христа, в счастливую жизнь и в любовь к ближнему – вот что дано нам святыми небесами. Только в этом заключено счастье человеческое, верь мне, душа-девица.

– Как же я могу уверовать в слова ваши, батюшка? – горестно вздохнула Евдокия. – Я же всего боюсь. Жить боюсь, дышать боюсь, даже из избы носа высунуть боюсь. А ежели дьяк на суде супротив Андрона говорить меня заставит… – Она вся сжалась на стуле. – Божьи люди меня со свету сживут. Я не ведаю, как поступят они со мной, но живой не оставят.

– Нельзя умалчивать на суде обо всех греховных поступках Андрона, – стал убеждать её иерей. – Он называет себя «живым Христом», а это грех, касатушка. Грех очень страшный и непростительный. А вы, обманутые им люди, верите, что так оно и есть. Вы верите, что старец Христос, а во что тогда верит он сам, отвергая истинного Бога? Не верит он ни во что. Он грешник и еретик. Он верит только в ту жизнь, в которой сам себе хозяин, а люди для него ничто!

– Ты ладно говоришь, батюшка, а я вот, как ни силюсь, так и не понимаю тебя, – не сдержав накативших слёз, всхлипнула Евдокия. – Я привыкла жить в горести и страхе. Ну скажи ты мне, как я от эдакой жизни избавлюсь? Ты говоришь, что молодая я, красивая, а я себя отжившей свой век дряхлой старухой чувствую. И нет никакого просвета в этой жизни моей никудышной. Меня и сестра за это хулит. Встаю я перед ликами святых, молюсь, плачу, а у самой не молитва в сердце, а каша в голове.

– Это от отчаяния всё и безысходности, Евдокия, – тихо сказал иерей. – Ты не жалеть себя должна, а за душу свою бороться. Только Господь Бог тебе в этом помочь может. Ты молись и больше думай о нём.

– Молюсь, прошу Хоспода помочь мне, а беды так и не обходят меня стороной, – простонала Евдокия. – Видать, Хосподь не глядит с небес в мою сторону.

– Кого Господь больше всего любит, тем больше испытаний шлёт, – высказался иерей. – А ты должна всё выдержать и веру сохранить. Отметай от себя догмы лукавого, и всё опосля уладится.

– Нет мочи по пути праведному ступать, – пожаловалась, плача, Евдокия. – Я как в потёмках живу, впереди себя ничегошеньки не вижу и не замечаю.

– Не знаю, что и сказать ещё тебе, Евдокия, – пожимая плечами, вздохнул иерей. – Человека тебе близкого надо, надёжного, преданного. Если полюбишь всей душой своей заблудшей такого, любовь эта будет настоящая, небесная, великая. И жизнь тогда изменится. Не постылой казаться будет, а полной радости и благодати.

– Да где же найти такого человека? – прошептала испуганно Евдокия. – Кому я нужна, эдакое пугало с дитём под сердцем? Я и не знаю, кто я есть. Венчанная в церкви? Так божьими людьми развенчанная. Вдова? Тоже не ведаю. Евстигней сгинул, пропал без вести, и я не знаю, жив ли он теперь.

С задумчивым видом иерей поднялся со стула, развёл руками, прошёл к окну и, с минуту помолчав, обернулся. Он подошёл к плачущей Евдокии и встал перед ней на одно колено.

– Чего это ты, батюшка? – содрогнулась и напряглась она. – Разве это можно? Разве…

– Твоим поводырём в этой жизни я буду, Евдокия! – объявил он торжественно. – Я люблю тебя больше жизни и берусь разделить с тобой все радости, горести и печали. Если ты… – он с надеждой посмотрел ей в глаза, – если ты, конечно, не возражаешь…

10

После обеда Марина Карповна впервые за последнее время распахнула настежь окно в своей спальне. Свежий ветер тут же наполнил шторы, и они взлетели, как паруса, внутрь комнаты. Она некоторое время стояла с закрытыми глазами, вдыхая полной грудью ветер и, что радовало её больше всего, совсем не чувствуя покалываний на коже.

В отличном настроении, напевая песенку, Марина Карповна уселась перед туалетным столиком и стала внимательно рассматривать лицо в зеркале, водя по нему пальцами.

Открылась дверь, и в спальню вошёл Иван Ильич. Застав жену за её занятием, он радостно улыбнулся.

– Как самочувствие, Маришка? – поинтересовался муж. – Вижу, что сегодня ты выглядишь вполне здоровой и благополучной.

– Настойка, которой ты меня потчуешь, Ваня, поистине чудодейственный бальзам! – обернулась Марина Карповна и одарила его широчайшей улыбкой. – Гляжу на себя в зеркале и глаз отвести не могу.

– Я рад за тебя, милая! – просиял Сафронов. – Да и за себя тоже рад. Эта настойка и меня исцелила в полной мере. От пережитой болезни у меня и следочка не осталось.

– А мне и ветерок на улице докучать перестал, – хохотнула Марина Карповна. – Тело не колет и не зудит от его дуновений. Только вот глаза… Они всё ещё навыкате, а слуги так и зовут меня меж собой «лупоглазой барыней».

– Ничего, попринимаешь ещё настойку некоторое время, и глаза в норму придут, – пообещал Сафронов. – А слуг я всех уволю и наберу новых, которые не будут обсуждать хозяев, а молчать и работать.

Марина Карповна провела по лицу руками и отошла от столика. Она снова вернулась к распахнутому окну и выглянула на улицу.

– Фу, надоело мне домашнее сидение, – сказала она, вдыхая полной грудью воздух. – Съездить бы куда-нибудь отдохнуть, Ваня?

– Да куда же сейчас ехать, милая? – воскликнул Сафронов. – Европа вон вся в войне погрязла. Да и у нас в России сейчас далеко не безопасно.

– Знаю я, что везде сейчас несладко, а мне вот надоело дома сидеть, – капризом отреагировала на его слова супруга. – Когда болезнь одолевала, ни о чём не думала, а сейчас превратилась бы в птичку, выпорхнула в окно и улетела бы далеко-далеко, туда, где нет войны и горя, и люди все в счастье и радости живут.

– Боюсь, что не найти сейчас мест таких, дорогая, – покачал головой Сафронов. – В любой стране что-нибудь да происходит. Всюду война, ставшая образом жизни века двадцатого…

Разговаривая с женой, он подошёл к окну и увидел подъезжающую к воротам коляску. Из неё не спеша сошел Гавриил Лопырёв.

– Извини, милая, но я вынужден оставить тебя ненадолго, – посмотрел на жену Сафронов. – Ко мне, кажется, вести плохие приехали.

– О чём это ты, Ваня? – насторожилась Марина Карповна. – Уж не доктор ли к нам пожаловал?

– Нет, не он, – вздохнул и поморщился Сафронов. – Только Гаврила Лопырёв в последнее время портит мне настроение, будь он неладен. Не хочу я сейчас видеть его, но, видимо, придётся…

* * *

Встречать гостя Сафронов вышел на крыльцо.

– Чего, не ждал, Ивашка? – протягивая руку, осклабился Лопырёв. – А я вот взял и явился! Не погонишь со двора гостя незваного?

– Не ожидал, не скрою, – пожимая протянутую руку, ответил Сафронов, – но и гнать взашей тебя не намерен. Как говорят, незваный гость хуже татарина, но ты всегда гость «желанный» в моём доме, Гаврила, заходи.

– Прям так уж и желанный? – усомнился Лопырёв. – Поди вот улыбаешься мне слащаво, а сам за пазухой камешек держишь.

– Брось тут из себя скомороха разыгрывать, Гаврила! – возмутился, не выдержав, Сафронов. – Раз в гости пришел, то не кривляйся здесь обезьяной, а заходи.

– Ладно, не сердись, я так шутковал, Ивашка, – заулыбался фальшиво Лопырёв. – Идём в дом, раз приглашаешь. Нам есть о чём переговорить.

Сафронов замялся. После обмена колкостей ему уже не хотелось вести Гаврилу в дом.

– А что сразу в дом? – предложил он. – Сам знаешь, там жена у меня хворая. Давай лучше в беседке потолкуем. Благо денёк сегодня выдался замечательный, и птички поют, заслушаешься.

Лопырёв недоумённо посмотрел на Сафронова. Неожиданная перемена насторожила его.

– Что ж, веди в беседку, – вынужденно согласился он. – И правда денёк нынче задался, и птахи вон щебечут.

Иван Ильич и Гаврила проходят в беседку и садятся за столик напротив друг друга.

– Ну? Слушаю тебя, Гавриил Семёнович? – подавшись вперёд, задал вопрос Сафронов. – Говори своё дело, с каковым пожаловал.

– Агафья письмо в Петербург написала очень важному человеку, – без предисловий перешёл к делу Лопырёв. – Вот посылает меня письмецо это ему лично отвезти.

– А что, его почтой нельзя отправить? – удивился Сафронов.

– Нет, это письмо нельзя, – шёпотом сообщил Лопырёв. – По Самаре слухи поползут разные. А имя того человека, кому письмецо адресовано, нигде светиться не должно.

– Чего же такого могла написать богородица этому «важному человеку» в Петербурге? – задумался Сафронов. – Никогда бы не подумал, что у этой мерзкой старушенции есть в столице какие-то связи.

– Есть-есть, ещё ого-го какие! – покрутив головой, снова перешёл на шёпот Лопырёв. – И тот, кому письмо адресовано, очень влиятельный человек!

– Что-то предлагать она ему конечно же не может? – рассуждая вслух, проговорил Сафронов. – Что взять с неё, кроме как с бешеной овцы шерсти клок? А вот попросить… И что она может просить у «важного человека» в далёком Петербурге?

– Так и есть, просить, – поддакнул Лопырёв. – Агафья просит в письме Андрона из острога вызволить.

– И что, тот «важный человек» настолько всесильный, что может из Петербурга повлиять на наше самарское начальство? – округлил глаза Сафронов.

– Может, ещё как может, – поспешил с заверениями Лопырёв. – Лишь бы вот только умудриться попасть на приём к нему.

– Денег с собой возьми, – посоветовал Сафронов. – Одному сунешь чуток, маленько другому, и… Тебя заведут к тому господину за руку.

– Вот-вот, и я об этом сейчас думаю, – тут же согласился Лопырёв.

– А ко мне чего пришёл? – посмотрел на него с подозрением Сафронов. – За советом, или ещё по какой-то надобности?

– Агафья меня в Петербург отправляет, а денег не даёт, – заюлил Лопырёв. – Нет их у неё и никогда не было.

– Поезжай на свои? – ухмыльнулся Сафронов. – Андрон выйдет из тюряги и сполна рассчитается с тобой.

– Ну, о чём ты мелешь, Ивашка? – поморщился Лопырёв. – Ты же знаешь, как плохи мои дела нынче, едва концы с концами свожу.

– И ты собираешься одолжить эти деньги у меня? – осознав цель прихода Гавриила, осклабился Сафронов.

– Нет, не одолжить, а взять двести пятьдесят тысяч из переданной тебе Андроном казны для пользы дела, – уточнил Лопырёв.

От такого наглого предложения у Сафронова вытянулось лицо и поползли вверх брови.

– Ты больше ничего лучшего придумать не мог, Гаврила? – сжимая кулаки и багровея, спросил он. – Как я могу взять из казны старца такую огромную сумму и вручить её тебе?

– А что тут сложного, не пойму? – прикинулся «непонимающим» Лопырёв. – У тебя здесь дела по скупке золота через пень-колоду идут. Жиды-ювелиры цены накручивают. А я там, в Петербурге, тысяч на двести золотишка прикуплю по ценам разумным, не задиристым.

– А если что не так пойдёт? – сузил глаза Сафронов. – С тебя спроса никакого не будет. Это не ты, а я со старцем договор подписал и перед ним отвечаю всем своим имуществом.

– Да всё как надо будет, не сомневайся? – поспешил с заверениями Лопырёв. – Я же у тебя не всю казну спрашиваю, а всего лишь четверть.

– Я чужим рублём рисковать не буду! – отрезал Сафронов. – Я уже и так кляну себя за то, что в беспамятстве со старцем договор подписал, а сейчас… Давай больше не будем разговаривать по этому поводу, Гаврила.

Несколько минут они провели в угрюмом молчании. Но каждый понимал, что разговор не окончен и мысленно подбирал увесистые доводы для продолжения.

– Ну хорошо, – слегка прокашлявшись, заговорил Лопырёв. – А если я тебе скажу, что виделся с Андроном и он сам дал добро на то, чтобы я взял эти деньги из казны?

– Хорошо, пусть будет так, – пожимая плечами, сказал Сафронов. – Допустим, я поверю, что тебе удалось проникнуть в тюрьму и переговорить с Андроном. Даже поверю в то, что он приказал взять у меня из казны двести пятьдесят тысяч. Но он должен был ещё сказать тебе как? Я же не олух царя небесного, чтобы отстегнуть тебе огромную сумму просто так, за здорово живёшь.

Лопырёв засунул руку во внутренний карман сюртука, достал пакет и протянул его Сафронову.

– Здесь расписка Агафьи, – сказал он. – Если ты помнишь, её подпись тоже стоит в подписанном тобой и Андроном договоре?

– Она что, берёт у меня под свою ответственность двести пятьдесят тысяч рублей из казны? – удивился Сафронов.

– Ознакомься с бумаженцией, – предложил с ухмылкой Лопырёв. – Если она тебя устроит, отсчитывай деньги. И очень прошу тебя, Ивашка, сделай это прямо сейчас. Я уезжаю с раннего утра, и у меня, как ты правильно понимаешь, очень мало времени.

* * *

Уже подъезжая к середине Зубчаниновки, Силантий Звонарёв привстал в повозке и покрутил головой.

Куприянов натянул вожжи.

– Тпру-у-у…

Лошадь остановилась, а Куприянов посмотрел на Звонарёва:

– Здесь, что ли?

– Да, приехал я, – сказал Силантий, спрыгнув с повозки. – Послезавтра, как с базара возвращаться будешь, меня на этом же месте подберёшь. Ну а если не заедешь, пожалеешь. Я в деревню пешком притопаю, не переломлюсь, а вот ты…

– Заберу, не беспокойся, – вздохнув, пообещал Куприянов. – Тебя, антихриста, обманывать себе дороже…

Он легонько подстегнул лошадь кнутом, и повозка тронулась с места.

Свернув на другую улицу, Силантий развернулся и пошёл в сторону другой тихой улочки, которая мало чем отличалась от остальных в большом пригородном посёлке.

11

Только Мария Крапивина закончила уборку в горнице и присела к столу отдохнуть, как в дом вошла старица Агафья.

– И чего это ты тут рассиживаешься? – бросила она с упрёком, исподлобья глянув на Марию. – Работы вон непочатый край, делать не переделать, а ты тут задницу просиживаешь и прохлаждаешься.

– Богородица, да я работала, рук не покладая, – обиженно поджала губки Мария. – Я только-только присела на минуточку, чтобы дух перевести.

– А ты сестрице своей спасибочки скажи, – повысила голос Агафья. – Уехала со двора и носа не кажет. Вот и отдувайся за двоих, поганка, покуда Евдоха не нагуляется.

– Где же гуляет она, богородица? – насторожилась Мария. – Евдокию вместе с Андроном жандармы заарестовали и увезли. С тех пор они оба не возвращаются.

– Кормщик наш за правду и веру нашу в остроге мается, – строго глядя на неё, змеёй прошипела старица. – А Евдохи там нет. И никто не ведает, где эта лахудра прячется.

– Как это нет? – удивилась Мария. – А где же она? У неё же, как и у меня, ни кола ни двора нет.

– Вот и мне знать хочется, где она, – буркнула недовольно Агафья. – Чую беду, наползающую на корабль наш. О-о-ох, большую беду, большущую…

– А вы что, считаете, будто от Евдокии беда сея исходить может? – занервничала Мария.

– А почему нет? – зыркнула на неё Агафья. – Где сейчас Евдоха, ни ты, ни я знать не знаем и ведать не ведаем. Кому и чего она про нас трындит, мы тоже не знаем. Так что теперь делать прикажешь? Почему она к нам не возвращается, раз совесть чиста?

Мария даже покраснела от натуги, но ничем возразить старице так и не смогла.

– Вот и работай за двоих, покуда Евдоха где-то прохлаждается, – уже мягче сказала Агафья, собираясь уходить. – А я…

Послышался громкий стук в дверь.

– Заходи, кто там? – крикнула Агафья. – Ну же? Дверь не заперта.

* * *

Силантий Звонарёв притаился в сенях у двери и внимательно слушал разговор между Марией и Агафьей. Услышав выкрик старицы, он открыл дверь. Женщины вскочили, его увидев, и…

– О Хосподи! Мама милая! – вскричала Мария, крестясь.

– Это что ещё за явление? – едва устояла на ногах Агафья. Она подняла руку, чтобы перекреститься, но, вовремя спохватившись, лишь прижала её к груди.

– Здравия желаю, все присутствующие, барышни уважаемые! – поприветствовал их Силантий и слегка поклонился. – По вам вижу, что не ожидали вы моего прихода, а я вот взял и явился!

Мария и Агафья быстро переглянулись. Они были обескуражены его неожиданным появлением.

– Не демон, человек я, – поспешил успокоить женщин Силантий. – Я только эдак неприглядно выгляжу, но добрый и покладистый внутри.

– Я не вижу твоего лица? – будто спохватившись, попятилась в сторону окна Мария. – А руки… О Хосподи, спаси и помилуй, какие ужасные у тебя руки.

– До костей сожженные и лица нет, – усмехнулся Силантий. – Эдак немцы на фронте нас огнемётами приветили.

– О Хосподи, кажется, я узнаю твой голос, – прошептала в ужасе Мария. – Ты же муж моей сестры Евдокии. Ты же…

– Нет, не Евстигней я Крапивин, касатушка, ты обмишулилась, – продолжил Силантий. – Он со мной рядом в окопе был, когда немец нас напалмом всех поголовно пожёг. После того и голос мой осип, связки повреждённые. Я вот обгорел весь чуть ли не до костей, но каким-то чудом жив остался. А Евстигнею не повезло. Погиб он в огне адовом… До углей сгорел весь.

– Ох, бедная сестрёнка моя, Евдоха! – простонала, содрогнувшись от ужаса, Мария и прижала к побледневшему лицу ладони. – А она всё ждёт от Евстигнея весточку и дождаться никак не могёт.

– Эту «бедненькую» семи собаками не сыщешь, – вставила едкую фразу доселе хранившая молчание Агафья. – Муженёк вон на войне голову сложил, а она… Будто сквозь землю провалилась, овечка скромная.

– Как быть то может? – заинтересовался Силантий. – На войне люди гибнут, оно понятно. Кого снаряд в клочки разорвёт, кого пуля сразит горячая, а кого и землёй взрыв засыпет всего, без чьей-то помощи не выбраться. А здесь-то как люди пропадают? Как возможно такое?

– У вас на фронте своя война, а у нас здесь своя, – хмуря лоб, высказалась Агафья. – А я и словом не обмолвилась, что Евдоха погибла, а вот ушла и провалилась, это случилось. Будто корова языком слизала.

Силантий посмотрел на Марию. Она тихо плакала, кусая губы.

– А я ведь, когда вошёл в избу, тебя за Евдокию принял, – сказал он. – Я ведь знаю о ней только по рассказам Евстигнея. Уж очень он расхваливал супругу свою и красоту её неописуемую.

– Всё так, всё так, не обманывал Евстигней тебя, – всхлипнула Мария. – Она такая, сестра моя, Евдокия. Она ведь… Ведь она…

Она зарыдала, горько, надрывно, безутешно. Закрыв лицо ладонями, Мария присела на стул и повалилась грудью на стол.

Силантий метнулся к ней, чтобы поддержать и утешить, но резкий окрик Агафьи удержал его.

– Руки-то не распускай свои страшенные, чучело огородное, – отчитала его старица. – Пришёл в чужую избу, вот и веди себя подобающе, как гость, покуда не вышвырнули.

– Так я ведь по доброте душевной, матушка? – смутился Силантий. – Я ведь не обидеть, а утешить её хотел.

– Горница эта не для утешений и греховной похоти, – предупредила его Агафья. – Всякий, сюда входящий, приличие блюстит. И ты будь добр, не распускай свои лапищи корявые, на которые, прости Господи, и глядеть-то тошно.

Силантий взглянул на свои руки и тяжело вздохнул.

– А ведь этими «лапищами» я Родину от вражьего нашествия защищал, – сказал он с обидой. – А теперь вы о них эдак вот непотребно отзываетесь. А может быть, мне лик свой от бинтов освободить? Хочется поглядеть, как перекосится твоё рыло, старуха, его увидя?

Мария, справившись со слабостью, перестала рыдать и стала вытирать глаза платочком.

– А ты ещё к нам заглянешь, солдат? – спросила она дрожащим от слёз голосом. – Вот найдётся Евдокия и очень захотит тебя об Евстигнее послухать.

– Не знаю, что и сказать, – пожимая плечами, ответил Силантий. – Хочу вот избу здесь в Самаре подыскать для себя и родителей. Подлечиться маленько в госпитале тоже хочу. Ну а там видно будет, что да как.

– Шёл бы ты отсель, «мил человек», – подала голос Агафья. – Не до тебя нам нынче, не взыщи.

– Ты меня вон выставляешь, «добрая» старушка? – поинтересовался Силантий. – Разве так принято у вас, христоверов, с калеками обращаться? А ещё себя «божьими людьми» называете?

У Агафьи округлились глаза. Она не ожидала таких слов от явившегося как снег на голову в дом незнакомца.

– Выходит, ты знаешь, кто мы? – с беспокойством поинтересовалась она. – Уж не Евстигнеюшка ли тебе о нас язычком поганым потрепался?

– Он, кто же ещё, – вздохнул Силантий. – В окопах всегда мрачно и тоскливо. Вот тогда все о семьях своих вспоминать начинают. Кто что рассказывает, заслушаешься. А мы с Евстигнеем земляки, оба из Самары. Вот мы всегда вместе держались и сокровенным делились. Я ему о своей семье рассказывал, а он мне – о своей. А своей семьёй он считал вас, «людей божьих».

– И что он о нас тебе рассказывал? – насторожилась Агафья.

– Да обо всём, – разведя руки, ответил Силантий. – Как он на Евдокии женился, как сам к вам пришёл и её привёл. А здесь у вас из венчанного супруга превратился в «мужа духовного». Он ещё много чего понарассказывал. Вот о радениях часто вспоминал, о «грехе свальном». А ещё…

– Всё, хватит языком молоть, уморил уже, – одёрнула его Агафья сурово. – И всё одно, ступай дела свои улаживай, не до тебя нам нынче. Своих хлопот невпроворот.

– Тогда скажи, где Андрона искать, и я уйду, – пообещал Силантий. – Мне Евстигней много о нём рассказывал, и я очень хочу увидеть его.

– Ничего у тебя не получится, солдатик, – вздохнула Агафья. – Старца нашего оговорили огульно и в острог упекли. Сидит он там сейчас, сердечный, горе мыкает и суда дожидается.

– Надо же, – посочувствовал Силантий. – Ну ничего, он выкрутится. Евстигней рассказывал, что старцу не привыкать из любых передряг ужом выворачиваться.

– Святой дух благосклонен к нему, – уныло подтвердила Агафья. – Ну да ладно, ступай себе с миром, а к нам в другой раз приходи.

– Нет, это ещё не всё, – продолжал упрямиться Силантий. – Нынешнюю ночь и затрашнюю я у вас переночую. Меня только послезавтра в деревню повезут, а сегодня и завтра я в городе избу поищу для себя и родителей.

– А куда мы тебя денем? – неприязненно поморщилась Агафья. – Мы же не могём тебя здесь, в этой горнице синодской, на ночь оставить.

– Я неприхотливый, где постелите, там и притулюсь, – хмыкнул Силантий. – На войне, в окопе, на голой земле и в дождь, и в пургу спать приходилось. Мы с блаженством дрыхли, даже не замечая грохота снарядов и свиста пуль.

– Что ж, будь по-твоему, – смирилась Агафья. – Где переночевать, мы тебе найдём местечко. А вот с едой… Евстигней не рассказывал тебе, что пища наша непривычная твоему желудку?

– И это не беда, я неприхотлив, – кивнул Силантий. – Случалось даже, что голодать подолгу приходилось.

– Ох-хо-хо-хохошеньки, чирей ты наш, солдатик, нежданно-негаданно на заднице вылезший, – посетовала старица. – Может, ещё какие пожелания имеешь, так не стесняйся, говори?

– Ну, раз так, то скажу, – пожал плечами Силантий. – Лошадку мне дай с телегой и возницей на денёк, «богородица» Агафья. Негоже же мне инвалиду, грудью стоявшему за царя и отечество, покалеченному ворогом, пешочком по городу шлындать. А я по всему судить буду, прав ли был Евстигней, о чуткости и отзывчивости «людей божьих» дни и ночи напролёт мне рассказывая.

12

На улице стемнело настолько, что дома по обеим её сторонам можно было различить только по светящимся оконцам. Небо, как плотными шторами, затянули густые облака, через которые не проглядывались ни луна, ни звёзды.

Евдокия Крапивина быстрым шагом возвращалась в дом иерея Георгия одна.

– О Хосподи, помоги без беды до избы батюшки добраться, – шептала она, бросая пугливые взгляды то влево, то вправо. – Мне и так горя хватает, Хосподи, спаси меня несчастную и сохрани.

Пройдя половину пути, Евдокия краем глаза вдруг заметила притаившуюся справа, у забора, чью-то фигуру. «О Хосподи, не меня ли пожидают?» – мелькнула в голове ужасающая мысль, и она перешла с шага на бег.

Фигура в темноте бросилась ей наперерез.

– Хосподи, защити меня, защити! – в панике закричала Евдокия, усиливая бег. – Хосподи, смилуйся надо мной! Прошу, молю Тебя, помоги, Хосподи!

– Да обожди ты, дурёха! – прозвучал из темноты голос сестры. – Остановись, не беги, я тебя не обижу!

– О Хосподи, спасибо тебе, Владыка Небесный! – облегчённо вздохнула Евдокия, останавливаясь. – Машка, как ты здесь? Напугала меня до умопомрачения.

Сёстры обнялись и расцеловались.

– Я тебя не пугала, ты сама испугаться захотела, – сказала Мария. – У нас на корабле про тебя что только не болтают. Вот мне и захотелось найти тебя и обспросить, что правда, а что кривда.

– Ничего я тебе говорить не буду, сестра, не сердись, – замкнулась Евдокия. – Придёт время, и сама всё узнаешь.

– Ты чего, и поговорить со мной не желаешь? – прошептала в замешательстве Мария. – Не хочешь услышать, что люди наши о тебе говорят?

– Я знаю, что про меня болтают всякую всячину, – горестно вздохнула Евдокия. – И слушать её я не желаю. И так ночи не сплю, слезами заливаюсь.

– Ну хорошо, пусть так, – вздохнула и Мария. – Только скажи, когда возвращаться собираешься. Одиноко мне без тебя, сестрёнка, родненькая…

– Не рви мне душу, сестричка! – со стоном высказалась Евдокия. – Не вольна я сейчас собой распоряжаться. Под присмотром я, и мне не можно делать то, чего хочу.

– От слов твоих аж мороз по коже, – поёжилась Мария и обхватила себя руками. – А у нас говорят, будто ты от корабля нашего отбилась. Я вот ждала тебя, ждала, думала, вот-вот вернёшься, а ты не возвращаешься. Тогда и пошла я искать тебя.

– А кто надоумил тебя здесь меня искать? – забеспокоилась Евдокия. – Уж не «богородица» ли Агафья?

– Нет, она сама не ведает, где ты, – покачала головой Мария. – Не знаю для чего, но уж очень поглядеть на тебя желает. Голубей наших в церковь ходить заставляет, чтобы тебя найти.

– Потому я в церковь ни ногой, когда там службы идут, – сказала Евдокия. – Я знаю, что голуби туда сейчас днём заглядывают, а ночами в синодальной горнице радеют. Вот и хожу я в церковь тайно, когда там уже никого нет.

– А я сразу поняла, где искать тебя надо, сестра, – усмехнулась самодовольно Мария. – Ты же всегда тайком от старца и старицы в церковь молиться бегала.

– Прости меня, сестрёнка, и не уговаривай, – покрутив головой, заговорила Евдокия. – В обрат я больше не вернусь. Мне теперь вера православная ближе к сердцу стала, а участвовать в радениях и свальных грехах я больше не хочу и не буду.

Мария посмотрела на неё с осуждением.

– А как же я, сестра? – сказала она. – Это же за тобой следом пришла я на корабль христоверов. И теперь ты бросаешь меня?

– Обожди, потерпи маленько, Машутка, – беря доверительно сестру за руку, сказала Евдокия. – Вот уляжется кутерьма со старцем, я заберу тебя оттуда. И уедем мы с тобой, куда глаза глядят.

– Не таись, расскажи мне всё как есть, Евдоха? – хватая её за руку, горячо зашептала Мария. – Я пойму, вот увидишь, я пойму тебя, сестрица. Отчего ты от людей прячешься и возвращаться в общину не хочешь?

– Нет, не поймёшь, – вздохнула Евдокия. – Я сама-то ничегошеньки не понимаю.

– А ты попробуй, – настаивала Мария. – Ты расскажи, а там…

– Нет, и пробовать нечего, – мягко отказалась Евдокия. – Ты бы шла, сестра, покуда не совсем поздно. Я даже пригласить тебя переночевать не могу.

В душевном порыве сёстры обнялись и заплакали.

– А к нам солдат давеча заходил, – прошептала Мария, всхлипывая. – Весь страшный такой – ни рук, ни лица не видать, весь бинтами замотанный.

Услышав новость, Евдокия отстранилась от сестры и вытерла слёзы.

– Солдат, говоришь? – переспросила она настороженно. – А чего приходил он к вам, не сказывал?

– Как же, сказывал, – тоже вытирая слёзы, сообщила Мария. – Тебя он видеть хотел, Евдоха, вот к тебе и приходил.

– Аль весточку какую от Евстигнея привёз? – заволновалась Евдокия.

– Так и есть, весточку, – шмыгнув носом, подтвердила её догадку сестра.

– Ох, чую, не с добром захаживал солдат тот, – почувствовав укол в сердце, занервничала Евдокия.

– Так и есть, не с добром, – вздохнула Мария. – Он хотел тебе сказать, а сказал мне и Агафье, что Евстигнея твоего в живых нет.

Евдокия вздрогнула и едва не присела от ужасной новости.

– А я ведь всё надеялась, что жив Евстигней мой, – прошептала она. – И сердечко ни разу не ёкнуло, смерть его почуяв. А солдат разом не сказывал, какую смертушку принял Евстигней мой?

– Как же, сказывал, – всхлипнув, ответила сестра. – Немцы их в окопе напалмом сожгли. Он ещё много чего рассказывал, да вот пересказывать больно долго…

Евдокия занервничала в замешательстве. Она не могла вести в дом иерея сестру без его дозволения, но и отпустить её, на ночь глядя, тоже не могла.

– Знаешь, что, Марья, а пойдём-ка со мной, – решилась девушка на отчаянный шаг. – Будь что будет, но нам вдвоём…

Оборвав себя на полуслове, она взяла Марию за руку и потянула её за собой.

* * *

Удобно расположившись в телеге на ворохе сена, Савва Ржанухин сладко спал, наполняя звуками храпа большой участок улицы. Из калитки дома, возле которого стояла телега, вышел Силантий и ухмыльнулся.

– Эй, вставай, лежебока! Не то проспишь всё царствие небесное.

Ржанухин медленно приподнялся, потряс головой и взял в руки вожжи.

– Ну что, уговорился с хозяевами или ещё куда поедем?

– Да вроде, – неуверенно ответил Силантий, усаживаясь в телегу. – Шибко цену загибали за эдакую холупу, но сбавили маленько.

– Так что теперь? Куда ехать скажешь? – поинтересовался Ржанухин, понукая лошадь. – Обратно в Зубчаниновку или глядеть другую избу прикажешь?

– На сегодня больше глядеть нечего, да и темно уже, – ответил Силантий, располагаясь поудобнее. – Ты вот что, поезжай покуда прямо по улице, а я подумаю, стоит ли ещё куда заехать.

Отъехав от дома и выехав на дорогу, Ржанухин присвистнул, легонько подстегнул кнутом лошадь, и она рысцой помчалась по улице.

Лёжа на боку на ворохе сена, Силантий лениво глядел в темноту и не видел ничего. Но это не мешало ему спокойно обдумывать только что состоявшуюся договорённость о купле-продаже дома.

Телегу вдруг тряхнуло на кочке, и мысли о предстоящей покупке сразу же вылетели из его головы.

– Савва, осторожней, не дрова везёшь, а инвалида заслуженного! – крикнул Силантий в спину Ржанухина. – И вообще, куда ты гонишь, на улице вон глаз коли, ни зги не видно.

– А у меня зрение как у кошки, – отозвался Савва, продолжая подгонять и без того несущуюся, как ветер, лошадь. – Мне что день, что ночь, всё зараз видно.

– Ух ты али правда? – заинтересовался Силантий, привставая. – И что ты видишь прямо сейчас?

– Вот двух девок вижу впереди, – ухмыльнулся Ржанухин. – Идут к нам навстречу по обочине.

– Ишь ты? – воскликнул восхищённо Силантий, привставая и глядя вперёд через плечо Саввы. – А я вот…

Слова застряли в горле, когда он увидел силуэты женщин, идущих по обочине улицы во встречном направлении. Лиц их Силантий не разглядел, да и фигуры их он едва видел в плотной темноте ночи, но… Сердце вдруг оживилось в груди, застучало, запрыгало и…

– Тормози, Савва! – вскричал Силантий не своим голосом, когда телега поравнялась с девушками. – Тормози, дубина, чёрт тебя возьми!

– Тпру-у-у, холера! – закричал ошеломлённый Ржанухин, натягивая вожжи. – Тпру, лярва, язва тебя загрызи!

Едва не взвившись на дыбы и не опрокинув телегу, лошадь остановилась.

– Эй, ты чего, умом тронулся, солдат? – возмущённо воскликнул Савва, оборачиваясь. – Мы же чуток не перевернулись.

– Ты видел девок, Савва? – глядя вслед удаляющимся фигурам, прошептал Силантий.

– Видал, и что? – с недоумением глянул на него Ржанухин. – Тебе-то до них какое дело?

– Лопни мои зенки, если это не Евдокия со своей сестрой, – прошептал Силантий.

– Не разглядел я их, – бестолково уставился на него Савва. – А на что они тебе сдались?

– Сам не знаю, – сказал Силантий. – Давай поехали, – вздохнул он, усаживаясь в телегу. – Никуда не денутся, позже потолкую с ними.

– Нет, мы с ними сейчас покалякаем, – вдруг заинтересовался сёстрами Ржанухин и, отложив вожжи, собрался сойти с телеги.

– Эй? Эй? А ты чего задумал, недотёпа? – схватил его за рукав Силантий.

– Как чего, хватать обеих раз попались, вязать и в повозку, – объяснил Ржанухин. – Евдоху Агафья уже который день разыскивает и найти никак не может.

– Ну разыскивает старуха девку и что? – удерживая Савву за рукав, сказал Силантий. – Ты-то здесь при чём?

– Так нам всем велено искать всюду Евдоху и на корабль её тащить, – порываясь встать, пробубнил Ржанухин. – Раз «богородица» нам такой строгий наказ дала, то…

– Ты не говори старухе о том, что девушек видел, Савва, – отпуская его рукав, сказал Силантий. – К тому же ни ты, ни я точно не знаем, кого сейчас видели. А ещё я тебе за это…

Он достал из кармана пятирублёвую купюру и протянул её Ржанухину.

– Нет, убери, – отказался Савва, беря в руки вожжи. – Ну куда едем, говори, покуда не передумал.

– Хороший ты человек, Савва, понятливый, – усмехнулся Силантий, пряча деньги. – А сейчас правь давай в Зубчаниновку, прямо на «корабль» свой поезжай сухопутный.

– Больше изб на покупку искать не будем? – подстёгивая кнутом лошадь, поинтересовался Ржанухин.

– Я подумал и решил на этой избе остановиться, из которой только что вышел, – вздохнул Силантий. – Она только с виду неказистая, а внутри… Там рота солдат разместиться может. Ну, давай погоняй, Савва! А про девок забудь, как обусловились. Мало ли чего померещится может в такую темнотищу…

13

Пятиэтажный дом на Гороховой улице в Петербурге под номером 64, построенный в 1902 году, не отличался оригинальностью архитектуры.

Сойдя с коляски, Гавриил Лопырёв внимательно осмотрелся. Расплатившись с возницей, он вошёл в парадный вход.

Поднявшись на третий этаж, он остановился перед обитой красной тканью дверью без карточки. К двери был прикреплён лист бумаги с надписью: «Григорий Ефимович нынче не принимает! Милости просим, господа, в любой другой приёмный день».

Покачав головой и вздохнув, Лопырёв постучал в дверь и замер в ожидании.

– Кто там? – послышался громкий мужской голос. – Читайте, что на входе написано, и до свидания!

– Гм-м-м… Это я, купец из Самары, Лопырёв! – закрыв глаза, с замирающим сердцем представился Гавриил. – Ежели вы не запамятовали, мне на сегодня назначено!

– Раз назначено, то заходи, купец, – послышалось приглашение. – Только у порога разувайся! Уборщиков нынче нет, отдыхают они!

Лопырёв открыл дверь, переступил порог квартиры и, как было велено, снял обувь.

Передняя, в которой он оказался, была пустой и тёмной. За передней располагалась приёмная, которая тоже не отличалась роскошью и великолепием.

За столом восседал секретарь, мужчина лет тридцати, в косоворотке. Он смерил вошедшего Лопырёва таким сердитым взглядом, что тот растерялся и затрепетал.

– Опаздываешь, купец? – высказал упрёк, сведя к переносице брови секретарь. – Тебе было назначено в десять, а ты в одиннадцать объявился. Как прикажешь это понимать?

– Так ведь я уже в третий раз прихожу, – извиняющимся тоном пробормотал Лопырёв. – Прошлые два дня здесь протолкнуться негде было, а сегодня…

– Григорий Ефимович велел никого к себе не пускать сегодня, – расправляя плечи, пояснил секретарь. – Устал он от ходоков-просителей.

– Он что, здесь живёт и принимает посетителей? – удивился Лопырёв.

– Здесь решаются судьбы не только сановников и генералов, купец, но и целых ведомств! – с улыбкой подчеркнул секретарь. – Не зря же в народе Григория Ефимовича прозывают царём над царём!

– Да ну? – не поверил Лопырёв.

– Чего стоишь, выбирай любой стул и присаживайся, – указал рукой секретарь. – Григорий Ефимович нынче отдыхает и велел мне поговорить с тобой.

– Как это? – растерялся Лопырёв. – Мне наказано с Григорием Ефимовичем лично покалякать, и ответ от него услышать на письмо, мною переданное.

– Мало ли чего тебе там наказали, – сведя к переносице брови, повысил голос секретарь. – Здесь лично сам Григорий Ефимович решает, что да как. Раз он не желает сегодня ни с кем разговаривать, значит, так тому и быть.

– А я ведь к нему на приём аж из Самары ехал, – погрустнел Лопырёв. – Всю дорогу только и думал о встрече предстоящей.

– Это верно, – кивнул секретарь, – если бы Григорий Ефимович сам тебя принял и выслушал, то сразу бы решение по твоему вопросу принял. А теперь пока я ему доложу, пока он что-то решать для тебя возьмётся, ого-го сколько времени пройдёт.

– Так как же быть мне, милейший? – чуть не плача вымолвил Лопырёв. – Сегодня суд над старцем там, у нас, в Самаре, а я… Что же получается, я зазаря в столицу прикатил, за сто вёрст киселя хлебать?…

– Сам виноват, что явился поздно, – хмыкнул секретарь. – Григорий Ефимович ждал тебя до десяти часов, а потом отдохнуть прилёг. Так что на себя пеняй, купец, и не ищи вокруг себя крайних.

– А мне уже сегодня возвращаться в Самару, – приуныл Лопырёв. – Так чего я «богородице» скажу? Как буду смотреть на неё лубочными глазами?

– Я передал письмо твоё, и он, видимо, прочёл его, – неуверенно сказал секретарь. – Вот и ждал он тебя до десяти, чтобы обспросить подробнее, что там и как в вашей Самарской губернии.

– А может, мне подождать здесь? – с надеждой поинтересовался Лопырёв. – Вдруг пробудится от сна Григорий Ефимович и соблаговолит принять меня и выслушать?

– Как хочешь, – пожимая плечами, ответил секретарь. – Григорий Ефимович в любую минуту может пробудиться и… Садись вон на стул у окна и жди. Только не задавай мне вопросов, не мешай работать.

* * *

Консисторский дьяк с утра явился к архиерею и доложил, что положение дел в Зубчаниновке самое плачевное.

– Хлыстовская ересь, – докладывал он, – не встречая противодействия, пускает корни всё глубже и глубже, разрастаясь, как гидра, всё шире и шире.

– Насколько глубоко пустило корни хлыстовское учение? – спросил архиерей, когда дьяк сделал паузу.

– Намного глубже, чем можно было ожидать, – склоняя уважительно голову, сообщил дьяк, – и грозит быстрым распространением.

– Какие принимаются меры? – поинтересовался архиерей. – Какие есть мысли на этот счёт или соображения?

– Главный смутьян, так называемый кормчий корабля хлыстов, старец Андрон, арестован. В ожидании суда он содержится в тюрьме, – строго доложил дьяк. – Суд должен был состояться завтра, но, по неизвестным мне причинам, отложен на два дня.

– Так, так… Заседание перенесено по прямому указанию губернатора, – перекрестившись, сказал архиерей. – Причина и мне пока не известна.

Он указал дьяку на табурет у стола. Тот послушно присел на указанное место. Архиерей расположился напротив.

– Для предварительного дознания по делу о распространении хлыстовской ереси в епархии и для изыскания средств к прекращению ереси мною была назначена консисторская комиссия, – сказал архиерей, глядя на дьяка. – Опять же возглавить комиссию я назначил тебя. А теперь скажи, что показало дознание по делу хлыстов? Ты лично принимал в нём участие?

– Самое непосредственное, – с каменным лицом ответил дьяк.

– И какие выводы подготовила для суда комиссия?

– Андрон, именующий себя живым Христом, крайне опасная личность. Его место в миру на каторге, а после кончины только в аду, – высказался дьяк.

Он трижды перекрестился, глядя на иконы.

– Однако, – покачал головой архиерей, – чем же ещё опасен этот грешник?

– Я не только лично участвовал в аресте Андрона жандармами, но и несколько раз ходил к нему в тюрьму, – продолжил дьяк. – Я всячески пытался увещевать грешника прекратить распространять ересь в епархии, но он оказался из числа безусловно нераскаянных.

– А в тюрьме? Как ведёт себя в тюрьме Андрон, будь он неладен? – поинтересовался архирей.

– В остроге он ведёт себя смиренно, – едва заметно улыбнулся дьяк. – Содержится в одиночной камере, чтобы не распространял ересь среди арестантов.

– Выслушав тебя, я принимаю решение созвать комиссию для предварительного допроса хлыста Андрона на суде, – вздохнул архирей. – Заседание наметим на одиннадцать часов утра в здании консистории. Ты уж не подведи меня, дьяк Василий. Всё должно выглядеть достойно, доходчиво и доступно.

– Не беспокойтесь, всё так и будет, я не подведу, – заверил его дьяк.

– И откуда в тебе такая уверенность?

– У меня есть две надёжные свидетельницы, которые много знают о деятельности секты и готовы дать показания на суде.

– А они не подведут? – усомнился архиерей.

– Нет, ручаюсь, – вздохнул дьяк. – Их некому отговорить от дачи показаний и некому запугать. Они обе вдалеке от секты, в доме иерея Георгия под его опекой и строгим присмотром.

* * *

Боковая комната открылась неожиданно, и в приёмную вошёл Григорий Ефимович Распутин. Огромный, с длинными руками, с всклокоченными волосами и с бородой-«лопатой», он казался свирепым разбойником.

Не взглянув ни на секретаря, ни на вскочившего при его появлении Лопырёва, Распутин стал ходить туда-сюда по комнате и разговаривать сам с собой. При этом его глубоко запавшие серые глаза будто светились изнутри.

– Беда… Скоро Россею подомнёт под себя большая беда, – бубнил он себе под нос. – Падёт монархия… Всё, всё накроется медным тазом…

Остановившись посреди приёмной, Распутин вдруг резко развернулся и шагнул к столу. Вскочив со стула, секретарь тут же освободил место хозяину. С ужасом наблюдая за происходящим, Лопырёв попятился и остановился, упёршись спиной в стену.

– Чего таращишься? – видимо, приходя в себя, глянул на секретаря Распутин. – Мели, Емеля, твоя неделя.

Секретарь кивнул на стоявшего с бледным лицом у стены Лопырёва:

– Вот он, купец самарский на приём явился, Григорий Ефимович.

Распутин медленно обернулся и посмотрел на окончательно перетрусившего Лопырёва, у которого от пристального взгляда старца пересохло горло, затряслись руки и задрожали коленки.

– Ага, явился не запылился? – ухмыльнулся он.

Будучи не в силах выдавить из себя ни слова, Лопырёв лишь глупо улыбнулся и утвердительно кивнул.

– Как звать, какого сословия?

– Я… Э-э-э… – растерялся Лопырёв. – Первой гильдии купец я, – выдавил он из себя через силу. – В Самаре человек и-известный…

– Вот видишь, в Самаре тебя знают, а в Петербурге нет, – хитровато сощурился Распутин. – Как звать-то тебя и величать, чучело? Не со статуей же безымянной мне разговаривать.

– Э-э-э… Лопырёв я, Гавриил Семёнович, – представился Лопырёв, едва слыша собственный голос.

– Зови меня Григорием Ефимовичем, или, просто, старцем, я привычный, – представился Распутин. – А лапа у тебя не торговая, медвежья лапа твоя. А вот то, что трясётся она, никуда не годится.

– Так трепещу я весь внутренне от встречи с вами, Григорий Ефимович! – облизав губы, промямлил Лопырёв. – Нет, не от страха, не от испуга, не от стеснения. Сам не пойму, от чего, Григорий Ефимович.

Распутин понял его растерянность и одобрительно кивнул.

– Прочёл я письмо «богородицы» вашей Агафьи, – сказал он, вздыхая. – И не меньше её возмущён произволом, властями творимым в Самаре вашей.

– Так продыха не дают, Григорий Ефимович? – оживился Лопырёв. – Нагрянули, будто вороги, в избу синодальную, допрос всем учинили, с ног на голову всё перевернули. Андрона в телегу усадили и в острог увезли.

– А причина какова тому безобразию? – морща лоб, поинтересовался Распутин.

– Да кабы знать, Григорий Ефимович, – пожимая плечами, плаксивым тоном ответил Лопырёв. – Все мы в толк никак не возьмём, за что и почему озлобление у церковников и властей мирских на себя вызвали.

Больше не задавая вопросов, Распутин придвинул к себе телефонный аппарат, левой рукой поднёс к уху трубку, а правой покрутил рычажок. Дождавшись ответа, он свёл к переносице брови и строго сказал:

– Кто с тобой говорит, знаешь, милая?

Ответ, видимо, удовлетворил Григория Ефимовича, и лицо его заметно разгладилось.

– С обер-прокурором синодским меня соедини, голубушка, – сказал он. – Скажи тем, кто ответит тебе, что я срочно Раева самого слышать жалаю!

Около минуты Распутин сидел за столом с задумчивым видом, а Лопырёв, затаив дыхание, молча, с надеждой смотрел на него.

– Где тебя черти носят, Николашка? – видимо, услышав ответ, оживился Распутин. – Я чуток не задремал, тебя услышать ожидаючи.

Он некоторое время слушал, что говорил ему обер-прокурор на другом конце провода.

– Но-но, ладненько, не оправдывайся, – самодовольно усмехнулся Распутин. – Я тебе вот по какому поводу звоню, Николашка. В Самаре-городе власти церковные не за понюх табаку преследуют одного человека божьего. Андроном зовут его, говорю тебе для сведения.

Некоторое время он молча слушал, что говорил ему обер-прокурор, и лицо его досадливо морщилось.

– Эй, Николашка, ты бы не задавал мне всяческих вопросов, – заговорил он, не выдержав. – Я тебе русским языком сказал, а ты, должно быть, хорошо меня услышал. Я тебе назвал имя старца, а ты, ежели памятью не хвораешь, запомнил его. И ещё запиши себе на лбу своём толоконном, Николашка, я своих просьб «нижайших» два раза не повторяю. Ежели сегодня в Самаре не оставят старца в покое, к постригу готовься и на Соловки! Засиделся ты, видать, на своём тёпленьком местечке, идол окаянный.

Закончив отповедь, Распутин бросил телефон на рычаг и посмотрел на притихшего Лопырёва.

– Вот и всё, купец, – сказал он. – Андрон ваш уже нынче на свободе будет, а ты…

– Да я… Да я… – Лопырёв вскочил со стула и упал перед Распутиным на колени. – Любую сумму заплачу за помощь оказанную, Григорий Ефимович!

– Ты это брось, купец, – поморщился и погрозил ему пальцем Распутин. – Не за мзду я помощь людям оказываю, а по доброте душевной. Но ежели есть у тебя желанье пожертвование какое сделать, так это не возбраняется. Это вон к Емельке обращайся, он всё сделает как надо.

Он встал из-за стола.

– Как сделаешь пожертвование, ко мне в покои зайди, купец. Ждать тебя буду. Хочу послушать, как вдали от столицы поживают люди самарские.

Сказав, он скрылся за дверью, а Лопырёв повернулся к успевшему занять своё место за столом секретарю.

– Вот видишь, не зря приехал, – сказал тот, достав из стола журнал и выразительно посмотрев на Лопырёва. – Повезло тебе нынче безмерно, купец самарский.

– У-у-ух, – вздохнул облегчённо Гавриил. – Сколько с меня в качестве пожертвования?

– Да так, пустяк, десять тысяч всего, – широко улыбнулся секретарь, раскрывая журнал. – У тебя не завалялась в кармане такая мизерная сумма?

– Сейчас поищу, – поморщился Лопырёв. – Ради пожертвования на дела богоугодные ничего не жалко.

14

Наступившим вечером Мария Крапивина прилегла на кровать и тут же уснула, отвернувшись лицом к стенке.

Евдокия в отличие от сестры весь день и вечер не находила себе места. Она мучилась и страдала, ожидая завтрашний день, когда ей придётся выступать свидетельницей на суде против старца.

Всем сердцем Евдокия ненавидела Андрона, который, воспользовавшись её беспомощным состоянием, изнасиловал её и, что хуже всего, «наградил» нежелательной беременностью. Но больше всего она боялась этого всегда мрачного и угрюмого человека, совсем не похожего на человеколюбца Иисуса Христа. В отличие от других сектантов, считавших старца живым Христом, Евдокия не считала его таковым.

Воспользовавшись тем, что сестра заснула, Евдокия встала перед иконами на колени. В отчаянии, с трудом сдерживая слёзы, она стала горячо молиться, каясь в «вольных и невольных» грехах и прегрешениях, вымаливая прощение, и слёзно прося Господа Бога ниспослать ей терпение и силы справиться с предстоящим тяжёлым испытанием.

В дом вошёл вернувшийся после вечернего богослужения иерей Георгий. Услышав шум, Евдокия вскочила. Спешно обернувшись, она, растерявшись, скрестила на груди руки.

– Прости, что помешал тебе молиться, Евдокия, – улыбнулся иерей. – Я знаю, что у тебя завтра трудный день, и пришёл, чтобы помочь тебе и сестре твоей Марии преодолеть сомнения и идти на заседание комиссии с чистой душой, полной решимости.

– О батюшка, – посетовала уныло Евдокия. – Сначала я боялась только за себя, а теперь боюсь за обеих, за себя и сестру.

– Что сестра нашла тебя и ты привела её в дом, это не случайность, а Божья воля, – заговорил иерей проникновенно и утешительно. – И то, что она согласие дала выступить против Андрона, тоже воля Господа Бога. А тебе с ней легче будет показания перед досудебной комиссией давать. Поддержка родного человека в трудный час многого стоит.

– Да… А что с нами потом будет? – сжалась Евдокия. – Если старца в кандалы закуют и в Сибирь, на каторгу отправят, Агафья нас со свету сживёт.

– Всё будет не так, как ты себе представляешь, голубушка, – продолжил увещевать её иерей. – Секта хлыстов потому и секта, что не на истинной вере держится, а на авторитете Андрона. Это он держит всех в кулаке и управляет людьми не во славу Божью, а ради собственных благ и собственного удовольствия. Спровадив грешника на каторгу, мы обезглавим секту, и обманутые люди снова вернутся в лоно истинной церкви.

– Даже если Андрон уйдёт на каторгу, останется Агафья, – дрогнувшим голосом сказала Евдокия. – А она только кажется тихой и приубоженной старушкой, а на самом деле…

– Вот завтра на заседании комиссии говорите не только об Андроне, но и об Агафье упоминайте, – посоветовал иерей. – Если убедительными ваши слова и доводы будут, старуха тоже предстанет перед судом и не избежит справедливого наказания.

Он достал из кармана часы, посмотрел на циферблат и покачал головой.

– Поздно уже, голубушка, – вздохнул он. – Завтра день трудный будет, и тебе хорошо выспаться не помешало бы. – Он указал на мирно спящую Марию: – Ты только погляди на сестру свою, Машеньку? Спит себе и не мается в переживаниях под стать тебе.

– Так она, наверное, настойки сонной выпила, вот и дрыхнет без задних ног, – вяло улыбнулась Евдокия. – А так бы она ещё больше меня маялась и переживала.

– Постой, о какой настойке ты говоришь, Евдокия? – насторожился иерей.

– Марька её сама изготовила, – ответила она. – А что? Травница она и всякие разные снадобья лечебные изготавливать умеет.

– А кто надоумил её снадобья готовить? – насторожился иерей.

– «Богородица» Агафья, кто же ещё, – ухмыльнулась Евдокия. – Она много чего знает и знания свои Марии передаёт.

– Ладно, об этом после поговорим, – глянув на часы, засобирался иерей. – А сейчас… Я пойду, пожалуй, а ты не касайся зелья того и спать ложись. Постарайся выспаться хорошенько, а утром я за вами заеду.

Попрощавшись, иерей вышел из дома. Евдокия посмотрела на чашку с настойкой, оставленную ей сестрой. «А почему бы и нет? – подумала она. – Маруся вон выпила и спит без задних ног, а мне что, всю ночь не спать и мучиться? Да, во многом прав батюшка, но… Я хочу лечь, уснуть и проспать ночь спокойно, чтобы разные страхи и сомнения не терзали меня. И…»

Вытерев губы, Евдокия прилегла на кровать рядом с сестрой и тут же заснула, как только голова коснулась подушки. Мария выскользнула из-под одеяла и подбежала к столу.

– Прости, Евдоха, но иначе я не могла, – прошептала она. – Ты не должна обличать на комиссии и на суде старца, и ты будешь молчать.

Открыв дверь, Мария впустила в дом двух мужчин.

– Осторожно берите и бережно укладывайте в телегу, – указала она рукой на спящую Евдокию. – Всю дорогу помните, что сестру мою везёте, а не чучело огородное…

* * *

Иван Ильич Сафронов не спал всю ночь и утром проснулся в отвратительном настроении.

– Ваня, ты выглядишь ужасно, – сказала Марина Карповна, входя в кабинет. – Лицо бледное, губы сжатые, взгляд рассеянный. Может быть, ты скажешь мне, что случилось?

– На душе непонятная тревога, дорогая, – неопределённо ответил Сафронов. – Дела идут из рук вон плохо, а это тревожит меня, напрягает и нервирует.

– Успокойся, такое бывает, – попробовала успокоить его жена. – Дела купеческие всегда движутся с переменным успехом, то густо, то пусто. И это тебе известно не хуже меня, Ваня.

– Да, это так, дорогая, – согласился Сафронов. – Но сейчас случай особый. Я, кажется, заключил совсем невыгодный договор, который может пагубно сказаться на моём финансовом благосостоянии.

– Тебя заманили в какую-то грязную ловушку, Ваня? – забеспокоилась Марина Карповна.

– Пока я ещё не разобрался, так ли это, – поморщился Сафронов. – Но душу терзает непонятная тревога.

– А я каждый день в тревоге живу, – неожиданно призналась супруга. – Война вон не заканчивается… Выйдешь на улицу, а воздух вокруг горем и страданиями весь пропитан.

– И торговля вся стоит на месте, – вздохнув, поддакнул Сафронов. – Сейчас жируют те, кто к воинским поставкам допуск имеет, а мы, сиволапые… Народ нищает, и мы вместе с ним.

Он снова продолжил ходить по кабинету, погружённый в свои мысли.

– Я, пожалуй, съезжу к кое-кому из купцов, – подошёл Сафронов к расположившейся в кресле жене. – Попытаюсь выяснить, я один или ещё кто-то оказался в такой же ситуации.

– Что ж, поезжай, – согласилась супруга. – Ещё в церковь зайди и свечку Пресвятой Богородице поставь, Ваня. Не знаю, насколько это правда, но люди говорят, что она помогает в трудную минуту честным и добросовестным людям.

* * *

Макар Куприянов подъехал к поджидавшему его Силантию и остановил лошадь.

– Глазам своим не верю? – усмехнулся тот. – Надо же, ко времени подъехал, Макарка!

– Подъехал, как договаривались, – с пасмурным видом огрызнулся Куприянов и выжидательно глянул на Силантия: – Ну, так чего пялишься? Нам ехать пора.

– Обожди и послушай меня, торопыга, – ответил Силантий. – Сегодня я с тобой в деревню не еду, а ты… Ты вот что, привези-ка сюда моих родителей? Я здесь избу присмотрел, да и купил её, особо не раздумывая.

– Ушам своим не верю, – оживился Куприянов, услышав радостную для себя весть. – Мало того, что всю деревню своим сатанинским обличьем запужал, теперь горожан пужать мыслишь?

– А куда деваться, – ответил не раздумывая Силантий. – Меня теперь только могила украсит. Правда, есть одна надежда, но… Давай не будем трепаться об этом. Так ты моих родителей привезёшь или нет?

– Заплатишь, привезу, – ухмыльнулся Куприянов. – Не заплатишь, сам как-нибудь справляйся.

– В счёт уплаты за переезд заберёшь родительскую избу, – пообещал Силантий. – А вот всю живность перевезёшь сюда, вместе с родителями.

– Нет-нет, так не пойдёт, – замотал головой Куприянов. – Изба ваша исправная, спору нет. А вот родители, гм-м-м… Что-то я сумлеваюсь, что они отдать её мне согласятся и тем более захотят переехать.

– Как есть, дело говоришь, – задумался Силантий. – Убеждать стариков, видать, мне самому придётся.

– Вот-вот, и я о том, – кивнул Куприянов. – Старики уже родители твои незабвенные. Всю жизнь в деревне прожили. И родители их, и прародители… Та земля для них родная, к ней они костями приросли. Да и жить им в деревне привычнее, и город для них пуще неволи покажется.

– Ладно, поезжай, не буду задерживать, – вздохнул Силантий. – Ты когда ещё в город приедешь?

– Теперь послезавтра, – ответил Куприянов.

– Ну хорошо, вот послезавтра я с тобой и поеду в деревню, – что-то прикинув в уме, согласился Силантий. – А покуда подумаю, как родителей убедить в необходимости переезда.

– А избу? – осторожно поинтересовался Куприянов. – Если родителей на переезд убедишь, избу мне продашь?

– Об этом позже поговорим, – отмахнулся Силантий. – А сейчас… Сейчас поезжай, Макарка. Не капай мне на мозги и не порти настроение своим гнусным присутствием.

* * *

Рано утром к воротам дома иерея Георгия подкатила коляска. Консисторский дьяк Василий вошёл во двор и столкнулся с хозяином.

– У тебя вид побитой собаки, батюшка? – сказал он, рассматривая полное скорби лицо иерея. – Что случилось? Не захворал ли?

– Девушки исчезли, обе.

– То есть как это исчезли? – удивился дьяк.

– Не знаю как, – сказал иерей, уводя глаза в сторону. – Около получаса назад я заехал за ними, чтобы отвезти в консисторию, но дверь оказалась не запертой, а девушек нет.

– Вот и всё, – раскрасневшись от досады, прошептал дьяк. – Нет свидетелей, и нечестивец Андрон может выкрутиться.

Иерей Георгий посмотрел на часы.

– Их можно понять, – вымолвил он уныло. – Девушки запуганы и решили просто сбежать. Я даже знаю, где они сейчас могут находиться.

– В молельном доме, в Зубчаниновке, где же ещё, – хмыкнул дьяк. – Но сейчас нам не вытащить их оттуда. А до начала заседания комиссии остаётся совсем немного времени.

– Тогда что нам делать? – занервничал иерей.

– Остаётся только бороться за правоту и своим красноречием убедить архиерея, что нечестивец Андрон должен быть предан мирскому суду и отправлен на каторгу, – вздохнул дьяк.

– Ты думаешь, у нас это получится? – заглянул с надеждой ему в глаза иерей.

– Не уверен, но буду уповать на помощь Господа, – разведя руки, ответил дьяк. – А больше ничего не остаётся.

– Тогда поехали? – взглянув на часы, сказал иерей. – Негоже нам опаздывать на заседание.

– Поехали, – согласился, вздыхая, дьяк. – Если отсутствие свидетельниц мы ещё сможем как-то объяснить архиерею и членам комиссии, то своё опоздание едва ли…

15

Заседание комиссии было решено провести в величественном здании духовной консистории, расположившемся на пересечении улиц Александровской и Соборной.

Шестеро членов комиссии заняли свои места за накрытым зелёным сукном столом. Позади, за их спинами, придавая особую торжественность обстановке, висел на стене портрет царя. Как только дьяк Василий, назначенный председателем, занял место за столом, перед ним положили Евангелие и большой золотой крест.

Перед началом заседания провели короткий молебен, после чего, по знаку дьяка, конвойные ввели в зал Андрона. Переступив порог, он отвесил троекратные поклоны сначала на середину, председателю комиссии, затем направо и налево, его товарищам.

Как только он уселся на приготовленное место, дьяк обратился к нему строгим голосом:

– Понимаешь ли ты, почему сегодня находишься здесь, на заседании комиссии, грешник?

Задав вопрос, он посмотрел на членов комиссии. Заручившись их одобрением, дьяк продолжил допрос:

– Тебе понятен смысл высказанных мною слов?

– Понятен, но не совсем, – пожимая плечами, ответил старец. – Хочется услышать перечень предъявляемых мне обвинений.

– Что ж, Христа ради, – кивнул дьяк. – Мы тебя обвиняем в неоднократных оскорблениях святой веры, за сектантство и богохульства, которые распространял ты во время бесовских оргий, называемых вами радениями. Но цель наша не карать тебя, безбожник грешный, а освободить тебя от кары заслуженной, если ты чистосердечно раскаешься в грехах своих. Итак, отвечай, признаёшь ли ты вину свою и раскаиваешься в ней?

– Все ваши обвинения безосновательны, и я не признаю их, – покачал головой Андрон. – А люди сами к нам на радения приходят, силком не тащим. Знать, те, кто приходит, душой к нам тянутся, а мы никого не неволим.

– Молчи, аспид! – воскликнул дьяк раздражённо. – Ведаешь ли ты, что сектантство отвергаемо церковью и преследуемо мирскими властями? Понимаешь ты это, мужлан неотесанный?

– Ты это не мне, а прихожанам своим рассказывай, поп, – огрызнулся Андрон. – Может быть, тогда они перестанут бегать после служб церковных к нам на радения?

– Этот ответ не достоин уст «Христа», – усмехнулся дьяк. – Именно так ты себя выставляешь, грешник?

Он посмотрел на сидевшего в стороне за столиком секретаря:

– Брат Никодим, ты записывай всё, что лает эта сектантская собака.

– Против тебя девять обвинительных пунктов, безбожник, – переведя взгляд на Андрона, продолжил дьяк. – Ты привлекаешься к суду как совратитель православных в свою кощунственную секту. Твои проповеди ужасны по своему существу, а свальные грехи… Это святотатственные надругательства над православием, проповедующим мир, любовь и нерушимость семейных отношений!

– Твой язык будто помело, поп, – усмехнулся старец. – Метёт сам по себе, не подчиняясь башке твоей безмозглой. Ты вот открой Библию или другую какую книгу и почитай их повнимательнее. Как откроется тебе истина и просветлеют мозги, ты не будешь языком молоть чушь несусветную.

– Э-э-эй, полегче, пустобрёх! – меняясь в лице, повысил голос дьяк. – Мы тут не учиться у тебя собрались, а судить исторгаемую тобой ересь.

– Не хотите слушать меня, так не слушайте, – парировал Андрон. – И вопросы свои в себе придержи или сам отвечай на них.

– А ты не лезь с бутылку, еретик! – высказался в сердцах дьяк. – Горлышко узкое, не пролезешь.

– Тогда заканчивайте своё судилище, – огрызнулся Андрон. – Всё одно всем известно, чего меня ждёт.

– Учти, ты сам сознательно выбираешь сейчас свой путь нелёгкий, хлыст, – вздохнул, разводя руки, дьяк. – Не раскаешься, отправишься обратно в острог суда дожидаться мирского. А раскаешься, выйдешь отсюда человеком свободным.

– Не указ ты мне, поп окаянный, – хмыкнул Андрон. – Как мне на роду написано, эдак и будет.

Раскрасневшись от негодования и непревзойдённой наглости загнанного в угол хлыста, дьяк с трудом проглотил подкативший к горлу ком и хриплым, надтреснутым голосом продолжил обвинительную речь:

– Своими сектантскими проповедями ты возбуждаешь народ православный к неуважению Бога и мирских властей.

– Веру свою я считаю единой и правильной, – продолжал гнуть свою линию Андрон. – Я именно эдакой Божью справедливость вижу. И народ православный я не подталкиваю к неуважению Бога. Я всех науськиваю на проповедях своих не отворачиваться от устоев церковных. Мы, люди божьи, всемерно печёмся о Небесном, а не о земном царстве. Властям мы повинуемся справно, в делах веры праведники и повинуемся Богу единому. И несправедливые гонения мы терпим и не ропщем. А вам, попам, всё неймётся. Проповеди людям доходчивее читайте, чтоб они в церковь, а не к нам на корабль шли.

– Вижу, что раскаяния от тебя не добиться, грешник, – качая головой, сделал вывод дьяк. – Я теперь уже без всяческих сомнений обвиняю тебя в стремлении ниспровергнуть церковь православную, в хуле зловредной устоев Божьих, в совершении треб сектантских и во многих других нарушениях законов как божьих, так и мирских.

– Ты будто бы не слыхал моих слов, поп бестолковый, – улыбнулся Андрон. – Я же не раз уже говорил, что люди божьи церковь не отрицают, веря по обещанию Христову, что дух Божий живёт во всех верующих. И каждый волен толковать Писание, как Бог ему внушит.

– Так ты продолжаешь упорствовать в своём греховном убеждении? – едва сдерживаясь от клокочущего внутри гнева, поинтересовался дьяк. – В последний раз говорю тебе: одумайся и покаянием загладь свои грехи. Откажись от сектантства, и я буду хлопотать за тебя перед преосвященным.

– Я уже сказал своё слово, – нахмурился Андрон, отвечая. – А прав я или нет, не тебе, а Богу судить там, высоко-высоко на небе.

– Оставь ты Бога в покое, нехристь! – возмутился дьяк. – Ты много тут рассуждаешь о Боге, а сам Сатане служишь! – Он сделал рукой знак конвойным уводить арестанта: – Прочь его уводите, с глаз наших долой! Своё мнение мы на мирском суде выскажем, а пока…

Дверь неожиданно открылась, и в помещение вошёл сам архиерей. Все присутствующие в зале люди тут же встали и повернулись в его сторону.

– Отпустите его на все четыре стороны, – указал он рукой на Андрона. – Пусть уходит, он свободен.

Указание архиерея обрушилось на всех, как всесокрушающая лавина, особенно на дьяка Василия.

– К-как же т-так? – пролепетал он, бледнея. – Да он же…

– Это не моё повеленье, – хмуря озабоченно лоб, сказал архирей. – Повеленье хлыста отпустить самого обер-прокурора Синода и Святейшего Правительствующего.

Он взглянул на онемевшего от неожиданности Андрона.

– Поди прочь, нечестивец, – сказал архиерей, презрительно морщась. – И чтоб духу твоего здесь сиюминутно не было, поганец. Только не считай, что тебе так легко удалось отделаться. Когда-никогда, но ответ держать всё одно придётся…

* * *

Пока Савва Ржанухин чинил во дворе телегу, Силантий курил самокрутку и лениво наблюдал за работой Ржанухина.

Савва сделал неловкое движение и выронил молоток, который упал ему на ногу.

– Надо же, прямо по пальцу угораздило, – буркнул он раздражённо и глянул на Силантия: – Всё из-за тебя, обгорелец убогий.

– А я-то здесь при чём? – удивился Силантий.

– При чём, при чём, да при всём, – в сердцах высказался Ржанухин. – Сидишь вон, пялишься на меня своими зенками лубочными. У меня аж мурашки по спине да всё из рук валится.

– Да не глазливый я, Савва! – рассмеялся Силантий. – И за руку тебя не дёргал. Может быть, что-то другое во мне смущает тебя?

– Да, смущает, – насупился Ржанухин. – Весь вид твой окаянный муторно действует на меня. Ты вот в бинтах своих на чертяку похож, а ежели снять их с тебя?

– Нет, лучше не надо, – усмехнулся Силантий. – Если ты увидишь, каков я есть без бинтов и одежды, сразу снесут тебя на погост, Савва, и похоронят.

– То-то тебя все сёстры наши христоверские пужаются, – покосился на него Ржанухин. – Ты вот только два дня у нас, а они ни ногой сюда.

– Ничего, привыкнут, – бросая окурок и наступая на него подошвой сапога, сказал пренебрежительно Силантий. – Когда я с войны в деревню свою вернулся, там эдак же было. Многие бабы и девки, увидев меня, в обморок падали или бежали без оглядки, задрав подлы. А мужики… Так те только крестились, но сбегали от меня вровень с бабами.

– Скажи, а ты надолго к нам прилип? – позабыв об ушибленном пальце, поинтересовался Ржанухин.

– А куда мне податься? – вздохнул Силантий. – Нравится мне здесь. Я вот избу в городе прикупил, сам видел. Перевезу туда родителей, буду с ними жить-поживать, в ус не дуя.

– А жить на какой хрен собираешься? – присел перед ним на корточки Ржанухин. – Ты же инвалид вон ущербный, делать ничегошеньки не могёшь.

– Ничего, я найду себе занятие, – «пообещал» Силантий. – Пенсию какую-никакую хлопотать пойду, а может, и у вас для меня какое-нибудь дельце отыщется.

– Не отыщется, – усмехнулся Ржанухин. – Дел для тебя на корабле нашем днём с огнём не найти. Ну чего ты могёшь, сам подумай?

– Да-а-а, я сейчас мало к чему пригоден, – согласился Силантий. – Хотя… Сторожить смогу добро ваше. Я ведь ночами плохо сплю, вот и буду дозором обходить владения ваши.

– Да брось ахинею буробить, Силашка! – придурковато гоготнул Ржанухин. – Ну какое у нас могёт быть добро? На то, что есть, никто не позарится. Да и ежели понадобится что-то охранять, то и без тебя, калеки, людишки сыщутся.

– Так уж и сыщутся, – вздохнул Силантий. – Ваши «голуби» не охранники, а пни с глазами. Девки вон Крапивины сбежали, и никто не удержал их.

– Так их никто и не удерживал, – усмехнулся Ржанухин. – Евдоху жандармы вместе со старцем заарестовали и увезли, а Марька… Так та сама отыскала сеструху свою блудливую и к нам как на блюдечке возвернула.

– Так это она нашла Евдокию и предала свою сестру? – заинтересовался Силантий. – А я думал, что это ты рассказал Агафье, что видел её.

– Но-но, ты тут словечками эдакими не разбрасывайся! – обиделся Ржанухин. – Марька не предавала Евдоху, а по наказу Агафьи возвернула её.

– Понятно, такие действия в вашей секте предательством не считаются, – ухмыльнулся Силантий. – И на деле выходит, что доверять никому из вас нельзя?

– Ну почему же, – поморщился Ржанухин. – У нас есть то, что дозволяется, и то, что порицается. Мы вот врать друг дружке не могём, а эдаким посторонним, как ты, завсегда пожалуйста.

Высказавшись, он встал и снова взялся за работу, а Силантий свернул очередную самокрутку, закурил и задумчиво посмотрел в сторону дома.

* * *

Евдокия Крапивина открыл глаза от непонятного толчка в бок. Она повела глазами влево, вправо, и сердце замерло в груди. Стоявшая рядом с кроватью Агафья ткнула её клюкой в бок и злобно выговорила:

– А ну вставай, лярва бесстыжая! Все люди давно уже работой заняты, а она дрыхнет без задних ног, кошка блудливая.

«Нет, это не сон, Хосподи! – Евдокия молниеносно вскочила с кровати. – Что это? Как я оказалась снова в этой хлыстовской горнице? Какое колдовство переместило меня сюда из дома батюшки?»

– Что, гадаешь, как сызнова здесь очутилась, шалава? – осклабилась Агафья. – Всё просто, без колдовства обошлось. Содрать бы с тебя шкуру, зараза, за выходки твои, паскудные, но ничего… Вот старец вернётся, он с тебя сам спросит за всё.

Сама не своя, Евдокия быстро оделась, заправила кровать и с потерянным видом встала перед старицей. Безразличие вдруг охватило её. Она уже понимала, что наказания ей не избежать.

– Ступай, приведи себя в порядок и баню готовь, – распорядилась старица, отходя к окну. – А заодно подумай, как кормчему в очи глядеть будешь, гадюка. Не лопнут бельмы твои бесстыжие от взора его светлого?

Выслушав её, Евдокия стремглав бросилась к выходу из избы, едва не столкнувшись в дверях с входящей сестрой.

* * *

Переступив порог, Мария замерла с унылым видом. Но грозный окрик Агафьи заставил её встрепенуться, встряхнуться и подойти к столу.

– Ну? Чего маешься? – глянула на неё исподлобья старица. – Вид как у простокваши перестоявшейся.

– Муторно на душе у меня, матушка, – дрогнувшим голосом призналась Мария, изнемогая под её суровым взглядом. – Я наказ ваш выполнила, опоила Евдокию сонным настоем, а теперь маюсь вот. Правильно ли я сделала или…

– А как должна была ты поступить, скажи? – не дослушав её, поинтересовалась Агафья. – Ты есть кто? Голубка с корабля христоверов. А Евдоха тебе, как и всем, сестра духовная. Отбилась она от нас и едва бед не натворила. А ты вот спасла её от поступка пагубного. Наговорила бы на Андрона всякой всячины и кормчему нашему на головушку беду обрушила.

– И что теперь с ней будет? – вздохнула Мария. – Андрон накажет её?

– Как поступить с Евдохой, не нам, а старцу решать, – уклонилась от ответа Агафья. – Как он скажет, эдак и будет.

– А как же он решать будет, в остроге сидючи и воли лишённый? – поинтересовалась озабоченно Мария.

– Вчерась был в остроге, а нынче… – Агафья натянуто улыбнулась. – Кормчий наш человек святой и найдёт верный путь к свободе из неволюшки.

Отвернувшись от Марии, Агафья посмотрела в окно и тут же вскочила. На её лице отразилось замешательство.

– О Хосподи, Андронушка вернулся?! – сама не своя воскликнула она, засияв от радости. – Счастье-то какое, Хосподи!

Она глянула на растерянную, не разделяющую её радости Марию и коротко распорядилась:

– Всё, будя лясы точить, Манька. Пойди Евдоху в бане навести, а мне мученика нашего встретить и приветить надо.

Облегчённо вздохнув, Мария спешно выбежала на улицу, а «богородица» двинулась за ней следом встречать «мученика» Андрона.

* * *

К воротам молельного дома, именуемого «кораблём» христоверов, подъехала коляска. Старец Андрон обратился к извозчику:

– Обожди маленько, милок, сейчас деньги вынесу…

Войдя во двор, он хозяйским взглядом окинул подворье и, сразу же отыскав к чему придраться, недовольно поморщился. Увидев старца, Савва Ржанухин радостно заулыбался, бросил работу и, сорвав с головы шапку, в пояс поклонился кормчему.

Андрон смерил Силантия хмурым взглядом и пошагал к крыльцу.

– Видал каков? – глядя ему вслед, ухмыльнулся Силантий. – Будто боярин столбовой в свою вотчину пожаловал.

– Да тише ты, Силашка! – с укором прошептал Ржанухин. – Андрон не боярин и даже не барин! Христос он наш, и всё здесь его!

– Не Христос, а барин, – настырно возразил Силантий. – У Христоса ничего не было, а Андрон, видимо, хозяин здесь всему.

– Э-э-эх, будь ты неладен, Силашка! – помотав головой, в сердцах высказался Ржанухин. – Ничего не смыслит башка твоя садовая. Андронушка ещё кормчий на корабле нашем, вот потому здесь всё принадлежит ему.

– Ежели ему всё, тогда вам чего? – едко отреагировал на его замечание Силантий. – Кукиш на подносе, вареньем и медком помазанный?

Ржанухин замялся, подбирая слова для достойного ответа, но на крыльцо вышла Агафья и поманила его рукой.

– Савва, голубок, – выкрикнула она. – Ступай за ворота, деньги отдай вознице.

Силантий вышел со двора следом за Ржанухиным.

– Жаль, что у тебя хвоста нет, Савва, – поддел он его. – А то повилял бы им, заискивая перед старухой-хозяйкой.

– А твоё какое дело, – буркнул Савва недовольно. – Надо будет, и подошвы ей оближу. Она не какая-то овца приблудившаяся, а сама богородица!

– Ну ладно, ступай облизывай, – усмехнулся Силантий, взбираясь в коляску. – А я по делам своим поеду. Не хочу видеть, как вы все здесь от радости визжать будете, барина своего приветствуя!

Не успел он взобраться в коляску, как натолкнулся на решительный отпор возницы.

– Э-э-эй, образина, а ну прочь пошёл! – закричал тот, багровея от негодования. – Рылом не вышел в эдаком экипаже культурном свою задницу сраную катать!

– Не дери глотку, – огрызнулся Силантий, протягивая ему рубль. – Держи вот за проезд оплату и вези меня туда, куда укажу.

– Пошёл прочь, говорю! – ещё громче завопил возница. – Я перевожу только людей порядочных, а ты… Да ежели кто тебя увидит в городе в экипаже моём, то никогда ко мне не сядет.

– Хорошо, будь по-твоему, – усмехнулся Силантий, меняя купюру на большую. – Теперь мне дозволено катать свою задницу в твоём экипаже?

Возница вздохнул, но взял трёшку и быстро спрятал её в карман.

– Вот так замечательно, – сказал, глядя ему в спину, Силантий. – А если я тебе не нравлюсь, то не на меня, а своему коню в задницу смотри, пройдоха. Она картинка по сравнению со мной, даже можешь поцеловать, если захочешь.

– Но-о-о, стервоза! – закричал на лошадь разозлившийся возница, и коляска помчалась вперед.

* * *

Андрон вошёл в горницу и оказался в объятиях плачущей Агафьи.

– Ну, будя, матушка, будя, – сказал он, легонько прихлопывая её по спине ладонью. – Видишь, вернулся я на корабль наш целым и невредимым.

– А сколько слёз пролила я, тебя ожидаючи, батюшка, – всхлипнула Агафья. – Целую реку почитай выплакала.

– Ты пошли кого-нибудь с возницей рассчитаться, – сказал Андрон, отстраняя её от себя, и присел за стол.

Когда Агафья вернулась и встала перед ним, он продолжил:

– Вели баньку мне истопить, матушка. Надо б мерзость тюремную с себя смыть. И ещё… – Он поморщился и вздохнул: – И ещё голоден я, покорми меня, Агафья…

16

Сестру Мария застала сидящей с безучастным видом в предбаннике у печки. Почувствовав угрызения совести, девушка некоторое время нерешительно топталась на месте.

– Дуся, ты чего молчишь? – не выдержала она.

Евдокия даже головы не повернула в её сторону.

– Дуся, ты сердишься на меня, так ведь? Ну прости меня Христа ради! – слёзно взмолилась Мария. – Ты же знаешь, что глупая я, неразумная и всего на свете пужаюсь.

– Ты совершила подлость, сестра, ужасную подлость, а теперь безмозглой овечкой прикидываешься, – вздохнула Евдокия. – Ты своей выходкой подвела не только меня, но и людей, мне поверивших.

– Зато судилище над Андроном не состоялось, – наивно улыбаясь, высказалась Мария. – Он уже сейчас домой вернулся.

– Ты старалась спасти демона, который взял меня силой и, вижу, гордишься этим, – горько ухмыльнулась Евдокия. – Или, может, он теперь тобой пользуется после радений в свальном грехе?

– У меня духовный муж есть, и ты это знаешь, – поморщилась Мария. – Да и ты мне сестра не родная, а тоже духовная…

– Тогда уходи, я не хочу тебя видеть, «сестра духовная», – укольнула ее Евдокия.

– Ты что, позабыла, что на корабле нашем не признаётся родня, – возразила Мария. – Все мы здесь – и мужья, и жёны, и братья, и сёстры – не родные, а духовные.

– Вижу, тебе нравится такая жизнь греховная? – вздохнула Евдокия. – Ты всё глубже и глубже вязнешь в грехах, Мария.

– Нет, это не ты… Это не ты сейчас говоришь, Евдоха? – вспылила Мария. – Попы задурманили твой разум, сестра? Это они сейчас говорят со мной устами твоими?

– Даже если кто-то и говорит устами моими сейчас, то не попы, а истина, – ответила Евдокия. – А вот ты… Ты своим ртом изрыгаешь богохульство и ересь.

– Агафья как в воду глядела, говоря, что ты с попами связала все свои думы и помыслы, – нервно отреагировала Мария. – Ты и не собиралась возвращаться на корабль наш, если бы не я. Но от нас так просто не уходят, сестра. И ты понесёшь ещё наказание за действия свои, Евдоха!

– Да, я решила уйти из секты! – не стала скрывать от сестры Евдокия. – У меня открылись глаза. Кроме унижений, бед и горя, я ничего здесь не видела. И никаких наказаний я не страшусь, так вот, сестра моя неразумная.

Некоторое время сёстры провели в угрюмом молчании, не глядя друг на друга. Первой не выдержала затянувшегося молчания Мария.

– Да, неразумная я, глупая и что с того? – занервничала Мария. – Мне всегда не везло с тобой рядом. Евстигней не меня, а тебя под венец повёл, хотя я пуще всего любила его! И здесь, на корабле, тебе везло больше всех. Старец вон как за тобой приглядывал. Пылинки с тебя сдувал. Чуть «богородицей» не сделал.

– Ты любила Евстигнея моего? – неподдельно удивилась Евдокия.

– Пуще жизни, – вздыхая, призналась Мария и увела в сторону глаза.

– А почему молчала?

– А что было бы, если я открылась бы вам? – с горечью усмехнулась Мария. – Кому бы от этого легче стало? Ему? Тебе? Мне? Знай, Евдоха, я ненавижу тебя. И во всём, что со мной сталось, виновата только ты, сестра!

Она развернулась и с гордо поднятой головой направилась к выходу. В дверном проёме она остановилась и обернулась:

– Когда тебя будут наказывать, Евдоха, я буду рядом стоять и радоваться твоим страданиям. А теперь прощай. Ты не желаешь видеть меня, «духовная сестра», и я тебя тоже.

Провожая сестру страдальческим взглядом, Евдокия залилась слезами горя и отчаяния. А когда Мария вышла на улицу, она не удержалась от рыданий.

* * *

Андрон поглощал пищу с жадностью изголодавшегося волка. Сидевшая напротив за столом Агафья с умилением наблюдала за ним.

– Ты правильно поступила, отписав письмецо Григорию Ефимовичу, – заговорил старец. – Если бы не его своевременное вмешательство, греметь бы мне цепями на каторге.

– Я долго решиться не могла, да вот решилась, – довольная похвалой, просияла Агафья. – Я помню, ты рассказывал, что виделся с ним когда-то, и он… Он хорошо относится к нам, к христоверам.

– Точно утверждать не берусь, но сдаётся мне, что Григорий Ефимович не только хорошо к нам относится, – задержав у рта кусок хлеба, сказал Андрон. – Слухи ходят, что он один из нас или душою с нами.

Утолив голод, он отодвинул посуду на середину стола и внимательно посмотрел на Агафью.

– Кстати, а что за явление я давеча наблюдал, когда во двор вошёл и к избе шёл?

– Это ты про того, бинтами всего обмотанного? – догадалась Агафья. – Прибился солдатик какой-то. Явился он к Евдохе, а той нет. Вот он и рассказал мне и Машке, что от Евстигнея Крапивина весточку привёз.

– От кого? – насторожился Андрон. – Как это от Евстигнея? А разве жив он?

– А кто его знает, – пожимая плечами, сказала Агафья. – Этот солдатик Силантием Звонарёвым назвался. Говорит, будто воевал с Евстигнеем рядышком, покуда их немцы напалмом не пожгли. Евстигней-то помер, сердечный, от ожогов, а этот вот Силантий выкарабкался.

– Ну, привёз он весточку и дальше что? – нахмурился Андрон. – У нас остаться мылится?

– Мылится не мылится, он прямо не сказывал, – ответила Агафья. – Как-то всё вокруг да около калякает. Избу вот в Самаре будто прикупил и жить в ней вместе с родителями собирается.

– Не по нраву пришёлся мне солдатик этот, – проговорил Андрон задумчиво. – Я на него только мельком глянул, а по всему телу мурашки побежали.

– Да и мне он не понравился, – согласилась с ним Агафья. – Ликом ужасен и чёрен душой. Мне Нюрка Крупнова сказывала, будто видела его со скопцом Макаркой Куприяновым толкующим. О чём, она не слышала, но видела, что калякают они полюбовно, будто дружки закадычные.

– А не Прокопий ли, который Силыч, к нам его подослал, чтобы адептов наших баламутить? – предположил Андрон задумчиво. – К ним, к скопцам, люди мало идут, больше к нам тянутся. Вот Прокопия сеё и бесит. Было дело, он уже пытался наших голубей на свой корабль переманить, да что-то хреновато получалось у него.

– А кто же к ним по своей воле пойдёт? – вздохнула Агафья. – У них всё, как у нас, и голоссалии, и радения. Только у нас всё гладенько и благостно, а у них… Мужиков оскопляют, и женщин тоже. А кому хочется себя калечить и скопцом становиться?

– Так-то оно так, но и к ним идут адепты, – возразил Андрон. – А ведь раньше Прокопка на нашем корабле кормчим был, а потом…

– А что потом, – усмехнулась Агафья. – Мы его с корабля выжили, вот он и оскопил сам себя. Общину собрал своих последователей посулами разными и процветает не хуже нашего.

– С калекой этим забинтованным я лично потолкую, – хмуря лоб, сказал Андрон. – И ежели уличу, что он Прокопием к нам подослан, я встречусь с этим барсуком оскоплённым и почище попов консисторских прочищу ему мозги.

– А с Евдохой как поступить велишь? – поинтересовалась Агафья. – Ладно мы её выкрасть до суда успели, а то, глядишь, наговорила бы там чего ни попадя.

Выслушав её, Андрон вышел из-за стола и с задумчивым видом прогулялся по горнице.

– Где сейчас эта голубка с мозгами порочными? – спросил он, останавливаясь.

– Баню топить её отправила, бесстыдницу, – ответила Агафья. – От греха подальше.

– Сюда её пусть приведут, – недобро улыбнувшись, распорядился Андрон. – А потом ко мне в баню пущай её доставят. Я с ней там потолкую и прочищу мозги.

Вернувшись за стол, он вопросительно посмотрел на Агафью.

– А теперь расскажи мне всё про Евдоху, чего я не знаю, – сказал он. – С того места начинай, когда нас с ней жандармы в телегу усадили и из Зубчаниновки увезли.

– А чего рассказывать-то, – вздохнула Агафья, поправляя на голове платок. – Мы её сами только-только увидели…

– Тогда расскажи, как нашли её, как вернули, и… – Он расправил плечи и сжал кулаки. – Всё, всё, что за моё отсутствие случилось, тоже рассказывай. Я должен знать всё о корабле своём.

* * *

Сразу после заседания комиссии архиерей, консисторский дьяк Василий и иерей Георгий с унылыми лицами сидели за столом. Они прекрасно понимали, что надо обсудить случившееся, но никто не желал первым начать тягостный разговор.

– Как же так, – вздохнул дьяк. – Как же так? Ведь всё сводилось к тому, что греметь Андрону кандалами лет пять на какой-нибудь далёкой сибирской каторге.

– Или в монастыре на Соловках каяться в грехах и познавать божью истину, – вторя ему, добавил иерей.

– Всё так бы и было, если бы… – архирей, сделав паузу, перекрестился и продолжил: – Если бы мне не позвонили из Синода и строго-настрого не наказали прекратить все действия против этого антихриста Андрона.

– Надо же, в столице у этого прохиндея заступники нашлись, – ухмыльнулся дьяк. – Кто бы мог подумать?

– Должно быть, очень влиятельный человек за Андрона вступился, – вздохнул иерей. – Аж гадко на душе становится от мысли, что сам синодский прокурор за какого-то сектанта вступился.

– Прав ты, тысячу раз прав, – согласился с ним дьяк. – Конечно, обер-прокурор Синода по своей инициативе не стал бы встревать за богоотступника Андрона… Старец хлыстов – мизерная букашка для него.

– И Святейший Правительствующий Синода лично позвонил мне, – сказал задумчиво архирей. – По всему видно, что кто-то принял активнейшее участие в судьбе Андрона.

– А нечего нам рядить-гадать, это Распутин помог ему, – в сердцах высказал своё мнение дьяк. – Кто у нас глава Русской православной церкви? Правильно, царь! Но там, в столице, есть ещё «царь над царём». Да-да, я говорю о Распутине. Только он мог так всколыхнуть верхушку Синода! К тому же земля слухом полнится, что Гришка и сам тайный христовер!

– Как бы то ни было, но что сделано, то сделано, – вздохнул архирей. – Слово моё таково будет: строго-настрого запрещаю теребить хлыстов и скопцов тоже. Теперь будем не делом, а словом христоверскую ересь в епархии искоренять.

– А как? – удивился иерей. – Мы и так с паствой всячески работаем. Греховность и непотребность сект по полочкам в их головы раскладываем.

– Значит, недостаточно доходчиво людям цели православия разъясняете, раз они и в храм Божий ходят и на радения к хлыстам и скопцам идут, – строго глянув на дьяка, перевёл взгляд на иерея архирей. – Люди твёрдо уверовать должны, что истинный Бог един, а вера православная самая истинная!

– Я себя как оплеванный чувствую, – как только замолчал архирей, уныло заговорил дьяк. – Освобождение Андрона может сильно ударить по устоям веры православной. Что на деле получается: грешник и сектант вроде как прав, а мы «гонители» и «притеснители»?

– Я разговаривал с Андроном, он далеко не глупый человек и умеет расположить к себе любого простодушного мирянина, – вставил своё слово иерей. – После всего случившегося ещё больше простых людей его Христом живым считать будут и в секту потянутся.

– Как бы то ни было, до поры до времени нам придётся бездействовать и терпеть, – продолжил настаивать архиерей. – Гришка Распутин сегодня при дворе царском вольготничает, а завтра… Его могут выставить вон из дворца как пса шелудивого.

– Так как же нам терпеть и бездействовать, пока Гришка при дворе верховодит? – поинтересовался дьяк.

– Думать надо как, – вздохнул архиерей. – Но перво-наперво за паству бороться надо, за умы людские. Изучайте опыт других епархий, где успешно с сектантством борются, и… Надо будет дожидаться подходящего случая. А когда он наступит, то не выглядеть беспомощными слепыми котятами, а выступить супротив еретиков во всеоружии.

17

Войдя в предбанник, Андрон быстро разделся и вошёл в баню. Следом вошёл Савва Ржанухин с лампой в руке и повесил ее на крюк.

Андрон осмотрел тщательно выскобленные дубовые полки, уступами в три колена, уходящие к потолку, с набухшими на них тяжёлыми каплями влаги.

Ржанухин вернулся, держа кадку с двумя замоченными берёзовыми вениками, которые залил кипятком из бурлящего котла. Андрон, закрывая глаза, вдохнул с наслаждением полной грудью поплывший вокруг аромат.

– У-у-ух, аж дух спирает, – прошептал он. – Благодать-то какая!

В предбаннике Ржанухин развёл в ковшике квас кипятком, вернулся в баню и вылил смесь на раскалённые камни. Клубы пара заполнили баню и привели разомлевшего Андрона в полный восторг.

– У-у-ух… У-у-ух… Будто зараз в рай попал, цветущий и благоухающий! – выкрикивал он, смахивая ладонью заливающий лицо пот.

Ржанухин повторил.

– У-у-уф… дышать нету мочушки, – промычал довольно Андрон, присаживаясь на полок. – Горло забито, ноздри горят…

Его тело блестело от пота, а рот был беспомощно разинут. И всё же Андрон взобрался на верхнюю полку и, блаженно щурясь, улёгся на живот.

Савва Ржанухин взял из кадки веник, прополоскал его в холодной воде, подошёл к старцу, и… Веник со свистом замелькал в его могучей руке, рассекая насыщенный паром воздух.

– Ой-ой-ой! Шибче секи, шибче, Савва! – закричал Андрон, одновременно испытывая боль и наслаждение. – Не жалей сил, Савва, и меня не жалей! Вышиби из меня вон дух острожный, мерзкий! О-о-ох… О-о-ох… Хорошо-то как, Хосподи!

Сам взмокший от пота, Ржанухин старался изо всех сил. Он уже не первый раз парил в бане старца и хорошо знал, что Андрон выдержит всё.

– Как хорошо-то Савва, Хосподи! – рычал от испытываемого удовольствия старец. – И жить, едрёна вошь, ой, как хорошо-о-о… Аж мочушки нет, Савва! А ты шибче, ещё шибче хлыщи меня, трутень! Что, обессилел уже, покуда я на казённых харчах маялся?

* * *

Наступившим вечером Агафья, ничего не объясняя, заставила Евдокию одеть белую радельную рубаху. Осмотрев её с ног до головы, «богородица» коротко бросила:

– Ступай за мной…

Они спустились по ступенькам крыльца и прошли на задний двор к бане.

– Стой здесь и жди, когда позовут, – сказала старуха и схватила ее за руку.

Почувствовав тревогу, Евдокия попыталась освободиться, но не смогла.

– Для чего ты привела меня сюда, матушка? – с дрожью в голосе спросила Евдокия. – Ведь в бане кто-то моется? Там кто-то есть?

– Стой, молчи и ни о чём не спрашивай, – покосилась на неё Агафья. – Уже скоро сама узнаешь, для чего ты здесь.

Услышав её, Евдокия побледнела и почувствовала внутри дурноту. Её колени задрожали, и она едва устояла на подкашивающихся ногах.

– Что вы хотите со мной сделать, матушка? – снова попыталась освободить свою руку Евдокия. – Может быть, в печке сжечь?

– Надо бы за твои поступки, – косясь в её сторону, процедила сквозь зубы Агафья. – Но жечь никто тебя не собирается. Смертоубийство – чуждый нам промысел.

– Так для чего ты привела меня сюда, матушка? – со слезами на глазах выкрикнула Евдокия.

– Терпи, молчи и жди, – дёрнула её за руку Агафья. – Не смей больше роток разевать. Лучше о содеянном тобой думай и как ответ за сеё держать будешь, тоже зараз обмысли.

* * *

Паря старца веником, Ржанухин выбился из сил. Распаренное тело старца сплошным красным пятном растеклось по мокрым доскам.

– Всё, Савва, будя, силов у меня больше нет, – взмолился Андрон. – Воды набери холодной, Савва, и на меня плещи.

Ржанухин, тяжело дыша, вылил на него ушат холодной воды, после чего смазал тело старца намыленной мочалкой.

– Всё, будя, неси мне квасу и ступай на улицу, – простонал Андрон. – Там Агафья должна меня с Евдохой ждать. Вот и скажи «богородице», пущай девку ко мне заводит.

Ржанухин послушно выполнил повеление старца. Андрон принялся пить квас с жадностью страдающего от жажды путника, оказавшегося в самом центре знойной пустыни. Агафья втолкнула в баню сопротивляющуюся Евдокию и тут же вышла.

Утолив жажду, Андрон отставил жбан в сторону и, не стесняясь своей наготы, посмотрел на девушку полным вожделения взглядом.

Евдокия стояла перед ним в радельной рубахе, подчёркивающей красоту и гибкость её потрясающего тела. Чувствуя на себе похотливый взгляд старца, она закрыла лицо ладонями и отвернулась. Грозный окрик Андрона пригвоздил её к месту.

– Повернись ко мне, Евдоха, и лицо открой! – потребовал он, усаживаясь поудобнее на полке. – Я не в кулюкушки с тобой играть собираюсь.

Евдокия всхлипнула, медленно обернулась, но рук от лица не убрала.

– На колени падай передо мной, шалава! – громко крикнул Андрон. – Хочу в зенки твои бесстыжие глянуть, овца блудливая!

Евдокия, плача, опустилась на колени, но ладоней от лица не убрала.

Андрон, не отводя от неё страшного взгляда, протянул руку к керосиновой лампе и выкрутил фитиль. В бане стало светло как днем.

– Гляжу, совсем от рук отбилась, мерзавка, покуда я в остроге маялся, – заговорил он вкрадчиво. – Даже сейчас волю мою исполнять не желаешь.

– Не могу я эдак, – всхлипнула Евдокия. – Это же грех тело голое созерцать.

– Этот грех других касается, но не тебя и не меня, – ухмыльнулся плотоядно Андрон. – Здесь, в бане, каждый таков, каков он есть, каковым мать родила и в жизнь выпустила, нагим и без притворства.

– Нет-нет, не могу я эдак, – зарыдала Евдокия. – Я же женщина замужняя… Мой Евстигней…

– Нет у тебя мужа, и не было никогда! – повысил голос Андрон. – То, что ты обвенчана с Евстигнеем, здесь, на корабле нашем, никакого значения не имеет. Как вы только оба на корабль наш взошли, так венчание зараз свою силу потеряло. Вы жили у нас как брат и сестра, или запамятовала?

– Да, неправильно мы жили, не по-людски, – всхлипнула Евдокия. – Евстигней считал меня «женой духовной», а я его мужем православным, Богом данным. И брак наш венчанием Хосподом на небесах заключён.

– Всё мне ясно, голубушка, – заговорил с жёсткой ухмылкой Андрон. – Попы, у которых ты всё это время проживала, хорошенько мозги твои куриные прочистили. Агафья сказывала, что ты возвращаться к нам не хотела, а тебя силой привели.

– Да, не хотела, – не стала отпираться Евдокия. – Муторно у меня на душе на корабле вашем. Я по-другому жить хочу, а в радениях и грехах свальных участвовать не желаю.

– Хорошо, сладко щебечешь, птичка-невеличка, – процедил сквозь зубы Андрон. – А вот нет тебе возврата в ту жизнь. Пришла ты к нам сама, никто тебя не неволил и по нашим устоям жить не принуждал.

– А я уйду, всё одно уйду, – впервые в жизни огрызнулась на старца Евдокия. – И ничем вы меня здесь не удержите.

– А Мария как же? – решил надавить Андрон. – Ты её у нас оставишь или с собой заберёшь?

– У неё своя голова на плечах, – не моргнув глазом, ответила Евдокия. – Вот пусть сама думает и выбирает, как дальше жить собирается.

– А дитя, которое ты под сердцем носишь? – продолжил атаку Андрон. – Оно ведь не только твоё, но и наше.

Евдокия, забывшись, убрала от лица ладони, но, увидев перед собой обнажённого старца, закрыла глаза.

– Дитя не вы, а я вынашиваю, – сказала она угрюмо. – Значит, не ваше оно, а моё.

– А если Евстигней возвернётся? – едко спросил Андрон. – Что ты ему про дитя скажешь? От кого прижила его?

Вздрогнув, как от хлёсткой пощёчины, Евдокия открыла глаза и поднялась с колен. Весь страх перед старцем неожиданно исчез, улетучился. Её больше не смущала бесстыдная отвратительная нагота старческого тела Андрона.

– А вот как было, эдак и скажу, – ответила Евдокия. – Не святой дух наградил меня ребёночком, а ты силой взял меня после радений и вовлёк в свальный грех.

Лицо Андрона, прямо на глазах теряя показную «святость», вытянулось и покраснело. Появившаяся на лице жёсткая улыбка напоминала звериный оскал, а глаза сузились.

– На колени, сука! – хриплым от раздражения голосом потребовал он. – Живо на колени, отступница! Сейчас я вправлю тебе мозги, и ты забудешь обо всём, о чём молол только что язык твой поганый!

Евдокия ужаснулась и попятилась к двери. Но взбешённый старец не дал ей уйти. Вскочив, он бросился к ней, схватил за волосы и сильным рывком швырнул на полку.

Ударившись головой о стену, Евдокия на мгновение потеряла сознание, но успела увидеть, как Андрон схватил жёсткий чилиговый веник и макнул его в кипящий котёл.

– Кайся! Кайся немедля, паскудница! – завопил он, как одержимый. – Я твой Христос! Я твой владыка! И ты должна подчиняться воле моей беспрекословно и безоговорочно!

Придя в себя, Евдокия спрыгнула с полки и бросилась на старца. Андрон встретил ее отчаянную попытку вырваться из бани сильным ударом кулака в лицо. Оглушённая Евдокия тут же рухнула у его ног на пол.

– Вижу, ты не хочешь каяться, змеюка подлая! – ревел Андрон в исступлении. – Но я тебя не мытьём, так катаньем заставлю исполнить волю мою божественную!

Не дав несчастной опомниться, он выхватил из кипящего котла чилиговый веник и начал жестоко хлыстать её.

– Вот так! Вот эдак, подлюга! – приговаривал он, махая веником. – Может, парку поддать, чтобы не замёрзла, змея подколодная?

Жёсткие, тонкие, колючие прутья веника, распаренные крутым кипятком, как бритвой, рассекали рубаху и нежное тело ползающей у его ног Евдокии. Она кричала, визжала от дикой боли, но её крики ещё больше раззадоривали Андрона. С искажённым злобной гримасой лицом он продолжал «воспитательную» порку. Время от времени он опускал веник в кипящий котёл и продолжал избиение Евдокии ногами. А затем снова выхватывал веник и терзал им едва живую от жесточайшего истязания жертву.

Воспитательная порка вскоре возбудила старца. Он отбросил веник, схватил притихшую, скорчившуюся у его ног едва живую Евдокию и швырнул её на полок. Рыча, как зверь, трясущимися руками он стал срывать с неё пропитанную водой и кровью рубаху. Его похотливый взгляд вонзился в обезображенное тело Евдокии и замер, остановившись на большом кровавом пятне на рубахе в нижней части живота.

Некоторое время он бестолково смотрел на пятно, которое увеличивалось на глазах.

– Мать твою! – грязно выругался Андрон. – Этого ещё не хватало…

Понимая, что сильно переборщил в перевоспитании блудницы, он поспешил к двери.

– Агафья! Живо сюда! – позвал он дремавшую на пеньке «богородицу».

Войдя в баню, она увидела окровавленную Евдокию и замерла, прикрывая рот ладошкой.

– Чего таращишься, тварь? – вскипел, увидев её замешательство, Андрон. – Живо огляди Евдоху!

Агафья нерешительно приблизилась к лежавшей без чувств девушке и осторожно ощупала её.

– Ну, что с ней? – поинтересовался Андрон. – Подохла или притворяется?

– Вроде дышит, но без сознания, – неуверенно прошептала Агафья.

– А чего рубаха вся в крови ниже пупка? – смахнув с лица пот, спросил Андрон.

– Выкидыш у неё случился, – догадалась «богородица». – Выбросила она ребёночка твоего.

– И делать что будем? – забеспокоился Андрон. – Не оставлять же её исходить кровью здесь в бане.

– Ты кровь с себя смой и уходи из бани, батюшка, – приходя в себя, сказала Агафья. – Савве корзинку мою со снадобьями дай, пусть сюда тащит немедля. А я… Не знаю, смогу ли ей помочь, но очень постараюсь отстоять Евдоху у смерти.

18

Гавриил Лопырёв, войдя во двор, увидел Андрона сидящим на скамейке у крыльца.

– Да-а-а, давненько поджидаю тебя, Гаврила, а ты вот только что объявился.

– Вижу, пребываешь в добром здравии, Андрон? – улыбнулся Лопырёв. – Видать, тюремная камера и острожная пища не подействовали на тебя неблагоприятно.

– Да и ты, как я вижу, хорошо выглядишь, Гаврюха, – отшутился старец. – Поездка в Петербург, судя по всему, тебе на пользу пришлась.

– Хорошо хоть поездом поехал, а не на перекладных, – хмыкнул Лопырёв. – Выспался на всю оставшуюся жизнь.

– И… Как там Питер поживает? – прищурился Андрон. – Как восприняла твой приезд столица империи?

– Мой приезд не произвёл никакого фурора на столичных господ, – вздохнул Лопырёв. – Я не та личность, на которую кто-то обращает внимание.

– Оно верно, личность ты не та, Гаврюха, – хмыкнул старец. – А вот мне ты большую услугу оказал, большущую. За то спасибо тебе превеликое.

– Старался как мог, – улыбнулся Лопырёв. – Видя тебя сейчас в добром здравии, радуюсь, что всё получилось у меня без сучка и задоринки.

– Как чувствовал, что ты нынче явишься, – сказал Андрон, вставая. – Вот грел на солнышке свои кости старые и тебя поджидал. Очень знать хочется, как встретил тебя Григорий Ефимович.

– Хорошо встретил, ласково, как родного, – пожимая плечами, ответил Лопырёв. – Всё про Самару расспрашивал, про тебя и про корабль твой.

– И что ты ему о нас поведал? – заинтересовался старец.

– Всю правду рассказал, не сумлевайся, – усмехнулся Лопырёв. – Божьи люди не могут быть плохими, так ведь?

Он достал из кармана пакет и протянул его Андрону.

– Вот, Григорий Ефимович самолично вам письмецо отписал и отдал мне его перед отъездом.

– Опосля почитаю, спешить некуда, – вздохнул старец и посмотрел на Лопырёва: – А ты в дом айда, Гаврила. Всё мне обскажешь о поездке своей. Я аж горю весь от нетерпения.

* * *

Управляемая Ржанухиным лошадь лёгкой рысцой бежала по просёлочной дороге, тянущейся вдоль лесной окраины. Лёжа на боку, Савва подгонял лошадь, тихонько подстёгивая её по бокам вожжами.

Сзади него, удобно расположившись в телеге, ехала «богородица» Агафья. В руках она держала большую корзину, заполненную травами. Рядом лежал набитый мешок.

– Надолго ли тебе хватит того, чего набрали нынче, матушка? – обернувшись, поинтересовался Ржанухин.

– Насколько хватит, настолько и хватит, – угрюмо отозвалась Агафья. – Мы с тобой ещё не раз в лес и на луга съездим, чтобы на всю зиму запастись.

– А как ты отличаешь травы, матушка, надобные от ненадобных? – не унимался Ржанухин. – Для меня они одинаковы все. Лошадь вон любые поедает, не разбирая, какие из них обыкновенные, а какие целебные.

– Тебе не понять этого, дурень, – вздохнула Агафья. – В башке у тебя не мозги, а солома, и то, как мне думается, прелая.

– На тебя благодать небесная снизошла в травах толк знать и людей лечить, матушка, – сказал с уважением Ржанухин. – Я бы тоже так хотел, да вот… Мозги у меня убогие, не чета твоим, матушка.

– Не морочь мне голову, Савва? – покосилась на него Агафья. – Не понять тебе сего. Могёшь вон с лошадьми управляться, вот и радуйся, а в дела, тебя не касаемые, мурло своё не суй.

Некоторое время они ехали молча. Агафья, прикрыв глаза, дремала, а Ржанухин со скучающим видом смотрел в сторону леса. Наконец, не выдержав молчания, он спросил:

– Матушка, а как Евдоха поживает? Я же её чуть живой в тот день из бани в избу перенёс.

Агафья тут же встрепенулась и с беспокойством посмотрела на Савву.

– А чего это вдруг ты Евдохой заинтересовался, идол? – спросила она. – У тебя к ней какой-то интерес имеется?

– Да я так, – обернулся Ржанухин. – Вспомнил, как вчерась Нюрка Крупнова и Пистемея Котова об Евдохе спрашивали.

– Но и что ты сказал сорокам этим?

– Я? Ничего, – помотал головой Ржанухин. – Я же помню, как вы мне с кормчим строго-настрого наказали не разевать роток.

– Жива Евдокия, только хворает очень, – уводя глаза в сторону, сказала Агафья. – Ты же у нас всем усопшим самолично могилы копаешь, вот и для Евдохи копал бы, ежели померла бы она.

Разговор с Ржанухиным встревожил Агафью.

– А что ещё Нюрка с Пистемеей у тебя выспрашивали? – поинтересовалась она.

– Они сказывали, что в церковь за свечами для радений заходили, а там у них поп Георгий про Евдоху допытывался, – охотно поведал Савва. – Будто сказывал он, что шибко ищет её.

– А они? – занервничала Агафья. – Что они попу сказали, не знаешь?

– Сказали, что видели её у нас, а опосля она исчезла, – ответил Ржанухин. – Поп тогда сказал им, что теперь знает, откель ветер дует, и пообещал с жандармами за Евдохой прийти.

Лицо Агафьи побледнело, руки задрожали, и она облизнула кончиком языка пересохшие губы.

– Савва, погоняй лошадку шибче, – сказала она. – А то плетётся, как спутанная, и нет мочи дождаться конца пути.

Послушно кивнув, Ржанухин взмахнул кнутом. Недовольная кобыла, задрав хвост, резко увеличила бег, и Агафья, едва избежав выпадения, повалилась на дно телеги.

* * *

Андрон второй раз перечитал письмо Распутина и положил его в карман.

– Да-а-а, тут много чего написано, – вздохнул старец, – читать не перечитать. А ты сам читал сею грамоту, Гаврила?

– Нет, разве можно? – удивился Лопырёв.

– Тогда я вот что тебе скажу, Гаврила, – нахмурился Андрон. – Пришла пора собирать камни, так в Писании сказано, а это значит, что и нам пора этим заняться.

– Чем «этим»? – не понял Лопырёв.

– Долги собирать, вот чем, дурило, – с задумчивым видом ответил Андрон.

– Так я тебе всё рассказал, ничего не упустил, – развёл руками Лопырёв.

– Не в тебе дело-то, милок, вовсе. Григорий Ефимович предвиденье своё описал и задуматься над ним рекомендует, – пояснил старец. – Он отписал, что под царём трон шатается. Григорий Ефимович вещует, что как только его убьют, так сразу в России великая смута случится. Кровь реками польётся, брат на брата пойдёт.

– Это всё в письме написано? – удивился Лопырёв.

– Да, – ответил Андрон.

– А убьют кого, царя или Распутина?

– Григорий Ефимович про себя отписал, видать, смертушку свою чует.

– А про камни он что отписал, собирать которые время пришло?

– А вот это мы сейчас с тобой и обсудим, Гаврила, – ухмыльнулся старец. – Какие камни собирать будем и в каком огороде тоже…

* * *

Савва Ржанухин потянул за вожжи и остановил лошадь у ворот.

– Всё к крыльцу неси, – распорядилась Агафья. – Я пошлю к тебе Марию, ей и отдашь.

Войдя во двор и неожиданно увидев девушку сидящей без дела, богородица вспылила:

– А ты чего здесь рассиживаешься и дверь спиною подпираешь? Или всё уже переделала, чего я наказывала?

– Дык мне старец велел здесь сидеть и никого в избу не пущать, – вскочила растерянно с места Мария.

– У него кто-то в гостях? – забеспокоилась Агафья.

– Да купец у него в гостях, Лопырёв Гаврила, – пролепетала Мария.

– А попов здесь нынче не было? – облегчённо вздыхая, поинтересовалась Агафья.

– Нет, – судорожно глотнув, «доложила» Мария. – Один только Гаврила с утра пожаловал.

С мешком и корзиной в руках к крыльцу подошёл Ржанухин.

– Куда велишь всё девать, матушка? – поинтересовался он, останавливаясь.

– Марька, ступай с Саввой в баню, – распорядилась Агафья. – Там разберёшь травы былинка к былинке и разложишь на полках для просушки.

Проводив их взглядом, Агафья взошла на крыльцо и распахнула дверь дома.

* * *

Андрон и Лопырёв прощались, пожимая друг другу руки. Слащавая улыбка сползла с лица Гаврилы, и он, кивнув «богородице», сразу же поспешил к выходу.

– Ты хорошо всё запомнил? – спросил старец.

– Всё-всё сделаю, – заверил его тот. – Память у меня хорошая.

– Тогда ступай, и дело знай, – «благословил» старец. – Вот тебе моё напутствие.

Лопырёв ещё раз раскланялся и быстро вышел.

– Чего тебе поведал Гаврила? – спросила Агафья, проходя в горницу. – Много новостей из столицы привёз?

– Новостей много, а вот радостных хрен да маленько, – ответил с задумчивым видом старец.

– А худых полная чаша?

– До краёв полна, да ещё с пригорком, – вздохнул Андрон, присаживаясь за стол напротив «богородицы».

Он внимательно посмотрел на пасмурное лицо Агафьи и поморщился.

– А ты чего такая раскурённая? – спросил он, глядя на старицу исподлобья. – В лесу с лешаком повстречалась?

– Если бы, – усмехнулась Агафья. – Но и я тебе безрадостную весть принесла. Сказывать или нет?

– Ну вот тебе и здрасьте, – досадливо сжал кулаки Андрон. – Ты же не на базар ездила, а в лес.

– Савва наш бестолковый сказал мне, что попы к нам с жандармами собираются, – ответила Агафья.

– И зачем? Чего ради? – насторожился Андрон.

– Евдоху Крапивину искать хотят, вот зачем.

– И что делать будем? Самовар ставить и пироги печь?

– Ежели они найдут у нас девку, то тебя сызнова в кандалы закуют, – заявила Агафья. – Она же бревном неподвижным уже который день лежит.

– Да, перестарался я, каюсь, – уныло пробубнил Андрон. – Но что сделано, то сделано. Вывела меня из себя Евдоха, черт её раздери.

– Лица не узнать, тела тоже, – стала перечислять Агафья. – Вся распухшая, веником чилиговым как ножом изрезана, а вместо глаз щелки гноящиеся.

– И какого ляду ты всё это мне сейчас втемяшиваешь? – раздражённо высказался Андрон. – Лучше скажи, что делать мыслишь. Ежели спрятать, то куда? Она же не иголка, в стог сена не засунешь.

– Куда ни прячь её, всё одно найдут, – нервно теребя пальцами кончики платка, заговорила Агафья. – А вот как увидят… Тогда уже не дьяк консисторский тебя в острог упечёт, а жандарм государственный и на срок немалый.

– Нет, никак не можно, чтобы её нашли, никак, – ударил кулаками по столу Андрон. – Ты права, тогда беды не оберёмся. Спрос сполна учинят и не религиозный, а уголовный.

Несколько минут они провели в глубокой задумчивости.

– Евдоха хоть изредка в себя приходит? – поинтересовался Андрон.

– Нет, она только бредит, – вздохнула Агафья.

– И что, лечение твоё никак не подсобляет?

– Ежели бы не подсобляло, то сейчас она лежала бы не в постельке чистой, а в гробу, – огрызнулась Агафья.

– Вот давай её туда и положим, – хрипло высказался Андрон. – Трудно ей в мире этом жилось, вот пусть и отправляется в пущи райские, небесные.

– Правда твоя, туда ей и дорога, – переходя на шёпот, согласилась с ним Агафья. – Найдут её, худо нам придётся. И ежели от хвори избавится, не легче нам будет. Раскроет роток, и…

– Тогда так поступим, – перешёл на шёпот Андрон, – напои ты Евдоху зельем ядовитым. Она сейчас всё одно ничего не мыслит, вот и тихо, во сне, из жизни уйдёт.

– Ух, грех-то какой, – засомневалась Агафья. – Смертоубийство – грех тяжкий, непростительный.

– Я твой Христос, я тебя и прощу, – сказал Андрон, даже не улыбнувшись.

– Зелье ещё приготовить надо б, – вздохнула Агафья. – Не заявились бы попы с жандармами за это время.

– А ты не затягивай, прямо сейчас и начинай, – напрягся Андрон. – У меня тоже других забот предостаточно.

– А то, что Лопырёв тебе рассказал, мне не расскажешь? – неожиданно вспомнила Агафья.

– Расскажу, но только в другой раз, когда от Евдохи избавимся, – пообещал Андрон. – Сейчас ступай и варево готовь. Сама знаешь, что, ежели попы с жандармами явятся, несдобровать нам…

19

После завтрака Иван Ильич Сафронов засел за стол в своём кабинете, обложился бухгалтерскими документами и целиком погрузился в подсчёты. Щёлкая костяшками на счётах, он перепроверял цифровые комбинации.

К вечеру купец, окончательно потеряв надежду свести «концы с концами», достал из ящика стола бутылку коньяка, стакан и небольшой дозой янтарного напитка ещё больше затуманил и без того зашедший в тупик разум.

Окончательно отказавшись от продолжения измотавшей его работы, Сафронов налил ещё коньяка, и когда поднёс стакан к губам, в кабинет вошла Марина Карповна.

– Ваня, идём в сад, – предложила она. – Вечер сегодня чудесный.

– Да работы у меня непочатый край, – попытался уклониться Сафронов. – Все дела идут через пень-колоду.

– А на улице сейчас небо в тучах, – заговорила вкрадчиво Марина Карповна, не теряя надежды выманить мужа на улицу. – А между тучами луна проглядывается. Ну, идём же, Ваня, идём?

– Э-э-эх, будь по-твоему, иду, – выпив, уступил уговорам Сафронов. – От работы кони дохнут, так, кажется, говорят «умные» люди.

Супруги прошли в сад и, походив между кустами и деревьями, присели на скамейку.

– Как хорошо здесь, правда, Ваня? – вздохнула Марина Карповна полной грудью. – Смотри, вон тучки рассеялись и на небосклоне звёзд не счесть. Всё как у нас в Тамбове, правда? Тебе не хочется вернуться обратно, поближе к родителям, Ваня?

– А что там делать? – ухмыльнулся Сафронов. – Кто нас там ждёт, дорогая?

– Но там наши родители, – напомнила Марина Карповна. – Твои купцы, мои дворяне и тоже не бедные люди. А здесь, в Самаре…

– А что здесь? – заёрзал на месте Сафронов. – Что тебе не нравится, Марина? В Самаре у меня торговля налажена, уважение в купеческой среде. А в Тамбове всё заново начинать придётся, а это в мои годы просто утопия.

– А разве здесь у тебя всё как раньше? – поинтересовалась Марина Карповна, глядя в небо. – Когда твой отец отправлял тебя сюда, всё было в порядке. Твои и мои родители обеспечили тебе и имя, и уважение. Ты не говоришь, но я-то вижу, что сейчас твои дела идут из рук вон плохо.

Они молчали несколько долгих минут. И вдруг Сафронов затянул тихую грустную песню. Марина Карповна замерла, не отрывая взгляда от звёздного неба.

– Эту песню ты пел двадцать лет назад, перед нашей свадьбой, – сказала она, вздыхая. – Я помню этот день так, как будто всё случилось только вчера.

– Вот как? – удивился Сафронов. – А какое сегодня число?

– Двадцать четвёртое июня, – ответила Марина Карповна. – А завтра день нашей свадьбы, Ваня.

– С ума сойти можно! – воскликнул Сафронов. – А у меня эта дата совсем вылетела из головы.

Пару минут они провели молча, вспоминая прошлое.

– Как всё скоротечно в жизни нашей, – отвлекаясь от своих воспоминаний, сказал Сафронов. – И обвенчались мы словно вчера.

– Нет, Ваня, это было очень-очень давно, – вздохнула с грустью Марина Карповна. – Двадцать лет – срок не малый.

– И пролетели эти двадцать лет, как один день, – поддержал Сафронов.

– А ты помнишь, когда мы поженились, наши отцы, договорившись, отправили нас в Самару?

– Такое разве забудешь, – усмехнулся невесело Сафронов. – Твой отец дал нам денег, а мой… Мой передал два магазина.

– И тогда ты весь сосредоточился на приобретении богатства, – продолжила Марина Карповна. – Сначала у тебя ничего не получалось, и это тебя мучило. – Она ласково коснулась ладошкой руки мужа. – Как раз сейчас ты выглядишь таким же, как тогда, двадцать лет назад.

– Тогда я только заботился, как состояние сколотить и приумножить его, – вздохнул Сафронов. – А сейчас я на грани разорения, дорогая, и все помыслы мои о том, как избежать его.

– В Самаре мы прожили целых двадцать лет, – улыбнулась Марина Карповна. – Но всё равно мы здесь чужие. А вернёмся в Тамбов, там всё по-другому будет, вот увидишь.

– Давай вернёмся к этому разговору позже, дорогая, – попытался сменить тему Сафронов. – Хотя бы тогда, когда станет окончательно ясно, разорен я или всё ещё на плаву.

– Через два года наша дочка оканчивает университет, – заговорила Марина Карповна. – И мы должны подумать…

– А ничего не надо думать, родители, – послышался из темноты сада голос дочери, заставивший Сафроновых вздрогнуть и вскочить со скамейки: – Ваша дочь уже не закончит университет. Обрадует вас эта новость или огорчит, уже не важно. Важно то, что я только что приехала и очень хочу есть…

* * *

Наступило утро. Участники радений, наскоро помывшись в бане, покинули подворье молельного дома. Расходились как всегда, скрытно и осторожно. Те, кто проживал в Зубчаниновке, брали к себе тех, кто проживал в Самаре или на других окраинах города.

Андрон, отложив Библию, подозвал к себе Агафью.

– Ну что там у тебя, отвар готов? – спросил он шёпотом, покосившись на прибирающуюся в горнице Марию.

Агафья молча кивнула.

– А Евдоху им напоила?

– Недосуг было, – прошептала Агафья.

– Сейчас в самый раз подошло времечко, – отводя «богородицу» к окну, шепнул на ухо Андрон. – Уже утро наступило, пора…

– Я всё поняла, – вздохнула Агафья. – Сейчас всё сделаю.

Подойдя к столу, старуха наполнила бокал мутной жидкостью и подозвала Марию.

– Вот, снеси отвар сестре своей, Марька, – не терпящим возражения тоном приказала она. – Да и проследи, чтобы она всё, без остатка, выпила.

– А ежели пить не будет? – оторопело уставилась на неё девушка. – Она же который день без памяти лежит.

– Пить не будет, влей потихонечку, – процедила сквозь зубы Агафья. – Да гляди, чтобы не захлебнулась она. Одной рукой нос ей зажимай пальцами, а другою вливай помаленечку.

– Умею я, не впервой, – беря стакан, вздохнула Мария. – Только я её отварами и потчую.

С бокалом в руках она вышла из избы, а Андрон с укором посмотрел на старицу.

– Зачем ты так, Агафья? – сказал он. – Ты же отправила сестру убить сестру.

– А ежели я бы сама пошла, Евдохе бы легче от того стало? – огрызнулась старица. – Ей сейчас всё одно из чьих рук смерть принимать.

– Ну-у-у, знать так тому и быть, – вздохнул Андрон. – Через сколько по времени Евдоха помрёт, сказывай?

– Часов через пять, не раньше, – ответила, морщась, Агафья. – Яд этот медленно по жилкам растекается, но бьёт наповал. Никто из тех, кто его принял, не выживет.

– Как преставится Евдоха, надо бы о теле позаботиться, – отворачиваясь от старицы, сказал Андрон. – Да так позаботиться, чтобы никто и никогда не нашёл бы её.

– Вот ещё была бы нужда, – буркнула холодно Агафья. – Завернём в куль, привяжем камень потяжелее, и айда в Волгу рыб кормить. Там её никогда и никто не найдёт.

– Я думал об этом, но отказался от мысли эдакой, – возразил Андрон. – Тело надо к реке доставить, в лодку погрузить и подальше везти от берега. А вдруг кто заметит? Хоть в ночь-полночь, а на реке всегда люди.

– И на погосте мы её похоронить не можем, – задумалась Агафья. – Тогда отпевать её придётся попа приглашать, а как только в гробу её люди увидят…

– Не на кладбище её хоронить надо, а на скотомогильнике, – хищно осклабился Андрон. – Вот там её точно никто и никогда не отыщет. Утречком рано тело в телегу уложим, сеном присыпем, и Савва её куда надо отвезёт и всё остальное сделает.

– Ежели в Волге топить опасно, то на скотомогильник везти опаснее вдвойне, – усомнилась Агафья. – Там тоже частенько людишки мелькают, собак и кошек везут хоронить.

– На городском скотомогильнике, может быть, и мелькают людишки, – сузил глаза Андрон. – А вот на деревенском… Здесь рядышком деревенька небольшая есть, а рядом с ней, в лесу, большой скотомогильник. Вот туда Савва и отвезёт Евдоху. Там её никто и никогда искать не будет.

– А правильно Савву в такое посвящать? – усомнилась Агафья. – Он же бестолков и болтлив не в меру. Дело сделает и растрезвонит на весь белый свет.

– Как рот ему заткнуть, я знаю, – «успокоил» её Андрон. – Будет помалкивать до скончания своих дней.

– Раз эдак, то так тому и быть, – пожимая плечами, проговорила Агафья. – Пойду мешки пустые для Евдохи подберу. Да и верёвки подыщу, чтобы тело её обвязать. Эдак надёжнее будет.

* * *

В пустующем доме, соседствующем с молельной избой хлыстов, давно никто не жил. Омываемое дождями и обдуваемое ветрами здание с каждым годом ветшало и оседало. Именно здесь Андрон и Агафья и спрятали Евдокию от любопытных глаз.

Мария осторожно шагала к дому, стараясь не разлить бултыхающуюся жидкость. Она часто навещала сестру и ночами дежурила у её кровати.

Увидев Евдокию после воспитательной порки, Мария едва не умерла от сострадания и душевной боли. Она знала, кто изуродовал её сестру, и знала за что, но была вынуждена молчать, чтобы не навлечь на себя гнев старца. Мария корила себя за то, что помогла Агафье вернуть Евдокию обратно. Вот и сейчас она вошла в дом с замирающим сердцем, со слезами на глазах, с дрожащими руками и подгибающимися коленями.

Девушка-сиделка, увидев её, тут же вскочила с табурета и стала в растерянности повязывать на голову платок. Не обращая на неё внимания, Мария взяла в руки керосиновую лампу и склонилась над Евдокией.

– Как она? – обратилась она к сиделке. – Ухудшений никаких не произошло?

– А что говорить, жива она покуда, сама погляди, – пожимая плечами, ответила Пистемея. – Не ест, не пьёт… Вот бульончиком куриным подкармливаю, Агафья велела.

– Ладно, ступай отдохни, – вздохнула Мария. – Покуда я за ней пригляжу.

Девушка быстро разделась, легла на кровать, стоящую у противоположной стены горницы, и тут же заснула.

Мария взяла бокал с настойкой и выплеснула её на пол. Привычными движениями, осторожно она приоткрыла рот Евдокии и стала вливать ей лечебный отвар.

* * *

Ровно в полдень Андрон и Агафья вышли из дома и остановились перед ожидавшим их Саввой Ржанухиным.

– Ну что, лошадь запряг? – спросил Андрон, глядя в его добродушное лицо.

– Вон, уже на улице ждёт, – указал рукой в сторону ворот Ржанухин.

Распорядившись, что делать дальше, старец и богородица подошли к соседнему дому.

– Марька поди там ещё, – остановившись у покосившегося крыльца, кивнула на дверь Агафья. – Что делать будем?

– Делать будем то, что задумали, – угрюмо выдавил из себя старец. – Марии скажем, что сестру в больницу везём. У Саввы спросит, он ей эдак же скажет.

– А опосля что говорить Марьке будем, когда Евдоха в мир иной отправится? – спросила Агафья.

– Не забивай этим голову, Агафья, – «пожурил» её Андрон. – У нас будет время придумать, что сказать ей. Сейчас войдём, и ты Марьку спровадь куда-нибудь из избы.

– А Савва? – поинтересовалась Агафья. – Чем заставишь рот заткнуть этому дурню?

– Не торопись, всё услышишь и увидишь, а сейчас… – Андрон подтолкнул её к двери. – Ступай в избу, Агафья. Савва уже вон ворота отворил и лошадь с телегой во двор загоняет.

* * *

Андрон и Агафья друг за другом вошли в дом. Сидевшая у изголовья кровати сестры Мария обернулась и вскочила с табурета. Старуха склонилась над Евдокией.

– Как она, жива ли ещё, страдалица наша?

– Да, жива, – глухо, насупившись, ответила Мария. – Но почему вы эдак спрашиваете, матушка?

– Потому, что она помереть уже должна, а всё мается, сердечная, – ухмыльнулась старуха.

– А вы что, её не вылечите, матушка? – забеспокоилась Мария.

– Не лечут её снадобья мои, сама видишь.

– Как так? – ужаснулась Мария. – Вы же говорили, что…

Она прервалась на полуслове, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания.

– Будя слёзы проливать, Марья, не на панихиде ты, – вмешался в разговор старец. – Отвезём сейчас Евдокию в больницу, а там доктора её быстро на ноги поставят.

– Куда? В больницу? – истерично взвизгнула Мария. – Не пущу я её туда, сама вылечу!

Андрон и Агафья, не ожидавшие такой реакции от всегда послушной девушки, недоумённо переглянулись.

– А кто тебя спрашивать будет, букашка? – возмущённо повысил голос Андрон. – Или ты ратуешь, чтобы Евдоха окочурилась здесь?

Мария глянула на него полным тоски взглядом.

– Ишь как ты заговорил, «Иисус» ходячий! – закричала вне себя она, обрушивая бушующий внутри гнев на старца. – А не ты ли так изувечил мою сестрёнку, что она сейчас одной ногой в могилу увязла? Ежели она помрёт, я сразу же в жандармерию пойду и живо найду на вас всех управу!

От такого непредсказуемого напора у Андрона и Агафьи вытянулись лица.

– Ты чего это, умом тронулась, похабница? – прошептал изумлённо Андрон. – Куда тебя понесло, Маруська?

– Да, я похабница, а ты… – Мария на мгновение замолчала, обдумывая слова, и тут же продолжила: – Ты бессовестный враль и убийца! Все твои проповеди ложь, а ты… А ты…

Раскрасневшись от приступа ярости, Андрон с силой ударил её кулаком в лицо, и Мария как подкошенная рухнула на пол. Девушка-сиделка вскочила с кровати и с визгом бросилась вон из дома. Но взбешенный старец не обратил на неё внимания. В это время он дважды пнул Марию сапогом в живот.

– Нет-нет, не сейчас, батюшка, – запричитала Агафья, повиснув на руке старца. – Её опосля поучать будем, не сейчас.

– Не опосля, а сейчас! – взревел раненым медведем Андрон. – Ты ступай за своим пойлом и Савву зови сюда немедля!

Не смея возражать, «богородица» поспешила к двери. Мария попыталась подняться с пола, но старец ударом ноги в лицо снова опрокинул её на пол. И в это время в дом вошёл Савва Ржанухин. Увидев распростёртое на полу тело девушки, он замер и изменился в лице.

– Сюда ступай, ближе! – потребовал Андрон, оборачиваясь.

Ржанухин проделал судорожное глотательное движение и, не отводя широко раскрытых глаз от Марии, неуверенной поступью приблизился к старцу.

– Вяжи её, да покрепче, – приказал Андрон. – А чтоб не могла пикнуть, зараза, рот ей кляпом законопать!

– Дык как же это? – пролепетал потрясённо Савва. – Она же… Они же…

– Делай, что говорю, Савва! – прорычал угрожающе Андрон. – Не то прокляну!

Угроза старца устрашающе подействовала на слабоумного детину. Покачнувшись, он присел возле неподвижной Марии.

– А в чём она провинилась, кормчий? – прошептал Ржанухин, боясь касаться тела девушки. – За что она наказана, скажи?

– Не твоего скудного ума дело, – нервно отреагировал Андрон. – Вяжи девку, или я сделаю то, что говорил!

Страшно боясь быть проклятым, Савва крепко связал Марию. А когда он собрался заткнуть ей рот тряпочным кляпом, старец остановил его.

– Обожди, не спеши, – сказал Андрон хрипло. – После того, как её Агафья пойлом своим попотчует, тогда и законопатишь ей рот.

Вернувшаяся богородица в руках держала кувшин с ядовитым напитком. Агафья выжидательно смотрела на старца, который с помощью Саввы с трудом разжал рот пришедшей в себя и отчаянно стонущей девушки.

Влив жидкость в рот Марии, старец выпрямился на ногах и вытер платочком пот со лба:

– А теперь, Савва, грузи обеих в телегу, присыпь сеном, и нам ехать пора.

– Нам? Ехать? Куда? – спросил подавленный происходящим Ржанухин.

– Не задавай много вопросов, а делай, что я тебе сказал, – свёл для устрашения к переносице брови Андрон.

– Ты что, тоже с ним ехать собрался? – спросила Агафья, посмотрев на старца.

– Деваться теперь некуда, – хмуро отозвался Андрон. – Хотели от одной избавиться, а придётся от обеих.

– Как знаешь, поезжай, – согласилась Агафья. – Только напрямик, полем поезжайте. Сейчас полдень, время такое, на дороге обязательно встретите кого-нибудь.

20

Ссора с родителями произошла ещё за столом во время обеда. Силантий в очередной раз попытался объяснить старикам необходимость переезда из деревни в город, но, как и накануне, натолкнулся на полное непонимание с их стороны.

Разгневанный Силантий расхаживал по избе, обдумывая доводы убеждения для родителей, а они, пряча глаза, хранили угрюмое, упорное молчание.

– Надо же, второй день пытаюсь вас уболтать, а вы ни тпру ни но, – в сердцах высказался он, останавливаясь посреди избы. – Неужели никак не уясните, что в городе жить намного лучше и легче, чем здесь?

– Да всё понимаем мы, сынок, только вот не лежит душа к жизни в городе, – ответил Матвей Кузьмич с горечью. – Мы с матерью тишину и покой почитаем, а там, в Самаре… – Он махнул рукой и замолчал.

– Самара тоже от германского фронта далеко, – огрызнулся Силантий. – Не из пушек там не палят и бомбы не взрывают.

– А скотина наша как же? – заохала Марфа Григорьевна. – Коровушка-кормилица, бычок, лошадка? А курочки наши пеструшечки, а гуси, уточки? Где же мы их в городе держать-то будем?

– Будете держать как и все держат, в сарае, – в который раз объяснил Силантий. – В купленном мною доме сараев целых два.

– А банька там есть, сынок? – поинтересовался Матвей Кузьмич.

– И банька тоже имеется, – заверил Силантий.

– Не знай, не знай, – покачал головой отец. – Мы вот уедем, а корни наши, вместе с душами, здесь останутся.

– Какие ещё к чёрту корни, родители! – воскликнул, потеряв терпение, Силантий. – О каких корнях вы мелете?

– Как это о каких? – всхлипнула горестно Марфа Григорьевна. – А родители, прародители… Они все здесь лежат, рядышком, на кладбище деревенском.

– Действительно, их забрать с собой мы не можем, – ухмыльнулся Силантий. – Покоятся они на погосте, вот пусть себе и покоятся. Когда понадобится, сядете в телегу и приедете сюда, навестить их.

– А изба? – продолжил с унылым видом Матвей Кузьмич. – Мы же ещё с отцом и дядьками её ставили. Как же я брошу её, сынок?

– Не бросишь, а продашь, – едва сдерживаясь, уточнил Силантий. – У меня уже и покупатель на примете есть.

– А кто таков, покупатель твой? – вздохнула Марфа Григорьевна. – Кто же это на избу нашу позарился?

– Вам-то какая разница? – огрызнулся Силантий. – Кто купит, тот и жить в ней будет.

– И как у тебя язык поворачивается говорить такое, сынок? – с упрёком высказался Матвей Кузьмич. – Ты же сам в избе этой народился и вырос, а говоришь так, будто ворог какой.

– А я вот что скажу вам, дорогие мои родители, не захотите ехать по-доброму, я свяжу вас вожжами, уложу в телегу и перевезу в город насильно, – припугнул Силантий стариков. – А избу сожгу к чёртовой матери, чтобы возвращаться некуда было. Такое моё действие вас устроит?

Выслушав угрозу сына, Марфа Григорьевна залилась слезами. Матвей Кузьмич попытался держаться, но и его глаза предательски заблестели.

– Вы тут думайте и соображайте, а я на дворе посижу, – не желая больше спорить с упрямыми стариками, решил отдохнуть Силантий. – Тошно мне глядеть на вас таких, рыдающих, да и в груди что-то клокочет, видать, сердце болит…

Он вышел из избы, хлопнув дверью, а старики-родители, не сдерживая рвущееся наружу горе, зарыдали навзрыд.

* * *

Управлявший лошадью Савва Ржанухин с пасмурным видом время от времени взмахивал кнутом и дёргал за вожжи, не позволяя животному замедлять ход. Просёлочная дорога казалась ровной, но телега гремела и подскакивала на невидимых ямках и колдобинах.

Удобно устроившись, Андрон в глубокой задумчивости полулежал сзади Саввы. На очередной колдобине телега подпрыгнула, и он пришёл в себя.

– Ты эти места хорошо знаешь, Савва? – спросил он, взглянув на широкую спину возницы.

– Да, приходилось бывать, – выкрикнул, не оборачиваясь, тот.

– А деревенька ближайшая здесь как называется? – прокричал старец.

– Ближайшая здесь Камышёвка, кажется, – ответил Савва. – До неё уже рукой подать, доедем скоро.

– Ты это, в деревню не заезжай, а поезжай мимо, – предупредил Ржанухина Андрон. – Нам скотомогильник найти надо, да так, чтобы нас никто не заметил.

Савву пробрала дрожь, и он с трудом проглотил подкативший к горлу ком горечи. Всю дорогу он правил лошадью, боясь оборачиваться. Присутствие старца за спиной страшило его и приводило в трепет.

– Савва, ты язык проглотил? – ткнул его рукой в бок Андрон. – Или меня не расслышал?

– Должно быть, за селом скотские могилы искать надо, – облизнув губы, ответил Ржанухин. – На поляне какой-нибудь, не иначе.

– Не знаешь, это плохо, – задумался Андрон. – Как ни крути, а придётся в деревню заехать. Не плутать же нам в поисках скотомогильника по лесу до вечера. Как считаешь?

– Бог не дал мне мозгов, чтобы думать, – поёжился Ржанухин. – Вот исполнять вашу волю я завсегда готов, и больше мне думать ни об чём не надо.

– Хорошо хоть тебя одного не послал, – поморщился Андрон. – Наломал бы ты дров без меня, братец.

– Нет, не наломал бы, – неожиданно возразил Савва. – Эдаким, как я, дурням завсегда везёт в жизни. Вот и сейчас… – Он приподнялся в телеге и посмотрел вперёд. – Вон телега едет к нам навстречу, а в ней мужичок. Вот он нам и подскажет, где скотомогильник искать.

Увидев едущую навстречу телегу, Андрон занервничал.

– Слушай меня, Савва, – сказал он, ткнув рукой в спину Ржанухина. – Разговаривать я буду, а ты сиди и не вякай, как в рот воды набрав, понял.

Несколько минут они ехали молча. А когда до встретившегося на дороге попутчика осталось несколько метров, Ржанухин привстал в телеге и тут же с вытянутым лицом сел обратно.

– Силы небесные, да это же… – Он покраснел от натуги и перекрестился.

Андрон глянул на Савву полным недоумения взглядом, но через минуту…

– Царица Небесная, – прошептал он потрясённо. – Ехали-ехали и в ад приехали.

– Эй, Силантий, ты ли это? – приходя в себя, крикнул Ржанухин. – С разбинтованной мордой катаешься и людей пугаешь?

– И тебе доброе утро, Савва, – отозвался Силантий, приближаясь. – Никак не ожидал тебя здесь увидеть.

– Ну и морда у тебя, Господи! – воскликнул Ржанухин. – В бинтах ты выглядел просто красавцем.

– Так я лицо своё бинтую, когда в город еду, – усмехнулся Силантий, останавливаясь. – А здесь, в деревне, к моей «красоте» людишки уже привычные!

– Так ты здесь живёшь, чёрт бесхвостый, в Камышёвке? – приходя в себя, поинтересовался Савва.

– Здесь, но только деревня наша не Камышёвкой зовётся, а Камышенкой, – поправил Силантий.

– А сейчас куда едешь? – покосившись на стоявшего с вытянутым лицом старца, спросил Ржанухин. – Чую, не в город?

– Нет, нынче я просто катаюсь и родными местами любуюсь, – ответил Силантий. – А вы чего здесь? Какая нелёгкая принесла сюда?

– Ты, стало быть, и есть тот самый Звонарёв Силантий? – приходя в себя, спросил Андрон хриплым голосом. – Наслышан, наслышан о тебе вдосталь.

– А ты, стало быть, старец Андрон, кормчий корабля «людей божьих», – без труда догадался Силантий. – И я о тебе немало наслышан, и…

– Да-а-а, неважно выглядишь, – покачал головой Андрон. – Краше в гроб кладут, вот что скажу я тебе.

– Так я же на войне воевал, а не на радениях выплясывал, – вздохнул Силантий. – Немцев бил, а они нас поколачивали. Из дома красавчиком воевать уходил, а вернулся вот головёшкой обожженной.

Колкость Звонарёва покоробила старца, но он не подал виду. В его планы не входило выяснять с ним отношения.

– Слыхал, и Евстигнея Крапивина там встречал? – поинтересовался Андрон.

– Не только встречал, но и воевал с ним бок о бок, – охотно ответил Силантий. – Нас немцы в окопе тоже вместе пожгли огнемётами. Я вот выкарабкался, а Евстигней не смог. До госпиталя дожил, а там помер, царство ему небесное.

Звонарёв перекрестился, а старец, увидев его руки, оторопел и брезгливо поморщился.

– Ежели вы с Евстигнеем дружбу водили, знать, он что-то о нас тебе рассказывал?

– Было дело, много чего говорил, – кивнул утвердительно Силантий. – А вы айдате ко мне в гости, в деревню? Там я вам, за самоваром, много чего понарассказываю.

Неожиданное предложение обескуражило Андрона, но он быстро нашёл ответ для вежливого отказа.

– Не сейчас, – сказал он. – Заходи к нам на корабль через два дня, вот тогда и покалякаем. А сейчас ехать нам пора, извиняй.

– А куда вы едете, мест наших не зная? – задал вопрос Силантий. – Может быть, в деревню, в гости к Макарке Куприянову?

– Нет, не знаю я никакого Куприянова, – занервничал Андрон. – А приехали мы травку «богородскую» для лекарств собирать. У нас старушка есть, Агафья, она из всяческих трав лечебные настойки готовит.

– Вот, значит, как, – сделал вид, что поверил ему, Силантий. – А что, травка в особливых местах произрастает?

– Так и есть, – кивнул утвердительно Андрон. – Травка «богородская» всё больше на кладбищах и скотомогильниках родится.

– Ну, тогда, – Силантий поскрёб уродливыми пальцами уродливый подбородок и предложил: – А давайте я вас хоть на кладбище, хоть на скотомогильник сопровожу? Всё одно дел у меня сейчас никаких нет и спешить мне некуда.

– Нет, не надо, – отказался Андрон. – Ты только укажи нам направление, куда ехать, а дальше мы как-нибудь сами.

– Ну, раз так, – не стал настаивать Силантий, – поезжайте сами, коли в моей помощи не нуждаетесь.

Он объяснил, как не сбиться с дороги, и старец с возницей уселись в телегу.

– Через два дня жду тебя у нас на корабле, Силантий, – напомнил, отъезжая, Андрон. – Гляди, не позабудь. Всем голубям нашим интересно будет знать, какая судьбина постигла Евстегнея нашего, и молиться будем о спасении души его грешной.

Ржанухин подстегнул лошадь, и телега тронулась с места. Силантий ещё некоторое время оставался стоять на месте, провожая их долгим взглядом.

– Что-то мне не нравится ваш приезд, «голубки сизокрылые», – заговорил он себе под нос, поворачивая лошадь. – Чую, неспроста вы здесь объявились. А вот что вам понадобилось на скотомогильнике, поглядим-посмотрим…

21

Ржанухин остановил лошадь, и старец, сойдя с телеги, покрутил головой.

– Стало быть, приехали, – сказал он. – Скотомогильник, должно быть, здесь.

– Коню понятно, что здесь, – согласился Савва. – Вон холмики кругом, а крестов над ними не наблюдается. Знать животину здесь хоронят, а не людей горемычных.

– Тогда бери лопату и за дело, – распорядился Андрон. – Копай быстро и расторопно, покуда не занесла сюда нелёгкая никого.

Остановив взгляд на подходящем неприметном месте, Андрон, обходя холмики, направился к нему. Вооружившись лопатой, Ржанухин поспешил за ним следом.

– Вот здесь копай, да поглубже, – ткнул пальцем старец. – Чтобы зверьё не раскопало могилу.

* * *

Оставив телегу в густых зарослях калины, Силантий приблизился к скотомогильнику с другой стороны поляны и, устроившись в кустах, наблюдал за действиями Андрона и Ржанухина.

– Савва роет яму, – прошептал Силантий, вытянув шею. – Наверное, могилу для какого-то животного. Но почему так глубоко?

Ещё некоторое время он наблюдал за хлыстами. В конце концов Савва углубил могилу до уровня плеч, и старец остановил его.

– Ну, всё, будя, вылазь, Савва, – сказал Андрон, протягивая ему руку. – Девок всего две, и им много места уже не надо.

Ржанухин выбрался из ямы и воткнул в образовавшийся бугор земли лопату.

– Какое-то чувство гадкое появилось, будто за нами наблюдает кто-то со стороны, – сказал Андрон, ёжась и бросая по сторонам тревожные взгляды.

– Да нет тут никогошеньки, – буркнул Савва, отряхаясь. – В деревне не каждый день животина дохнет.

По указке заторопившегося Андрона Ржанухин подвёл к яме лошадь с телегой, и Силантий увидел, как хлысты выбирают из неё охапки сена и сбрасывают их в яму.

* * *

Старец и Ржанухин переглянулись. Они были напряжены и нервничали.

– Ну, чего ты пялишься на меня, Савва? – злобно высказался Андрон. – Шевелись, вынимай тела из телеги и бросай их в яму!

– Боюсь я, батюшка, – с исказившимся лицом прошептал тот. – А вдруг они живые обе?

– Не живые, мёртвые они, – сузил глаза старец. – А ежели кто-то из них живая, подсобим подохнуть, не живых же хоронить.

– Нет, не можно эдак, – засомневался Ржанухин, облизывая губы. – У меня рука не поднимется добивать их.

– Хорошо, пусть по-твоему будет, – осклабился Андрон. – Если живые они, то такими и похороним. А ты сверху ляжешь за непослушание, но прежде… Прежде я прокляну тебя, и душа твоя в ад отправится. Ты этого хочешь, Савва?

Кровь отхлынула от лица Ржанухина, и он стал похож на живого мертвеца.

– Всё сделаю, только не проклинай, батюшка, – промычал он сдавленно. – Не хочу я вечно в аду жариться.

– Вот так-то лучше, Савва, – с облегчением сказал Андрон. – А грехи твои я нынче же отпущу, как вернёмся. Ты снова безгрешным станешь и заживёшь в радости.

Они склонились над телегой и осмотрели тела сестёр. Старец ощупал Марию, девушка не подавала признаков жизни.

– Вот с неё и начнём, – прошептал он, глянув на сделавшееся серым лицо Ржанухина. – Её первой в яму скинем.

Андрон положил ладонь на грудь Евдокии и почувствовал слабое сердцебиение.

– И эта не дышит, Савва, – сказал он. – Так что её тоже добивать не придётся. А теперь за дело, братец, пока никто не явился сюда и не застал нас за скверным занятием.

Вдвоём они сбросили тела девушек в яму.

– А теперь засыпаем и едем, – покрутив головой и осмотревшись, сказал Андрон. – Дело сделано, и нам возвращаться пора…

* * *

Притаившись в кустах, Силантий не мог разобрать, чем были заняты хлысты.

– Так кого же они привезли? – спрашивал он себя. – Может быть, лошадь? Тогда я бы увидел торчащие копыта, пока разговаривал с ними. И почему они сдохшую животину везли сюда, если у города есть свой скотомогильник?

Наблюдая за действиями хлыстов, Силантий увидел, как старец и Ржанухин сбросили в яму два больших тюка.

– Да что там случилось? – прошептал он. – Падёж или мор какой-то в Самаре? Какую падаль они здесь хоронят тайком?

Силантий наблюдал за хлыстами до тех пор, пока они не закопали яму.

– Странно всё это, – размышлял он вслух, когда старец и Савва уехали, – до жути странно. Что ж, чемоданы мои пока пусть «покоятся» там, где я их «захоронил», тревожить не стану. А вот что хлысты в землю спрятали, пожалуй, погляжу. Очень уж любопытство разбирает.

Засучив рукава, Силантий принялся раскапывать захоронение. Изуродованные огнём пальцы с трудом держали черен лопаты, но он с упорством продолжал начатое дело.

Мягкая земля копалась легко, без усилий. И уже вскоре остриё лопаты упёрлось во что-то мягкое. Силантий с замирающим сердцем встал на колени и стал разгребать землю руками. Внутри всё замерло от волнения.

Разведя руками в стороны тонкий пласт земли, Силантий замер и содрогнулся от ужаса, увидев кисть женской руки.

– О Господи, не сплю ли я? – прошептал, растерявшись, он. – Да мыслимое ли это дело то, что я сейчас вижу в твёрдом уме и в твёрдой памяти?

Позабыв обо всём на свете, Силантий стал откапывать обнаруженное тело. Скрюченные, изуродованные пальцы двигались с трудом, но он работал старательно и упорно. И скоро извлёк из ямы и уложил на край могилы одно тело, затем достал и второе.

Освободив от мешковины тело Марии, Силантий замер, узнав её.

– О Господи, что же это, – шептал он в глубочайшем потрясении, ощупывая девушку. – Силы небесные, да ты же мертва, страдалица?

Отпрянув от Марии, он спешно освободил от мешковины тело Евдокии и едва не упал с ней рядом. У Силантия не было век, и слёзы брызнули из его глаз фонтанчиками. У него не было губ, и то, что от них осталось, скривилось в чудовищном оскале. Силантий закрыл лицо изуродованными ладонями и закричал.

– За что же это с вами поступили так, девоньки?! – причитал, крича и воя от отчаяния, Силантий. – Почему эти изверги эдак расправились с вами? Убив, изничтожив, они даже не схоронили вас по-человечески, а закопали, будто мерзкую падаль, на скотомогильнике? А где же был я, Господи? Почему же во время убийства зверского я не был рядом с этими несчастными? Я бы мог их спасти, Господи? Ежели не спасти, то умереть с ними рядом.

Евдокия вдруг слегка пошевелилась и прерывисто вздохнула, но в себя не пришла. Она слабо, едва ощутимо дышала.

– Ты жива, Дуся? – склонился над ней не поверивший своим глазам Силантий. – Или мне мерещится?

– П-пить, – едва слышно прошептала Евдокия, не открывая глаз.

Силантия как пружиной подбросило вверх. В одно мгновение оказавшись на ногах, он со всех ног бросился бежать к кустам, где оставил лошадь.

– Сейчас… Сейчас… Потерпи маленько, Дуся, – шептал он под нос. – Я сейчас… Я сейчас… Ещё чуток, совсем маленечко потерпи, Дуся…

С большим трудом он погрузил сестёр в телегу, взял в руки вожжи и взмахнул кнутом.

– Дуся, Евдокия, не помирай! – закричал он, дёргая за вожжи и подгоняя лошадь кнутом. – Терпи, прошу тебя, Дуся! Я не смог защитить тебя от зверья в людских обличьях, а от смерти сейчас спасти постараюсь!

* * *

В отсутствие сына Матвей Кузьмич и Марфа Григорьевна Звонарёвы уселись у крыльца на скамейку.

– О-о-ох, душа у меня не на месте, Матюша, – посетовала Марфа Григорьевна, вздыхая. – Как же мы в городе жить-то будем? Мы же там никого не знаем, Хосподи.

– Не знаем, так узнаем, – хмуро буркнул Матвей Кузьмич. – Делов-то…

– А Силашка наш шальной избу спалить обещал, ежели в город с ним не поедем, – посетовала, всхлипывая, Марфа Григорьевна. – Уж пущай лучше продаст её, чем палить, правда, Матюша?

– А что, в городе вон сколько людей проживает, и ничего, – пожимая плечами, сказал Матвей Кузьмич. – Живут, не сетуют… Кто из деревни в город уехал, что-то обратно не спешат, не возвращаются. И избу в городе Силашка купил, и скотину перевести туда обещает.

– Хорошо хоть церковь в городе с избой рядом, – попыталась утешить себя Марфа Григорьевна. – А наша тут в деревне закрыта уж сколько годочков. Как батюшка помер, царствие ему небесное, так и всё, закрыли на замок храм Божий.

– А вот в городе будем часто ходить в церковь, – согласился с ней Матвей Кузьмич. – Э-э-эх, хоть это маленько утешает.

– Вон и солнышко высоко поднялось, – взглянув на небо, вздохнула Марфа Григорьевна. – Пора бы и обедать, а Силашки всё нет. Вскочил в телегу, хлестанул кнутом лошадку и умчался вон со двора.

– Разобиделся, понятно дело, – хмыкнул Матвей Кузьмич. – Ну, ничего, сейчас проветрится, поостынет, приедет, и мы ему на переезд своё согласие дадим.

– Мыслишь, порадуется? – покосилась Марфа Григорьевна.

– А кто его знает, – пожал плечами Матвей Кузьмич.

Увидев клубящуюся над дорогой тучу пыли, он привстал, прикрыл глаза от солнца ладонью и весь напрягся.

– Батюшки, уж не Силашка ли наш эдак мчится? – забеспокоилась Марфа Григорьевна. – Он что, будто спасается от кого-то?

На полном ходу Силантий направил лошадь в распахнутые ворота и потянул за вожжи лишь тогда, когда повозка въехала во двор. Едва не взвившись на дыбы, лошадь остановилась у самого крыльца, а телега едва не наехала колесом на ступеньку.

– Ты что, ошалел, сынок? – закричал возмущённо Матвей Кузьмич, вскакивая со скамейки. – Какая муха тебя укусила, Силашка?

Силантий спрыгнул с телеги и посмотрел на родителей.

– Ни звери, ни птицы, ни мухи меня не кусают, – сказал он чужим, непривычным голосом. – Все боятся вида моего ужасного. А вы сюда, к телеге айдате, родители. Помощь ваша незамедлительная требуется.

Старики недоумённо переглянулись и, увидев тела двух женщин, попятились и закрестились.

– Одна из них живая, другая мёртвая, – не давая им опомниться, пояснил Силантий. – Ту, которая живая, в избу занесём и за печь, в постель уложим. А мёртвую… Её, наверное, в баню покуда определим, чтобы обмыть и к погребению приготовить.

– Да где же ты их подобрал, сынок? – ужаснулась Марфа Григорьевна. – Они же вон, обе на бродяжек беспутных похожи.

– Не бродяжки они, а люди порядочные, – хмуро возразил Силантий. – Знаю я их, обеих знаю!

– Дык откуда они здесь взялись эдакие расписные? – пролепетала Марфа Григорьевна, покосившись на стоявшего с каменным лицом мужа. – Ты же не из города их привёз, Силаша?

– Сделаем, как я сказал, и точка! – рассердившись, повысил голос Силантий. – Одну похороним, а другую выходим. Та, которая живая, жена друга моего фронтового, Евстигнея Крапивина. А вторая… Вторая сестра её, Мария.

– Сынок, а ежели их искать будут и полиция к нам заявится? – засомневался Матвей Кузьмич. – Во всём, что случилось с ними, тебя обвинят?

– Никого ни в чём не обвинят, ежели молчать будем, – ответил уверенно Силантий. – А теперь подсоби, отец. Марию похороним как родственницу нашу, а Евдокию… Надо сделать так, чтобы о ней ни одна живая душа не знала!

Часть третья. Проклятое золото

1

Дочь Сафроновых со скучающим видом сидела у окна и не обращала внимания на присутствующих в кабинете родителей. Удобно расположившись в кресле, Марина Карповна украдкой наблюдала за мужем, ожидая, что он первым начнёт разговор с дочерью.

Однако Иван Ильич смотрел на Анну, и его мысли текли в далёком от предстоящей темы направлении. «Какая она красавица, – думал он с умилением. – Большие, прекрасно очерченные глаза, обрамлённые длинными ресницами… Серьезный взгляд… Анна значительно изменилась».

– Гм-м-м… – вынужденно начатый разговор тяготил Сафронова. – Послушай, Анечка, всё, гм-м-м… что ты уже не раз нам с мамой рассказывала, конечно же достойно внимания и понимания, но… Как мы с мамой уверены, ты что-то от нас скрываешь или не договариваешь?

– Я рассказала вам всё, родители, – ответила Анна не оборачиваясь. – А верить мне или нет, дело ваше.

– Но как же так, если ты не принимала участия в студенческих волнениях и тем более в погромах, почему тебя внесли в списки на исключение? – вздохнул Иван Ильич. – Не взыщи, дочка, но в голове всё это не укладывается.

– Повторяю ещё раз, – поморщилась Анна, – я случайно оказалась в группе студентов, которые противопоставили себя руководству университета. Мы с подругой, любопытства ради, решили понаблюдать, как будет выглядеть студенческое протестное движение, а нас причислили к нарушителям дисциплины. И теперь я здесь, хотите вы этого или не хотите, родители, и держу ответ перед вами за то, чего не делала.

– Но ты могла объяснить руководству, что случайно оказалась в толпе дебоширов? – воскликнул возмущённо Сафронов.

– Пыталась, но меня не услышали, – усмехнулась Анна. – Точнее, не захотели услышать.

– Но это же произвол! – всплеснул руками Сафронов. – Почему всех гребут под одну гребёнку? Почему не отделяют, гм-м-м… Как это… Зёрна от плевел?

– Что произошло, то произошло, – вздохнула Анна. – На следующий год, если не пропадёт желание, я попытаюсь восстановиться.

Марина Карповна слушала разговор между мужем и дочерью молча, но не выдержала.

– А что ты собираешься делать до восстановления, дочка? – едко спросила она. – У отца финансовые трудности, мы едва сводим концы с концами, а ты… У тебя, может быть, есть мысли, как выправить наше бедственное положение?

– Не хочу вас обидеть, – вздохнула Анна, – но я больше озабочена отчислением из университета.

Уловив, что между женой и дочерью назревает ссора, Иван Ильич решил направить разговор в более мирное русло.

– Поступим так, Аннушка, – сказал он с наигранной улыбкой, – раз ты осталась не у дел и твои перспективы на будущее призрачны, значит… – Он покосился на супругу, словно ища у неё поддержки в том, что собирался сказать. – Мы с мамой очень хорошо подумали, всё взвесили и решили выдать тебя замуж.

– Как это? – опешила Анна. – А может быть, лучше сразу в монастырь? Приму постриг и буду Господу Богу молиться до самой старости и смерти.

– Дочка, не надо говорить с нами таким тоном, – поморщился Сафронов. – Сейчас нам придётся увязывать твоё благополучие с нашим. А твоё замужество…

– Замужество? – меняясь в лице, Анна посмотрела с вызовом на родителей. – Кому из вас пришла в голову такая «спасительная» мысль?

Иван Ильич и Марина Карповна сконфуженно промолчали и опустили глаза в пол.

– А у вас что, уже и женишок для меня припасён? – выкрикнула Анна, и на её прекрасных глазах блеснули слезинки досады.

– Ну-у-у… Пока ещё нет, – вздохнул Сафронов. – Но я уже ищу тебе достойную пару, дочка. Сейчас наступили очень трудные времена для нашей семьи, и… гм-м-м… Я буду считаться с твоим мнением, Аннушка, но…

– Вас даже не интересует, как я отношусь к замужеству вообще? – вскочила со стула Анна. – Вы считаете, что если я не выйду сейчас замуж, то останусь старой девой на всю оставшуюся жизнь?

– Нет, мы так не считаем, доченька, – вкрадчиво заговорила Марина Карповна. – Папа подберёт для тебя подходящего юношу, а выбор будешь делать ты.

– Как же так получается, родители? – сжала кулачки Анна. – То, что меня исключили из университета, вы не знали! То, что я приеду, не знали тоже! А вот как только увидели меня, так сразу решили выдать замуж? Или вы давно уже решили поправить «семейное благополучие» за счёт моего замужества?

Иван Ильич и Марина Карповна в замешательстве переглянулись, не ожидая встретить со стороны дочери такой решительный отпор. Они давно готовились к серьёзному разговору с ней и были готовы долго «увещевать» Аннушку в необходимости замужества, но…

– Прости, дочка, я в замешательстве, – вытирая выступивший на лбу и шее пот, заговорил Сафронов. – Если ты не хочешь выходить замуж, то так тому и быть. Ты не сердись на нас с мамой, мы же хотели как лучше.

– Пусть будет так, – вздохнула Марина Карповна, – и я настаивать не буду. Мы просто хотели о дальнейшей жизни заботу проявить. Ты видишь, что вокруг происходит? Всюду стачки, забастовки, и дела наши… Хотя… Что теперь уж о делах наших говорить, как Бог даст, так и будет.

– Вы… Вы…

Так и не договорив того, чего собиралась, Анна со слезами на глазах выбежала из кабинета.

– Как-то не так ты начал разговор о замужестве, Ваня, – с укором глянула на мужа Марина Карповна. – Она вон вся расстроенная приехала, несчастная, а ты… Я же говорила тебе, предупреждала, что не время сейчас такие разговоры с ней заводить, а ты…

– Да, не склеился разговор наш, сам вижу, – поморщился Сафронов. – Не услышала нас дочка или не захотела услышать.

– Как бы то ни было, все уже случилось, – сказала задумчиво Марина Карповна. – Хоть и не так, как мы хотели, но… – Мысль, пришедшая ей в голову, заставила ее покоситься на мужа: – Признайся, Ваня, у тебя уже есть кто-то на примете для женитьбы на нашей Анечке?

– Нет пока, – уныло «признался» Иван Ильич. – Но я только и думаю над этим.

– И давно? – заинтересовалась Марина Карповна.

– Вот с этой самой минуты, – вздохнул Иван Ильич. – Я…

Не найдя слов для продолжения фразы, он замолчал и развёл руками.

В кабинет заглянула горничная.

– Иван Ильич, – обратилась она к Сафронову, – там к вам купец Лопырёв просится.

– В самый ответственный момент принесла нелёгкая Гаврилу, – неприязненно поморщился Иван Ильич. – Раз просится, то впусти. Проводи его в кабинет, Дарья, а я сейчас.

– А может быть, в другой раз с ним поговоришь, Ваня? – нахмурилась Марина Карповна. – Сейчас бы нам доченьку успокоить? Нелегко ей приходится.

– Вижу, не слепой, – огрызнулся Сафронов. – Вот ты ступай и поговори с ней, как мать с дочерью. Ну а я… Я с Гаврилой потолкую. Давно с ним не виделся, а у меня к нему скопилось очень много вопросов.

* * *

Гавриил Семёнович выглядел раздражённым и обиженным: никогда раньше его не держали за дверью.

Увидев идущего мимо крыльца кучера Сафронова, Лопырёв окликнул его:

– Серафим, любезный, Иван Ильич нынче дома?

– С утреца вроде как дома был, – ответил тот, останавливаясь.

– А в настроении каковом пребывает? – вкрадчиво поинтересовался Лопырёв.

– Не знай, брехать не буду, – снова пожал плечами кучер. – С виду пасмурный, недовольный, но нас, челядь, не бранит.

– Случилось чего? А?

– Ничего покуда не стряслось эдакого, – помотал головой кучер. – Вот как только барыня молодая из Казани приехала, так Иван Ильич настроение своё порастратил маленько.

– Так-так, значит, доченька приехала? – просиял Лопырёв. – А это очень кстати.

– Чего? – округлил глаза кучер.

– Ступай куда шёл, – потеряв к нему интерес, улыбнулся Лопырёв. – А я… А я с Иваном Ильичом сейчас лично побеседую, давненько мы с ним уже не виделись.

* * *

Иван Ильич Сафронов вошёл в кабинет стремительно, как делал это всегда, когда находился в отвратительном настроении. Ожидавший его Лопырёв тут же вскочил и с протянутой рукой поспешил навстречу.

– Ну, чем обязан, Гавриил Семёнович? – сухо поинтересовался Сафронов. – Наверное, ты пришёл, чтобы вернуть мне деньги?

– Позвольте, Иван Ильич, о каких деньгах ты ведёшь речь? – сделал вид, что очень удивился, Лопырёв.

– О тех самых двухстах пятидесяти тысячах, которые ты взял у меня из казны хлыстов перед поездкой в Петербург, – хмуря лоб, напомнил Сафронов.

– Так я это… – заюлил Лопырёв, – всю сумму как есть пустил в дело. Ни копеечки не осталось, Иван Ильич, хочешь выверну карманы.

– Тогда возвращай золотом? – потребовал сурово Сафронов. – Ты же пообещал купить в столице золото и привезти мне!

– К сожалению, дело до покупки золота не дошло, дражайший Иван Ильич, – изобразив скорбную мину, посетовал Лопырёв. – Я всё до копеечки потратил на вызволение Андрона из заточения. Уж не взыщи…

– Из чего я делаю вывод, что ты меня бессовестным образом обокрал, скотина? – закричал, багровея, Сафронов. – Ты загнал меня в долги перед старцем, а сам остался в стороне?

– Да кто же знал, что так всё получится, Иван Ильич? – заёрзал в кресле и захныкал Лопырёв. – Мне же Агафья сказала только пятьдесят тысяч отдать, а с меня все двести пятьдесят потребовали. Вот и пришлось выложить всё до копеечки, а куда было деваться?

– Скажи-ка мне, Гаврила, а почему я должен был платить за «вызволение» Андрона? – сложив перед собой руки, подался вперёд Сафронов. – Он мне эти деньги всучил для покупки золота, да ещё немалый процент пририсовал. Или не так это было?

– Ну… – не зная, что сказать, Лопырёв лишь развёл руками.

– И договор меня подписать обманом заставили, опоив прежде чем-то, верно? – сжал кулаки Сафронов.

– А вот этого я не знаю, – поспешил откреститься от очевидного Лопырёв. – То, что ты подписывал бумаги, я видел собственными глазами, а вот чтобы тебя чем-то опаивали, не видал, ей-богу!

– Согласно условиям договора я обязан вернуть Андрону всю сумму золотом, включая и проценты, – сузил глаза Сафронов. – А как будет учитываться та сумма, которую ты взял у меня из хлыстовской казны и заплатил за освобождение старца?

– Н-не могу знать, – занервничал Лопырёв. – Я же кто во всём этом? Мелкая сошка. Мне было велено так сделать, вот я и сделал.

– Тогда, может, ты мне заплатишь недостающую сумму, Гавриил Семёнович? – осклабился Сафронов.

– Я? – ужаснулся Лопырёв. – А чем? Я же беден как церковная мышь, Иван Ильич?

– Не знаешь чем? – откинулся на спинку стула Сафронов. – Тогда я подскажу тебе, Гаврила. У тебя магазины есть, товара тоже немало. Если передашь мне всё, что имеешь, то будем считать долг твой погашенным.

– Долг? – приторно улыбнулся Лопырёв. – О каком ещё долге вякаешь, Ивашка? Если я тебе что-то должен, то расписку или векселя предъявляй. Ты мне денежки дал под честное слово, а я уже забыл, что оно значит.

– Вот, значит, как ты закудахтал, Гаврила, – проговорил Сафронов, выдвигая ящик стола, доставая револьвер и щёлкая курком.

При виде оружия у Лопырёва вытянулось лицо и задрожали руки.

– Так вот, Гаврила, – продолжил Сафронов. – Или ты находишь деньги и возвращаешь мне сполна всю взятую тобой сумму, или из моего дома ты никогда больше не выйдешь. Я думаю, что поступаю справедливо с тобой, вором, лжецом и жалким пакостником.

– Помилосердствуй, Иван Ильич! – падая на колени, заскулил Лопырёв. – Грех большой на душу примешь, совершив смертоубийство?

– Со своими грехами я сам как-нибудь разберусь, – усмехнулся Сафронов. – А сейчас жду от тебя ответа, мерзавец, что выбираешь – возврат взятых тобой денег или смерть?

– Иван Ильич, миленький, не губи! – скрестив на груди руки, слёзно запричитал Лопырёв. – Я ж не по своей воле. Я ж…

– Рассказывай всё как есть, Гаврила, и не серди меня! – хмуря лоб, потребовал Сафронов. – Кто задумал меня в кабалу долговую загнать – Андрон или вы оба?

– Старец, кто же ещё, – вытирая слёзы, пролепетал Лопырёв. – И другие купцы, коих ты на радениях наблюдал, тоже в кабале у Андрона.

– Вот как значится, – задумался Сафронов. – А для чего он всё это делает?

– А как же ему жить припеваючи и корабль свой содержать? – увидев, что Сафронов положил пистолет на стол, воспрял духом Лопырёв. – На всё денежки надо, и немалые. Андрон сам из купцов выходец и очень хорошо дела вести умеет.

– А для чего он с нами такие дела проделывает? – поинтересовался Сафронов.

– А для того, чтобы денежки с вас тянуть на нужды свои, – вздохнув, признался Лопырёв. – Вот он дал тебе мильён деньгами бумажными, а возвернуть ты ему должен эти денежки уже золотом с процентом немалым впридачу. Кто в выигрыше? Правильно, он. А кто в проигрыше? Правильно, ты!

– Понятно, откажись я тот договор кабальный исполнять, он меня по миру пустит, – ухмыльнулся Сафронов и кивнул всё ещё стоявшему на коленях Лопырёву на кресло. – А как поступают другие купцы, им закабалённые?

Гавриил Семёнович с минуту подумал и заговорил:

– Вот ты подписал договор вернуть всю сумму Андрону сполна, золотом, с процентами, да ещё по первому требованию старца. Исполнить это требование ты не сможешь, так ведь?

– Ну, допустим? – заинтересовался Сафронов.

– Тогда старец делает следующий ход, – продолжил Лопырёв, – он предлагает тебе другой договор, согласно которому ты возвращаешь ему тот самый мильён, а вот проценты выплачиваешь. А это половина твоего месячного дохода. Вот она, кабала, Ивашка. Ты платишь-платишь, а должок всё не тает и не тает.

– Забавно получается, я попал в компанию оболваненных и буду вместе с ними содержать на плаву корабль хлыстов? – недоверчиво покачал головой Сафронов.

– Всё так, всё так, Ивашка, – закивал Лопырёв. – И тебе не выбраться из этого круга замкнутого. А у Андрона на всех нас имеются крепкие рычаги.

– Хорошо, а теперь просвети мою голову ещё вот в чём, Гаврила, – сузил глаза Сафронов. – А почему Андрон всем давал миллион купюрами, а возврат золотом просил? В чём тут подвох, Гаврила?

– Трудно до тебя доходит, Иван Ильич, ох, трудно, – усмехнулся Лопырёв. – Старец деньги бумажные давал, а возврата золотом и бриллиантами требовал, чтобы в мышеловку нас затянуть. Казалось бы, так можно для себя хорошо заработать и долг с процентами вернуть. Но не тут-то было. Дав деньги, он встречался с дружком своим, жидом Давидиком, и называл ему твои имя и фамилию. Давидик другим ювелирам трезвонил и, когда ты шёл у них золото скупать, они специально цены увеличивали.

– Но я мог и в другой город за покупками съездить! – вскинул в недоумении брови Сафронов.

– Я бы старцу о том сообщил, – вздохнул виновато Лопырёв. – А он бы с Давидиком побеседовал.

– Ладно, я тебя понял, говнюк, – процедил презрительно сквозь зубы Сафронов. – А теперь переходи с кресла на стул перед моим столом, живо!

Не ожидавший такого требования Лопырёв замялся. Со страхом глядя на лежащий на столе пистолет, он замер в ожидании.

– Вот тебе бумага, перо и чернила, – положил перед ним лист бумаги, перо и чернильницу Сафронов. – Готовься, писать будешь.

– Писать? – вскинул брови Лопырёв. – А чего писать, Иван Ильич?

– Расписку, что взял у меня для старца Андрона двести пятьдесят тысяч рублей, – ответил Сафронов.

– А для чего это, Ваня? – покосившись на лёгшую на рукоятку пистолета руку Сафронова, поинтересовался, бледнея, Лопырёв.

– Пиши и не спрашивай, гнида! – глянул на него исподлобья Сафронов. – А в конце подпись поставь и число. Число ставь то, когда деньги у меня взял перед поездкой в столицу.

– А если я откажусь писать, Ваня? – полюбопытствовал, беря дрожащей рукой перо, Лопырёв.

– Тогда не оставишь мне выбора, и я застрелю тебя, – с серьёзным лицом предупредил Сафронов. – А прислуга моя перед иконами поклянётся, что тебя сегодня в моём доме не было и что ты давно уже ко мне не заходишь.

2

Старейший в Самаре Вознесенский собор величественно возвышался над окружающим пространством и Волгой.

На обеденный молебен собралось множество прихожан. Службу проводил сам архиерей, и ему помогали несколько священнослужителей. Среди них был и иерей Георгий.

Во время службы архиерей подозвал его к себе и кивком указал на неистово молящегося в притворе человека. Лицо забинтовано, руки тоже, и молился он с такой страстью, словно впервые вошёл в стены храма.

– Обрати на него внимание и побеседуй с ним после молебна, – прошептал архиерей. – Видно, этому прихожанину очень плохо. Судя по всему, он нуждается в заботе и внимании, но… Видимо, стесняется просить об этом.

* * *

Силантий Звонарёв пришёл в собор за час до обедни и, переступив порог, остановился в притворе. Он поступил так, потому что знал – в преддверии храма останавливались некрещеные, кающиеся грешники или те, кто готовился к святому крещению.

Силантий и не помнил, когда в последний раз переступал порог храма Божьего. Погрязшая в грехах душа утратила способность чувствовать блаженство, исходящее отовсюду. С пугающим равнодушием он смотрел на старинные намоленные иконы величественного иконостаса, на лики Спасителя, Богородиц, ангелов и святых угодников из библейских сюжетов, передающих в красках то, что описано словами в Священном Писании.

«На иконах образы изображены в том виде, в каком они снисходили к людям, какими видели их избранные, – вспомнил Силантий слова батюшки во время богослужений. – Так, Троица изображена в том виде, как видел её праведный Авраам. Иисус изображён в том человеческом обличье, в котором жил среди нас. Святой дух принято изображать в виде голубя, так явился он во время крещения Христа в реке Иордан, или в виде огня, который видели апостолы в день Пятидесятницы…»

«Да, наверное, угасла во мне частичка божья, которая тлеет в каждом человеке, – уныло размышлял Силантий о бесчувствии к окружавшим его святыням. – Может быть, сейчас, во время обедни, во мне проснётся, оживёт искорка божья? Я не хочу жить с грешной душой, я хочу очиститься от заполняющей меня скверны…»

Во время богослужения Силантий молился, как ему казалось, искренне и самозабвенно. Он не замечал устремлённые на себя взгляды входящих в собор прихожан и видел только лики святых на иконах.

Вскоре молебен закончился, и Силантий, оставаясь в притворе, хмуро наблюдал, как прихожане выстраивались в очередь перед архиереем, чтобы причаститься и получить благословение. К нему подошёл иерей Георгий.

– Я вижу тебя впервые в стенах храма, раб божий, – тихо сказал он. – Ты родом из Самары или проездом?

– Местный я, самарский, – ответил Силантий. – Родился и вырос в этом городе.

– А в храме уже бывать приходилось? – поинтересовался иерей.

– Приходилось, и не раз, – вздохнул Силантий. – Меня крестили в этих стенах, и венчался я с женой своей тоже здесь.

– И что случилось потом? – глядя в глаза, спросил иерей. – Ты утерял веру в Бога, перестал ходить в церковь и потому сейчас молишься в притворе?

– Нет, всё было иначе, – возразил Силантий. – Я не утратил веру в Бога, а веру свою поменял.

– Ты перешёл в католичество или принял ислам? – заинтересовался иерей.

– Я продал душу Сатане, – ошарашил его Силантий. – Всё потерял и вот кем стал.

Выслушав «прихожанина», иерей растерялся. Он нервно облизнул губы и, не найдя слов, промолчал.

– Впервые после возвращения из ада я нашёл в себе силы войти в храм Божий, – продолжил Силантий. – Думал, в прах рассыплюсь, как только порог переступлю, но…

С трудом оправившись от потрясения, иерей перекрестился и заговорил.

– Господь Бог человеколюбец, – сказал он. – Господь не карает всех без разбора. А грешников великих и отступников на суд свой страшный призовёт и там им ответ держать велит.

– То, что ты говоришь, мне уже слышать не раз приходилось, – ухмыльнулся Силантий. – А когда я под огнём огнемётным в окопе жарился, тогда я понял, что такое ад. Вот и решил я тогда вернуться к Богу, каяться, прощения просить…

– И вот ты в храме Божьем! – оживился иерей. – Пожалуйста, исполняй веленье сердца своего, очищай от скверны душу свою бессмертную.

– Нет, не время ещё, батюшка, – покачал головой Силантий. – Дела у меня ещё остались Богу не угодные. Вот сделаю всё и зараз сполна каяться приду. А уж там видно будет, простит ли меня Владыка Небесный или обратно в ад низвергнет, где мне как раз самое место.

Сказав, он развернулся и направился к выходу, но иерей касанием руки остановил его.

– Послушай, не спеши покидать стены храма, – сказал он. – Может быть, причастие примешь, исповедуешься и снизойдёт на тебя благодать Божья?

– И это мне тоже слышать приходилось, – медленно обернулся Силантий. – И причащался я, было дело, и исповедовался, тоже было. А как всё шло у меня кувырком да наискосок, так и идёт всё. Вот и потерял я веру в Господа Бога, батюшка, а душа моя «бессмертная», как и я сам, обуглилась.

– Но нельзя же так, без веры, жить? – пытался переубедить его иерей. – Ты обозлён на свет белый, на жизнь свою неудавшуюся тоже сердит. А вот всё хорошее, что в тебе осталось ещё, ты не отвергай, а пробуди. Вот тогда и…

– А что такое добро и чем от зла оно отличается? – зло усмехнулся Силантий. – Я теперь таков, каков есть, а ты? Кто ты есть таков, батюшка? Много я знавал попов, кто рясой, крестом прикрывается, речи сладостные воркует, а душа – потёмки. Смрадная душа, слякотная, от которой даже не воняет, а смердит.

– Но ты для чего-то зашёл в храм? – вздохнул иерей. – Что-то привело тебя сюда сегодня?

– Не зашёл, а ноги занесли, – вздохнул и Силантий. – Ежели решусь ещё разок заглянуть сюда, то тогда мы нашу беседу и продолжим…

Он развернулся и пошел к выходу, а иерей в глубокой задумчивости проводил его долгим, полным сожаления взглядом.

* * *

В отвратительном настроении, с задумчивым видом Андрон расхаживал по горнице, время от времени подходя к окну и подолгу глядя на улицу.

Украдкой наблюдавшая за ним Агафья в конце концов не выдержала:

– Ну, чего ты маешься, как неприкаянный, батюшка? Или гостей в рясах поджидаешь?

– Я уже не знаю, каких гостей ждать – или в рясах, или в мундирах жандармских, – огрызнулся Андрон. – Муторно у меня на душе, Агафья. Предчувствие хреновое нутро гложет.

– А ты расслабься и угомонись, – рассудительно посоветовала богородица. – Втемяшь в свою головушку, что всё ладненько сложилось. Девок больше нет, а вместе с ними исчезли все недомолвки и сомнения.

– Это для тебя исчезли, а для меня они как раз добавились, – нахмурился Андрон.

– Ты всё боишься, будто кто-то подглядел за вами, когда вы с Саввой девок на скотомогильнике закапывали? – ухмыльнулась Агафья.

– Да, боюсь, – не стал отрицать очевидного Андрон. – А ещё я боюсь, что за нами подглядывал этот, как его, Силашка Звонарёв. Он вполне мог развернуться по дороге и к скотомогильнику незаметно подкатить.

– Мог, но не подкатил, – вздохнула Агафья. – Иначе уже вся округа гудела б о злодеянии неслыханном, если бы Силантий за вами следил. Он бы тогда девок мёртвых выкопал и бучу поднял.

– А если он девок выкопал, а бучу не поднял? – поморщился Андрон. – Может быть, у него какие-то другие мысли в башке созрели?

– У тебя что, есть причины эдак думать? – насторожилась Агафья.

– И есть и нет одновременно, – пожимая плечами, ответил Андрон. – При встрече я его на разговор сюда пригласил. Он обещал и ещё вчерась явиться должен был. А ведь не приходил. К чему бы это?

– Мало ли к чему, – поморщилась Агафья. – Он ведь шальной весь. У него десять пятниц на неделе, никак не меньше.

– И девок мы поспешили на тот свет спровадить, – с досадой высказался Андрон. – Надо было отвезти их на скит дальний, там и поселить бессрочно. И попы с жандармами дотуда ни в жизнь бы не добрались.

– Не казни себя, Андрон, и не майся, – покосилась на него Агафья. – Некогда тогда думать было. Что сделано, то сделано, и назад ничего не возвернёшь. И девок не жалей, знать судьба их такая.

– Всё одно поспешили мы, – высказался Андрон настырно. – Их в скиту не нашли б. Никто не знает, где он, ни власть церковная, ни власть государственная. Вот только Савва беспокоит меня. Я уж запугал его до чёртиков, но… Возьмёт и ляпнет где-нибудь о том, чему участником был, и туго нам придётся.

– Ты посылал его давеча могилу девок поглядеть, – вдруг вспомнила Агафья. – Так что, он ездил туда или нет?

– Ездил, – буркнул Андрон. – Как вернулся, сказал, что всё в порядке там. И захоронение, и холмик над ним никем не тронутые.

– Вот видишь, всё хорошо покуда и нечего изводить себя попусту, – уцепилась за «добрую весть» Агафья. – А Савву в скит отправь, пусть живёт себе там и на глазах покуда со своим длинным языком не маячит.

– Думал я об этом, но решиться никак не могу, – засомневался Андрон. – Савва бестолковый, со скудным умишком, но с хозяйством нашим справно управляется. А скит… Там сейчас есть кому управляться. – Он исподлобья глянул на Агафью: – А ты… Ты приготовь в узлы кое-какие вещички. Вдруг беда постучится в ворота и нам самим придётся в скиту прятаться.

Стук в дверь заставил Андрона и Агафью отвлечься от разговора и недоумённо переглянуться.

– Кто там скребётся, заходи? – крикнул старец громко. – Мы завсегда привечаем людей хороших.

Дверь открылась, и вошла Пистемея Котова. Она поклонилась в пояс старцу, затем Агафье и сообщила:

– Там барин в коляске приехал, просится с вами повидаться, кормчий.

– Раз приехал, пусть заходит, а не приглашения ждёт, – сказал Андрон, вздохнув облегчённо. – Двери нашего корабля всегда и для всех настежь распахнуты.

Девушка вышла, а старец поспешил к окну.

– Надо же, купец Сафронов не ко времени пожаловал, – прошептал он. – Не вчера и не завтра, а именно сейчас, гнида тифозная.

– А что за чемоданы у него в руках? – глядя в другое окно, удивилась Агафья. – Уж не наши ли?

– Наши, чьи же ещё, – высказался Андрон раздражённо. – Видать, он решительно настроен и говорить с ним сурьёзно придётся.

– А мне как быть? – насторожилась Агафья. – Уйти или здесь, в горнице, остаться?

– За печь ступай и затаись там, – распорядился Андрон, направляясь к двери. – Мало ли чего, а вдруг мне мнение твоё после разговора с ним послушать понадобится.

3

Хозяин ювелирной лавки Давид Соломонович Плешнер, невысокий лысоватый плотный мужчина лет пятидесяти, льстиво улыбался молодой симпатичной покупательнице, стоявшей у прилавка. Она отвела подальше руку с колечком на пальце, любуясь симпатичным изделием.

– Это колечко стоит двести пятьдесят рублей, барышня, – объявил со слащавой улыбкой Плешнер. – Вы только посмотрите, какая великолепная тонкая работа! Оно восхитительно украшает ваш изящный пальчик. Если мне не верите, то пожалуйста, решайте сами.

– Очень красивое колечко, и оно мне очень нравится, – согласилась с ним покупательница, мило улыбнувшись. – Вот только я должна попросить эту сумму у папы. Вы не отложите колечко, пока я съезжу домой?

– Конечно, отложу, барышня! – ещё шире улыбнулся Плешнер. – С вашего позволения я уберу колечко в коробочку, а коробочку с прилавка. И оно будет ждать вас, гм-м-м… Скажем два часа? Вам хватит этого времени, чтобы съездить за деньгами?

Над дверью зазвонил колокольчик, оповестив хозяина лавки о визите ещё одного покупателя. Он поморщился, увидев входящего купца Сафронова.

– Моё вам почтение, Иван Ильич, – с кислой миной «поприветствовал» его Плешнер. – Вы за покупками или справиться о ценах на изделия?

– Пока ещё не знаю, – улыбнулся Сафронов. – Ехал мимо и дай, думаю, зайду. Или вы не рады меня видеть, господин ювелир?

– Как это не рад? – заюлил Плешнер, быстро убирая коробочку с колечком под прилавок. – Я всегда рад покупателям, Иван Ильич! Надеюсь, что сегодня вы у меня чего-нибудь обязательно купите.

– Надеюсь, очень надеюсь, Давид Соломонович, – протянул для пожатия руку Сафронов. – А ещё я надеюсь, что ты предложишь мне сегодня что-нибудь стоящее и не очень дорогое.

– Да разве на вас угодишь, Иван Ильич? – недовольно высказался Плешнер. – Вам что не предложишь, всё дорого кажется.

– Когда мне что-то кажется, я крещусь, уважаемый Давид Соломонович, – поддел его Сафронов. – Интересно, ваши изделия кто-то покупает в Самаре по таким-то ценам?

– Да ведь не только у меня, Иван Ильич, – посетовал с несчастным видом Плешнер. – У других ювелиров тоже цены не ниже. Дела наши сами знаете, всё из рук вон плохо. Сейчас людей интересуют не ювелирные изделия, а митинги и забастовки. Что творится… Что творится, боже ж мой, Иван Ильич!

Он пожал протянутую Сафроновым руку и горестно вздохнул.

– Знаешь, а я помогу тебе, Давид Соломонович, – хитровато улыбнулся Сафронов. – Считай, что тебе повезло, что я не проехал мимо и навестить тебя явился.

– Вы мне поможете? – опешил Плешнер. – Но в чём, позвольте спросить, Иван Ильич?

– Раз у тебя торговля идёт неважно, я куплю у тебя золото и бриллианты на очень большую сумму, – торжественно объявил Сафронов. – Скажем, семьсот пятьдесят тысяч наличными тебя устроят?

Лицо Плешнера сначала вытянулось, затем покрылось капельками пота, и он сделал судорожное глотательное движение.

– Так что, я жду ответа? – требовательно напомнил Сафронов, казалось бы, забывшему о его присутствии хозяину лавки.

– Такая сумма меня устроит, – тяжело дыша, проговорил Плешнер. – И что же вы собираетесь приобрести на такую огромную сумму, Иван Ильич?

– А вот выбор я сейчас сделаю, – заверил его Сафронов. – Давай выкладывай из витрин все свои коробочки с цацками, и мы начнём торговаться. Только выкладывай самые дорогие и ценные вещи, ты меня понял, Давид Соломонович?

Плешнер нехотя стал выкладывать на прилавок драгоценности, исподлобья наблюдая за Сафроновым, а тот тем временем наблюдал за ним.

– Вот здесь ровно на семьсот пятьдесят тысяч, – осипшим голосом объявил Плешнер, указывая на разложенный товар. – Выбирать будете или купите всё сразу, оптом?

Не удостоив его ответом, Сафронов с блуждающей улыбкой рассматривал изделия.

– Позволь, Давидик, а чего так мало побрякушек? – поинтересовался он. – Здесь побрякушек всего на двести пятьдесят тысяч, а ты с меня за них семьсот пятьдесят запрашиваешь?

Лицо Плешнера пошло пятнами, и он стал похожим на глубоко несчастного человека, который вот-вот разразится рыданиями.

– Так ситуация в стране вон какая, Иван Ильич, – заговорил он плаксиво. – Может быть, не сегодня, так завтра на торговле и вовсе придётся крест ставить. Не нужны никому золото и бриллианты. Вы только поглядите на мои изделия, Иван Ильич? А я ведь прошу за них сущий пустяк, жалкие семьсот пятьдесят тысяч.

– А подай-ка мне список с ценами на изделия, Давид Соломонович? – ошарашил его Сафронов. – Я хочу убедиться, что цены предлагаемых мне драгоценных изделий действительно такие, какие ты мне выставляешь на словах, хитрющий жид?

Плешнер занервничал. Он мялся и дёргался, явно не желая предъявлять список чрезмерно требовательному покупателю.

– Список на прилавок, Давид, я требую! – повысил голос Сафронов. – Я покупатель, а ты продавец, и ты обязан предъявить мне список изделий с указанием цен на них!

– Нет сейчас у меня списка в лавке, не обессудь, Иван Ильич, – стал оправдываться Плешнер. – Приходи завтра, и я…

– И ты приготовишь отдельный список, специально для меня, – без труда догадался Сафронов.

– Не веришь мне, к другим ювелирам пойди, – промямлил, бледнея, Плешнер. – И ты убедишься, что цены выросли у всех, не только у меня, Иван Ильич.

– А для чего тогда мне ходить по другим лавкам, раз цены везде одинаковые? – пожимая плечами, сказал Сафронов. – Мы сейчас поступим иначе, самым приемлемым образом, чёрт возьми!

Он повернулся вполоборота и посмотрел на притихшую у окна девушку.

– Дочка, подойди.

Девушка подошла и встала у прилавка рядом с отцом. Плешнер обеспокоенно взглянул на них, и лицо его вытянулось от плохого предчувствия.

– Ты видела все эти побрякушки, Аннушка? – обратился к дочери Сафронов. – Ты запомнила цену каждой из них?

– Да, папа, – ответила она.

– Тогда сейчас бери в руки каждую вещицу, называй её цену, которую называл тебе Давид Соломонович, и откладывай в сторону. А я буду считать, чтобы выяснить настоящую цену предлагаемых мне изделий.

– Не надо, Иван Ильич! – с мольбой в голосе воскликнул Плешнер. – Вот список, проверяй, если хочешь…

Сафронов взял из его руки список и стал сверять по нему каждое лежавшее на прилавке ювелирное изделие.

Плешнер, наблюдая за ним, вытирал с лица носовым платком пот. Анна наблюдала со стороны за ювелиром с едва скрываемым торжеством. Она была довольна разыгрываемым отцом спектаклем и с нетерпением дожидалась финала.

Отложив в сторону последнюю брошку, Сафронов подвёл итог.

– Согласно твоего списку, Давид Соломонович, ты пытался меня облапошить на полмиллиона рублей! – объявил он результат сверки. – Не-е-т, ты не ювелир, а жулик, морда жидовская! Сейчас я выйду из лавки и ославлю тебя на всю Самару, мерзавец! Вот тогда тебе ничего не останется, как закрывать свою торговлю и убираться вон из города. С потерей репутации порядочного человека ты потеряешь безвозвратно все свои связи. Так что на это скажешь, Давид Соломонович?

Плешнер попытался что-то ответить, но из его горла вырывались лишь булькающие звуки.

– Ты, Давид Соломонович, один из богатейших людей Самары, – с издёвкой напомнил ему Сафронов. – А чтобы обладать таким положением, каковое у тебя пока ещё есть, надо иметь незаурядный ум. А вот любой прокол, даже самый мизерный, может лишить тебя этого положения как раз плюнуть. Так чем же привязал тебя так крепко хлыст Андрон, что ты решился рискнуть своим состоянием и положением в обществе?

– Прости, не губи меня, Иван Ильич! – обретя дар речи, с трудом выдохнул из себя Плешнр. – Не со зла я и не наживы ради, поверь. Так получилось, что я не смог отказать Андрону в его просьбе.

– Убедительнее будет твоё раскаяние, если ты мне сейчас скажешь, чем привязал Андрон твою преданность и расторопность, – продолжил настаивать на правдивом ответе Сафронов.

– Дела у нас общие, – с понурым видом ответил Плешнер. – Он же купцом был когда-то, разорился, и вот… Купцы его под разорение подвели, и вот…

– Чего ты заладил вот и вот? – нахмурился Сафронов. – Мстить начал всему купеческому сообществу Андрон, так что ли?

– Да, с этого он начал своё новое дело здесь, в Самаре, – признался Плешнер. – А потом месть отошла на задний план, и он решил на купцах просто зарабатывать.

– Подводить их под разорение? – предположил Сафронов.

– Ну, не совсем, – покачал головой Плешнер. – Андрон привязывал к себе купцов всяческими уловками, входил к ним в долю, ставил под проценты, и…

– И как далеко зашло ваше с ним партнёрство? – не сдержался Сафронов. – Как крепко вы с ним повязаны?

– Долго рассказывать, – вздохнул Плешнер. – Да и зачем тебе всё это? Ты же из купцов, Иван Ильич, а не из жандармерии.

– Да вот любопытный я не в меру, – ухмыльнулся Сафронов. – Уж очень знать хочется, как вы купцов облапошивали.

– Я никак, – попытался откреститься Плешнер. – Это Андрон их немного пощипывает, особо не напрягая. У меня дело своё, ювелирное. Андрону я помогаю только изредка.

– Э-э-эх, что же с тобой делать, Давид Соломонович? – задумался Сафронов. – Ославить на всю Самару? Жандармам на тебя пожаловаться? Или… Или… Даже не знаю, что «или»…

– А ты купи у меня всё золото, которое перед тобой, за двести пятьдесят тысяч, Иван Ильич, – счёл возможным посоветовать Плешнер. – И будем считать, что никаких недоразумений промеж нас не было.

– Заманчиво, но… – Сафронов развёл руками, – в другой раз, Давид Соломонович, в другой раз. Чтобы я всё забыл, ты мне должен рассказать о всех своих делах с Андроном. Начнёшь с того, как он «кормчим» у хлыстов стал. Он действительно считает себя Богом, или…

– Что, прямо сейчас начинать? – удивился Плешнер.

Сафронов посмотрел на притихшую в стороне дочь:

– Аннушка, а нет ли среди разложенных на прилавке вещичек какой-то особенной, которая тебе понравилась?

– Они все мне нравятся, папа, – скупо улыбнулась, отвечая, дочь. – Но колечко, которое мне больше всех понравилось…

Восприняв слова девушки как намёк, Плешнер быстро достал из-под прилавка отложенную Анной вещь и с широчайшей улыбкой протянул коробочку.

– Вот, прими в подарок, барышня, – сказал он. – Носи и вспоминай дядю Давида.

У Анны округлились глаза. Она была удивлена щедростью ювелира. Девушка посмотрела на отца и, увидев его утвердительный кивок, взяла коробочку.

– Может быть, ещё что-то себе выберешь в подарок, милая барышня? – чуть не плача, предложил Плешнер. – Выбирай, не стесняйся, я…

– Нет, колечка достаточно. – И Сафронов посмотрел на Анну: – Ты ступай домой, доченька, а мы тут ещё поговорим теперь о делах с Давидом Соломоновичем. – Он перевёл взгляд на Плешнера: – Я правильно говорю, господин ювелир?

– Да-да, всё правильно, Иван Ильич! – воскликнул возбуждённо Плешнер. – Отныне Андрон сам по себе, а я сам. Кто он мне? Не кум, не брат, не сват. Почему я за него страдать должен? Да, всё правильно, всё правильно, Иван Ильич. Я всецело на вашей стороне и готов оказать любую услугу.

4

Наступившим утром Силантий Звонарёв вошёл во двор дома и, встреченный угрожающим рычанием большого цепного пса, в нерешительности остановился.

– Ну чего ты, пёсик? – сказал он ласково, присаживаясь перед животным на корточки. – Что-то ты сердито гостей встречаешь?

Услышав его голос, пёс перестал рычать, вытянул морду и принюхался. Подойдя к крыльцу, Силантий увидел открывающуюся дверь и остановился. Пожилая женщина, увидев гостя, замерла, с ужасом глядя на него. Мгновение спустя, встряхнувшись от неожиданности, крестясь и охая, женщина попятилась к двери.

– Ты не беспокойся, Вероника Тимофеевна? – сказал Силантий. – Я ваш новый сосед, в доме через дорогу живу.

Перестав креститься и охать, женщина с любопытством уставилась на него.

– Глядеть на меня страшно, это верно, – опередил её вопрос Силантий. – Но я не зверь и не демон. Я покалеченный немцами на фронте инвалид.

– А почему собака на тебя не гавкает? – обретя дар речи, спросила Вероника Тимофеевна. – Кобель наш никого так просто во двор не пускает.

– Так это у него спросить надо, – кивнув на будку, усмехнулся Силантий. – Собаке виднее, кто я. Она чует, что я не со злом, а с добром в ваш дом пожаловал.

Женщина, не спуская с гостя полных страха глаз, осторожно сошла по ступенькам крыльца.

– Я с сыном вашим вместе воевал, с Евстигнеем, – стал объяснять цель прихода Силантий. – Я вот вернулся, а он погиб. Вот я и зашёл рассказать вам о сыне.

– Тогда в избу айда, коли пришёл, – пригласила его женщина. – Отец лежит, хворает он, пусть тоже об Евстигнее послухает.

В углу горницы, на кровати, он увидел мужчину лет семидесяти. По измождённому лицу Силантий сразу же определил, что мужчина тяжело болен.

– Вот, отец, гостя в избу привела, – сказала женщина. – Говорит, что сына нашего, Евстигнея, на войне встречал и даже воевал с ним рядышком супротив немцев.

– Я Силантий Звонарёв из Камышёвки, что с Самарой рядышком, – представился Силантий. – А вы… Евстигней говорил, что вас Тихоном Игнатьевичем зовут, так ведь?

Мужчина приподнял голову, посмотрел в сторону Силантия, но не видел его.

– Верка, а почему собака не гавкала? – крикнул он, ища слепыми глазами жену. – Этот гость через зады, что ли, к нам в избу зашёл?

– Да нет, через калитку, – ответила Вероника Тимофеевна. – А что пёс не тявкнул, и я диву даюсь, впервой с ним такое.

– Меня собаки с детства раннего не кусают, – объяснил Силантий. – Да и не тявкают на меня никогда.

– Верка, как он выглядит, скажи? – спросил Тихон Игнатьевич. – Я его слухаю и будто где-то слыхал голос его.

– Нет-нет, вы не могли меня слышать и видеть, – ответил за Веронику Тимофеевну Силантий. – Мы с Евстигнеем только на фронте познакомились. До войны мы не знались, и я не заходил к вам никогда.

– А чего сейчас пришёл? – «полюбопытствовал» Тихон Игнатьевич. – Об Евстигнее я слышать ничего не хочу. Он для нас ломоть отрезанный.

– Знаю об том, – вздохнул Силантий. – Мне Евстигней рассказывал, что в хлыстовскую секту попал вместе с женой, и вы отреклись от него.

– Верно, отреклись, – выкрикнул в сердцах Тихон Игнатьевич. – Сначала всей семьёй уговаривали его одуматься, а он и слухать нас не хотел. Тогда я на порог ему указал и велел не переступать его больше.

– И об этом Евстегней мне тоже рассказывал, – кивнул, отвечая, Силантий. – Очень горевался, что случилось так. Переживал, что родителей ослушался.

– С гонором он у нас был, – голос Тихона Игнатьевича задрожал. – Всё по-своему выворачивал. На фронт ушёл, даже проститься не заглянул.

– Если бы вы только знали, как Евстигней сожалел об этом, – вздохнул Силантий. – Говорил, что ежели жив останется, вернётся домой, упадёт в ноги родителям и землю у их ног целовать будет, прощение вымаливая.

Из-за спины послышались всхлипывания. Силантий обернулся и увидел плачущую Веронику Тимофеевну.

– Дошла до нас весточка, что погиб сынок наш геройски, – сказала она, вытирая слёзы платочком. – Так это было, скажи?

– Пожог нас немец огнемётом прямо в окопе, – уводя глаза в сторону, сказал Силантий. – Я вот обгорел весь, но выкарабкался, а Евстигней не смог, умер в госпитале.

– Видать, на небесах определено ему было смерть мученическую принять, – вздохнул Тихон Игнатьевич. – И ничегошеньки супротив не поделаешь. А ты…

Он замолчал – перехватило дыхание. Вероника Тимофеевна тут же встала и поспешила в сени. Набрав полный ковш воды, она шагнула обратно к двери, но Силантий преградил ей путь.

– Что с ним? – поинтересовался он озабоченно. – Что за хворь поедает его жизнь?

– Знать не знаю, – всхлипнула Вероника Тимофеевна, и ковш задрожал в ее руке. – Уже год как мается. Изо дня в день всё хуже и хуже становится.

– А началось с чего? – напрягся Силантий. – Не просто же так хворь к нему прилипла.

– А вот как с Евстигнеем рассорился, так почитай и началось, – уныло поведала Вероника Тимофеевна. – Сначала переживал очень, но вида не подавал. А когда Евстигнея в солдаты забрили, вот с тех пор и совсем худо стало. Воду вёдрами глыкать начал, слепнуть, под себя ходить. А теперь вот совсем не видит ничегошеньки, ноги все в язвах, ступить не могёт. Видать, конец его близок, смертушка уже рядышком топчется, вот-вот в дверь постучит своей косой.

Из горницы послышались натужный кашель и протяжный стон. Вероника Тимофеевна взглянула на преградившего ей путь Силантия.

– Посторонись, – сказала она. – Мне Тихона напоить надо.

– И я, пожалуй, пойду, – делая шаг в сторону, сказал Силантий. – В другой раз загляну, ежели впустите.

– Заходи, приветим, – вздохнула Вероника Тимофеевна. – Может, ещё что расскажешь о сыночке нашем. Тоскую я о нём, ох как тоскую.

– Зайду, обязательно загляну чуть позже, – пообещал, тяжело дыша, Силантий. – А сейчас…

Он достал из кармана пакет и протянул его женщине.

– Что это? – удивилась она.

– Деньги, – ответил Силантий.

– Деньги? – ужаснулась Вероника Тимофеевна. – Чьи они?

– Были Евстигнея, а теперь ваши, – ответил Силантий.

– Но где же он раздобыл столько? – прошептала потрясённо Вероника Тимофеевна. – Здесь же не три рубля, а бог весть сколько.

– Берите и не спрашивайте, – вложил в руку пакет Силантий. – Сколько мне передал Евстигней, столько я передаю вам.

Из горницы снова послышались надрывный кашель и мучительный стон. Вероника Тимофеевна вбежала из сеней в дом, а Силантий тяжело вздохнул и покачал головой, выходя на крыльцо.

5

Старец Андрон и Иван Ильич Сафронов некоторое время сидели за столом молча.

«Как же начать этот чёртов разговор? – думал Сафронов, ёрзая на месте. – Ох, как хочется взять его за горло и вытрясти всё дерьмо, которым наполнен под завязку этот паскудный кормчий…»

– Вид у тебя какой-то взбалмошный, Иван Ильич? – заговорил старец, хмуря лоб. – Ты будто чем-то обозлён или встревожен.

– Я и обозлён и встревожен одновременно, – воскликнул раздражённо Сафронов. – Мне не даёт покоя твой интерес к моей личности, Андрон. Почему ты внёс меня в список жертв?

На лице старца отразилось крайнее изумление, и его брови поползли вверх.

– Не понимаю, о чём ты, Иван Ильич? – недоумевал он. – К чему такие непотребные речи? Если ты в чём-то подозреваешь меня, то говори прямо, в чём именно. Я, доверяя тебе как честному человеку и удачливому купцу, передал всю казну общины, а ты подозреваешь меня в жульничестве?

– Я уверен, что ты пытаешься меня надуть и подмять под себя, – решительно заявил Сафронов. – Как выяснилось мною совсем недавно, это твой метод зарабатывать деньги, Андрон.

– Кто втемяшил в твою головушку такую брехню обо мне? – нахмурился Андрон. – Я же по совести с тобой, Иван Ильич, а ты…

– Ты ещё пристыди меня, «кормчий», – огрызнулся Сафронов. – У меня в отношении тебя складывается мнение, что ты не «божий человек», каковым себя перед всеми выставляешь, а обыкновенный проходимец и лживый сукин сын!

Андрон выслушал брошенное обвинение с каменным лицом. Затем он закрыл глаза, что-то прошептал себе под нос и вздохнул.

– Для таких обвинений у тебя, должно быть, есть веские причины? – взглянув исподлобья на Сафронова, зловещим шёпотом поинтересовался он. – Если есть, то валяй, высказывай их, Ваня? Я внимательно тебя выслушаю.

– Что ж, изволь, – краснея от досады, выпалил Сафронов. – Только учти, всё то, что я скажу, я не из пальца высосал.

– Если не из пальца, тогда из чего? – осклабился Андрон. – Ну? Говори? Ты же видишь, я тебя внимательно слушаю.

– До того, как стать «живым Христом» и «кормчим» христоверов, ты был купцом и богатым промышленником, – решительно заявил Сафронов. – Ты был богатым и влиятельным, я такое про тебя слышал. И рудничок у тебя был золотоносный, и копи изумрудные. Твои богатства у многих вызывали зависть и не давали покоя.

– Нашёл что вспомнить, – ухмыльнулся Андрон. – Кто же это вылепил тебе про меня ахинею такую?

– Отпирайся не отпирайся, но всё это было, – уверенно ответил Сафронов.

– Валяй, мели своим помелом дальше, – «дозволил» распираемый гневом старец. – Знать хочу, куда ты клонишь, заходя издали.

– Может быть, тебе напомнить, как тебя разорили и оставили ни с чем? – улыбнулся Сафронов. – Ты хочешь от меня это услышать?

– Не надо, не утруждай себя лишним словоблудием, – поморщился Андрон. – Я очень хорошо помню, как оставили меня без копейки вражьи души.

– Это так ты сейчас говоришь о своих друзьях-собутыльниках? – рассмеялся Сафронов.

– О них, о ком же ещё, – сузил глаза старец. – За счёт моего капитала грелись псы блудливые, а потом…

– Ты потерял всё, но только не мозги, – продолжил Сафронов. – И благодаря своему уму…

– Не надо, не хвали мой разум, Ваня, не то сглазишь, – перебил Андрон. – По делу бреши, покуда слушаю.

– Ты нашёл способ наказать тех, кто тебя разорил, – продолжил с ухмылкой Сафронов. – А вот своё состояние… Твои разорители успели пустить по ветру всё, у тебя отнятое. Ни рудника золотоносного, ни копий изумрудных, ничего. Но ты отомстил, и это грело твоё сердце.

– Допустим, что было так, и что? – процедил сквозь зубы Андрон. – Не пойму, для чего ты рассказываешь мне всё это.

– Оставаться в родном Омске у тебя причин больше не было, – продолжил Сафронов. – Вместе со своим состоянием ты потерял вес и авторитет в обществе промышленников и купцов. Оставалось только одно – искать счастье где-нибудь в другом месте. И ты выбрал большой купеческий город Самару!

– И ты знаешь, почему я так поступил? – поинтересовался с издёвкой Андрон.

– Тебя натолкнула на эту мысль только что освободившаяся каторжанка Фёкла Затирухина, – высказал с улыбкой свою осведомлённость Сафронов. – Ты встретил её в кабаке, всё потерявший, спившийся, несчастный, провёл в её жарких объятиях ночь и, не заметив сам, попал в цепкие коготки этой твари.

– Допустим, и такое было, – занервничал Андрон. – Провёл я ночь с какой-то Фёклой, и на том всё закончилось. Наступило утро, и мы с ней разошлись кто куда.

– Если даже и разошлись вы утречком раненько, но не навсегда, – покачал головой Сафронов. – Прежде ты пересказал Фёкле печальную историю своей жизни, и… Она горячо утешила тебя.

– Кто тебе рассказал всю эту чушь, я пока не знаю, – тяжело дыша, высказался Андрон. – Но он не забыл поставить тебя в известность, что в то время я был женат?

– Вот именно, был, – согласился с ним Сафронов. – Когда ты потерял всё, жена бросила тебя. Забрав сына и дочку, она уехала. Ты же помнишь, жена твоя была очень красивой женщиной и больше всего любила не тебя, а твой достаток.

– Курва, – забыв про свой «сан», выругался Андрон. – Была у меня жена, да сплыла. Тебе легче от этого?

– Фёкле ничего не стоило уболтать тебя переехать из Омска в Самару, – хмыкнул Сафронов. – Ты это хотел услышать от меня, кормчий?

Он замолчал, презрительно глядя на ссутулившегося старца. С красным от гнева лицом, тот смотрел мутным взглядом в точку на стене и что-то шептал, шевеля перекошенными губами.

– А здесь, в Самаре, она свела тебя с кормчим христоверов Прокопием Силычем, – побарабанил пальцами по столу Сафронов. – Тебе ничего не стоило обаять старца и сделаться его помощником.

– Всё, достаточно, заткни своё хайло поганое, – сквозь зубы процедил Андрон.

– Я могу и замолчать, если не хочешь услышать от меня, что дальше было, – с насмешкой отозвался на его грубость Сафронов. – И я совсем забуду твою замшелую подноготную, «кормчий», если заберёшь у меня свою «казну» обратно и вернёшь договор, который подписал я, будучи одурманенным.

– А почему ты решил вернуть мне деньги? – покосившись на чемодан, спросил Андрон. – Ты очень много знаешь про меня и вполне можешь…

– Я купец, а не разбойник с большой дороги! – воскликнул Сафронов, перебив старца. – Мне известен источник твоего дохода, и я не желаю пачкаться о твои грязные миллионы. И я вообще не хочу ничего иметь с тобой общего, забирай деньги и верни мне договор!

– А если я откажусь? – поинтересовался с гадкой улыбкой Андрон. – Как ты поступишь?

– Бучу подниму на всю Самару, – «охотно» ответил Сафронов. – Пожалуюсь властям мирским и духовным. Тебе недавно удалось ускользнуть от кандалов и каторги, а на этот раз не получится.

Старец в течение нескольких минут сидел в глубокой задумчивости. По тому, как вздулись вены на шее и лбу, можно было догадаться, что решение, которое он обдумывал, давалось ему нелегко.

– Что ж, я забираю деньги и отдаю тебе договор, – вынужденно согласился он. – Надеюсь, что на этом мы всё закончим мирно и полюбовно?

– Не сомневайся, – вздохнул облегчённо Сафронов. – Как только я получу договор, то сразу потеряю интерес к тебе и твоей общине.

Андрон с мрачным видом ушёл за печку и через минуту вернулся с договором в руке.

– Все ли деньги на месте? – спросил он, глядя на чемоданы.

– Ровно семьсот пятьдесят тысяч, – ответил Сафронов, доставая из кармана вчетверо сложенный лист бумаги. – А вот расписка купца Лопырёва. В ней Гавриилом Семёновичем собственноручно написано, что он взял у меня двести пятьдесят тысяч рублей, чтобы выкупить тебя из тюремных застенок.

– Что? Так и написано? – удивился Андрон.

– Возьми и прочитай, – усмехнулся Сафронов, отдавая расписку. – Ты мне договор, а я тебе чемоданы и расписку, иначе дело не пойдёт.

Они молча обменялись документами и тут же приступили к их изучению.

– Всё в порядке, – объявил Сафронов, прочтя договор и убирая документ в карман. – Это именно то, что мне нужно.

– Я тоже не имею к тебе претензий, – глухо буркнул Андрон, пряча расписку в карман. – Можешь уходить, скатертью дорога.

Не прощаясь, с видом победителя Сафронов вышел из дома, а Андрон… Он тяжело опустился на табурет и обхватил голову руками.

* * *

Агафья тихо сидела за печкой и внимательно слушала разговор между старцем и Сафроновым, боясь пропустить даже слово.

– Ты всё слышала, Агафья? – не отводя от лица рук, спросил Андрон после ухода Сафронова.

– Да. Беда не приходит одна.

– Ты считаешь, что купец представляет для нас опасность? – убирая от лица руки, спросил Андрон.

– Пока нет, но мы крепко попались к нему на крючок, – высказалась Агафья. – Одному Всевышнему известно, как он поведёт себя дальше.

– А в твою голову не закрадывалась мысль отправить его вслед за девками? – уставился на неё Андрон. – После разговора с ним я только об этом и думаю.

– Уморим его, ещё кто-нибудь появится, – с задумчивым видом отозвалась Агафья. – Не травить же нам весь город. Если девок мы смогли на небеса тихо отправить, то их искать никто не будет. А вот ежели купец помрёт, то полиция обязательно начнёт дознаваться, как и от чего он преставился.

В горнице зависла тягостная пауза. Андрон и Агафья некоторое время в задумчивости сидели за столом, не глядя друг на друга.

– Скажи мне, Андрон, откуда купец всё про нас знает? – спросила старица, подняв тяжёлый взгляд на старца. – Кто мог сказать ему всё это? Мы же уговаривались, что никто не должен знать нашей тайны.

– Я знаю, кто рассказал ему всё о нас, – сказал Андрон, выходя из состояния задумчивости.

– И кто он? – напряглась Агафья, краснея от гнева. – Кому ты выболтал нашу тайну, ишак безмозглый?

– Знаешь что, не забывайся, – буркнул старец угрюмо. – Я не дозволяю…

– Молчи, дурень безмозглый! – повысила голос Агафья. – Из-за тебя мы попали в вонючее болото, и оно всё больше и больше затягивает нас в ил.

– Ну, было дело, проболтался я жиду Давидику о своём житие-бытие, – стал оправдываться Андрон. – Перебрал водки, и на чёртовы откровения потянуло, выговориться вдруг приспичило. А он обещанье мне дал, что всё услышанное от меня навсегда забудет.

– Вот тебе и забыл! – вскричала Агафья раздражённо. – Судя по всему, это он купцу всё рассказал. А ежели до жандармов сей слух докатится? Как считаешь, что с нами тогда станется?

– Чую, уходить нам пора из Самары, Агафья, – уводя глаза в сторону, пробубнил Андрон. – И не только из Самары, а за границу без оглядки драпать. Бедствовать там не будем, денег у нас на десять жизней хватит.

– Уходить, уходить, – озлобленно проворчала Агафья. – Думать давай, как из беды выворачиваться. А за границу бежать с бухты-барахты не получится. Бумажные деньги там не нужны, золото и бриллианты при себе иметь надо.

– А я бумажные деньги в счёт не беру, – огрызнулся Андрон. – У нас и драгоценностей достаточно.

– Это которые в скиту припрятаны? – ухмыльнулась Агафья. – Того золота нам хватит, чтобы жить кое-как и во многом нужду терпеть. Нам во много раз золота больше надо, чтобы жить там припеваючи и ни о чём не думать.

– А мы у Давидика недостающее заберём, – сказал Андрон. – Он рассказал о нас всё Сафронову, а значит, и задолжал нам в полной мере.

– Так он и отдаст тебе своё золото, – усомнилась Агафья. – Он теперь свои богатства так припрячет, что не дотянешься до них никогда.

– А для чего до них дотягиваться, – ухмыльнулся Андрон. – Половина всего, что он имеет, моя. Он много лет от меня кормился, когда у меня рудник был и копи изумрудные. Тогда я песок золотой и камни драгоценные ему передавал, а он из них цацки разные выделывал.

– То счастливое время ушло, забудь о нём, – покачала головой Агафья. – Ты давал ему сырьё, а он из него вещи делал. За сырьё возьмёшь одну цену, а за изделия во много раз дороже. Так что не известно, кто кого кормил, ты его или он тебя.

– Он предал меня, и значит, я заберу у него всё, – угрюмо буркнул Андрон.

– Всё, хватит на сегодня переливать из пустого в порожнее, – встала из-за стола Агафья. – У меня голова от всего разболелась.

– Нет, не хватит! – заартачился Андрон. – Садись, мы не договорили ещё. Капли свои вон выпей, и голова пройдёт. А у меня вот душа болит и сердце ноет. Чем такую хворь вылечишь?

– Про напитки хмельные даже не думай, – строго предупредила Агафья. – Сейчас надо держать нос по ветру и ухо востро. А для души твоей хворой я тоже лекарства найду. Теперь больше не выпущу тебя из-под своего присмотра.

Предупреждение «богородицы» подействовало на старца удручающе.

– Ну вот, опять ты за своё?! – возмутился он. – А между прочим я перед Давидиком раскрыл свою душу по твоей вине. Выпить ты мне не разрешаешь, слушать меня о былом не желаешь, а я… Столько на душе моей накопилось, что выхода требует.

Выслушав Андрона, Агафья побледнела от гнева.

– Когда ты пьёшь, облик свой теряешь и делаешься дурак дураком! – набросилась она на старца. – Язык твой помелом становится и мелет всё, что в башку взбредёт! А пить я тебе не даю потому, что люди божьи спиртное на дух не переносят.

– Божьи люди… Божьи люди… – вспомнив прошлое, поморщился Андрон. – А нельзя было нам как-то иначе тогда поступить?

– Как это? – взглянула недоумённо Агафья.

– Как-как, без хлыстов обойтись.

– А чем это тебе нынешний облик не нравится? – покосилась на Андрона Агафья. – Ты «кормчий», ты «Христос», ты всеми почитаемый старец. Ты уже вжился в свою роль так хорошо, что ни у кого и сомнений не возникает, что ты «святой» человек.

– Всё это так, но у меня внутри странное чувство, – вздохнул Андрон. – Будто я не я вовсе, а какой-то другой человек. От многого приходится отказываться и жить по правилам, мне неприемлемым.

– Зато у тебя есть то, о чём многие только мечтают, – возразила Агафья. – Это власть над людьми и источник дохода. Ты богатеешь, ничего не делая, и спиртное не пьёшь, что делает тебя здравомыслящим человеком.

– Вот и приходится к Давидику изредка в гости хаживать, чтобы страсти накопившиеся унять, – с сожалением высказался Андрон. – Попить вдосталь, поесть чего захочется. А выпьешь, то и на разговоры задушевные тянет. Порой утром вспомнить не могу, чего вечером молол мой язык.

– Как бы то ни было, ко всему готовиться надо, – вздохнула Агафья. – Как к хорошему, так и к плохому. Заодно и к бегству готовыми быть тоже надо, мало ли чего ждёт нас впереди.

– А с Сафроновым и ювелиром что делать? – посмотрел на неё Андрон. – Так и ждать сюрпризов от них?

– Не будем будить лихо, покуда оно тихо, – покачала головой Агафья. – Будем жить, как и жили. Только к жиду своему больше не ходи и к купцу тоже не суйся. Ни Давидику, ни Сафронову, как мне кажется, потрясения и кривотолки ни к чему. Ты не будешь мелькать перед их зенками, они расслабятся и успокоятся.

– Фу-у-у, поговорил с тобой, как водицы святой напился, – вздохнул с облегчением Андрон. – О-о-ох, за тобой, Агафья, я себя чувствую как за каменной стеной.

– Вот и не делай ничего больше, со мной не посоветовавшись, – изрекла назидательно богородица. – Дров наломать легко, большого ума не надо, а вот исправлять потом завсегда сложно.

6

Внезапный удар грома предупредил Матвея Кузьмича и Силантия о надвигающемся ливне.

– Ну, вот тебе, здрасьте, – вздохнул старик, вытягивая из реки удочку. – Впервой за лето на рыбалку выбрался и то не угадал с погодой.

– Не дождь, а ливень сейчас стебанёт, – глядя на небо, сказал Силантий. – Вон туча какая на небесах, почитай весь лес накрыла и деревню нашу.

Отец и сын быстро смотали удочки.

– Шибче, шибче бежим! – выкрикивал Матвей Кузьмич, прибавляя ходу. – Не поспеем из леса выбраться, в грязи увязнем по уши!

Невзирая на возраст, он шагал так быстро по лесной тропе, что Силантий едва поспевал за ним. Стена ливня, рассеиваемая мощными порывами ветра, будто в туман погрузила двор Звонаревых.

– Ну, слава богу, поспели! – поёживаясь от попавших за воротник струек дождя, ухмыльнулся Матвей Кузьмич, выглядывая в приоткрытую дверь сарая. – Эка льёт, как из ведра…

Силантий молча смотрел на пузырящиеся лужи и о чём-то думал.

– В себя никак не могу прийти после похорон девки, – неожиданно заговорил Матвей Кузьмич, глядя на ливень. – Хожу по деревне, и мне всё чудится, будто все мне вслед глядят и пальцами в мою сторону тычут.

– Ты снова заладил, отец? – с укоризной глянул на него Силантий. – Договорились же, что будем думать и говорить только о хорошем.

– А где ты видишь хорошее, – недовольно буркнул Матвей Кузьмич. – А говорю я тебе то, что есть, что меня каждый день огорчает и беспокоит.

Прежде чем продолжить разговор, Силантий не спеша свернул самокрутку.

– Это всё тебе мерещится, что на тебя все смотрят и пальцами тычут, – сказал он, глубоко затягиваясь и выпуская в потолок густую струю дыма. – Наплюй и разотри, вот тебе совет мой. Если и обсуждают нас в деревне, то по-доброму, не матерят и не хают. Кто бы из них отважился «бродяжку» подобрать на дороге и по-человечески похоронить?

– Да-а-а… Никак иначе поступить нельзя было, – вздохнул Матвей Кузьмич. – На девок этих, когда ты их привёз, страшно глядеть было.

– Одну похоронили, а вторая… – вздохнул и Силантий. – Который день лежит и в себя не приходит.

– Доктора ей надо, – покосился на него отец. – Или сюда его везти, или девку к нему в город.

– Нет, нельзя ей в город, так я думаю, – покачал головой Силантий. – Не знаю почему, но…

Он замолчал и затоптал брошенный под ноги окурок.

– Так где же ты их подобрал, сынок? – не выдержал Матвей Кузьмич. – Почему к нам привёз, а мимо не проехал?

– А ты бы проехал? – нахмурился Силантий. – Тебе бы совесть позволила мимо несчастных умирающих проскакать и не оказать им человеческой помощи?

– Да, ты прав, не проехал бы, – согласился отец. – Мы же люди русские, православные, не басурмане какие-то.

Силантий с уважением посмотрел на него.

– Именно так я и подумал, когда в телегу укладывал несчастных и сюда привёз, – сказал он. – Кто как, а я не могу мимо чужой беды пройти, не оказав посильной помощи.

– Да это ничего, переживётся, сынок, – кивнул Матвей Кузьмич. – Только девки эти, гм-м-м… Не беглые ли они преступницы? Вдруг полиция к нам нагрянет или жандармы, не дай бог?

– Вот очнётся другая девушка, у неё и спросим, – уклонился от ответа Силантий. – Она нам точно обскажет, кто есть, как зовут и откуда она. А пока не будем рядить, гадать и ломать над этим головы. Что-то устал я сегодня и спать хочется, спасу нет.

– Что ж, ложись и спи, коли хочется, – вздохнул отец. – Кстати, а чего это ты вчерась в город мыкался?

– Да так, надобность была, – пожимая плечами, ответил Силантий. – В церковь заходил, панихидку заказал по умершей, постоял маленько и образам поклонился.

– А к доктору почему не заглянул? – поинтересовался Матвей Кузьмич. – Ежели помрёт и эта девица и нам придётся её хоронить, что о нас люди подумают? В деревне никто не знает, что она у нас «гостит».

– Был я у докторов, к двоим заходил, – нехотя признался Силантий. – Оба на дела неотложные сослались и ехать сюда не пожелали. Велят её в город везти, а я… А я сомневаюсь, правильно ли это – трясти её в телеге до города в таком бедственном состоянии.

– Да-а-а, не довезёшь ты её эдакую до Самары в телеге, – скребя пятернёй подбородок, согласился Матвей Кузьмич. – Весь дух из неё вытрясешь зараз. А с другой стороны – что делать-то прикажешь? Выживет ли она у нас без докторской помощи?

После ливня выглянуло солнце, и от луж и земли в воздух поднялась бодрящая свежесть.

У порога дома мужчин встретила Марфа Григорьевна.

– Вернулись, рыбаки? – сказала она. – В избе не шуметь, тихо себя вести. Что-то нынче хандрит девица наша.

– Что, худо с ней? – насторожился Матвей Кузьмич.

– А ты не дыми в избе, Силантий, – строго взглянула на сына Марфа Григорьевна. – На улице не зима сейчас, кури там, ежели без табака тошно.

– Ладно, мама, – согласился Силантий. – Так с девушкой что? Уж не помирать ли собралась?

– Типун тебе на язык! – едко прошептала Марфа Григорьевна. – Бедняжка только что глазоньки открыла и в себя пришла.

Скинув сапоги, Силантий поспешил за печь, но мать несокрушимой преградой встала у него на пути.

– А ну стой! – потребовала она. – Деваха уже снова в беспамятстве.

– А она что-нибудь сказала? – прошептал Силантий взволнованно.

– Она что-то про попа, иерея Георгия, лепетала, – ответила Марфа Григорьевна. – То ли звала его, то ли что-то сказать ему хотела. Но я не поняла ничего. Она очень тихо говорила, а я чуток туга на ухо.

Силантий нахмурился. Его озадачили слова матери. Некоторое время он стоял в задумчивости, а затем развернулся и стал натягивать сапоги на ноги.

– Эй, Силашка, куда это ты? – спросил Матвей Кузьмич, удивившись странному поведению сына.

– Сынок, а за стол когда ж? – прошептала Марфа Григорьевна, с недоумением наблюдая за ним.

– Куда-куда, на кудыкину гору я, – огрызнулся Силантий, обувшись. – Не ждите меня, когда вернусь, не знаю, – сказал он, открывая дверь. – А ещё…

* * *

Отпустив извозчика, Сафронов вошёл во двор и улыбнулся. Разойдясь «мирным путём» с Андроном, он чувствовал себя победителем. Разувшись и раздевшись в прихожей, он поспешил в спальню жены. Но путь ему преградила взволнованная дочь.

– Что случилось, Анна? – увидев слёзы на её глазах, спросил Сафронов, чувствуя, как сжимаются внутренности.

– С мамой плохо, папа, – ответила она, поднося к глазам платочек и вытирая слёзы.

– Как это плохо? – изменился в лице Сафронов. – Я же утром, когда уходил, видел её счастливой и улыбающейся.

Дочь всхлипнула и, ничего не ответив, повисла у него на шее. Отстранив Анну, Сафронов повторил попытку войти в «покои» жены.

– Сейчас к маме нельзя, папа, – непреклонно сказала дочь. – Недавно был доктор, сделал ей укол, и она спит.

– Ты говоришь серьёзно, доченька? – спросил он, глядя на неё недоверчиво.

– Такими вещами не шутят, папа, – поджимая губки, ответила Анна.

Она развернулась и вошла в спальню матери, плотно прикрыв за собой дверь. Сафронов некоторое время стоял на месте, и только поднявшаяся по лестнице горничная вернула ему способность мыслить.

– Эй, Глашка, у нас ещё остались бутылки в корзинке с настойкой, которой мы лечились с Мариной Карповной?

– Нет, ни капельки не осталось, Иван Ильич, – ответила горничная. – Я уже и бутылки все выбросила.

– Тогда принеси мне бутылку коньяка, стакан и холодного мяса на закуску, – потребовал Сафронов, направляясь в свой кабинет.

Сам не свой он вошёл в комнату, уселся за стол и в отчаянии обхватил голову руками.

* * *

Наступившим утром Андрон в сопровождении Ржанухина обходил двор, выискивая критическим взглядом видимые недостатки и указывая на них Савве.

– Плетень вон подправить надо, – говорил он размеренно. – Дверь бани ещё чуток и отвалится. Ведро у колодца надо бы заменить…

Он говорил и говорил, а Ржанухин как губка впитывал в себя получаемые указания.

Вдруг калитка открылась перед носом старца, и во двор вошёл Силантий Звонарёв.

– Во как? – оторопел Андрон, остановившись. – Явился не запылился. Я тебя ждал-ждал, все жданки прождал, а ты и не торпился.

– Так что, мне уйти, ежели не ко времени явился? – округлил глаза Силантий.

– Дело твоё, – ухмыльнулся Андрон. – Ты сам волен своим мыслям и своим поступкам.

– Тогда я не уйду, а обращусь к тебе с просьбой, – закрывая калитку, сказал Силантий. – Это как, позволительно?

– Вопросы задавать явился? – осклабился Андрон. – Что ж, милости просим, заходи в избу. На улице я ничего не решаю и разговаривать не люблю.

– В избу так в избу, – пожимая плечами, согласился Силантий. – Мне разницы нет где калякать. Только об Евстигнее Крапивине я нынче ничего рассказывать не буду. Не до того мне, не взыщи.

– Ты вот что, Савва, займись делом, – посмотрел на Ржанухина Андрон. – Вечером проверю. Чтоб всё было исполнено, о чём говорил я тебе.

* * *

Переступив порог, старец и Силантий прошли в горницу и уселись за стол напротив друг друга.

– Матушка у меня захворала, – перешёл к делу гость. – Вот потому и пришёл.

– А почему ко мне, а не в больницу? – удивился Андрон.

– Ездил я в больницу, а там сказали, чтобы я матушку к ним вёз, – вздохнул Силантий. – Доктора ехать в деревню отказываются.

– А я при чём? – прикинулся непонимающим Андрон. – Я бы, конечно, съездил в деревню, но я не доктор и не смогу матушке твоей помочь. Если ты хочешь, чтобы я помолился за её здоровье, то, пожалуйста, помолюсь.

– Ты не доктор, я знаю, но Агафья… – замялся Силантий. – Она, как говорят, толк в целебных травах знает. Вот я и приехал попросить отвара или настойки для мамы моей.

– Ты из-за болезни матушки не приехал, когда я звал тебя? – сузив глаза, поинтересовался Андрон. – Я тебя правильно понял, Силантий?

– Так и есть, – кивнул тот. – Не отходил от матушки, а ей всё хуже и хуже. К докторам везти, боюсь, по дороге помрёт.

– Тогда будем Агафью дожидаться, – вздохнул Андрон. – Есть ли у неё настойка или нет, сказать не берусь. Только она…

«Богородица» вышла из-за печи неожиданно для обоих.

– Как захворала матушка, говори? – спросила Агафья, ставя на стол корзинку, из которой торчали горлышки нескольких бутылок. – А я подумаю, смогут ли помочь ей снадобья мои.

– А что я сказать могу, «богородица»? – уставился на неё Силантий. – В баньке помылась и слегла. А давай я тебя в деревню отвезу, сама поглядишь на матушку.

– Вот ещё, – поморщилась Агафья. – Делать мне больше нечего. Вот корзинку бери и попотчуй её настойками. В бутылках снадобье от всех хворей. Поможет так поможет, а нет… Тогда у неё только одна дорога, в царство небесное.

– Спасибочки превеликое! – воскликнул Силантий, вскакивая. – Пойду я с вашего дозволения, спешить мне надо, не обессудьте.

– А поговорить о Евстигнее зайдёшь? – полюбопытствовал Андрон. – Ты же обещал мне, помнишь?

– Зайду, обязательно, как в городе буду, – пообещал Силантий. – И не только об Евстигнее хочу поговорить с тобой, Андрон. А пока…

Он раскланялся на прощание и поспешил к выходу. Как только за ним закрылась дверь, старица присела за стол напротив Андрона и сложила перед собой руки.

– Гляжу вот на тебя, Агафья, и чудится мне, что ты думаешь о том же, что и я? – взглянул на неё старец.

– Я думаю, что не о матушке он печётся, а о ком-то другом, – пожимая плечами, ответила она.

– Об Евдохе и Марии, – посмотрел исподлобья на Агафью Андрон. – Он их выкопал из захоронения, в избу родителей перевёз, а теперь… Как ты считаешь, они могли выжить после того яда, каковым ты их потчевала?

– Кто его знает, – пожала плечами Агафья. – И на старуху бывает проруха.

– А если считать, что девки выжили, стало быть, наше благополучие и свобода на волоске?

– Как на пороховой бочке мы сидим, если так, – последовал ответ «богородицы».

– Ежели бы матушка его захворала, то он отвёз бы её к врачам в Самару или б врача в деревню привёз, – с задумчивым видом рассуждал Андрон. – А вот девок везти в город не с руки ему.

– Так и есть, не сруки, – согласилась Агафья.

– И как же быть нам теперь? – напрягся Андрон. – Сидеть и дожидаться, когда к нам не попы, а уже жандармы с арестом пожалуют?

«Богородица» не сразу ответила на его вопрос.

– Пошли-ка ты в деревню Савву Ржанухина, – предложила она. – Пусть войдёт в избу Звонарёвых под каким-нибудь предлогом, на матушку поглядит и в обрат к нам с вестями возвращается.

– А если его в избу не пустят? – заинтересовался Андрон.

– Пусть скажет, что я послала, чтобы на хворую поглядеть, – поморщилась Агафья.

– А для какого ляда глазеть на неё?

– Чтобы мне опосля рассказать о её самочувствии.

– А для чего тебе это надо?

– Чтобы новое лекарство изготовить для её лечения и спасения.

Стук в дверь отвлёк их от разговора. Встав из-за стола, «богородица» поспешила за печь, и в это время в дом вошёл купец Сафронов. Он в нерешительности топтался на месте, ожидая приглашения войти, но Андрон не спешил приглашать его в горницу.

– Чего тебе, сукин сын, снова от меня понадобилось? Разве не разошлись наши пути-дорожки по твоему настоянию?

– Ты это, гм-м-м… Не держи зла за вчерашнее, Андрон, – выдавил с трудом Сафронов. – Мало ли что наговорил я сгоряча. Но пойми, не в себе был я.

– Ты только за этим и пришёл? – округлил глаза старец.

– Да нет, гм-м-м… – смутился Сафронов. – Я это… По делу я. Супруга моя снова хворает.

Андрон покосился на печь, за которой сидела Агафья, затем перевёл взгляд на гостя.

– А почему ты к нам за помощью явился? – спросила, выходя из «убежища», «богородица». – Кто тебя надоумил, что мы снимем хворь с твоей жены? Ты к доктору ступай, друг сердечный, они на то и учатся, чтобы людей лечить.

– Да был уже доктор, а толку-то, – с негодованием высказался Сафронов. – Он сказал, что операцию делать надо, а супруга моя ни в какую под нож ложиться не хочет.

– А хворь у неё какая? – заинтересовалась Агафья. – Доктор что говорит?

– Доктор говорит, что щитовидка у неё не в порядке и резать надо её, – пожимая плечами, ответил Сафронов.

– И давно её хворь эта мучает? – поинтересовалась Агафья.

– Да не так чтобы очень, – вздохнул Сафронов.

– А почему ты решил, что я её вылечу? – покосилась на него Агафья.

– Помнится, захворал я, – стал отвечать Сафронов, – а старец мне снадобья твои принёс. Я ими сам вылечился и супругу свою вылечил.

– Дурень ты дурень, купец полоумный, – качая укоризненно головой, проворчала Агафья. – Я ведь снадобье то для тебя, а не для жены твоей готовила. Лекарства мои тебя вылечили, а её – нет.

– Как это? – удивился Сафронов. – Да она ведь расцвела вся и больной совсем не казалась.

– Моё снадобье не вылечило её, а лишь хворь притупило, – пояснила Агафья. – А теперь всё в обрат возвращается.

– Тогда дай мне другое снадобье! – воскликнул Сафронов. – Прошу тебя, молю, умоляю!

– Хорошо, завтра приходи, – вздохнула Агафья. – Изготовлю я тебе настойку, которой супругу свою вылечишь. Но пить то, чего дам, строго по времени надо будет и год целый. Только тогда результат будет.

– Хорошо, матушка! – обрадовался Сафронов. – Сделаю всё, как скажешь!

В душевном порыве он схватил руку Агафьи и попытался её поцеловать. Но она быстро отдёрнула руку и спрятала за спину.

– Не барыня я тебе и не привычна, чтобы руки мне облизывали, – недовольно проворчала она.

– Тогда я пойду? – засуетился Сафронов. – У меня жена больна, и мне поспешить к ней пора.

– Ступай и приезжай завтра вечером, лекарство готово будет, – пообещала Агафья, удаляясь за печь.

Сафронов направился к выходу и, словно что-то вспомнив, обернулся.

– Скажи, кормчий, – обратился он к старцу, – а кого я сейчас у крыльца повстречал? На чёрта больше похож, чем на человека.

– Калеку с войны вернувшегося, вот кого, – ответил Андрон.

– А чего он такой? Весь бинтами обмотанный.

– Обгорел он в окопе, вот и такой. А теперь ступай отсель, Ивашка, некогда мне с тобой тут рассусоливать.

Сафронов вздохнул, пожал плечами и вышел на улицу, а Андрон перевёл взгляд на выглядывающую из-за печи Агафью и поманил её рукой.

– Как тебе всё это понравилось, «богородица»? – сказал он. – Ты что, и впрямь исцелять супружницу этого чёрта безрогого собираешься?

– Собираюсь, и правильно делаю, – подходя к столу, ответила Агафья. – То мы у него на крючке были, а теперь он на нашем. Покуда я лечить его жену буду, он словечка про нас худого нигде и никому не вякнет.

– А через год? – заинтересовался Андрон. – Когда его жена от хвори излечится?

– За год много воды утечёт, – усмехнулась Агафья. – Вот пройдёт времечко, а там поглядим – или огорчимся мы с тобой, или порадуемся.

7

Закончилась обедня. Иерей Георгий следом за прихожанами вышел из собора и не спеша направился к выходу со двора. Неожиданно услышав окрик, донесшийся со стороны заросшей кустами беседки, иерей остановился.

Увидев Силантия Звонарёва, иерей удивился.

– Батюшка, ты можешь уделить мне немного времени?

– Могу, конечно, – с недоумением ответил иерей. – Но почему ты здесь, в беседке? Я тебя не видел среди прихожан во время службы.

– Не смог себя заставить переступить святой порог, – вздохнул Силантий. – Я же оброс грехами, как паршей. Как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают.

Он отступил в глубь беседки, и иерей, восприняв это как приглашение войти, последовал за ним.

– Ты уж извини меня, батюшка, за скрытность такую, – сказал Силантий, глядя на него. – Уж больно приспичило поговорить с тобой в стороне от глаз посторонних.

– Что ж, давай здесь и поговорим, если хочешь, – пожимая плечами, согласился иерей. – Скажи мне, сын Божий, положа руку на сердце, чем ты так взволнован и удручён? Ты будто бесами одержимый.

– А я и есть одержимый, – с усмешкой признался Силантий. – С того самого дня, как на войну попал, будто бес в меня вселился. Не поверишь, батюшка, но до войны я был тих и покладист. А как с горем и кровью свиделся, так будто другим стал, демоном во плоти.

Выслушав его, иерей перекрестился, прочёл тихо короткую молитву и перекрестил Силантия.

– Ну? Говори? – вздохнул он, с содроганием глядя на забинтованное лицо собеседника. – Не могу даже представить, о чём ты собираешься спрашивать у меня.

– А я вот не знаю, с чего начать, батюшка, – хмыкнул Силантий. – Столько всего разного на меня свалилось за последнее время, что мочи нет во всём этом разобраться.

– А ты начинай с того, что на сердце больше всего давит, – посоветовал иерей. – А я послушаю. Мы не будем считать это исповедью, а вот облегчение наша беседа принести может. Я, может быть, смогу помочь твоему разуму разобраться в смятениях твоих.

– Нет, я сейчас не готов к покаянию, – покачал головой Силантий. – Не пришло ещё время душу свою чёрную наизнанку выворачивать. Я вот хочу спросить, как поступить мне в непростом и очень ответственном деле.

Выслушав его, иерей задумался.

– И… Каков совет ты от меня ждёшь? – спросил он.

Силантий вздохнул, пожал плечами, снова вздохнул и, решившись, заговорил:

– Не так давно нашёл я за деревней в лесу двух девиц. Избитые, распухшие, окровавленные… Они выглядели мертвее мёртвых.

Иерей содрогнулся от ужасающей новости, высказанной человеком, отнюдь не внушающим доверия.

– Но они оказались живыми? – с надеждой в голосе поинтересовался он, стараясь сохранить самообладание.

– Если бы, – угрюмо отозвался Силантий. – Одна ни живая ни мёртвая, а вторая… Вторую я с родителями на деревенском погосте похоронил.

– Похоронил, значит, – задумался иерей. – Так ты поступил правильно, с точки зрения христианства и человеколюбия, но… Мирские власти не оправдали бы твой поступок. Кстати, а кого-то отпевать усопшую ты приглашал?

– Нет, не до того было, портиться она начала, – угрюмо буркнул Силантий.

– А в полицию о своей страшной находке почему не сообщил?

– Побоялся, что на меня подумают, заарестуют и в смертоубийстве обвинят, – вынужденно признался Силантий.

– А вот это неправильно, – покачал головой иерей. – Хотя… Хотя я тебя понимаю.

– Вот-вот, и я о том, – вздохнул озабоченно Силантий. – Подумал, схватят меня жандармы, запрут в острог, а там доказывай, что не ишак. Что я скажу им с эдакой мордой? Какая мне вера? Любой злодей супротив меня красавчиком выглядит. Что я ни скажу, всё мимо ушей пропустят, а вот всех собак сразу на мою шеяку свешают.

– И такое может случиться вполне, – вздохнул иерей, признавая его правоту.

– Меня заберут, может быть, и отпустят, но когда это будет? – продолжил Силантий. – Евдокия за это время помереть может.

– Ты назвал девушку, которую у себя прячешь, Евдокией? – насторожился иерей. – Так ты её знаешь?

– Супружница она товарища моего боевого, – признался Силантий. – Евстигнеем Крапивиным его звали. Я ей привет прощальный привёз от Евстигнея, да вот никак передать не смог.

Лицо иерея побледнело, нахмурилось, и он промолчал, о чём-то задумавшись, но…

– А вторую, которую ты похоронил, Марией звали?

– Да, это была несчастная сестра Евдокии, – удивился Силантий. – А ты что, знаешь их?

– Прихожанки мои, – облизнув в глубочайшем волнении губы, ответил иерей.

– Так вот, батюшка, – перешёл к главной причине «визита» Силантий, – думал-думал, гадал-гадал и надумал я тебя просить, чтоб ты по Марии отпевальную прочёл, а Евдокию в город забрал и от лихих людишек спрятал.

Иерей с беспокойством и растерянностью посмотрел на него:

– Ты считаешь, что ей всё ещё угрожает опасность?

– Да, я так считаю, мало ли чего, – утвердительно кивнул Силантий. – На девок кто-то напал, так ведь? Одну жизни лишили, а вторая и сейчас на ладан дышит. Так что мне думать прикажешь, батюшка?

– А сейчас, в избе твоей, никто не появится? – тяжело дыша, забеспокоился иерей.

– Да кто ж знает, – пожимая плечами, выпалил Силантий. – Местные нет, они все, как огня, меня боятся и избу мою стороной обходят. Да и не знает никто, что Евдокия у нас без сознания лежит.

– А посторонние? – спросил иерей.

– Пусть попробуют зайти, – ухмыльнулся Силантий. – Там родители мои завсегда с ней рядышком, а во дворе кобель с телёнка величиной. Кто только сунется без разрешения нашего, враз погибель свою найдёт.

– И всё равно не будем тратить зря время, – встряхнув головой, засуетился иерей. – По пути остальное доскажешь. А сейчас жди меня здесь. Я только в храм схожу, скажу, что отлучусь на сегодня, и едем в твою деревню.

– А может, и доктора ещё какого с собой прихватим? – видя его беспокойство, занервничал Силантий. – Евдокия слаба очень, чуть жизнь в ней теплится, довезём ли до Самары живой?

– Довезём, – ни капли не сомневаясь в своей правоте, заверил его иерей. – Брать доктора… Если брать с собой доктора, то и полицию придётся в известность ставить. Мне-то всё равно, а тебе?

– Нет, – помотал головой Силантий. – Ты давай поспешай, батюшка. Я тебя за воротами обожду.

* * *

Как только телега подкатила к воротам, Силантий потянул за вожжи, и мчавшаяся во весь опор лошадь встала на дыбы. Едва не повалившись на бок и не поломав оглобли, животное удержало-таки равновесие и, коснувшись передними копытами земли, замерло как вкопанное.

Иерей Георгий соскочил с телеги и поспешил к воротам, но Силантий успел остановить его громким окриком.

– Батюшка, стой! – крикнул он, бросая в телегу вожжи. – Я же предупреждал тебя, что во дворе кобель здоровенный. Если он дотянется до тебя, как медведь, поломает и не спасёт ни один святой угодник!

Иерей замер у калитки, коснувшись её рукой, и обернулся. Во дворе пёс загремел цепью и зарычал так, что он в страхе попятился обратно к телеге.

– Добро пожаловать, батюшка, – пригласил его Силантий, загоняя лающего пса в будку. – Ступай в избу и не оглядывайся, а я покуда собачку побегать отпущу.

* * *

Марфа Григорьевна Звонарёва вышла из-за печи с простынёй в руках.

– Ну вот, завтра баньку топить будем, – посмотрела она на сидевшего у окна мужа.

– И как там «гостья» наша? – спросил Матвей Кузьмич. – Пришла в себя?

– Нет, всё ещё где-то там она, – вздохнула Марфа Григорьевна, подняв глаза к потолку. – Глаза закрыты, как дышит, не слыхать, будто не живая вовсе. Аж страх берёт, когда гляжу на неё.

Увидев подъехавшего ко двору сына, Матвей Кузьмич привстал.

– Ого-го! – воскликнул он. – Никак Силашка примчался? Ты только погляди, как он конягу осадил. Бедняга так вздыбилась, будто в небо взлететь собралась.

– А кто это с ним в рясе? – глядя через плечо мужа, прошептала Марфа Григорьевна. – Никак Силашка батюшку к нам притащил?

– Уж лучше бы врача, – проворчал Матвей Кузьмич. – Батюшка он что, только молитву прочитает, и всё на том, а девка-то вот-вот в небеса вознесётся или в ад провалится. Одному богу известно, какая душа у неё – светлая или вся в грехах, как дёготь, чёрная…

Открывшаяся дверь заставила стариков умолкнуть и застыть в ожидании сына и привезённого им гостя.

* * *

Иерей вошёл в избу первым и, переступив порог, остановился и окинул взглядом горницу. Увидев висящие в углу иконы, он трижды перекрестился и тихо, вполголоса, прочитал молитву. Глядя на него, старики Звонарёвы тоже повернулись к образам и перекрестились.

– Ты проходи, батюшка, за печкой она, – легонько подтолкнул иерея в спину Силантий и посмотрел на мать: – Она приходила в чувство за время моего отсутствия?

– Нет, не приходила, – ответила Марфа Григорьевна, косясь на иерея. – Уже который день в себя не приходит, страдалица сердечная.

Иерей, потоптавшись в нерешительности на месте, прошёл за печь. Увидев лежащую в кровати Евдокию, он упал у её изголовья на колени.

– О Господи, страдалица несчастная! – вскричал он с надрывом. – У кого же рука поднялась на тебя? Кто же этот вражина?

Смахнув с лица струящиеся из глаз слёзы, он взял безвольную руку Евдокии и припал к ней губами.

– Ну, ничего, жива осталась и то слава богу, – прошептал он, целуя руку. – Сейчас мы тебя в город увезём, а там… Бог даст, и мы тебя вылечим.

– Ты так говоришь, батюшка, будто души в ней не чаешь, – удивился Силантий. – Ты эдак ко всем прихожанам своим относишься?

– Не о том сейчас говоришь, раб божий, – не оборачиваясь сказал иерей. – Страдалица вот-вот с жизнью распрощается, а ты такие вопросы непотребные задаёшь.

– Да так, вырвалось, прости, – вздохнул Силантий. – Так что делать-то будем? До утра обождём или прямо сейчас в город повезём?

– А есть смысл утра дожидаться? – иерей поднялся на ноги. – Всё равно медленно ехать придётся. Если с вечера поедем, то в самый раз к утру приедем. А если с утра…

– С утра поедем, то к вечеру приедем, – закончил за него Силантий. – А там солнышко печь будет. День обещает быть жарким.

– Вот поэтому мы поедем сейчас, – тяжело вздохнул иерей. – Берём девушку и переносим её в телегу.

– Слышала, что батюшка сказал? – посмотрел на притихшую Марфу Григорьевну Силантий. – Ступай собирай Евдокию в дорогу. А ещё…

С улицы вдруг послышался грозный лай собаки и душераздирающий вопль. Матвей Кузьмич и Силантий бросились к окну.

У ворот огромный пёс Звонарёвых, схватив какого-то мужчину за правую руку, пытался повалить его на землю. Высокий, крепко сложенный незнакомец, громко крича, пытался отбиться от атаковавшего его пса, но у него не хватало сил освободиться от хватки свирепого животного. Усилив натиск, собака повалила несчастного на землю, а он, упав на спину, схватил левой рукой подвернувшийся камень и изо всех сил стал бить им пса по голове. Собака, отпустив его руку, отступила, но только на мгновение. Встряхнув головой и обнажив в оскале свои ужасные клыки, пёс снова набросился на свою жертву. Незнакомец попытался отбиться от озлобившегося пса ногами, но ещё сильнее разозлил животное. Выбрав момент, пёс бросился на незнакомца и впился клыками ему в пах. Дико завыв, мужчина схватил пса за уши обеими руками, и…

* * *

Матвей Кузьмич и Силантий выбежали из избы и поспешили на помощь к истекающему кровью незнакомцу.

– За ошейник хватай его, Силашка, и тащи изо всех сил, а я челюсти разжать попробую! – прокричал на ходу Матвей Кузьмич. – Вот же угораздило обормота этого во двор наш забрести.

– Не с моими руками такого зверюгу за ошейник оттаскивать! – крикнул Силантий, всё же хватая пса за ошейник.

– Давай старайся, Силашка! – выдёргивая из стоявшего рядом пня топор, закричал Матвей Кузьмич. – Или этот пентюх, что во двор к нам забрёл, без хозяйства мужицкого останется! А нас в полицию затаскают, давай, сынок!

Силантий изо всех сил пытался оттянуть собаку за ошейник от её жертвы, но пёс был силён и, злобно рыча, не ослаблял хватки. Матвей Кузьмич попытался вставить лезвие топора между клыков озверевшего животного, но ему никак не удавалось сделать это.

Подвергшийся нападению пса незнакомец уже не оказывал сопротивления. Он закатил глаза и потерял сознание. Матвей Кузьмич, выйдя из себя, изо всех сил ударил пса обухом топора по голове и лишь тогда он, жалобно заскулив, разжал челюсти.

– А ну пошёл на место, язви тебя в душу, стервец безмозглый! – закричал в сердцах Матвей Кузьмич. – А ну марш на место, людоед проклятущий, чтоб тебе…

Он снова замахнулся топором, и пёс, глухо заурчав, понуро поплёлся к будке. Силантий склонился над потерявшим сознание незнакомцем и…

– Савва? Ржанухин?! – воскликнул он удивлённо, узнав хлыста. – Мать твою, да какие бесы притащили тебя сюда, горе луковое?

Ржанухин представлял собой страшное зрелище. Рот перекошен, губы окровавлены, ноги раздвинуты, штаны в области паха залиты кровью. Савва хрипел, стонал, но был без сознания.

– Эх ты, мать твою перемать! – громко ругался Матвей Кузьмич, закрывая вход в будку доской. – Надо же, учудил паскудник. Укусил бы за задницу, и всё на том, а ты… Ты же из мужика поди бабу сделал?

Запертый в будке пёс, чувствуя недовольство хозяина, жалобно поскуливал и не пытался вырваться.

Вышедший из избы иерей поспешил на помощь пытавшемуся поднять Ржанухина с земли Силантию.

– Савва? – воскликнул он. – Это же адепт из секты Андрона. А что он здесь делает?

– Кабы знать, – вздохнул Силантий. – Но сейчас у него не спросишь. Что теперь с ним делать, ума не приложу. Может, ты подскажешь, батюшка?

– Грузим его в телегу, на которой он приехал, и пусть твой отец везёт его немедленно в больницу, – встряхнувшись от замешательства, сказал иерей. – А мы с тобой повезём в город девушку. Сейчас, как ни крути, делать больше ничего не остаётся.

– Да, – согласился Силантий и посмотрел на стоявшего с несчастным видом возле будки Матвея Кузьмича: – Ты что с псом сделал, отец?

– В будке вон запер, – ответил он трясущимися губами. – Понаделал делов, век не расхлебаешь.

– Не он виноват, а я, – вздохнул Силантий удручённо. – Пёс избу оборонял, так ему природой велено. А мне не надо было его с цепи отпускать, тогда и этот растяпа уцелел бы.

– Теперь век его с цепи не спущу, – покачал головой Матвей Кузьмич. – Я его так по башке обухом стебанул, что чудом не прибил животинушку.

– Ладно, одевайся, – сказал Силантий. – Сейчас этого раздолбая в город повезёшь, а мы с батюшкой девушку.

– А что я врачам скажу? – нахмурился Матвей Кузьмич. – Что я им отвечу, ежели вопросы задавать начнут?

– Жив бы остался, – вздохнул Силантий. – Наш пёсик все причиндалы его мужичьи пожевал.

– Дык что врачам сказать, сынок, ежели спросят? – поморщился Матвей Кузьмич. – Я же…

– Скажешь всё, как было, – посмотрел на него Силантий, – что пес наказал наглеца, вошедшего во двор без спроса и дозволения.

8

Кучер остановил коляску у ресторана, и Иван Ильич Сафронов, выйдя первым, помог спуститься Марине Карповне.

– Ты правда чувствуешь себя хорошо, дорогая? – заботливо поинтересовался он. – Ничего тебя не беспокоит?

– Я чувствую себя чудесно, Ваня! – ответила восторженно супруга. – И кушать хочется ужасно. Всё, что ты сейчас закажешь, я съем без остатка, обещаю!

– Ещё бы, – усмехнулся Сафронов, беря супругу под руку, – ты два дня ничего не ела. Может быть, зря сюда приехали? Домашняя пища во много раз лучше и полезней самой изысканной ресторанной.

– А мне сегодня охота в ресторане посидеть и здешней кулинарии вкусить! – капризно возразила Марина Карповна. – Я уже соскучилась по нормальной жизни.

– Питаться и кутить в ресторанах не является признаком нормальной жизни, – усмехнулся Сафронов. – И ещё, дорогая…

Неожиданно распахнувшаяся дверь ресторана заставила его проглотить остаток фразы и отпрянуть в сторону вместе с супругой перед выходящим из ресторана здоровенным мужиком. С сосредоточенным лицом «бородач» выводил из заведения, прижимая к себе, мертвецки пьяного юношу, ноги которого волочились по земле.

Следом за ними из ресторана вышел Гавриил Лопырёв. С раскрасневшимся лицом он костерил пьяницу и едва не прошёл мимо Сафронова и его супруги.

– Вот, полюбуйся, Иван Ильич, до чего я дожил? – остановившись перед ними, указал рукой на юношу Лопырёв. – Ты только глянь на этого расписного обормота, который жизнь свою молодую топит в вине и прожигает её без зазрения совести!

– Не понял, кого ты имеешь в виду, Гавриил Семёнович? – растерялся Сафронов.

– Да вон кого, сына моего непутёвого, Власа! – воскликнул гневно Лопырёв. – Пьёт, гуляет на отцовские денежки, а сам не заработал ни алтына! Никогда бы не подумал раньше, что из моего лапочки-сыночка вырастит такая вот образина!

Он в сердцах повернулся вполоборота к державшему юношу мужику.

– Ну а ты чего замер, Данила? – прикрикнул он. – Вези этого сукина сына домой, занеси его в чулан, а дверь запри на самый большой замок, который только отыщется в доме!

Мужик что-то пробубнил себе под нос и поволок юношу к стоявшей на другой стороне улицы коляске. Лопырёв повернулся к Сафроновым и, обратив внимание на стоявшую тихо женщину, глупо улыбнулся.

– Ах, милейшая Марина Карповна! Вы только что лицезрели причину всех моих несчастий! И не просто несчастий, а позора! Этот юнец, мало того, транжирит мои деньги направо и налево, он ещё пачкает моё имя своим разгульным недостойным поведением!

– А вы жените его, Гавриил Семёнович, и всё уляжется, уверяю вас, – посоветовала Марина Карповна. – Сейчас у вашего сына нет никаких забот, а вот с женитьбой они появятся. Он будет думать не только о себе, но и о своей семье.

Услышав её, Лопырёв на мгновение замер, и широчайшая улыбка разлилась по его лицу.

– Вы и правда так думаете, дражайшая Марина Карповна? – спросил он взволнованно.

– Ну конечно, – натянуто улыбнулась Сафронова. – Только семейная жизнь остепенит вашего, гм-м-м…

– Власа, будь он неладен, – напомнил Лопырёв, мрачнея. – А я ведь подумывал женить стервеца, и даже порядочная девушка есть на примете.

Он покосился на Ивана Ильича, но тот увёл взгляд в сторону.

– Тогда не тяните время, а сватайте ту девушку, – не заметив переглядывания мужчин, продолжила Марина Карповна. – Пока сыночек ваш совсем не спился и его от пагубной зависимости лечить не пришлось.

– Спасибочки за добрый совет, Марина Карповна, – довольно заулыбался Лопырёв. – Завтра, прямо с утра, я поговорю с сыном, и… – Он выразительно посмотрел на Ивана Ильича: – И схожу к родителям девушки, чтобы поговорить с ними и сделать предварительное предложение.

– Ну, всё, нам пора, Гавриил Семёнович, – потянул жену к двери ресторана Сафронов. – Удачи тебе в сватовстве и доброго здравия.

– И тебе спасибочки на добром слове, Иван Ильич, – лукаво улыбнулся, протягивая руку, Лопырёв. – Я сделаю всё, чтобы твои пожелания не прозвучали пустым звуком, обещаю.

Пожимая друг другу руки, они смотрели друг другу в глаза. Взгляд Сафронова метал молнии, а взгляд Лопырёва светился торжеством, перемешанным с лукавством.

Супруги вошли в ресторан и сразу направились в зал, стараясь не думать о неприятной встрече. Лицо Марины Карповны засветилось счастьем при виде окружившего её великолепия, а вот Иван Ильич выглядел хмурым и озабоченным. Разговор с Лопырёвым оставил на сердце тяжёлый, удручающий осадок.

* * *

Около получаса Андрон, заложив руки за спину, с пасмурным видом ходил по горнице. Он ничего не говорил и не задавал никаких вопросов исподлобья наблюдавшей за ним Агафье. Старуха делала вид, что занята разбором трав, разложенных перед ней на тряпочке в букетиках, но на самом деле вся изнывала от волнения.

Старец в очередной раз подошёл к окну и выглянул на улицу, но, видимо, не увидев ничего интересного, снова принялся расхаживать туда-сюда по горнице.

– Ну чего ты мечешься, как неприкаянный, Андрон? – не выдержав напряжения, с укором обратилась Агафья. – Ну не приехал нынче Савва, завтра явится.

– А почему нет его? – нервно дёрнулся Андрон и остановился. – Он уже два раза мог съездить в Камышёвку, глянуть на старуху и вернуться обратно.

– Савва большой, сильный, как медведь, но покладистый и спокойный, – вздохнула Агафья. – Думаю, что его накормили, чаем напоили и спать оставили.

– А я всё больше склоняюсь к мысли, что Савву силой задержали, – присел напротив Андрон. – Почему? А потому, что он девок в избе живёхонькими увидал.

– Вот гляжу на тебя, Андрон, и вспоминаю, как встретились мы с тобой, – заговорила Агафья. – Пьяницей ты был горьким и человечишкой никчёмным. Богатство всё подрастерял по глупости своей, семью потерял и всё, что было можно. А я тогда подумала, что можно тебя в чувство привести и вернуть человеческий облик.

– И что, жалеешь теперь о том? – глянул на неё исподлобья Андрон. – А ведь ничего в обрат не воротишь.

– Нет, не о том я, – прекращая своё занятие, ответила Агафья. – Тогда у нас всё ладненько складывалось. В Самару приехали, делом занялись доходным, и всё как по маслу пошло.

– Да и так, покуда, не всё плохо? – не понимая, куда клонит старица, насторожился Андрон. – Ты же тоже эдак думаешь, Агафья?

– Тогда ты моими мозгами жил, и у нас всё ладилось, – напомнила старица. – Ты кормчим у хлыстов стал, уважением обзавёлся, денежки ручейками в карманы потекли. Вот тогда ты и решил своими мозгами жить, а они у тебя…

– А ну цыц, Агафья! – грубо оборвал Андрон. – Оставь мои мозги в покое! Раз у тебя голова светлая, то почему на каторгу упекли?

– Не раз уж рассказывала, – поморщилась Агафья. – Ты уже всё лучше меня знаешь.

– Допустим, знаю, – осклабился Андрон. – И про то, как ты мужа отравила, знаю. Он выкарабкался, а тебя на каторгу упекли. О том, как ты меня науськала в секту его втереться, тоже помню. Как же можно забыть, как мы с тобой Прокопия Силыча из секты выдавили? Что ещё вспомнить, как считаешь? Может быть, как Прокопий твой с горя оскопился и другую секту собрал?

– Всё, достаточно! – хмуря лоб, процедила сквозь зубы Агафья. – Мужа своего я за дело отравила, сам виноват. Верховодил над хлыстами, деньги имел немалые, как и ты сейчас, миллионами ворочал. А потом с ума спятил. Возомнил, что благодать, видишь ли, небесная на него снизошла, и он честно жить решил, бестолочь безмозглая.

– И ты решила его отравить со злости, – вставил едкую фразу Андрон.

– Что было, то было, – не стала отрицать Агафья. – И за ту свою глупость я сполна наказание понесла. Но покуда на каторге срок отбывала, многое обдумала и многое поняла.

– И потому ты зацепилась за меня, выйдя на волю, – не удержался от колкости Андрон.

– Мне нужно было мужское плечо, – ухмыльнулась Агафья, – на которое я могла бы опереться.

– И опёрлась ты на моё плечо, – хмыкнул Андрон. – Точнее, уселась мне на шею.

– Если бы не я, то ты давно бы уже подох где-нибудь под забором, – огрызнулась Агафья. – Я ввела тебя в круг «божьих людей», научила, как управлять ими, научила, как жить безбедно, не делая ничего. Мы раздавили Прокопия и вынудили его покинуть «корабль». И всего этого тебе мало? С моей помощью ты достиг многого, а сейчас… Сейчас ты меня разочаровываешь, Андрон.

У старца глаза полезли на лоб. Старуха, которую он привык считать своей прислужницей, вдруг показала зубы, и это неприятно поразило его.

– И чем же я тебя разочаровываю, дрянь такая? – воскликнул он возмущённо. – Я по-прежнему скачу с тобой в одной упряжке, дурачу людей, зарабатываю деньги на их суеверии. Так чем же я вызвал твою немилость, ведьма?

– Ты становишься трусом и паникёром, – ничуть не испугавшись его возмущения, возразила Агафья. – Ты вносишь нервозность и сумятицу в нашу жизнь.

– Ну ладно, ладно, не будем ссориться, – пошёл на попятную Андрон. – Мы с тобой одним миром мазаны, и, следует понимать, путь в этой жизни у нас тоже один.

– Тогда уйми гордыню и язык прикуси, – строго выговорила Агафья. – Завтра радения проведём, а то люди беспокоятся и кабы чего не вышло.

– До радений ли нам сейчас? – поморщился неприязненно Андрон. – Сама видишь, как дела складываются.

– Вижу, не слепая, – вздохнула Агафья. – Но мы будем продолжать жить и всё делать как прежде, покуда ничего страшного нас не коснулось. Я тебе настойку приготовила, выпьешь и спать спокойно будешь. А наступит утро, в голову придут свежие мысли. Не зря в народе говорят – утро вечера мудренее.

* * *

Зал ресторана оказался заполненным до отказа. Меж столиков сновали официанты, принимая заказы и принося подносы, заставленные изысканными блюдами.

Иван Ильич подвёл жену к заранее заказанному месту.

– Вот здесь мы и проведём вечер, дорогая, – сказал он. – Надеюсь, что осадок после разговора с пройдохой Лопырёвым быстро растворится в потоке положительных эмоций.

Подошедший к ним официант с приятной улыбкой стал предлагать немыслимые яства.

– Лосося под соусом из омаров не желаете? – спрашивал он. – Олений окорок, жаркое из кабаньей головы, копчёный язык с паштетом…

– И ещё принеси нам пару бутылок старого мурфатларского, – попросил Сафронов. – Прихвати также бутылочку марочного «наполеона».

Вскоре официант выставил на стол с десяток блюд и вежливо раскланялся.

– Прошу, дорогая, – наливая вино, улыбнулся жене Сафронов. – Не берусь судить о качестве продуктов, из которых изготовлено всё это великолепие, но…

– От их вида и запахов я схожу с ума, – прошептала восхищённо Марина Карповна, не отводя восторженного взгляда от манящих яств. – Я… я…

– Давай выпьем, Марина, – усмехнулся Сафронов, – и отдадим должное всему, чего уместилось на этом столе.

Женщина набросилась на еду с такой жадностью, будто не ела несколько суток. Сафронов с удивлением наблюдал за ее необычным поведением.

Марина Карповна осмотрела стол сытым взглядом и смутилась, будто ее уличили в преступлении.

– Чего молчишь, Ваня? – спросила она, краснея. – Ты осуждаешь меня за мою несдержанность?

– Нет-нет, всё в порядке, – ободряюще улыбнулся Сафронов. – И даже не думай, что кто-то наблюдал за тобой со стороны с осуждением. Люди пришли сюда отдыхать и расслабляться, а не для того, чтобы…

– Господи, какая здесь чудесная пища, Ваня! – поверив ему на слово, оживилась Марина Карповна. – Я с ума схожу от восхищения кулинарным искусством поваров ресторана!

– Я рад тебя видеть счастливой, милая, – усмехнулся Сафронов. – Ты сейчас такая очаровательная и молодая.

– А ты сейчас похож на буку, Ваня, – надув губки, «пожурила» его Марина Карповна. – Я не знаю, какими мыслями забита твоя голова, но вижу, они не дают тебе покоя.

– Из головы не выходит эта злосчастная встреча, – вздохнув, признался Сафронов. – Этот омерзительный тип испортил всё настроение.

– Как ты сказал? – вскинула брови Марина Карповна. – А я считала, что вы друзья с Гавриилом Семёновичем. Он такой всегда галантный, обходительный.

– Нет-нет, не сейчас, – поморщился Сафронов. – Давай не будем обсуждать здесь достоинства и недостатки этого господина.

– А что случилось, милый? – поинтересовалась Марина Карповна. – Я что-то о нём не знаю?

Сафронов не сразу ответил на вопрос жены. Прежде он выпил рюмку коньяка и не спеша закусил ломтиком лимона.

– Ты его сына видела, Марина?

Брови Марины Карповны взметнулись вверх.

– Видела, а что? – пожала она плечами. – Несчастный спивающийся юноша. Ему надо жениться, и, может быть, дурь из него выветрится.

– Может быть, а может и не быть, – вздохнул Сафронов. – И женитьба не поможет этому обормоту. Он привык уже прожигать свою жизнь и отцовские денежки, и никакая женитьба не пойдёт ему впрок.

– Дорогой, ты можешь ошибаться, – покачала укоризненно головой Марина Карповна. – Я полагаю, что каждый человек может исправиться.

– А я считаю, что горбатого только могила исправит, – усмехнулся Сафронов. – Не повезёт той девушке, которая станет его женой.

Марина Карповна с укором посмотрела на мужа.

– Послушай, Ваня, нельзя так плохо думать о людях, – хмуря лоб, сказала она. – Мальчик красив, статен, и найдётся не одна девушка, которая согласится стать его женой.

– Та девушка, про которую говорил тебе намёками Лопырёв, никогда не станет женой этого раздолбая, – сузил глаза Сафронов. – Это моё слово, твёрдое и нерушимое.

– Ваня, ты знаешь эту девушку? – округлила глаза Марина Карповна.

– Девушку зовут Анной, и она наша дочь, дорогая, – заявил Сафронов. – А родители…

Выслушав его, Марина Карповна побледнела, и вилка выпала из её руки.

– Да-да, ты не ослышалась, дорогая, – видя, как потрясена жена, смягчился Сафронов. – Лопырёв уже давно донимает меня предложением поженить наших детей. Он сам разорившийся неудачник, а сын… Тебе нужен такой зять, дорогая?

– Ваня, мне плохо, – прошептала сама не своя Марина Карповна. – Быстро расплатись с официантом и немедленно едем домой!

9

Евдокия Крапивина пришла в себя и, с трудом приподняв голову, осмотрелась. Старушка-прислужница, крестясь и что-то бормоча под нос, поспешила к кровати.

– Где я? – прошептала девушка.

– Ты у батюшки иерея Георгия в избе, милая, – улыбнувшись беззубым ртом, ответила старушка. – Ты уже бывала здесь, не узнаёшь, что ли?

– А как я здесь оказалась? – глядя на неё, прошептала Евдокия. – Кто привёл меня сюда?

– Не привели, а на телеге тебя привезли, милая, – вздохнула и перекрестилась старушка. – Чуть живую в избу внесли.

– А откуда меня привезли? – обводя горницу взглядом, поинтересовалась Евдокия. – И сестра моя где, Мария?

– Ой, ничегошеньки я не знаю, милая, – покачала головой старушка. – Не видела я сестру твою. Вот уже скоро батюшка пожалует, у него всё сама и расспросишь.

– Пить, – проведя кончиком языка по пересохшим губам, попросила Евдокия. – Дайте мне водицы попить ради Христа.

Старушка поспешила к столу, взяла бокал, в котором было немного воды, и подала его Евдокии.

– Воды… Ещё воды, всё внутри пересохло, – прошептала она, выпив.

– Дала бы, не жалко мне, – сказала сиделка. – Да вот только дохтор не велел. Он упреждал давеча, что просить ты водицу будешь, но больше глотка давать не велел.

– Глоточек, всего один? – надрывно вымолвила Евдокия. – Всё пылает внутри, сжалься надо мной?

Вдруг послышался звук открываемой двери, и кто-то вошёл в дом.

– О-ох, видать, батюшка вернулся, – с облегчением выдохнула старушка. – Вот он сейчас и облегчит твои страдания, голубушка.

Вскочив с места, она поспешила к двери и тут же попятилась, крестясь и шепча молитву. Вместо ожидаемого иерея в дом вошёл Силантий Звонарёв и остановился у изголовья.

Увидев его, Евдокия в ужасе попыталась перекреститься, но… Издав протяжный стон, она закрыла глаза и лишилась сознания.

Силантий в отчаянии закрыл лицо руками, попятился от кровати, затем развернулся и выбежал на улицу.

* * *

Иерей Георгий открыл калитку и поспешил к крыльцу. Во время молебна он только и думал об Евдокии. Минуло три дня, как он привёз девушку из деревни в ужасном состоянии. Доктор, который осмотрел пострадавшую, категорически потребовал ее немедленной госпитализации, иначе не давал никаких гарантий для её жизни, но…

Услышав всхлипывание, донесшееся из-за стоявшей в стороне от крыльца поленницы, иерей остановился и прислушался. Спиной к нему на пне сидел Силантий с опущенной головой, плечи его вздрагивали.

Горе мужчины сильно тронуло сердце иерея. Он тихо приблизился к Звонарёву и осторожно коснулся пальцами его плеча.

– Что с тобой, Силантий? – с участием глядя на него, спросил Георгий. – Какое горе накатило на тебя? Что вызвало поток слёз?

– Ничего со мной, – тяжело вздохнув, ответил Силантий. – Сел вот на пенёк, войну вспомнил, однополчан павших, и накатило на меня, сам не знаю что.

– Скажи мне правду, Силантий? – усомнился иерей. – Облегчи душу? Ложь она ведь ещё больше бередит душевные раны и обостряет боль.

Силантий молчал несколько минут, затем тяжело вздохнул и заговорил:

– Покуда ты в церкви занят был, батюшка, я решил в твою избу войти, чтобы Евдокию повидать. А тут…

Он всхлипнул и замолчал.

– Продолжай, говори, Силантий? – насторожился иерей. – Выговорись, облегчи душу.

– Я зашёл, а там… – Силантий кивнул в сторону крыльца и продолжил: – Там Евдокия в себя пришла. Глазоньки открыла, меня увидела и сызнова в беспамятство ушла.

– Да, поспешил ты со своим появлением, Силантий, очень поспешил, – вздохнул, глядя на дом, иерей. – Евдокия не видела тебя раньше, а как увидела, то… Но не казни себя понапрасну. Нет в этом случае твоей вины. А Евдокия… Она уже два раза приходила в себя и возвращалась в бессознание. Доктор сказал, что при её болезни так быть должно.

– Старуха выходила и сказала, что всё в порядке с ней, спит Евдокия, – шмыгнув носом, сказал Силантий.

– Вот видишь, – ободряюще улыбнулся иерей, – а ты чего в таком разе себя казнишь?

– Обидно мне, батюшка, ох как обидно! – всхлипнул Силантий. – Почему меня Бог эдак наказал? За что? Уж лучше бы я без рук остался или бы без ног, но с лицом целым. На кого я похож? На оборотня? На вурдалака? На демона? А быть может, на самого Сатану, врага рода человеческого? Устал я уже жить с такой ношей, очень устал. Меня люди за версту обходят и крестятся, ежели пути наши пересекаются. А я… А я нормально жить хочу, в облике человеческом, а не сатанинском.

– А ты помолись Господу и успокоишься, – посоветовал иерей. – И не считай Господа Бога виновником увечий своих. Хуля Господа, ты Сатану в свою душу впускаешь, отсюда и горе твоё не тает, а растёт и увеличивается. К тому же Господь если от увечий тебя не уберёг, зато от смерти спас. Доктор, который тебя осматривал, что говорил? А говорил он, что с такими ожогами, как у тебя, люди не выживают, вспомни?

– А разве я просил Бога спасать меня в таком обличье? – огрызнулся угрюмо Силантий. – За что он наградил меня эдакой жизнью постылой? Я ведь…

Силантий вздрогнул, закачался на ослабевших ногах и, схватившись за грудь обеими руками, тяжело опустился на пенёк. Его дыхание сделалось тяжёлым и хриплым.

– Что с тобой? – почувствовав неладное, забеспокоился иерей.

– Сам не знаю, – прохрипел в ответ Силантий. – Дышать тяжело и зрения нет.

– Сиди здесь и Богу молись! – воскликнул иерей возбуждённо. – Я сейчас выбегу на улицу и в помощь кого-нибудь кликну. Потерпи, Силантий, сейчас мы в дом тебя заведём.

– Не надо, не спеши звать кого-то, батюшка, – попытался остановить его Силантий. – Ежели смерть пришла, значит, я отмучился. А ежели…

Он замолчал, захрипел и повалился на землю. Иерей присел рядом, нащупал пульс и, подхватив Силантия под руки, поволок к крыльцу.

* * *

У ворот молельного дома остановилась коляска. Агафья расплатилась с извозчиком и, тяжело ступая онемевшими за время поездки ногами, направилась к калитке.

Андрон поджидал «богородицу» у крыльца.

– Ну? – остановившись перед ней, спросил он. – Не томи, выкладывай, чего наездила.

– Правду сказала Сонька Рябова, – ответила Агафья. – В больнице наш Савва. Меня к нему не пустили, плох он. И никого к нему не пускают в палату, акромя докторов и медсестёр.

– Сонька ещё говорила, будто жив он едва остался, крови много потерял? – буравил её взглядом Андрон. – Так ли это, узнала ты?

– Собака его эдак искусала Силашкина, – сказала Агафья. – Операцию делали. Он ещё вставать и ходить самостоятельно не могёт.

– А Сонька? – поморщился Андрон. – Надо б ей наказать, чтобы поговорила с Саввой. Пусть разузнает, что почём. Как его угораздило дурня так вляпаться? Эдакий медведяка, а от собаки отмахнуться не смог.

– Соньке я уже наказ дала, – вздохнула Агафья. – Она нынче на дежурстве в больнице. И в самый раз санитаркой в хирургическом отделении трудится, где Савва лечение проходит.

– Э-э-эх, какую голову надо иметь, чтобы эдак врюхаться, – покачал досадливо головой Андрон. – Ну разве ему не пришло в башку дурью, что в каждом дворе деревенском собака есть, а то и не одна?

– Ладно, будя причитать, – направляясь к крыльцу, сказала Агафья. – Савва сам виноват, голова садовая. Беду себе нажил, а главного поди и не вызнал: для кого Силантий у меня лекарство взял – для матери или для девок?

– А что делать? – забеспокоился Андрон. – Ещё кого-то послать к Силантию в «гости»?

Дойдя до крыльца, Агафья остановилась и посмотрела на старца.

– А толку-то? – хмыкнула она язвительно. – После случая с Саввой Силашка поди обо всём позаботился. И девок увёз, и мать его ежели даже и впрямь хворая была, то уже выздоровела поди.

– Должно быть, так оно и есть, – согласился Андрон. – Силашка вон как за настойками твоими прискакал, когда приспичило. Поди быстрее лошади своей бежал. А сейчас и носа не кажет. К чему бы это?

«Богородица» не ответила на его вопрос и вошла в дом.

– А может, и боится показываться после того, как его собака Савву покусала, – сказалась Агафья, присаживаясь у стола. – Отвёз его в больницу, передал докторам с рук долой и айда обратно, в Камышёвку свою убогую.

– Как бы то ни было, но отовсюду сейчас опасность подстерегает нас, – вздохнул Андрон. – Подошвами чувствую, что землица вот-вот заполыхает под нами.

Агафья одарила его тяжёлым взглядом и едко ухмыльнулась.

– Не канючь, слухать тошно, – сказала она. – Ты лучше о ювелире своём подумай, как долг у него забрать. Случись чего, не приведи Господи, так и останемся мы ни с чем.

– Так уж и ни с чем, – перестав ходить по горнице, остановился перед ней Андрон. – У нас вон денег целый миллион. Нам их на всю жизнь с лихвой хватит.

– Хватит не хватит, это ещё бабка надвое сказала, – возразила Агафья. – Старец Григорий что тебе в письме отписал? Что трон под царём качается. А на улицах что творится, погляди? У нас в Самаре кругом стачки и забастовки, а в Москве и Питере того пуще, к гадалке не ходи.

– А деньгам что с того? – огрызнулся Андрон. – Деньги, они всегда и везде деньги.

– Это как сказать, – покачала головой Агафья. – Золото и бриллианты – вот что есть деньги всегда и везде. Только драгоценности в любой стране настоящей ценностью обладают. Вот это себе уясни. Ты лучше свой мильён на золото и брильянты поменяй и запрячь всё подальше. Ежели бежать из России придётся, чтоб драгоценности под рукой всегда были.

Выслушав её, Андрон уселся за стол и стал тереть виски кончиками пальцев. Он нервничал, и наблюдавшая за ним проницательная старуха заметила это.

– Пробовал так сделать через Ивашку Сафронова, сама знаешь, – сказал он, глядя не на «богородицу», а куда-то в сторону. – Вот только раскусил он меня и ужом вывернулся.

– Не в нём сейчас дело, не в Ивашке, – постучала ладонью по столу «богородица». – Вывернулся, значит, не таков глупец, как те, кого тебе объегорить удалось. Ты сейчас не об Ивашке думай, а деньги наши бумажные в золото и драгоценности обращай. Долю у еврея-ювелира заберёшь, мильён наш в золото обратишь, вот тогда и о загранице думать в самый раз пристанет.

– Ты как всегда дело говоришь, Агафья, – одобрил Андрон. – На днях я Плешнера навещу и потребую вернуть мою половину.

– Только золотом и брильянтами возврат требуй, не бумажками, – предупредила Агафья.

– А на бумажный миллион я позже у других ювелиров золота накуплю, – согласился с ней Андрон.

– Вот прям завтра и начинай, – вздохнула Агафья. – Сейчас война, что-то зарабатывать возможности нет. А вот потерять всё возможностей сколько угодно. Это я к тому, что пришло для нас то самое время собирать камни. Вот и займёмся этим, покуда оно мимо не прошло и не оставило нас с тобой без гроша в кармане.

10

Осмотрев быстро Евдокию, доктор внёс в тетрадь короткую запись и посмотрел на стоявшего рядом иерея.

– В себя приходила?

– Да, трижды, и всякий раз в моё отсутствие, – ответил иерей.

– Она всегда в таком состоянии, как и сейчас?

– Да, ухудшений не замечено.

Внеся в тетрадь последние записи, доктор перешёл за печь к кровати Силантия Звонарёва и склонился над ним.

– За тридцать лет своей медицинской практики я впервые вижу, гм-м-м… такого удивительного пациента, – сказал он, беря его руку и пытаясь нащупать пульс. – Я даже не знаю, как к нему относиться и с чего, гм-м-м… с чего начать осмотр.

– Может быть, для начала облегчить его страдания? – посоветовал иерей. – На мой взгляд, жизнь его висит на волоске, и…

– Я не нуждаюсь в ваших советах, батюшка! – обиделся доктор. – Раз вы вызвали меня к больным, значит, доверяете моему опыту и профессионализму. Сейчас я сам решу, что мне делать, а вы… Вы мне будете помогать по необходимости с вашей милейшей старушкой.

Осторожными движениями доктор снял с головы Силантия бинт, и освободившееся лицо повергло его сначала в шок, а затем в ужас.

Иерей, глядя на Силантия, перекрестился и зашептал молитвы. Старушка-прислужница тоже стала креститься, пятясь за печь.

– О Господи, да это не лицо, а сатанинское рыло! – прошептал сам не свой от увиденного доктор. – По сравнению с тем, что я вижу сейчас, с забинтованным лицом этот, гм-м-м… выглядел просто красавчиком?

– Не его вина в том, – вступился за Силантия иерей. – Это он с войны таким пришёл. Он рассказывал, что их немцы там, в окопах, пожгли огнемётами.

Доктор расстегнул ворот гимнастёрки больного, и иерей поспешил ему на помощь.

– Матерь Божья! – не удержался от восклицания доктор, увидев тело Силантия. – Да у него не тело, а сплошной ожог. Как он жив остался, Боже милостивый?

– Действительно, – покачал головой иерей, – не тело, а корка. Разве возможно не только жить с такими ожогами, но и двигаться?

– Это уму невообразимо, – прошептал озадаченно доктор и перекрестился. – Глядя на это, гм-м-м… Глядя на это существо, можно уверовать как в Бога, так и Сатану! Не знаю, кто из них помог этому несчастному выкарабкаться и избежать смерти.

Он осторожно провёл указательным пальцем по твёрдому, как черепаший панцирь, телу Силантия.

– Точный диагноз у этого, гм-м-м… с натяжкой сказать человека, установить сложно, – покачал он головой. – Но предварительный будет таков – у него инфаркт. Возможность остаться в живых одна – незамедлительная госпитализация.

– А девушка? Как же она? – опешил иерей.

– А при чём здесь девушка? – недоумённо посмотрел на него доктор. – Девушка в полном порядке. Не сегодня так завтра она придёт в себя. Лекарства давайте ей в точности так, как мною прописано.

– Тогда что, я иду искать мужиков, чтобы вынести Силантия из дома и уложить в коляску? – посмотрел на него вопросительно иерей.

Силантий пошевелился в кровати, чем привлёк к себе внимание мужчин.

– В больницу я ни ногой, – прошептал он едва слышно. – Лучше сразу в яме сливной утопите. А ты, батюшка, дозволь мне денёк в твоих хоромах отлежаться. К вечеру или к утру я оклемаюсь. Со мной такое уже случалось, и ничего. Я и на этот раз выкарабкаюсь, всем назло, кто моей погибели желает.

* * *

В полдень, после приёма пищи, Иван Ильич Сафронов, его супруга Марина Карповна и дочь Анна задержались за столом.

Некоторое время, пока прислуга убирала со стола, они сидели молча, думая каждый о своём.

– Папа, мама, что-то вы какие-то молчаливые сегодня, – сказала девушка, когда они остались одни. – Может быть, какая-то кошка между вами пробежала, а я ничего не знаю?

– Успокойся, доченька, у нас с папой всё в порядке, – заверила Марина Карповна.

– Тогда я рада за вас, – вздохнула Анна, вставая. – Пойду книгу почитаю, что-то скучновато мне рядом с вами.

Она вышла из комнаты, а Сафронов и Марина Карповна переглянулись.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Ваня? – хмуря лоб, спросила Марина Карповна, глядя на мужа.

– Ничего, – вздохнул Сафронов. – Разве только то, что ты сегодня прекрасно выглядишь, дорогая.

– Я не об этом, – поморщилась Марина Карповна.

– Тогда о чём? – с кислой миной сказал Сафронов. – О Гаврииле Лопырёве? Поверь, он не стоит того, чтобы мы вспоминали о нём и его оболтусе сыне даже изредка.

– И всё же, Ваня? – выразительно посмотрела на него Марина Карповна.

– Ну хорошо, я скажу тебе, что знаю, – пожимая плечами, хмыкнул Сафронов. – Этот проходимец Лопырёв мечтает женить своего непутёвого Силантия на нашей доченьке, и ты это знаешь.

– Да, с твоих слов, – поморщилась и кивнула Марина Карповна.

– Он уже делал мне такие намёки, но я не давал ему никаких обещаний. Пока я жив, этого не будет! – в сердцах воскликнул Сафронов. – Гаврила весь немалый капитал по ветру пустил, а теперь женитьбой мыслит свои плачевные дела поправить!

Заметив нервозное состояние, охватившее мужа, Марина Карповна решила сменить тему.

– Ну да ладно, – тихо сказала она. – Шут с ним, с Лопырёвым. Раз зашёл разговор о будущем нашей доченьки, так давай поговорим о ней.

Взглянув на неё, Сафронов вскинул удивлённо брови.

– А разве есть такая необходимость? – спросил он.

– А ты как считаешь, Ваня? – ответила Марина Карповна. – Доченька наша выросла, заневестилась. Ну не получилось с учёбой, так бог с ней. Ей о жизни дальнейшей надо думать и нам вместе с ней.

– Но я не готов говорить об этом именно сейчас, – поморщился Сафронов. – У меня даже мысли не возникали о замужестве Анны, и вдруг… – Он замолчал и развёл руками.

– Нет, Ваня, мы поговорим об этом, – настоятельно потребовала Марина Карповна. – Давай-ка воскресим в памяти все порядочные семьи Самары.

– И поедем сватать того, кого выберем, – с сарказмом огрызнулся Сафронов.

Марина Карповна не отреагировала на его колкость и продолжила:

– Сначала выберем повод для знакомства юноши и нашей дочки, а затем… Дальше жизнь покажет, что и как будет.

– А с Лопырёвым как же? – ухмыльнулся Сафронов. – Его будем вносить в наш список претендентов на руку нашей дочери?

– Нет, Влас Лопырёв, безусловно, отпадает, – поморщилась Марина Карповна. – Если сын Гавриила Семёновича вырос пьяницей и лоботрясом, значит он таким и останется до конца жизни.

– В чём-чём, а в этом я с тобой согласен, – вздохнул сокрушённо Сафронов. – Ну так что, с какой фамилии начнём составлять свой список?

* * *

Силантий Звонарёв пришёл в себя вечером. Острая боль ушла из груди, и лишь незначительным потягиванием сердце напоминало о себе. Силантий убрал с лица прикрывающий глаза кусок марли и вздрогнул от неожиданности, увидев склонившуюся над собой Евдокию.

– Ты чего? – прошептал он тихо.

– Я? – Евдокия отпрянула, выпрямилась, но от кровати не отошла.

– С тобой всё в порядке? – попытался привстать Силантий, но у него не получилось.

– Да, со мной всё хорошо, – ответила тихо Евдокия.

– А я вот спёкся, – вздохнул Силантий. – Чуток бы, и всё. Спасибо батюшке, в избу свою затащил и уголок выделил.

– Ты Силантий? – поинтересовалась Евдокия. – Это про тебя мне сестра рассказывала?

– Наверное, – снова вздохнул Силантий. – Надо же, я ещё осенью из госпиталя вернулся, всё тебя хотел повидать, а довелось вот только что.

– Сестра мне говорила, что ты с Евстигнеем моим воевал. И ещё о другом рассказывала.

Она замолчала и, явно волнуясь, с трудом проглотила слюну.

– Вижу, боишься ты меня, Евдокия, – прошептал Силантий. – Но это только лик мой страшен. А в душе я тих и скромен, как Евстигней твой. Ты ещё не забыла его?

– Нет, не забыла, – тяжело дыша, сказала Евдокия. – Мы будто вчерась с ним расстались.

– Знаю, что не лукавишь, – прошептал печально Силантий. – Мне сестра твоя рассказывала, как ты на почту бегала, весточку от мужа ждала.

– Так ты и правда сам видел, как Евстигней мой погиб? – спросила Евдокия, смущаясь и краснея. – Сестра моя…

Она осеклась и замолчала.

– Да ты не стой столбом рядом с кроватью, красавица, – вздохнул Силантий. – Про Евстигнея послушать хочешь, добро, расскажу. И на вопросы твои отвечу, ежели мочи хватит. Ну а не хватит, не обессудь. Сама видишь, каков я…

Он хотел ещё что-то сказать, но не смог. Сильное волнение вызвало одышку. Силантий стал ловить ртом воздух, пытаясь раздышаться, но не мог. Приступ усиливался.

Увидев, что с ним творится неладное, Евдокия растерялась. С трудом переставляя ноги, она подошла к столу и стала перебирать разложенные на нём лекарства, пытаясь разобраться, какое из них дать Силантию. Из сложной ситуации её вывел голос больного, который попросил принести воды.

Евдокия схватила кружку с водой и поднесла к губам Силантия. Он с трудом сделал несколько глотков и глубоко вздохнул.

– О-о-ох, полегчало маленько, – прошептал он. – Будто не колодезной, а живой водицы испил из твоих рук, красавица. А я именно такой вот тебя и представлял себе, когда Евстигней о тебе рассказывал. Какими словами нежными он тебя описывал, что мне эдаких и не приходилось слышать никогда ранее.

Он замолчал и снова попросил воды. Евдокия поднесла к его губам кружку, и Силантий с трудом сделал ещё несколько мелких глотков.

– Каялся он, горевался, что тебя к хлыстам свёл, – тяжело дыша, продолжил он. – Страдал он безмерно и переживал шибко. Говорил, что с войны вернётся, заберёт тебя и жизнь новую начнёт. А оно вон как вышло… Пожёг нас ворог огнём в окопах. Евстигней, как и все наши, кто в окопе был, все отдали богу души. А я вот выжил.

– А я вот не верила, что погиб Евстигней, – всхлипнула Евдокия. – Я думала, что забыл он меня.

– Нет-нет, не забыл, не думай эдак, – заверил Силантий. – Он каждый день тебя вспоминал и Богу молился. А ещё он письма тебе писал, верь не верь, я сам видел.

В дом вошла старушка-прислужница. Увидев Евдокию, сидящую у кровати Силантия, она заохала и замахала, как крыльями, руками.

– Ну на минуточку выйти нельзя, Господи! – запричитала она. – В постель, в постель ступай, голубушка! Его нельзя сейчас теребить, дохтор не велел!

Евдокия встала и отошла от кровати. Старушка взглянула на Силантия и снова замахала руками.

– Господи, и этот с душой прощается! – воскликнула она. – Владыка Небесный, спаси и сохрани его!

Крестясь и нашёптывая молитву, она поспешила к столу, взяла один из пузырьков с лекарствами, капнула несколько капель в кружку с водой и поднесла её к губам уже хрипящего Силантия.

– Испей, испей лекарство, сердечный! – едва не плача, просила она. – Очнись, не помирай, ты же…

Вместе с Евдокией они влили лекарство в рот Силантия, и через минуту приступ купировался. Сначала исчезли хрипы при дыхании, затем выровнялось и само дыхание, еще минуту спустя Силантий провалился в глубокий сон.

Облегчённо вздыхая, старушка встала на колени перед иконами и стала возносить Богу горячие молитвы. Глядя на неё, Евдокия встала рядом, и слова благодарности растеклись по избе.

11

В девять часов утра Давид Плешнер открыл свою лавку и, ввиду отсутствия покупателей, уселся за прилавок. Он взял золотую брошь, приобретённую два дня назад по дешёвке, и принялся старательно полировать её, придавая товарный вид.

Открылась дверь, и в лавку вошёл посетитель, о чём ювелира предупредил подвешенный над дверью колокольчик. Плешнер лениво поднял взгляд, узнал старца Андрона и мгновенно вскочил на ноги.

– О-о-о, какой дорогой гость у меня сегодня! – воскликнул он со слащавой улыбкой. – Милости прошу, Андрон! Сейчас я стульчик тебе вынесу! Я сейчас… Я сейчас…

– Не надо, не суетись, Давидик, – остановил его Андрон. – Я только на минутку к тебе заглянул.

– Ну, как скажешь, как скажешь, – «погрустнел» Плешнер. – Может быть, в подсобку пройдём? Я там чаем тебя угощу. Замёрз поди в санях-то, пока из Зубчаниновки в город ехал?

– Не замёрз и не чаи распивать я к тебе пожаловал, – отказался Андрон. – Хочу знать, Давидик, как дело твоё процветает? И про долю свою услышать хочу. Как она множится и приумножается.

У Плешнера вытянулось лицо.

– Да ты что, Андрон? – промямлил он плаксиво. – О каком таком процветании ведёшь речь? Да я сейчас концы с концами еле свожу. Только на кусок хлеба без масла с трудом зарабатываю.

– Не сетуй, не сетуй, Давидик, – ухмыльнулся Андрон. – Меня ты не проведёшь, я тебя давно знаю.

– Ты же по улицам ходишь, Андрон, и видишь сам, что там происходит, – заюлил Плешнер. – Осень к концу идёт, уже снежок выпал, мороз на улице, а на каждом углу стачки и забастовки так и продолжаются. Никакой холод людей не держит. Приличные люди интерес к золоту и драгоценностям потеряли и к нам, ювелирам, сейчас редко заходят.

– А ты не пудри мне мозги, Давидик? – не поверил ему Андрон. – Я тоже, как и ты, в Самаре живу и всё не хуже тебя вижу.

– У каждого человека свой взгляд на жизнь, Андрон, – вздохнул Плешнер. – А мы, евреи, прозорливее всех ныне живущих. Мы чувствуем опасность не только за версту, но и глазами и душами.

– Да, в чутье собачьем вам не откажешь, – согласился Андрон. – Но это дела не меняет. Ты, Давидик, сделай милость, отчитайся передо мной о состоянии наших общих дел. Я хочу знать, какова величина доли моей. И не виляй хвостом, Давидик, делай, как я тебе говорю.

Плешнер занервничал в замешательстве, не зная, как реагировать на требование старца хлыстов.

– Я жду, Давидик, – напомнил Андрон. – Не испытывай моего терпения!

– Вспомни, Андрон, когда ты переживал чёрные дни, все отвернулись от тебя, разорили, одурачили, – начал издалека Плешнер. – А кто тогда не отвернулся от тебя? Правильно, это я, Давидик. Я продолжал с тобой партнёрство, хотя и не имел с того никакой выгоды. И благодаря мне ты кое-как держался на плаву, вспомни.

– Хорошо помню, Давидик, будто вчера всё было, – вздохнул Андрон. – Только не пойму, куда ты сейчас клонишь, морда жидовская? Если тогда ты ещё как-то поддерживал меня, то сейчас решил наверстать упущенное и подчистую, самолично ограбить меня?

– Не понимаю, о чём ты? – нахмурился Плешнер.

– Всё ты прекрасно понимаешь, Давидик, – покачал головой Андрон. – А вот я перестаю тебя понимать. По тому, как ты сейчас себя ведёшь, я отлично вижу, что ты собираешься присвоить мою долю и откреститься от меня.

– Почему ты так думаешь про меня, Андрон? – обиженно поджал губы Плешнер. – Чем я вызвал твои подозрения?

– Хочешь знать чем? – сузил глаза Андрон. – Да всем. Начну, пожалуй, с купца Сафронова. Почему ты рассказал ему всё о наших с тобой «партнёрских отношениях»? Разве я просил тебя об этом?

Выслушав его, Плешнер тяжело опустился на стул и обхватил голову руками. Андрон посмотрел на него презрительным взглядом.

– Не изображай из себя юродивого, Давидик, со мной это не пролезет, – предупредил старец. – Ты подвёл меня, очень подвёл. Но я не собираюсь требовать с тебя объяснений, а вот отношения наши прерываю. Из того, чем ты владеешь, половина – моя. Это ты хорошо знаешь. Так будь добр, верни её мне, и мы расходимся каждый по себе, по-доброму.

– А как ты сам представляешь раздел наших накоплений? – вскочил со стула Плешнер.

– Долю я заберу драгоценностями, а не бумажными денежными купюрами, – объявил своё решение Андрон.

– Но позволь? – ошеломлённо воскликнул Плешнер. – Называя тебе сумму летом, я её завысил, чтобы тебя порадовать. Я собирался её увеличить, но…

– А вот это меня уже не касается, – осклабился Андрон. – Даю две недели на подготовку возврата моей доли. И ещё раз предупреждаю, не пытайся меня надуть, Давидик. Если я что-то почую и рассержусь, тебе несдобровать.

– Послушай, Андрон, но чего ты на меня так взъелся? – меняясь в лице, испуганно пролепетал Плешнер. – Из-за того, что я купцу про тебя что-то рассказал? Но я не мог поступить иначе. Он же…

– Молчи, не пикай, – хмуря лоб, повысил голос Андрон. – Я всё знаю, что ты ему наговорил. Ничего не утаил, как на духу выложил. Чем же он так напугал тебя, Давидик?

Плешнер в отчаянии с силой вцепился в волосы на голове.

– Чем напугал, спрашиваешь? – выкрикнул раздражённо он. – Нашёл, видишь ли, чем, раз я испугался и всё ему выложил. Только он знает больше того, что я ему поведал. Кто-то постарался и все выложил купцу раньше, чем я.

Признание ювелира заставило Андрона ненадолго задуматься, но он быстро вернулся к делу.

– Это ничего не меняет, – сказал он глухо. – Я дал тебе целых две недели на возвращение моей доли, вот и поспешай.

– А если я не поспею к сроку или откажусь от всех обязательств перед тобой? – блефовал загнанный в угол Плешнер.

– Угрожать не буду, не пристало мне, – ухмыльнулся, глянув на него исподлобья, Андрон. – А вот то, что горько пожалеешь, скрывать не стану. Так что подумай над моими словами, Давидик, очень хорошо подумай. Ты же жид и прохиндей, а у ягод твоего поля мозги всегда на месте. Потому ваша нация и дожила до сегодняшних дней.

– Нация, может быть, и дожила, а я… – всплеснул руками еврей. – А я боюсь, что не доживу и в петлю влезу! Ты же не оставляешь мне выбора, Андрон!

Старец вздохнул, покачал головой и посмотрел на него так, как обычно смотрел на своих адептов во время радений.

– Можешь и в петлю залезть, удерживать не стану, – сказал он. – Но сначала долю мою верни. И не разыгрывай передо мной христарадника, прошу тебя. То, что я собираюсь забрать, капля в море для твоего капитала. Да и в петлю ты никогда не полезешь. Евреи способны на многое, но только не на самопожертвование и самоубийство.

Провожаемый ненавидящим взглядом ювелира, Андрон вышел из лавки. Плешнер в расстроенных чувствах закрыл за ним дверь и в глубокой задумчивости поплёлся в подсобку.

* * *

Сойдя с крыльца, иерей Георгий и доктор прошли через припорошённый свежевыпавшим снегом двор и остановились у калитки.

– Погодка сегодня замечательная, морозная, – вдохнув полной грудью, одобрительно высказался иерей. – Так и хочется постоять подольше на улице.

– А я вот что-то не по сезону вырядился, – ёжась от холода, приподнял воротник лёгкого осеннего пальто доктор. – Знал ведь, что середина ноября, зима вот-вот ляжет, а сам…

– Ну и как вам Силантий, Олег Карлович? – глядя на падающие с неба снежинки, спросил иерей. – Я конечно же не доктор и не имею даже малейшего медицинского образования, но, на мой взгляд, он выкарабкивается.

– Гм-м-м… Странный человек этот ваш, гм-м-м… и ещё более странный его организм, – пожимая плечами, сказал доктор. – Он живёт с такими чудовищными ожогами, получив которые, любой другой на его месте обязательно бы умер.

– А инфаркт? – поинтересовался иерей. – Как он смог победить такую страшную болезнь? Как это у него получилось?

– О том, что Силантий победил инфаркт, утверждать пока преждевременно, – высказался доктор. – Но сам факт улучшения его самочувствия подтверждаю полностью. Во время сегодняшнего осмотра он не производил впечатления тяжелобольного человека.

– Простите, Олег Карлович, но я хочу открыть вам маленькую тайну, – взяв доверительно доктора за руку иерей. – Силантию полегчало не от прописанных вами лекарств, а от приёма неизвестного мне снадобья, которым я потчевал его по его настоянию.

Выслушав иерея, доктор на мгновение лишился дара речи. С вытянувшимся лицом он посмотрел на иерея и часто-часто заморгал.

– Ты хочешь мне сказать, батюшка, что пользовался услугами знахарей? – едва ворочая языком, с трудом вымолвил он.

– Знаете, так вот получилось, Олег Карлович, – виновато развёл руками иерей. – Дней десять назад, поздно ночью, Силантию стало совсем плохо. Мы давали ему лекарства, прописанные вами, но легче ему не становилось. Тогда Силантий в минуты просветления попросил поить его настойками из его же корзины. Мне ничего не оставалось, как уступить настойчивым просьбам больного. Результат ошеломительный, сами видите, он идёт на поправку.

– Батюшка, да как вы посмели?! – воскликнул возмущённо доктор, краснея от праведного гнева. – Вы же могли убить этого несчастного. Как вы не побоялись взять на себя такой страшный грех?!

– В то время, когда жизнь человеческую любой ценой спасать надо было, я об этом не думал, – перекрестился иерей. – Меня обуяла в ту ночь одна лишь мысль – спасти несчастного во что бы то ни стало, и я… Сам не ведаю, что на меня нашло, но я дал ему испить той целебной жидкости.

Доктора даже передёрнуло от кощунственного признания священнослужителя.

– Как вы смеете называть какую-то сомнительную жидкость целебной, батюшка?! – вскричал вышедший из себя Олег Карлович. – Как у вас только язык поворачивается говорить такую околесицу? Только лекарства имеют свойство исцелять, больше ничего, даже святая вода непригодна, ясно вам?

– Мне ясно, Олег Карлович, но не совсем, – покачал головой иерей. – Я видел сам, что лекарства не помогали Силантию, а вот настойка из его корзины… Только после её употребления он идёт на поправку, верьте мне.

– Нет-нет-нет! – замахал протестующе руками доктор. – Даже слушать вас не хочу, батюшка! Знахарские снадобья не несут в себе исцеления! И про какую корзину вы мне сказали только что? Откуда она у Силантия?

– В телеге его отыскал я эту корзину с бутылками, полными настойки, вот и занёс её в дом, – пожимая плечами, ответил иерей. – А лошадь с телегой отцу его отдал.

– А откуда у него эта корзина со снадобьями? Странно, но мне уже приходилось летом сталкиваться с подобным случаем, – смягчаясь, заговорил доктор. – Купеческая семья, муж и жена, страдали от нешуточных болезней. У мужа сильнейшая нервная депрессия, у супруги серьёзная болезнь щитовидной железы. Если мужа можно было вылечить амбулаторно, то супруге срочно требовалась операция…

Доктор неожиданно замолчал, о чём-то задумавшись, и тогда заговорил иерей.

– И в чём же схожесть того случая с чудесным исцелением Силантия?

– А схожесть в том, милейший батюшка, что в их дом, откуда ни возьмись, явился сектант из Зубчаниновки Андрон с корзиной в руках, – высказался в сердцах доктор. – А в корзинке той – бутылки с настойками. Тогда купеческая семья отказалась принимать прописанные мною лекарства, а супруга даже отказалась от операции.

– И они выздоровели? – догадался иерей.

– Выздоровление их сомнительное, – поморщился доктор. – К супруге купца я недавно уже наведывался. Её выздоровление оказалось фикцией. После недолгого облегчения болезнь обострилась, и она снова нуждается в операции.

Доктор открыл калитку и вышел со двора на улицу. Прежде чем сесть в ожидающую его коляску, он обернулся и укоризненно покачал головой.

– Советую избавиться от этой сомнительной жидкости, батюшка, – сказал он на прощание. – Может быть, она и принесёт какое-то облегчение больному, но ненадолго. Потом могут случиться разного рода осложнения, и нам его не спасти.

Он уселся в коляску, и возница взмахнул кнутом. Иерей проводил его грустным взглядом и в глубокой задумчивости вернулся в дом.

* * *

Когда иерей и доктор вышли из дома, Евдокия подошла к кровати Силантия.

– Чего пришла, егоза? – ухмыльнулся Силантий, убирая с лица прикрывающую глаза марлю. – Снова про Евстигнея расспрашивать будешь?

– Как? Как ты меня только что назвал? – насторожилась Евдокия.

– Егозой, а что? – приподнял голову Силантий.

– Да нет, ничего, – смутилась Евдокия. – Просто меня Евстигней так называл, когда ухаживал за мной.

– Знаю я, – вздохнул Силантий. – Евстигней рассказывал. Вот потому я и назвал тебя эдак сейчас.

– Мы с тобой почитай каждый день о муже моём покойном разговариваем, и дивлюсь я, как много он тебе обо мне рассказал, а ты всё запомнил, – вздохнула Евдокия.

– Так он только о тебе и рассказывал, – ухмыльнулся Силантий. – Днём и ночью, как только минутка выпадала свободная, он каяться начинал, жалел очень.

– А жалел он о чём? – заинтересовалась Евдокия. – Мы же с ним и не жили вовсе. Из-под венца он в секту меня отвёл, а там…

Она всхлипнула и замолчала, оборвав себя на полуслове.

– Вот и сожалел Евстигней, что к хлыстам тебя отвёл, – вздохнул Силантий. – Однажды попав на радения, разум он потерял.

– Назначил его Андрон мужем моим духовным, словно и не венчаны мы, – посетовала Евдокия. – А там…

Она снова всхлипнула и вытерла глаза платочком.

– Можешь не рассказывать, Евстигней мне всё не раз рассказал и пересказал не единожды, – продолжил Силантий. – Про голоссалии, про радения и про грехи свальные.

– А если бы знал он, как мне без него жилось, – тихо заплакала Евдокия. – Как в аду и жила всё это время. Родители видеть меня не хотят, Андрон подстилкой своей сделал.

– Евстигней догадывался о том, что старец на тебя глаз свой похотливый положил, – сказал Силантий хрипло. – Он так и говорил мне, что это Андрон сделал так, что его в солдаты забрали, чтобы с тобой во грехе сожительствовать.

– А я ничего сделать не могла, – зарыдала Евдокия. – Я…

Из прихожей послышался звук открывающейся двери. В дом вошёл иерей Георгий, и Евдокия поспешила за печь.

12

Отложив газету, Андрон снял с переносицы очки и горестно вздохнул:

– Э-эх, хе-хе-хе-хе… Распустили людишек власти государственные, ох как распустили…

Сидевшая у окна и разливавшая по бутылкам настойку Агафья хмуро глянула на него и с иронией поинтересовалась:

– Об чём это ты?

– Да вот, про положение на фронтах прочитал только что, – ответил Андрон. – Чую, лупят там наших и в хвост и в гриву.

– На любой войне эдак, – ухмыльнулась Агафья. – То мы «их», то они «нас».

– И то правда, – согласился с ней Андрон, выходя из-за стола. – Воюют, воюют, а конца и края не видать. И зима уже на носу, а солдатикам зимнее обмундирование ещё не подвезли, да и с харчами негусто. Вот бросают они окопы и в тыл уходят.

– Как к ним относятся, так и они, – наполняя очередную бутылку, сказала Агафья. – Солдатики там жизни свои кладут, а заботы о себе не видят.

Старец свернул газету в трубочку и взмахнул ею, как саблей, над головой:

– С фронта бегут, в армию идти не хотят, от призывов прячутся. Да и в тылу дела не лучше. Люди недовольны, бунтуют всюду. Э-э-эх, куда Россея катится, хоть убей не пойму.

– Не читай газет, Андроша, и голова болеть перестанет, – покосилась на него Агафья. – Помочь России мы не могём, так как жалкие букашки на теле государства. Пусть у правительства и батюшки царя бошки трещат. Сами залезли в эту войну, вот пусть и думают, как выбираться обратно будут.

– Это тебе наплевать, а я душой болею за Россию! – поморщился Андрон. – Как-никак, а я здесь живу, в стране многострадальной этой. Вот придут вороги на землю нашу и что тогда?

– Вот, если придут, тогда и думать будем, – ворчливо огрызнулась Агафья. – А сейчас скажи мне лучше, зачем еврея Плешнера в покое оставил? Чего не теребишь его? Ты же ему две недели давал, чтобы долю твою вернул, а он и не торопится?

Андрон выслушал «богородицу» с сарказмом.

– Ну дал я ему две недели и что с того? – провозгласил он с вызовом. – Думаешь, он долю мою к возврату приготовил? Да ничего подобного. Я этого жида как облупленного знаю. Всё самое ценное он по схронам своим рассовал, а на прилавке так, барахло мелкое оставил.

– Тогда для какого ляду ты ему две недели сроку отмерил? – непонимающе уставилась на него Агафья. – Ты же талдычишь, что хорошо его знаешь, а сам?

– Хорошая мысля приходит опосля, – загадочно улыбаясь, ответил Андрон. – Я вот на досуге покумекал и решил по-другому Давидика растрясти. Зачем мне забирать у него половину, когда можно забрать всё.

– Достойная мысль, очень достойная, – заинтересовалась Агафья. – И… как ты собираешься это проделать?

Старец умышленно не спешил с ответом, чтобы заставить понервничать «богородицу». И наконец, когда она нетерпеливо заёрзала на стуле, он заговорил:

– Всем известно, что евреи не только хитрые, но и предусмотрительные прохиндеи. Они всегда носы по ветру держат. Жиды и газеты тоже читают и хорошо осведомлены, какое сейчас бедственное положение у матушки Руси.

– Что-то не пойму, куда ты клонишь, Андроша? – срывающимся от распирающего её волнения голосом поинтересовалась Агафья.

– Я «клоню» к тому, что евреям не хуже нас известно, что трон под царём-батюшкой качается! – подняв вверх указательный палец, изрёк Андрон. – И поверь мне на слово, Агафья, они сейчас готовятся к худшему.

– К худшему? Это к чему?

– Драпать они готовятся, – заявил Андрон. – Сейчас они все свои капиталы в тайники складывают. Как это… подальше положишь, поближе возьмёшь!

– Но торговлю свою они не закрывают? – засомневалась Агафья. – Сама видала, ювелирные лавки все открыты.

– Это не говорит ни о чём, – осклабился Андрон. – Бумажные деньги они в банке держат, мелочугой торгуют, а самое ценное в тайниках хранят.

– Но тайники у них, знать, надёжные, – озадаченно промямлила Агафья. – Как же узнать, где искать их?

– Вот это как раз я сейчас и обдумываю, – вздохнул Андрон. – В своих домах и лавках жиды крупные ценности хранить не станут, хлопотно это. И найти их там легко, если постараться. А вот где тайник Давидика, я постараюсь вызнать.

– Хорошо, ты подумай, и я подумаю, – прошептала задумчиво Агафья. – А вот с мильёном нашим в ассигнациях как поступить собираешься?

– Я уже их растрачиваю, – улыбнулся Андрон. – Гаврила Лопырёв сейчас ходит по лавкам и золотишко скупает.

Агафья вскинула брови и покачала головой.

– Нашёл кому деньги доверить, – сказала она с сарказмом. – Этот голодранец и прощелыга ополовинит наш мильён и глазом не моргнёт, вот увидишь.

– Согласен, надеяться на него сполна не пристало, – кивнул, пожимая плечами, Андрон. – Вот я и наказал Гавриле, как покупку какой вещицы сделает, пусть ювелир своей рукой на бумаге изделие проданное опишет и рядом цену, по какой продал, укажет.

– И всё одно этот пройдоха найдёт лазейку нас облапошить, помяни слово моё, – вздохнула Агафья.

– Но-о-о… ежели найдёт, то так тому и быть, – сказал Андрон. – Ни меня, ни тебя, никого другого к нему не приставишь.

Из сеней послышались неясные звуки. Андрон и Агафья прекратили разговор и приготовились встретить незваного гостя.

* * *

Подружка дочери Сафроновых собралась уходить, и Анна вышла её проводить в прихожую. Девушки обнялись и расцеловались на прощание. Марина Карповна наблюдала за ними из спальни, приоткрыв дверь.

– А не засиделась ли у тебя в гостях подружка, доченька? – осторожно поинтересовалась она. – Сейчас зима, и… А как её зовут, что-то я запамятовала?

– О Господи, мама? – с укором глянула на неё Анна. – Не пешком же она домой пойдёт. За воротами уже дожидается экипаж, присланный братом.

– А зовут-то её как? – напряглась Марина Карповна. – Что-то я раньше эту девушку у нас не видела.

– Её зовут Ася, фамилия Шелестова, я уже тебе говорила, – вздохнула Анна, закатывая глаза.

– Да-да, я вспомнила, – улыбнулась Марина Карповна. – А ты не серчай, доченька, должна же я знать, с кем ты водишь дружбу.

– Всё? Узнала? – поморщилась Анна. – Тогда я пойду к себе, мама.

– Постой, не спеши, – остановила её Марина Карповна. – А кто родители у Аси?

– Я не интересовалась, – пожимая плечами, ответила Анна. – Знаю, что отец Аси большой начальник на заводе или на железной дороге. А брат… Брат служащий.

– И как давно ты знакома с этой девочкой? – спросила Марина Карповна.

– Мы вместе учились в пансионате, мама, – вздохнула Анна. – Неделю назад встретились в театре, вспомнили друг друга и подружились.

Видя, что дочь не желает больше продолжать разговор о подруге, Марина Карповна решила сменить тему.

– Завтра мы с папой пригласили в гости друзей. Присоединишься к нам?

Анна с недоумением посмотрела на мать.

– Я? Сидеть и скучать рядом с вами?

– Уверяю тебя, скучать не придётся, – заверила Марина Карповна. – В компании будет приятный молодой человек, равный тебе по возрасту.

Посмотрев на мать, Анна усмехнулась:

– Хорошо, если это вам так надо, я пойду с вами в ресторан, мама. А сейчас, с твоего позволения, я пойду к себе в комнату. Не сердись, но у меня разболелась голова.

– Что ж, ступай, – приуныв, кивнула Марина Карповна. – Только не забывай, что скоро придёт папа, и мы будем ждать тебя на ужин, доченька…

13

Утром у ворот молельного дома хлыстов остановились сани. Бросив вожжи, возница сначала помог сойти Агафье, затем Савве. Андрон открыл калитку и отошёл в сторону.

Проходя мимо, старица сухо кивнула ему, а Ржанухин, тяжело ступая, прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону.

– Эй, Савва, почему ты не здороваешься со мной? – крикнул озадаченный Андрон. – Может быть, затаил какую-то обиду?

– Не цепляйся к нему, не в себе он, – остановившись, обернулась Агафья. – Савва и на меня не глядит и не разговаривает тоже.

– Он что, ума лишился? – удивился Андрон.

– Доктор сказал, что в депрессии он, – ответила Агафья. – Будто сам не свой, в истукана превратился.

Она достала из кармана полушубка газеты и протянула их старцу.

– На-ка вот почитай, – сказала она. – А я погляжу, в кого ты сейчас превратишься.

– Фу, досада, очки в избе оставил, – проворчал Андрон, беря у неё газеты. – Что в них описано, на словах обскажи.

– Вчерась в Петербурге Григория Распутина убили, – ошарашила Агафья. – Это тебе на словах. А что в газетах прописано, сам почитаешь, когда в избу войдёшь.

Агафья и Савва продолжили путь к крыльцу, а Андрон так и замер на месте с перекошенным от страха и скорби лицом.

* * *

Иван Ильич Сафронов вышел из магазина на улицу. Он выглядел злым и недовольным.

Из ювелирной лавки напротив с довольным лицом вышел Гавриил Лопырёв. Увидев Сафронова, он поспешил к нему.

– Поистине сегодня удача так и плывёт ко мне в руки! – воскликнул мужчина. – Сделал удачные покупки, собрался тебя навестить, Иван Ильич, а ты вот он весь, как в ресторане на подносе!

Увидев его, Сафронов остановился и неприязненно поморщился.

– Что-то ты не весел, Иван Ильич? – поинтересовался он, слащаво улыбаясь. – Или день не задался с утреца раннего?

– А у тебя, видимо, задался, Гаврила, – огрызнулся Сафронов, нехотя пожимая протянутую руку. – Весь сияешь вон как солнышко красное.

– Да вот, весь в заботах я, Иван Ильич, – хмыкнул Лопырёв. – Сына женить собираюсь. Хватит ему бобылём прохлаждаться. Супруга твоя, Марина Карповна, правильно сказала, что женить Власа надо и вся дурь с него сойдёт.

– А кого в жёны своему оболтусу метишь? – хмуря лоб, поинтересовался Сафронов. – Уж не Аннушку ли мою?

– Ты задал вопрос, Иван Ильич, и сам же на него ответил, – осклабился Лопырёв. – Видел я её издали, писаная красавица! Мой сын тоже лицом красив. Не в меня, в матушку свою уродился.

Слушая его, Сафронов изменился в лице и даже сжал кулаки, будто готовясь к драке.

– А с чего ты взял, Гаврила, что я отдам свою доченьку за твоего лоботряса? – сказал он с вызовом. – У тебя же не алтына за душой. Скоро задницу свою голую прикрыть нечем будет.

– А что я, Ивашка? – с гадкой ухмылкой отозвался Лопырёв. – Я есть я. Живу себе и живу. А сын мой, хоть и непутёвый, но не чета мне, «голодранцу». Дед ему всё своё состояние завещал немалое. Отец супруги моей дражайшей человек зажиточный, ты его знаешь.

Услышав новость, Сафронов остолбенел. Он конечно же знал тестя Лопырёва и был наслышан о его богатстве.

– А почему же тесть твой, Герасим Авдеевич, тебе выбраться из нужды не подсобляет? Ты же муж единственной его дочери, Гаврила.

– Да невзлюбил он меня с самого начала, – оживился Лопырёв. – Даже не помню, с чего между нами кошка чёрная пробежала. Внуку, бывает, он деньжат подкидывает, а меня на дух не переносит, хоть задавись.

– А тесть твой знает, каков внук у него? – поддел его Сафронов. – Ему известно, как Влас твой жизнь свою молодую прожигает?

– Всё ему известно, – с кислой миной вздохнул Лопырёв. – Вот потому он Власа к себе в дом сейчас забрал. Сам его наставлять берётся, хрен старый.

– Э-э-эх, раньше надо было думать, пока мальцом Влас был, – покачал с сомнением головой Сафронов. – А сейчас, когда он уже привык к жизни бездельника и разгильдяя, никакое воспитание ему не поможет.

Посмотрев по сторонам, Лопырёв вытянул шею и заговорил так тихо, чтобы прохожие не могли его услышать.

– Старик уже поставил Власу условие, – сообщил он. – Или он живёт по правилам деда, или дед лишит его наследства. Думаю, что такая мера поможет парню изменить свою жизнь и остепениться.

– Если произойдёт чудо и Влас изменится, тогда и поговорим о его женитьбе на моей дочери, – с плохо скрываемой иронией высказался Сафронов. – А сейчас извиняй, Гавриил, и даже не заикайся об этом.

– Ну зачем ты так, Иван Ильич? – поджал обиженно губы Лопырёв. – А может быть, у тебя уже есть кто-то на примете, кого ты в зятья выбрал?

Сафронов, глядя в его бегающие глазки, самодовольно ухмыльнулся.

– Хорошо, будем откровенны, Гаврила, – сказал он, расправляя плечи. – Почему именно на моей дочери ты хочешь женить своего оболтуса? Самара город большой, и красивых девушек здесь не счесть сколько.

– Будь по-твоему, откровенность за откровенность, – вздохнул с несчастным видом Лопырёв. – Этого союза требует мой тесть. Из каких соображений, я не знаю.

– Ты не знаешь, я знаю, – сообщил ему Сафронов. – Брат твоего тестя Сидор живёт в Тамбове. Он купец и друг моего отца. Утверждать не берусь, но предположительно Сидор внушил своему брату, а твоему тестю, женить беспутного Власа на моей дочери.

– Вот, значит, как, а я…

Лопырёв замолчал, услышав бодрые выкрики мальчишек, продающих газеты.

– Распутина убили! – слышались отовсюду звонкие голоса. – В Питере заговорщики убили Гришку Распутина! Покупайте газеты, господа! Сами почитайте и всё узнаете!

* * *

Силантий Звонарёв и иерей Георгий оживлённо беседовали во дворе дома.

– Ты бы курил поменьше, раб божий, – не выдержал батюшка. – С твоим здоровьем негоже злоупотреблять этим зельем.

– Рад бы бросить, да не могу, – покачал головой Силантий. – Крепко втянулся я в это пагубное дело. А я ведь до войны не курил и спиртным губ не пачкал. А на фронт попал, всё перевернулось с ног на голову.

– Человек венец всему, – назидательно высказался иерей. – Если захочешь, то легко избавишься от пагубной страсти.

– Пожалуй, пойду я, – засобирался Силантий. – Дел много накопилось, покуда я здесь, у тебя, поленом никчёмным валялся.

– Что ж, ступай, удерживать не стану, – вздохнул иерей. – Всё одно по-своему поступишь. Мы с тобой сколько беседовали, но ты так и не внял моим просьбам и уговорам.

– А я во время войны во всё веру потерял, – поправил на голове шапку Силантий. – И в Бога, и в Сатану, и во всё на свете. Я сам по себе и только в себя верю.

– Но так жить нельзя? – покачал укоризненно головой иерей. – И Бог есть, и Сатана тоже есть. И ты должен сделать выбор между Царством Небесным и адом.

– На счёт Царства Небесного я сомневаюсь, а в аду уже живу, – ухмыльнулся, натягивая на корявые пальцы рукавицы, Силантий. – Так что выбор между добром и злом мне делать не приходится.

Иерей посмотрел на небо, перекрестился и вздохнул:

– Ставишь ли ты для себя в дальнейшем какую-то цель?

– Есть у меня цель и надежда жива покуда, что жизнь свою паскудную я как-то изменю, – ответил Силантий. – Но об этом я никому не расскажу, боюсь сглазить.

Он открыл калитку, вышел на улицу и обернулся.

– Спасибо тебе, батюшка, за заботу и понимание, – сказал он, поклонившись вышедшему его проводить иерею. – Спасибо, что приютил на время болезни и выходил. А уж дальше я сам как-нибудь разберусь со своими возможностями и потребностями. Ты лучше за Евдокией приглядывай, несчастна она и доверчива. И про сестру умершую ничего не говори ей. Боюсь, не выдержит она такого потрясения и умом тронется.

Развернувшись, Силантий пошёл вверх по заснеженной улице, а иерей Георгий проводил его печальным взглядом, перекрестил и прочитал короткую молитву.

* * *

Самарское губернское жандармское управление расположилось в двухэтажном доме на пересечении улиц Саратовской и Алексеевской. На первом этаже проживал начальник управления с семьей, а само управление занимало второй этаж здания.

Канцелярия и кабинет адъютанта располагались на первом этаже, рядом с дверью, ведущей в «покои» начальника.

Наступившим утром начальник управления полковник Михаил Игнатьевич Познанский, расположившись за рабочим столом в своём кабинете, распекал на чём свет стоит подчинённого Шелестова.

Поручик с пасмурным видом сидел перед ним на стуле и с внутренним протестом выслушивал доводы руководства.

– Скажи-ка мне, уважаемый Андрей Михайлович, какая перед нами, российскими жандармами, стоит задача? – спросил полковник, глядя на поручика.

– Пресекать и предупреждать преступления, направленные к нарушению государственного строя, – вздохнув, ответил Шелестов.

– Хорошо, коротко и ясно, – одобрил полковник. – А в чём выражается деятельность нашей службы?

– В преследовании революционного движения, усмирении волнений, поимке революционных деятелей, исполнении судебных приговоров, сопровождении осужденных, – морща лоб, перечислил Шелестов.

– Тогда, чёрт возьми, чем занимаетесь вы, господин поручик? – загремел на весь кабинет полковник. – Вчера, на совещании у губернатора, связанном с убийством Распутина, я получил такой нагоняй, что все волосы на моей голове стояли дыбом!

– А мы-то тут при чём, Михаил Игнатьевич? – пожимая плечами, огрызнулся Шелестов. – Не у нас же пристукнули этого чёрта, а в Питере.

Сжав кулаки, полковник грохнул ими по столу и, подавшись вперёд, возмущённо воскликнул:

– Если бы убийство случилось здесь, в Самаре, дражайший Андрей Михайлович, то мы давно бы уже гремели кандалами в нашем остроге!

– Тогда какие претензии у губернатора к нам, Михаил Игнатьевич? – притворился «непонимающим» Шелестов.

– Хочешь знать какие? – откинулся на спинку стула полковник. – Что ж, извольте, господин поручик. Во-первых, наша работа оценена губернатором как крайне неудовлетворительная.

– Смею заметить, Михаил Игнатьевич, Лев Львович Голицын только прибыл к нам в Самару, – попытался оправдаться Шелестов. – И ещё… Он пока ещё исполняющий обязанности губернатора и не знает всех преимуществ и недостатков нашей работы.

– Не смей говорить так, поручик! – вскипел от негодования полковник. – Того, что он знает, уже достаточно, чтобы устроить мне нагоняй. Он говорил так, будто бил меня кулаком с размаху да не в бровь, а в глаз! Он осведомлён, что нами тратятся большие деньги на розыскную часть, на ведение наблюдения за этими чёртовыми революционерами, а результатов нет.

– Разве только у нас их нет, – поморщился Шелестов. – А в других губерниях…

– Мо-о-ол-чать! – взревел полковник, вскакивая со стула и упираясь в поверхность стола кулаками. – Мы действительно тратим огромные деньги на свою деятельность, но материалов, сколько-нибудь достаточных для возбуждения судебного преследования, нет! Все тяжкие преступления революционеров остаются нераскрытыми! Мы даже не имеем сколько-нибудь определённых сведений, где искать виновных!

Шелестов выслушал начальника, плотно сжав челюсти и глядя в пол. Чувство досады и чувство вины одновременно теснились в нём. Поручик изнывал от осознания собственной «никчёмности» в делах, касающихся служебной деятельности, и не находил слов для оправданий перед начальником.

– Любое руководство склонно видеть у подчинённых одни лишь недостатки, а что хорошее не замечать, – тихо сказал он. – Я наводил справки у соседей в Казани, в Симбирске и…

– Не пойму, вот о чём ты сейчас? – вздохнул полковник, снова садясь на стул. – Революционеры, будь они неладны, скоро на головы нам сядут. Стачки, митинги, забастовки… Это уже норма жизни Самары. И заводилы всего этого уверенно чувствуют себя на свободе. А чего им бояться? У жандармов руки коротки добраться до них.

– А то, что мы вполне успешно боремся с внешними врагами, уже не в счёт, Михаил Игнатьевич? – попытался напомнить о «заслугах» службы Шелестов. – Иностранные шпионы заполонили страну. Вон создатель Жигулёвского пивзавода Альфред фон Вакано со своим сыночком. Австрийские шпионы. Мы же арестовали и разоблачили их.

Стук в дверь прервал их полемику. В кабинет вошёл адъютант и доложил:

– Господин полковник, вас срочно желает видеть ваша супруга. Она послала меня за вами.

– Передай ей, что не могу я сейчас, у меня совещание, – недовольно поморщился полковник.

Адъютант перевёл взгляд на поручика.

– А к вам посетитель, Андрей Михайлович, – сказал он. – Он вас внизу ждёт.

– Осмелюсь полагать, что на сегодня наше «совещание» закончено, Михаил Игнатьевич? – посмотрев на полковника, поинтересовался Шелестов.

– На сегодня да, перенесём его на завтра, – ответил с пасмурным видом полковник. – Прямо с утра ко мне в кабинет вместе со всеми своими планами, Андрей Михайлович. Проведём большое совещание о положении дел в нашем управлении со всем личным составом и наметим планы дальнейших действий.

Они спустились по лестнице на первый этаж. В это время стоявший у входной двери молодой человек взмахнул рукой и что-то бросил в их сторону.

Полковник, адъютант и поручик сначала замерли от неожиданности, приковавшись взглядами к предмету с дымящимся проводом. А незнакомец резко развернулся и выбежал на улицу.

Поручик Шелестов, встряхнувшись, подскочил к брошенному предмету, выдернул из него запал, после чего выбежал на улицу и бросился на поиски злоумышленника.

14

Старец хлыстов Андрон, свесив ноги и обхватив голову руками, с несчастным видом сидел на кровати и что-то нашёптывал себе под нос. Агафья, сидя у печи, хмуря лоб, наблюдала за ним.

– Да будя тебе маяться, Андроша, – не выдержала она. – На всё воля Божья. Убили Григория Ефимовича, видать, на роду его эдак было написано.

Андрон убрал от лица руки и взглянул на «богородицу» мутным, отсутствующим взглядом.

– Я вот думаю, а что у нас с тобой на роду написано, Агафья? – пробормотал он. – Какая кара и когда падёт на наши с тобой головы?

– А мы будем жить, покуда живы, и не думать о худом, – попыталась подбодрить его старица. – У нас сейчас головная боль иная. Как уцелеть, думать надо, вот о чём.

– Фу, заладила, – с досадой высказался Андрон. – Тебе хоть плюй в глаза, а ты всё одно «божья роса». Не думать надо, как уцелеть, а ноги уносить, покуда гром не грянул. Теперь, когда не стало Григория Ефимовича, попы снова за нас возьмутся.

– И? Куда же ты уходить собрался с пустой сумой? – сузила глаза Агафья. – Кто и где тебя ждёт с голой задницей?

– А я вот мыслю, что в скиту лесном отсидеться мне надо, покуда буча не уляжется, – высказался Андрон. – А ты… Ты вместо меня здесь останешься. Адептам нашим скажем, что я в паломничество иду на гору Араратскую, дескать, «дух святой» меня туда призывает.

– А из ювелира как долю нашу вытрясать собираешься? – с неприязнью посмотрела на него Агафья. – Да и Лопырёв из узды высвободится. Ты что, их тоже на мои плечи перекладываешь?

Встав на ноги, Андрон, не стыдясь «богородицы», прогулялся по горнице в исподней рубахе.

– Давидик сейчас насторожен и, наверное, давно уже припрятал значительную часть своих богатств. Узнав о том, что я уехал, он почувствует облегчение и расслабится. Ну а я тут как тут.

– Андрон, ты или и впрямь поглупел совсем, или действительно возомнил себя Христом всемогущим, – покачав головой, сказала Агафья. – Как же, будет тебя Плешнер дожидаться, когда ты снова явишься к нему своё требовать. Я не знаю, как ты собираешься вытряхать из него свою долю, но делай это сейчас, а потом уходи.

Старец грозно глянул на неё сверху вниз, как на жалкую букашку, и повысил голос:

– Рано сейчас Давида трясти, ясно тебе? Я уже не раз молвил, что хорошо знаю его. Сейчас, после смерти Распутина, все в России затаились, кроме тех, кому терять нечего.

– А ты не задумывался над тем, что покуда будешь в скиту отсиживаться, уплывёт твоя доля вместе с Плешнером куда-нибудь подальше из Самары? – огрызнулась Агафья.

– Знаешь что, не докучай мне больше, Агафья, – сузил глаза Андрон. – Я знаю, что делаю, и не суй куда ни попадя свой нос. Собирай лучше мои пожитки и в мешок складывай. А вечером радение проведём. Подготовь всё к этому таинству.

* * *

Иван Ильич Сафронов сразу после завтрака засел в своём кабинете и занялся прочтением письма, полученного от отца. Марина Карповна молча наблюдала за ним, сидя в кресле.

Прочитав письмо несколько раз, Сафронов положил лист на стол и с задумчивым видом провёл по нему ладонью.

– Что написал тебе папа, Ваня? – осторожно поинтересовалась Марина Карповна. – Что-то я не вижу радости на твоём лице.

– А что может написать старый человек, потерявший интерес к жизни, как считаешь? – вздохнув, отозвался Сафронов.

– В каком это смысле? – заинтересовалась Марина Карповна. – Даже очень старые люди умирать не торопятся. А может быть, он болен? Только тяжелобольные люди мечтают умереть, чтобы избавиться от терзавших их мучений.

– Нет, отец на здоровье не жалуется, – покачал головой Сафронов. – Но просьба, с которой он ко мне обратился, просто убийственна.

Марина Карповна вся затрепетала от любопытства, овладевшего ею после слов мужа.

– Ваня, что написал тебе отец? – поинтересовалась она. – И что за просьба изложена в письме, узнав о которой, ты с лица сменился?

– Мой папа просит меня отдать нашу доченьку замуж за Власа Лопырёва, – с кислой миной сообщил Сафронов. – И? Что ты на это скажешь, дорогая?

Слова мужа потрясли Марину Карповну до глубины души. У неё даже вытянулось лицо от перевозбуждения.

– Э-э-эх, не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать, да, видимо, придётся, – вздохнул сокрушённо Сафронов. – Лопырёв хочет засватать нашу дочь за своего разгильдяя Власа и, зная, что мы будем против, решил действовать издалека.

– Ничего не понимаю? – округлила глаза Марина Карповна. – Может быть, ты объяснишь мне, что происходит, Ваня?

– Да нечего тут понимать, – поморщился Сафронов. – Лопырёв твёрдо решил женить своего сына на нашей Анечке.

Марина Карповна в ответ лишь икнула.

– Интересно знать, как Лопырёву пришла в голову подлейшая мысль воздействовать на меня через отца, – с задумчивым видом продолжил Сафронов, глядя в сторону окна. – Из всего выходит, что Гаврила решил женить своего бездельника Власа на нашей дочери окончательно и бесповоротно, и не остановится ни перед чем.

– Но почему он выбрал именно нашу дочь? – истерично выкрикнула Марина Карповна, раскрасневшись от гнева. – Чего он уцепился за нашу семью, негодяй и подонок?

– Я и сам не понимаю почему, – пожимая плечами, ответил Сафронов. – Да и Гаврила не раскрывает передо мной своих планов.

– Хорошо, а твой отец откуда прознал про планы Лопырёва? – едва сдерживаясь от рыданий, с дрожью в голосе поинтересовалась Марина Карповна. – Он не здесь, не в Самаре, а в Тамбове живёт.

– Точно утверждать не берусь, но, как мне кажется, Лопырёв сначала тестя своего убедил, что Власа надо женить именно на нашей дочке, – поговорил с задумчивым видом Сафронов. – А его тесть связался с младшим братом, живущим в Тамбове. Ну а тот, «братец тамбовский», является другом моего почтенного родителя.

– Фу, аж голова кругом пошла, – прошептала Марина Карповна удручённо. – Прямо заговор какой-то? Но для чего это всё, Ваня, не понимаю?

– Кабы знать, кабы знать, – пожимая плечами, вздохнул Сафронов. – Думаю, что скоро Лопырёв найдёт повод со мной встретиться и всё объяснить или сватов пришлёт, чтобы не объяснять ничего.

– И что делать? – ужаснулась Марина Карповна.

Сафронов не успел ответить жене на её вопрос, так как дверь неожиданно открылась и в кабинет вбежала Анна.

Увидев прикрывающую ладонью рот дочь и её заплаканное лицо, Сафронов вскочил из-за стола и поспешил к ней. Марина Карповна тоже в одно мгновение оказалась на ногах и обняла Анну, бросившуюся ей на шею. Сотрясаясь от рыданий, Анна уткнулась лицом в грудь матери, и подоспевший Сафронов обнял и прижал к себе обеих.

– Что случилось, Анечка? – спросила Марина Карповна дрожащим от слёз голосом. – Что с тобой, доченька моя, скажи?

– Аня не молчи, прошу тебя? – вторил жене обеспокоенный Сафронов. – Тебя кто-то обидел, да?

– Влас Лопырёв оскорбил и обидел меня, – глотая слёзы, ответила родителям дочь. – Мы с Шелестовой Асей гуляли по городу, проходили мимо ресторана, а он…

– Что было дальше, говори, Аннушка? – темнея лицом, выкрикнул Сафронов.

– Он… Он схватил меня за руку и потянул в ресторан, – всхлипнув, ответила она. – Этот мерзавец был пьян, как свинья. Глаза безумные, на уголках рта пена. Он кричал, что ему сегодня скучно без баб и что я буду его «дамой сердца».

– Вот скотина! – разозлился Сафронов. – Чего возомнил о себе этот проклятый недоносок?!

– Он ещё кричал, что всё равно я уже принадлежу ему вся с потрохами и что не сегодня так завтра он придёт меня сватать всем своим семейством, – в голос зарыдала Анна.

– Ну нет, я на порог не пущу эту лопырёвскую свору! – гневно выкрикнула и зарыдала Марина Карповна.

– Нет-нет, не придут они, – процедил сквозь зубы окончательно выведенный из себя Сафронов. – Я знаю действенный способ, как отвадить от нас это отвратительное семейство…

* * *

Силантий Звонарёв вошёл в собор во время вечерней молитвы. Затесавшись в толпу прихожан, он выстоял до конца службы. А когда люди стали выходить на улицу, он осторожно переместился в подсобное помещение и затаился в нём.

Священнослужители покинули стены собора последними. Силантий, выждав ещё некоторое время, вышел из своего укрытия, зажёг принесённую свечу и достал из-под тулупа мешок. Подняв свечу на уровне лица, Силантий стал рассматривать лики святых на иконостасе. Выбрав одну из икон, он протянул к ней руки, и вдруг… Из темноты, сзади, послышался голос иерея Георгия:

– Выбирай любую, Силантий. Они все очень ценные и в золотых окладах. Иконы, как я понял, тебе не нужны, ты ведь за золотом пришёл, верно?

Услышав голос, прозвучавший в стенах собора как гром среди ясного неба, Силантий вздрогнул и замер. Он стал медленно разворачиваться на месте, одновременно доставая из кармана револьвер.

– Сдаётся мне, что ты специально меня караулил, батюшка, – сказал он, целясь в грудь иерея. – А почему сразу не нашёл меня и не пристыдил за постыдный поступок?

– Не буду отрицать, что наблюдал за тобой, Силантий, внимательно наблюдал, – сказал иерей, приближаясь. – Мне показалось, что ты душой очиститься пришёл, но… Ты вёл себя странно, не как человек, который с чистой душой в храм вошёл.

– Только не говори, что ты на лице прочёл мои помыслы, – ухмыльнулся Силантий. – Нет его у меня, только рыло бинтами замотанное. И вёл я себя так же, как и все прихожане, смиренно стоял и Богу молился.

– Так, да не так, – вздохнул иерей. – Я обратил внимание, как ты на образа смотрел.

– Тогда чего не схватил меня? – усмехнулся Силантий. – Почто полицию не позвал или жандармов не кликнул? Или ты всё же сомневался в моих помыслах, батюшка?

– И были сомнения, и не было их, – неопределённо ответил иерей. – Одним словом, я решил понаблюдать за действиями твоими.

– Ладно, будя лясы точить, батюшка, – занервничал Силантий. – Правильно ты мыслишь, не за иконами я пришёл, а за золотом. На иконах кто изображён – лики святых мучеников. Вот они и должны эдакими оставаться, каковыми при жизни были, то бишь бессребрениками, а не в золотых окладах перед нищим людом щеголять.

– Не знаю, что ответить тебе на это, – сконфузился иерей. – Может, ты и прав. Но не я золотые оклады на иконы придумал, а те, кто саном намного выше меня. А тебе-то для чего золото понадобилось? Что ты делать с ним собрался?

Силантий усмехнулся и опустил руку с револьвером.

– А мне золото позарез надобно, – сказал он с грустью в голосе. – Нет у меня пути без него. Там, куда я собираюсь, нет интересу к рублям бумажным. Там всё покупается и продаётся только за золото.

Иерей, выслушав его, вздохнул и перекрестился, глядя на иконостас.

– Так зачем тебе ехать туда, где всё покупается и продаётся только за золото? – спросил он. – Чего тебе здесь, в России, не живётся?

– А ты и не догадываешься, батюшка? – хмыкнул недоверчиво Силантий. – Я не хочу жить в этом обличье, в каковом живу. Я вылечиться хочу, чтобы жить не стыдясь, как все люди!

Выслушав его, иерей молча о чём-то думал. Наконец, приняв решение, он обратился к стоявшему перед ним Силантию.

– Я не понимаю тебя, – сказал он, вздыхая. – Каждый человек хочет жить хорошо. Только где ты собираешься болезни свои излечить? Твои ожоги, г-м-м-м…

Он замолчал, подбирая подходящие слова, а Силантий…

– Когда я в госпитале лежал, разговор двух офицеров слышал, – заговорил он. – Так вот, один из них рассказывал, что в Китае страна чудесная есть, Тибетом называется. И находится она где-то высоко в горах.

– Да, есть такая провинция в Китае, – не понимая, куда клонит Силантий, подтвердил иерей. – И живут там люди своему богу, так называемому Будде, поклоняются. И про чудеса тибетские слышать приходилось, только… Только с трудом в них верится.

– Верится не верится, не о том наш разговор, – огрызнулся Силантий. – Это ты, батюшка, можешь верить или сомневаться. Ты ходишь по улицам открыто, мурло своё бинтами не скрываешь. А я… Мне в Китай ехать надо и Тибет искать. А там я на месте погляжу, что правда, а что брехня.

– Ты бы лучше по святым местам проехался, – посоветовал иерей. – Много их в России. Я бы даже совет тебе добрый дал, как и куда ехать.

– Не надо мне советов, батюшка, – отказался Силантий. – Я сам знаю, чего мне надо и чего хочу.

– Тогда мне сказать больше нечего, – разведя руки, сказал иерей. – Поступай, как знаешь.

– Одно скажу, в содеянном сегодня я раскаиваюсь, – вздохнул Силантий. – Ну ежели в полицию меня вести не собираешься, тогда я пойду?

– Я рад, что ты одумался, Силантий, и не совершил греха страшного, – вздохнул и иерей. – И ещё, подумай на досуге о разговоре нашем. Везде хорошо, где нас нет, и это тебе слово моё верное…

15

Утром начальник Губернского жандармского управления полковник Познанский пригласил поручика Шелестова в свой кабинет.

– Прошу, Андрей Михайлович, – сказал он, проходя за стол на своё рабочее место.

Поручик сел напротив и выжидательно посмотрел на начальника. Полковник сложил перед собой руки и приветливо улыбнулся:

– Признаться, ты удивил меня своим поступком, Андрей Михайлович. Ты совершил самый настоящий подвиг, господин поручик! Ты спас не только мою жизнь, но и многие жизни наших сотрудников и моей семьи в частности!

– На моём месте вы поступили бы точно так же, Михаил Игнатьевич, – смущённо ответил поручик, внутренне радуясь, что избежал взбучки. – Просто я успел отреагировать мгновением раньше, чем вы.

– Не скромничай, Андрей Михайлович, не скромничай! – воскликнул полковник. – Взрыва бомбы, которую задействовал террорист, а ты обезвредил, хватило бы уничтожить всё здание и всех нас вместе с ним.

– Да, это так, – вздохнул поручик, скупо улыбнувшись. – Но в то время я об этом как-то не думал. И ещё… Мне очень жаль, что не удалось задержать злоумышленника, но это дело времени, уверяю вас, Михаил Игнатьевич.

– Хотелось бы верить, Андрей Михайлович, очень хотелось бы, – покачал с сомнением головой полковник. – Злоумышленник настолько дерзок, паскудник, что решился на нападение среди белого дня на управление жандармерии губернии! И у него бы всё получилось, если бы не ты!

Похвала начальника, как бальзам, действовала на поручика.

– Дерзок, согласен, но это ещё не значит, что он умён и находчив, – высказался он о непойманном террористе. – У него не хватило ума довести до конца свою дерзкую акцию.

Полковник утвердительно кивнул и откинулся на спинку стула.

– Из столицы пришла телеграмма, – сказал он, хмуря брови. – Меня вызывают в Петербург с докладом о случившемся. Там я собираюсь просить увеличения штата сотрудников для охраны управления.

– Вполне вероятно, что вам пойдут навстречу, Михаил Игнатьевич, – согласился с ним поручик. – Нападение на управление – случай из ряда вон выходящий.

– Даже не знаю, как там всё будет выглядеть, – помрачнел полковник. – К сердцу прижмут или куда подальше пошлют. Сам знаешь, что похвастаться мне будет нечем.

– Как же это нечем, Михаил Игнатьевич? – воодушевился поручик. – А революционер Куйбышев? Вспомните, Михаил Игнатьевич, этого оголтелого подстрекателя большинства беспорядков.

– Как же, помню, сам его допрашивал, – просиял полковник. – А вот дела судебного на него не завели. Выскользнул Куйбышев ужом сквозь пальцы и нас в дураках оставил.

– Тогда молчите обо всём, если спрашивать не будут, – посоветовал поручик. – Вас же вызвали только по поводу покушения, не так ли?

– Пожалуй, ты прав, – кивнул, соглашаясь, полковник. – Золотое правило – не болтай лишнего. Ну а ты, Андрей Михайлович, на время отсутствия останешься вместо меня, такое моё решение. И учти, я не только управление на тебя оставляю, но и свою семью. Ты наглядно всем нам показал, что на тебя можно положиться, вот и дерзай, строй карьеру, поручик.

* * *

Собираясь идти в собор на обеденное богослужение, иерей Георгий помолился перед иконами, развернулся и, увидев стоявшую посреди горницы Евдокию, в нерешительности остановился.

– С тобой всё в порядке, Евдокия? – осторожно поинтересовался он. – Что-то ты неважно выглядишь.

– Поговорить с тобой всё собираюсь, батюшка, – явно волнуясь, пролепетала Евдокия. – Да вот решиться никак не могу. И сейчас, видать, не ко времени. Ты вон на службу собираешься.

– Ну-у-у… ничего, слушаю тебя, – взглянув на настенные часы, сказал иерей.

– Вот живу я у тебя, батюшка, а сама будто на иголках вся, – посетовала Евдокия. – От страха и стыда все поджилки трясутся.

– А с чего так? – удивился иерей. – Чего тебя тревожит, касатушка?

– Всё меня тревожит и страшит, батюшка, – шмыгнув носом, ответила Евдокия. – Перво-наперво что люди про меня думают? Всяко-разное безобразие, вот что. Кто-нибудь пустит слух, что полюбовница я твоя и что во грехе мы сожительствуем, пойди опосля, отмойся.

– Это всё или тебя тревожит что-то ещё? – нахмурился иерей.

– А разве этого мало? – дрожащим от слёз голосом сказала Евдокия.

Уяснив, что разговор быстрым не получится, иерей указал ей на стул.

– То, что ты сейчас под моей крышей проживаешь, никто, кроме меня, доктора, Силантия и прислужницы, не знает, – сказал он уверенно. – Доктор никому о тебе и словом не обмолвится, не болтлив он. И Силантий никому и ничего о тебе не скажет. Он сам упрашивал меня никому не проболтаться о тебе.

– Силантий? Просил? – удивилась Евдокия. – А почему он так заботится обо мне? Уж не из-за Евстигнея ли?

– А кто его знает, – пожимая плечами, ответил иерей. – У Силантия душа потёмки. Да и мысли свои он до конца не высказывает. Но сердце у него доброе, заботливое. Если бы не он, не быть бы тебе живой на земле-матушке.

– Так он что, меня от смерти спас, батюшка? – округлила глаза Евдокия.

Иерей покраснел до корней волос и промолчал.

– Почему молчишь, батюшка? – забеспокоилась Евдокия. – Почто не отвечаешь на мой вопрос?

– Э-э-эх, не хотел я говорить об этом до поры до времени, видит бог, не хотел, – сокрушённо вздохнул он и перекрестился. – Но раз сболтнул, значит, договаривать придётся.

– Договаривай, батюшка, договаривай, – нетерпеливо заёрзала на стуле Евдокия.

– Гм-м-м… Ну-у-у… – неуверенно начал иерей, – одним словом, Силантий по лесу на лошади куда-то ехал. Проезжал мимо скотомогильника деревенского и увидел, как два мужика кого-то в землю закапывают.

– И? Дальше что? – прошептала, бледнея, Евдокия.

– Он дождался, когда мужики те уедут, и раскопал могилку, – перекрестившись, продолжил иерей. – Силантий мыслил, что мужики не деревенские, чужие, и…

– И кого он достал из разрытой могилы? – затрепетала Евдокия.

Иерей, видя её состояние, не решался продолжать, боясь, что девушка не выдержит истины, которую он будет вынужден открыть ей. Но Евдокия пожелала выслушать всё до конца.

– Ну, одним словом, из могилы той он тебя вытащил и сестру твою, – выдавил из себя иерей. – Ты едва живой была, а Мария, к несчастью, уже мёртвой.

Евдокия от такой страшной новости потеряла дар речи. Она побледнела и едва удержалась от падения, ухватившись за край стола. Иерей вскочил, обхватил её руками, но Евдокия быстро пришла в себя и отстранилась от него.

– Значит, Мария мертва? – плохо слушающимися губами глухо прошептала она. – Этот кровопивец убил её.

– О ком ты говоришь, Евдокия? – спросил иерей. – Ты знаешь тех, кто пытался убить тебя и живой закопал в скотомогильник?

– Нет, я не видела, кто это сделал, но я догадываюсь, – вытирая слёзы, сказала она. – Это могли быть только старец Андрон и его верный пёс Савва Ржанухин.

– А почему вы с сестрой тайно ушли из моего дома, когда на суд идти обещанье дали? – с упрёком поинтересовался иерей. – Если бы остались, беды не случилось бы.

– Это Мария меня усыпила и с Саввой Ржанухиным в Зубчаниновку, к хлыстам увезла, – вытирая платочком слёзы, сказала Евдокия.

– А почему она так поступила? – удивился иерей.

– Головушку ей Агафья заморочила и заставила вернуть меня, а там…

Она закрыла лицо руками и горько заплакала.

– Поплачь, поплачь, легче станет, – посоветовал участливо иерей. – Не сдерживай слёз, они душу облегчают.

– А как бил меня Андрон в бане, Хосподи! – сквозь слёзы выкрикнула Евдокия. – Думала, дух вышибет! И веником чилиговым истязал, в кипяток его макая, и всем… всем, что под руку попадало, лупцевал! Там, в бане… Там… Ребёночек евоный из меня вылетел. А потом я ничего не помню, ничегошеньки!

– Вот изверг, Господи! – в сердцах воскликнул иерей, приняв близко к сердцу горе несчастной девушки. – Всё, на этот раз моё терпенье лопнуло. Завтра зову дьяка и в Зубчаниновку едем! Хватит Андрону злодеяния чинить людям, пора ответ держать сполна ему за всё, что натворил! – Он посмотрел на плачущую Евдокию, протянул руку, чтобы утешить прикосновением, но не посмел коснуться её. – А ты? Ты всё расскажешь дьяку, что мне рассказала?

Евдокия всхлипнула и утвердительно кивнула.

– Тогда ляг и отдохни, пока я схожу на службу, – взглянув на часы, встал со стула иерей. – Только обещание мне дай правдивое, что из дома никуда не выйдешь.

– Обещаю, – всхлипнув, пообещала Евдокия.

– И ещё обещанье дай, что разум с горя не утеряешь и ничего с собой не сделаешь, – попросил иерей.

– И в том обещание даю, не сомневайся, батюшка, – вытирая платочком слёзы, вздохнула Евдокия. – Я… я…

Она закрыла лицо ладонями и горько зарыдала.

* * *

У ворот купленного Силантием Звонарёвым дома остановились гружённые домашней утварью сани. Мужчина сошёл с саней и помог матери.

– Вот теперь мы будем жить здесь, родители, – сказал Силантий, открывая калитку и указывая рукой на дом. – Как я и говорил, церковь здесь рядом и базар недалече.

– Чего же мы здесь делать-то будем, сынок? – всхлипнула Марфа Григорьевна. – Изба хороша, большущая, а мы… Мы же с отцом не привыкшие к городской жизни.

– А чего тут привыкать, родители? – усмехнулся, входя во двор, Силантий. – Всё точно так, как и в деревне. Баня есть, сараи тоже в наличии и колодец во дворе, за домом. Ладненько всё будет, поживёте маленько и привыкнете.

Матвей Кузьмич достал из-за пазухи тулупа котёнка и, поглаживая его, приблизился к крыльцу.

– Всё есть, это хорошо, – сказал он. – Только как вот мы будем без скотины? Ни коровушки тебе, ни телёночка. Из всей живности только пёс да кот Васька.

– А лошадь? – добавил Силантий. – У нас ещё лошадь есть, запамятовал, что ли? А молоко, сливки, творог, мясо, рыбу – всё можно на базаре купить.

– А делать-то что прикажешь, сынок? – всхлипнула Марфа Григорьевна. – На лавках сиднями сидеть или на печи бока отлёживать.

– Но почему же? – взглянул на неё Силантий. – Работать пойдёте, чтобы дома не скучать, если захотите, конечно.

– А кто же нас на работу возьмёт? – поинтересовался Матвей Кузьмич, гладя котёнка. – Годков у нас за плечами немало прожито.

– Тебя, папа, извозчиком устроим, – «обнадёжил» Силантий. – Лошадка вон есть, коляску купим. – Он перевёл взгляд на Марфу Григорьевну: – А тебя, мама, в храм возьмут. Всё поближе к Богу будешь. Ты же у нас набожная и чистоплотная, таких прислужниц батюшки любят.

– Ну, всё, что случилось, то стряслось, – вздохнул Матвей Кузьмич. – Будем в этой избе век свой доживать. Айдате глянем, что внутри. Может быть, снаружи изба красавица, а внутри гнилушка.

Силантий открыл дверь, и старик, присев, выпустил из рук котёнка.

– Как месяц полный, так бы и жизнь в избе была полной, – проговорил он.

Эту фразу, как заклинание, Матвей Кузьмич повторил ещё дважды. А пока он говорил, котёнок стоял у порога и, вытянув мордочку, принюхивался. Как только старик замолчал, он осторожно переступил порог и вошёл в дом.

– Ну, вот и ладненько, – облегчённо вздохнула Марфа Григорьевна. – Кот вошёл, знать чистая изба от нечисти, и всё хорошо будет.

Силантий посмотрел на старый валенок в её руках и ухмыльнулся.

– Мама, а у тебя что? – спросил он.

– Ты что, сынок, только увидел? – удивился Матвей Кузьмич. – Так мать домового из нашей избы деревенской с собой прихватила.

Марфа Григорьевна с валенком в руках переступила порог дома:

– Дедушка-соседушка, входи с нами в избу новую. Ухаживай, улаживай, спать укладывай, пои, корми, домой гони…

Эту фразу, как и Матвей Кузьмич, она произнесла ещё два раза.

– Вижу, вы хорошо подготовились к переезду, родители! – с усмешкой «одобрил» Силантий. – Значит, жить мы здесь будем счастливо и долго. Я вас правильно понял?

Старики ничего не ответили на его колкость. Они все вместе вошли внутрь и занялись осмотром.

16

Поручик Шелестов, сидя за столом, внимательно слушал осведомителя Сеню Кручёного. Оживлённо жестикулируя, тот рассказывал об обстановке в городе. С трудом дождавшись, когда словоохотливый мужичок замолчал, чтобы перевести дыхание, поручик сказал:

– Сеня, о чём ты мне уже здесь полчаса рассказываешь, я знаю достаточно хорошо. – Он подался вперёд, упёрся в стол локтями и продолжил: – Про стачки, забастовки… Имена подстрекателей беспорядков у меня тоже все записаны. А вот ответь мне на вопрос, Сеня, который интересует меня сейчас больше всего. Кто в Самаре обнаглел до такой степени, что швырнул бомбу в канцелярию нашего управления?

– Пока не знаю, но постараюсь выяснить, – пожимая плечами, пообещал Сеня. – Только заранее предупреждаю, что не так-то всё будет просто. Эта акция у всех в городе на слуху. Радуются одинаково все – как уголовники, так и политические. А вот имя исполнителя теракта не называет никто. Будто явился ниоткуда, сделал дело и ушёл в никуда.

– Не-е-ет, никуда он не делся, самарский он, – покачал головой поручик. – Этот террорист, совершив своё дерзкое нападение, залёг где-то в городе на дно. А тебе не спрашивать о нём кого-то надо, а слушать, что другие говорят, и на ус мотать.

– Да слышал я один разговорчик в ресторане, – проговорил Кручёный с задумчивым видом. – Думаю, пустой он, хотя… Один перебравший гуляка-фраерок хвастал перед дружками-собутыльниками, будто знает того, кто жандармерию «ковырнул». Ещё он хвастал, будто помогал тому скрыться.

– А вот это уже интересно, – оживился поручик. – Пустой тот разговорчик или не пустой, проверить надо. Так кто тот хвастливый фраерок, Сеня?

– Да так, отребье, – отозвался пренебрежительно Кручёный. – Любитель повеселиться, молодой купеческий ублюдок. Я его частенько в «Аквариуме» вижу, но трезвым редко. Пустомеля и пустобрёх. Так что его похвальба может оказаться пьяной бравадой.

– А вот это уже не твоё дело, Сеня, – поморщился поручик. – Дальше дело моё. Кстати, как его зовут, Сеня?

– Зовут Власом, это точно, – оживился Кручёный и тут же погрустнел, – по фамилии Лопырёв, кажется.

– Хорошо, так и запишем, – записал имя и фамилию подозреваемого поручик. – А как мне найти его, не подскажешь?

– Плёвое дело, – усмехнулся Кручёный. – Он днюет и ночует в «Аквариуме».

– Вот это уже разговор по существу, – одобрительно улыбнулся поручик. – Если тебе больше сказать мне нечего, то гуляй, Сеня. Сегодня я тобой по-настоящему доволен.

– А деньги? – округлил глаза Кручёный. – Я сейчас на мели, господин поручик, и… Рублей эдак пятьдесят меня вполне устроят.

– Всё, вали отсюда, Сеня! – прикрикнул поручик. – Пятьдесят получишь, если твоя информация пустой не окажется. А пока вот, бери пятёрку и ступай с богом.

Кручёный с кислой миной взял протянутую пятирублёвую купюру, вздохнул и небрежным жестом сунул её в карман.

– А что такое, Сеня? – нахмурился Шелестов. – Ты чем-то недоволен? Твоя информация и этого не стоит, во всяком случае пока.

– Побойтесь Бога, Андрей Михайлович, – вздохнул Кручёный. – Работаю, работаю, репутацией и жизнью своей рискую, а что получаю? Пшик один, вы не находите?

– Если не заткнёшься, то ещё по шее получишь, – пообещал поручик и погрозил осведомителю пальцем. – И ещё… Попробуешь соскочить, все самарские воры и политические узнают, кто ты есть на самом деле. И тогда не сносить тебе головы, Сеня, ох, не сносить.

– Мог бы и не напоминать, Андрей Михайлович, – обиделся Кручёный. – На каком крючке сижу, я и сам знаю. Видать, доля моя такая, и тут ничего не поделаешь.

– Верно мыслишь, Сеня, – «одобрил» его догадливость поручик. – Работая на нас, ты не гремишь цепями на каторге и не валяешься где-нибудь в сраной дыре с финкой в боку. Так что вали-ка, ты, Сеня, и работай. Чем больше ценной информации принесёшь в этот кабинет, тем богаче станешь, обещаю.

Кручёный вздохнул, развёл руками и направился к выходу.

– И ещё вот что скажу тебе, Сеня, – крикнул вдогонку поручик. – Я знаю, чем ты зарабатываешь себе на жизнь.

– И чем же? – обернулся Кручёный.

– Карманными кражами, если не запамятовал, – напомнил Шелестов. – И ещё знай, Сеня, что ты на свободе не благодаря своей удачливости, а потому, что я за тебя хлопочу всякий раз перед полицией, когда ты к ним в руки попадаешь.

– Да? – неподдельно удивился Кручёный. – А я себя всегда фартовым считал, да и другие тоже таковым меня считали. Спасибо, что глаза открыли, Андрей Михайлович.

– Вот и не закрывай их больше, – усмехнулся поручик. – На зарплату нашу тоже не пеняй, ты и так хорошо на кошельках в чужих карманах наживаешься. А теперь ступай, Сеня, и всегда помни, кто ты есть и кто твой «ангел-хранитель». Всё твоё благополучие зависит только от меня. Стоит мне только пальцем пошевелить, и оно исчезнет.

– Я всё понял, Андрей Михайлович, – натянуто улыбнулся на прощание Кручёный. – Пойду напьюсь и… Займусь работой, если вы не возражаете.

– Послезавтра встретимся давай, – вздохнул поручик. – Я как раз проверю твою информацию, и… И тогда получишь свои денежки.

* * *

Консисторский дьяк Василий вошёл во двор кафедрального собора и, увидев иерея Георгия, поспешил навстречу.

– Вот, приехал сразу, как освободился, – сказал он. – Чего звал, Георгий?

– Дело к тебе неотложное появилось, – сказал иерей, беря дьяка под руку и отводя его в сторону беседки. – У тебя ещё не остыло желание приструнить кормчего хлыстов Андрона, Василий?

– Вот так вот сразу? – удивился дьяк. – Не в бровь, а в глаз. А что ещё успел сотворить этот грешник великий?

– Столько всего, что и не счесть, – вздохнул, отвечая, иерей. – Накопленных им грехов с лихвой хватит даже не на пожизненную каторгу, а на казнь смертную!

– Чего? – округлил глаза дьяк. – Или убил кого антихрист этот?

– Так и есть, отяжелил свою грешную душу Андрон грехом смертоубийства, – подтвердил иерей. – Так возьмешься за него сызнова?

– А почему бы и нет? – задумался дьяк. – Он прошлый раз ушёл от заслуженного наказания благодаря заступничеству Распутина, а теперь Распутина нет.

– Андрон должен быть наказан за все творимые им злодеяния, – продолжил иерей. – За ересь, за богопротивное сектантство и за убийства в том числе.

– А кого убить успел этот злыдень, – поинтересовался дьяк. – Мы сможем доказать то, о чём ты говоришь, Георгий?

– Безусловно, – уверенно заявил иерей. – И свидетели у меня есть, и даже потерпевшая.

– Потерпевшая? – не поверил дьяк.

– Одна девушка, которая выжила после покушения на её жизнь Андроном, сейчас скрывается у меня, – понизив голос, сообщил иерей. – А вот вторая, сестра её несчастная, покоится в могиле.

– Уж ты не о тех ли девушках говоришь, Георгий, которые в прошлый раз из твоего дома сбежали и нас подвели? – поморщился дьяк.

– Да, это они, – вздохнул иерей. – По недомыслию они тогда сбежали, следствия и суда испугавшись. А вот теперь та, что выжила, готова всё рассказать. И готова участвовать в следствии и на судебном заседании.

– Пожалуй… берусь я, – после короткого раздумья согласился дьяк. – Но позволь мне с девушкой этой поговорить. Хочу послушать, что она сама мне скажет.

– Хорошо, – кивнул иерей. – Жду тебя у себя дома вечером, после службы. Сначала выслушаем её, а потом решим, что и как делать.

– Так тому и быть, я буду у тебя в назначенное время, – вздохнул дьяк. – А сейчас…

* * *

Войдя в кабинет, поручик Шелестов осмотрел стол и поморщился. Заглянувший унтер-офицер, вытянувшись в струну, доложил:

– Извините за несвоевременность, Андрей Михайлович, но к вам посетитель на приём напрашивается.

– Что за посетитель? – обернувшись, нахмурил лоб поручик. – Я его вызывал или явился по собственному почину?

– Это купец Сафронов, Андрей Михайлович, – уточнил унтер-офицер.

– А по какому делу явился? – заинтересовался поручик.

– Он сказал, что дело, с каковым он пожаловал, только его и вас касается, больше никого.

– Тогда пусть заходит, проводи его, – вздохнув, распорядился поручик. – Разве можно отказать человеку, тем более купеческого сословия.

Когда унтер-офицер вышел из кабинета, поручик быстро навёл порядок на столе.

Дверь открылась минут пять спустя, и переступивший порог Сафронов, увидев поручика, замер в нерешительности.

– А ты не стой столбом, Иван Ильич, – сказал поручик и указал рукой на стул. – Проходи, присаживайся, и… Следует понимать, что ты по делу пришёл, а не из праздного любопытства?

Сафронов, как спутанный, приблизился к столу, осторожно присел на стул и сложил на колени руки.

– Вижу, ты нервничаешь, Иван Ильич? – расправляя плечи, поинтересовался поручик. – Таким же я тебя запомнил со дня нашей встречи в молельном доме хлыстов, в Зубчаниновке.

– Фу, неприятные воспоминания, – поморщился Сафронов. – Я ведь тогда из любопытства приехал. На радения хлыстов поглядеть захотелось, а там…

– А там, нежданно-негаданно, вляпался в неприятности, – продолжил поручик. – Так было, Иван Ильич, я ничего не запамятовал?

– Что было, то прошло, – ответил Сафронов нехотя. – А сегодня я к вам по другому поводу приехал.

Выслушав его, поручик изобразил на лице удивление и покачал головой.

– Ну о-о-очень интересно, Иван Ильич, о-о-очень! Обычно к нам никого не дозовёшься, а тут… Целый купец, весомая личность, сам приехал! Но шутки в сторону, я вас очень внимательно слушаю, Иван Ильич.

– Тут вот какое дело, господин поручик, – заговорил Сафронов нерешительно. – Ну… Одним словом, к моей дочери с недавнего времени пристает с неприличными ухаживаниями очень неприятный молодой человек.

С вытянутым лицом поручик откинулся на спинку стула.

– А я-то здесь при чём, Иван Ильич? – воскликнул он. – Тут, видишь ли, дело молодое! И дочка ваша, наверное, очень красивая девушка.

– Да, она недурна собой, но я не намерен сейчас обсуждать все её достоинства, – неожиданно обиделся Сафронов.

– А у нас принято обсуждать всё, уж не взыщите, Иван Ильич, – строго взглянул на него поручик. – Это не я к вам в лавку, а вы ко мне в кабинет пожаловали, как я понимаю, за помощью.

– Да-да, извините, господин поручик, нервничаю я, – смутился и покраснел Сафронов. – А пришёл я к вам действительно за помощью.

– Тогда почему к нам, а не в полицию? – спросил поручик. – Мы, это далеко не секрет, занимаемся государственными преступниками, а полиция как раз шантрапой и уголовниками. Вы чувствуете разницу, Иван Ильич?

– Да, разница очевидна, – вставая со стула, сказал Сафронов. – Тогда извините, господин поручик, я пойду.

Видя удручённое лицо купца, поручик смягчился.

– Ладно, не спеши, Иван Ильич, – сказал он. – По тебе вижу, что ты явился не только с просьбой, но и с предложением.

– Так и есть, господин поручик, – вздохнул Сафронов, возвращаясь на стул. – За услугу я расскажу нечто такое, что непременно вас заинтересует.

– Выкладывай, как представляешь мою помощь тебе, – откинулся на спинку стула поручик.

– Да тут трудностей никаких нет, – воспряв духом, оживился Сафронов. – Гадёныш этот, который к моей доченьке цепляется, пьяница и забулдыга. Его отец Гавриил Лопырёв…

– Уж не о Власе ли Лопырёве ты ведёшь речь? – перебил купца поручик.

– Да, о нём, – ответил растерянно Сафронов. – А что, вам уже знакома эта гнусная личность?

– А кто же его не знает, – ухмыльнулся поручик, потирая руки. – Такого кутилу трудно обойти вниманием.

– Вот и я про то, – оживился Сафронов. – Он как паразит на теле у своих родственников, а теперь уже и в нашу семью мосты наводит, пропади он пропадом, прости меня, Господи.

– Да-да, чувствами здесь не пахнет, – поддержал его поручик. – Таким горьким пьяницам всё равно к кому приставать. А не может быть такого, что он спутал спьяну вашу дочь с какой-нибудь приятельницей?

– Да вы что, господин поручик?! – воскликнул возмущённо Сафронов. – Моя дочь красивая, скромная и воспитанная девушка! Она…

Слушая его, поручик внезапно изменился в лице.

– Гм-м-м… А как ее зовут? – неожиданно поинтересовался он.

– Мою дочь зовут Анна, – пролепетал Сафронов.

– Почему-то я так и подумал, – заинтриговал его поручик. – Надо же… Как я сразу не догадался, голова садовая.

– Что означает ваше «надо же»? – забеспокоился Сафронов. – Прошу объяснить, господин поручик.

– Ничего, – ушёл от ответа поручик. – Вопрос о вашей дочери так, к слову, пришёлся. Каковы ваши соображения насчёт того, почему Лопырёв-младший именно к вашей дочери воспылал нездоровым интересом?

«Почему он интересовался Анночкой? – лихорадочно соображал Сафронов, не слыша поручика. – Чего он добивался, задавая вопросы о ней? А может быть, ему известно об исключении Анночки из Казанского университета за противоправные беспорядки?»

– Вы не ответили на мой вопрос, Иван Ильич, – будто в тумане прозвучал голос жандарма. – Я спросил, есть ли у вас соображения?

– Он, может быть, и не воспылал бы, – взяв себя в руки, ответил уныло Сафронов. – С таким образом жизни, какой ведёт этот юноша, я сомневаюсь, что женщины вообще его интересуют. Это Гавриил Семёнович почему-то решил для себя, что у сына встанут на место мозги после женитьбы на моей дочери.

– Хорошо, я приструню этого разгильдяя, Иван Ильич, обещаю, – сказал поручик. – Он у меня шёлковым станет.

Сафронов недоверчиво покачал головой.

– Боюсь, что просто приструнить этого негодяя не получится, – сказал он. – Его семья так и будет всячески донимать меня своими притязаниями на мою дочь.

– Вы что-то собираетесь предложить мне, Иван Ильич? – улыбнулся поручик. – Если да, то предлагайте, а не ходите вокруг да около.

– Хочу, чтобы его забрали в солдаты, – сжав кулаки, выпалил Сафронов. – Если Влас попадёт на фронт, там у него и мозги прочистятся, и, может быть, про жизнь свою разгульную забудет.

Такое неожиданное «желание» купца застало поручика врасплох. У него даже лицо вытянулось и округлились глаза от неожиданности.

– Потрясающий выход, Иван Ильич, – сказал он, усмехаясь. – Я хорошенько над ним подумаю.

– Тут не думать, а делать надо, – вздохнул Сафронов. – Чем быстрее Влас воевать уедет, тем мне легче дышать станет, а ещё легче дочке моей.

– А вы? Что вы собираетесь мне предложить взамен? – прищурился хитровато поручик. – Вы же собираетесь сделать это?

– Я помню, вы предлагали мне сообщить о человеке, которого ищете, – осторожно напомнил Сафронов. – Так что, он вам ещё нужен?

– Да, я помню о своём предложении, – кивнул поручик. – Мы тогда разыскивали… Впрочем, разыскиваем и сейчас дезертира, грабителя и убийцу некоего Евстигнея Крапивина.

– Помнится, вы говорили, что он обожженный весь.

– Так и есть! А вы что, его где-то видели?

– Да, я видел человека с забинтованным лицом и руками, – стыдясь самого себя, сообщил Сафронов.

– Где? Где вы его видели? – подался вперёд поручик.

– Не так давно в Зубчаниновке, – вздохнул Сафронов. – В молельном доме хлыста Андрона.

– А что вы там делали? – сузил глаза поручик. – Снова любоваться радениями приезжали?

– Нет, я приезжал к старице Агафье за лекарствами для своей супруги, – вздохнул Сафронов. – Я не знаю, как и из каких трав она их готовит, но они очень способствуют выздоровлению.

17

На улице стемнело. В Зубчаниновке ещё с полудня свирепствовала метель, но она не удерживала хлыстов, стекающихся в молельный дом на радения. Разуваясь и снимая верхнюю одежду в прихожей, мужчины и женщины в белых рубахах входили в горницу.

Когда улеглась суета, перед ними со скорбным «ликом» предстал старец Андрон.

– Слушайте меня, люди верные-праведные, – обратился он к адептам. – Я уже не раз вещал всем вам о землетрясении на горе Араратской, как вершина её чёрными тучами облеклась, как из туч полились яркие молнии потоками, как стонала земля и возгремели до той поры неслыханные громы.

Сделав паузу, он обвёл лица хлыстов долгим взглядом.

– Тряслась гора Араратская и на части трескалась, – продолжил Андрон, удовлетворённый всеобщим вниманием. – Отрывались от неё скалы и ледники вечные…

Он снова сделал паузу и посмотрел на присутствующих.

– И вот араратский царь призывает меня к себе, голуби мои сизокрылые, – изрёк Андрон и развернул вчетверо сложенный лист бумаги, который держал в руках.

– Вот оно, послание, его всем вам читаю, – сказал он и поднёс его к глазам. – Приведу вас от севера из хладных мразных стран, – стал читать он текст, – в место покоя вечного, всякой радости и всякой сладости. С плачем изыдите из мест ваших, с весельем придите сюда, в места благостные. Через многие воды проведу я вас прямым путём, и вы не заблудитесь. Придите же ко мне, избранные ото всех племён человеческих, – здесь, на горе Арарате, на райской реке на Ефрате, обращу ваши нужды и печали на покой и отраду. Удержите же рыдания, удержите источники слёзные – напою души жаждущие, напитию души алчущие, на сердцах ваших напишу закон правды…

Он отвёл от лица бумагу и опустил руку.

– Вот какое послание прислал мне царь араратский, люди верные-праведные, – сказал он, трогательно вздыхая. – Схожу я на гору ту Араратскую, царя повидаю, слова из уст его послухаю и вести вам оттуда привезу. А теперь сами судите, голуби мои сизокрылые, идти ли мне на юг араратский?

Начались радения. Хлысты, провожая старца, старались изо всех сил. Кто подпрыгивал, кто приплясывал, кто падал на пол и замирал без движения с расширенными глазами, а вытекающая изо рта пена заволакивала губы. Те, кто оставался на ногах, топали всё громче и громче. Их песни-голоссалии звучали громче и громче в сионской горнице. Вскоре голоссалии перешли в исступлённые визги и дикие, неистовые вопли.

Когда радения достигли пика кульминации, Андрон, крадучись, приблизился к стоявшей в стороне Агафье и тронул её за плечо.

– Всё, оставляю их на тебя, – сказал он шёпотом. – Я ухожу, но скоро вернусь. А ты здесь моими глазами и ушами остаёшься.

– Уходи, – прошептала Агафья. – Тебе до утра тихо исчезнуть надо.

– Ничего, исчезну, не впервой, – ухмыльнулся невесело Андрон. – Савву с собой забираю, он хорошо дорогу в наши скиты знает.

– Не уповал бы ты на Савву, Андрон? – усомнилась в правильности его решения Агафья. – Он сейчас, после оскопления, как ни от мира сего стал. Ходит как в воду опущенный, разговаривает сам с собой.

– А что с ним делать прикажешь? – поморщился Андрон. – Оставлять здесь тоже опасно, с собой брать ты не советуешь.

– Оставишь здесь, а вдруг дьяк консисторский снова явится с жандармами? – засомневалась Агафья. – Возьмутся они за Савву, и он им всё выложит как на духу. А этот увалень много чего знает.

– И дорогу он в скит знает, указать зараз сможет, – продолжил за неё Андрон. – А там, при мне, он всегда под рукой будет, и глупостей понаделать я ему не позволю.

– Что ж, поезжай и Савву забирай, – вздохнула Агафья. – Отсидишься в лесу, а после, когда всё уляжется, явишься, будто с Араратской горы возвернулся. А я за всем прослежу, не сомневайся. И за голубями на ковчеге нашем, да и за ювелиром Плешнером пригляжу. Ты же не собираешься оставлять его в покое, так ведь?

– Ни в коем разе, – заверил Андрон. – Я как раз и собирался тебя просить за Давидиком приглядывать. Он обрадуется, узнав, что я на «гору Араратскую» ушёл, только вот поверит ли?

– Поверит не поверит, дело десятое, – ухмыльнулась Агафья. – Главное, чтобы с места не сорвался.

– Никуда он не денется, – усмехнулся Андрон. – Здесь у него коммерция налажена, связи крепкие с единоверцами своими и чиновниками государственными. А на новом месте всем этим сызнова обрастать надо.

– Всё, поезжай, – покосившись на дверь, поторопила Агафья. – Савву присылай хоть изредка. Я с ним письма тебе передавать буду. Прочесть он их не сможет. Ни к чему ему переписка наша, да и вообще он олух безграмотный.

– Корабль не распускай наш, Агафья, – прежде чем уйти, наказал напоследок Андрон. – Мы ещё позабавимся всем опосля. А я уверен, что скоро всё зараз уладится и станет так, как было. Ну… прощай, «богородица», прощай…

* * *

Поручик Шелестов дожидался у входа в Управление общего сбора для участия в объявленной с вечера специальной операции. К нему подошёл унтер-офицер Семечкин и замер, вытянувшись в струну.

– Уточнить хотел, с кого начнём? – спросил он. – С ресторана или сразу в Зубчаниновку к хлыстам махнём?

– А ты чем слушал, Семечкин, когда я план действий зачитывал? – сведя к переносице брови, буркнул недовольно поручик. – Дремал в строю стоя или мух в такую-то зимнюю стужу ртом ловил?

– Так я только уточнить хотел, Андрей Михайлович, – замялся унтер-офицер. – Я ж…

– А чего нам в ресторане с утра раннего делать, ты себя спросил? – ухмыльнулся поручик. – Тот, кто нам нужен, в это время ещё в постели дрыхнет. Обычно он к полудню в Аквариум приходит, вот в это время мы его и возьмём.

– Понятно, значит, с Зубчаниновки начнём, – хмыкнул унтер-офицер. – Вот и всё, что я уточнить хотел, Андрей Михайлович…

К Управлению подъехали сани, из которых сошли иерей Георгий и консисторский дьяк Василий. Поручик удивлённо посмотрел на них, а потом пошёл к ним навстречу.

– Эй, а вы каким чудом здесь, батюшки? – воскликнул он, останавливаясь. – Если по делу какому, то не сегодня. Сегодня у нас своих дел неотложных целый воз и маленькая тележка.

– И мы рады вас видеть в полном здравии, Андрей Михайлович, – улыбнулся иерей. – Сегодня к вашим неотложным делам прибавляется и наше не менее неотложное дело.

– Это вами принято такое решение? – удивился поручик.

– Такое решение принято нами, Андрей Михайлович, и поддержано архиереем, – ответил дьяк и протянул вчетверо сложенный лист бумаги. – Вот, пожалуйста, ознакомьтесь.

Взяв документ, поручик быстро ознакомился с его содержимым.

– Мы вам мешать не будем, господин поручик, – сказал иерей. – Вы будете делать своё государственное дело, а мы своё, богоугодное.

– Раз так совпало, то так тому и быть, – разведя руки, вздохнул поручик. – Поезжайте с нами, батюшки.

– Страшный кровавый душегуб этот грешник Андрон, – вздохнул дьяк. – Мы для того и прибыли, чтобы обвинения свои ему прямо в лицо, при аресте, высказать.

– И что, у вас доказательства есть? – всё ещё сомневаясь, спросил поручик.

– Не изволь сомневаться, господин поручик, – заявил иерей. – Иначе бы мы не приехали.

– Тогда быть посему, – вздохнул поручик. – Подробности потом расскажете, а сейчас… – Он увидел приближающиеся сани отряда полиции и закончил: – А сейчас, раз мы в одной упряжке, пора браться за дело, батюшки. Полезайте в свои сани и едем прямиком в Зубчаниновку.

* * *

Наступившим утром Агафья с задумчивым видом расположилась в горнице у окна. В глубоком раздумье она перебирала в памяти разговор с Андроном.

Закончив, «богородица» обратилась к моющей пол Безруковой Глаше:

– Глашка, оставь работу, садись-ка напротив. Твоя родственница работает у ювелира Плешнера уборщицей? – поинтересовалась вкрадчиво старица, пристально глядя в испуганные, бегающие глаза девушки.

– У Плешнера работает горничной мамина племянница Маруся, – ответила та едва слышно.

– И давно она трудится у него?

– Года два, не больше, – пожимая плечами, ответила девушка. – Она вышла замуж за еврея, и родители мужа устроили её к ювелиру горничной.

– А каково жалованье, которое выплачивает Давид за работу?

– Маруська не говорит сколько, но жалуется, что маловато, – ответила девушка. – Жаден и прижимист ювелир Плешнер.

– А ты с ней в добросердечных отношениях?

– Не особо, – вздохнула девушка. – Маруська не одобряет, что я здесь, на корабле христоверов, состою. Вот за то меня чурается.

Перестав задавать вопросы, Агафья провела некоторое время в глубокой задумчивости.

– Я вот что тебе скажу, Глашка, – посмотрела на девушку старица, – завтра ступай к своей Маруське, сызнова подружись с ней и сделай всё, чтобы она вернула к тебе своё доверие.

– Что? – удивилась девушка. – А как я это сделаю? Маруська меня на дух не переносит.

– Сама думай как, а не у меня спрашивай, – с недовольством высказалась Агафья. – Заставь работать свои мозги, и чтоб через неделю твоя Маруська относилась к тебе добросердечно и по-родственному.

– А вам для чего это, матушка? – насторожилась девушка.

– Не задавай лишних вопросов, покуда я не дозволю, – приструнила сурово Агафья. – И впредь молчи как рыба, а делай то, что я говорю.

Она указала растерявшейся девушке на ведро.

– Работу продолжай и думай над словами моими. Вот тебе мой наказ, Глашка, не подведи меня, голубушка, не подведи…

* * *

К воротам молельного дома хлыстов подъехало несколько саней. Унтер-офицер Семечкин первым вошёл во двор, а за ним остальные полицейские. Поручик Шелестов и священнослужители вошли во двор последними.

Вышедшая на крыльцо Глаша Безрукова едва не присела от страха, увидев непрошеных гостей. Поручик подошёл к дрожащей от страха девушке и заглянул ей в лицо.

– Кто сейчас в доме, говори? – не повышая голоса, строго потребовал он.

– Т-только «б-богородица» Агафья, – содрогаясь, пролепетала девушка.

– А Андрон, старец ваш беспутный, дома? – сведя к переносице брови, сурово потребовал поручик. – Поди тоже после радений отсыпается?

– А-а-а… нет его, – ответила девушка. – С вечера был, а с утреца я его уже не видела.

– Тогда в дом веди, – тихонько подтолкнул её в спину поручик. – Сами поглядим, кто там у вас и чем занимается.

Всходя следом за девушкой на крыльцо, он отыскал глазами унтер-офицера и распорядился:

– Обыщи-ка весь двор, Семечкин. Всё вверх дном переверни, если потребуется, но чтоб ни одна мышь мимо вас за ворота не выскользнула.

* * *

В сенях открылась дверь, и Агафья, открыв глаза, проворно, как молодая, вскочила с кровати. С замирающим сердцем она повязала на голову платок и, выйдя из-за печи, увидела входящих в горницу поручика и дьяка с иереем.

– А-а-а, явились не запылились, – ворчливо «поприветствовала» она «гостей». – Всё неймётся вам, аспиды.

– Чего так неласково встречаешь, карга старая, – не смутившись, ответил поручик. – Грехи за собой чувствуешь, никак иначе, Фёкла Затирухина?

Услышав свои имя и фамилию, Агафья и бровью не повела.

– Чего припёрлись, ироды? – неприязненно хмурясь, спросила она. – Делать вам, что ль, больше нечего? Так и подмывает беспокойства нам чинить?

– Ничего не поделаешь, приходится, – ответил поручик, расстёгивая тулуп и присаживаясь у стола. – Впрочем, мы не к тебе приехали, а к сожителю твоему, Андрону. Кстати, а где он? В подполе или за печью прячется?

– Нет его здесь, зря явились, – ухмыльнулась Агафья. – Старец в святые места в паломничество подался, а вернётся когда, только ему самому известно.

– Куда-куда подался Андрон? – вскинул в удивлении брови поручик. – В бега от государственного правосудия? А может быть, грехи замаливать за свои кровавые преступления?

– Не понимаю, о чём ты, – смерила его презрительным взглядом Агафья. – Опять чего-то выдумали и на старца свесить хотите?

– Всё ты понимаешь, Агафья, – вступил в разговор иерей. – Ты вместе с Андроном уморила ядом двух сестёр. Одна сейчас покоится в могиле, а вторая… Вторая выжила и всё рассказала нам.

– Мало ли чего вам понарассказывали сплетницы разные, – спокойно отреагировала на обвинение Агафья. – Только мы не травили никого. Мы люди божьи, а не убийцы каторжные.

– Это как сказать, – усмехнулся поручик. – Может быть, напомнить, за что ты, Фёкла Затирухина, срок немалый на каторге отбывала?

Лицо Агафьи исказила гримаса неутолимой ненависти, но ответила она спокойно:

– Фёклу оболгали, безвинно осудили и на каторгу упекли. А там она умерла, в Агафью переродилась.

– Такие фокусы, которые ты нам сейчас демонстрируешь, всем известны и не новы, – заметил скептически поручик. – Сменив личину, ты не смогла изменить свою подлую сущность.

– А ты не решай за меня, что и как, жандарм, – огрызнулась Агафья. – Есть чем в чём-то уличить меня, так уличай, выкладывай.

Прежде чем ответить, поручик скинул тулуп и прошёлся по горнице.

– Уличать тебя и Андрона в убийствах и других грехах со мной батюшки приехали, – указал рукой поручик на стоявших у печи дьяка и иерея. – Я сейчас им слово дам, но прежде… Прежде скажи мне, старуха, где в этом доме убийца и дезертир Евстигней Крапивин прячется? Только не пытайся меня уверить, что не знаешь где. Несколько человек его видели в вашем гадюшнике.

– Евстигней Крапивин ещё год назад от нас ушёл и головушку сложил на фронте, – вздохнула Агафья. – А те, кто у нас его видел, брешут всё.

– Видели, видели, не отпирайся, Фёкла, – покачал головой поручик. – Человек с забинтованным лицом, с забинтованными руками… Если это не дезертир Крапивин, как ты утверждаешь, тогда кто он?

– Тот, о ком ты говоришь, жандарм, не Евстигней Крапивин вовсе. Силантием Звонарёвым его зовут. К нам он заглядывал, было дело, но редко. Знать не знаю, где он сейчас, давно уже не видела.

– А чего он к вам заглядывал, Фёкла? – сузил глаза поручик. – Какое дело у него к вам, не скажешь ли?

– Отчего же нет, скажу, – пожимая плечами, ответила Агафья. – Весть худую привёз нам Силантий о кончине Евстигнея страшной и безвременной.

– Правду говорит она, ручаюсь я, – неожиданно вступился за «богородицу» иерей. – Силантий не раз в наш собор захаживал и сам мне про кончину Евстигнея рассказывал.

– Ну хорошо, – поморщился досадливо поручик. – Сейчас я прикажу перевернуть вверх дном всё это хлыстовское логово, а потом… – Он посмотрел на дьяка: – А у тебя есть вопросы к старухе, батюшка?

– Есть и немало, – ответил дьяк. – Скажи-ка мне, Агафья, куда Андрон подевался? Ещё вечером его здесь, на радениях, видели, а к утру он исчез.

– Окстись, лоб толоконный, – кривя губы, усмехнулась Агафья. – Никуда не исчез старец. Он по зову царя Араратского к нему, на гору Араратскую, подался. Вот там и ищите его, коли желанье есть.

– И когда он убыл на «гору Араратскую»? – не поверил ей дьяк.

– Ночью ещё, – призналась Агафья. – Вышел за ворота и был таков. Больше я его не видела.

– И не знаешь, ушёл ли он пешком или уехал?

– Нет, не знаю, – вздохнула Агафья. – Может, ушёл, может, уехал, а может быть, взмахнул крыльями и в небеса вознёсся. То, что нам не дано, ему всё посильно. Мы же кто, жалкие грешные люди, а он… А он не кто иной, как сам Христос!

18

Найти в глухом лесу скит христоверов-хлыстов было непросто. Расположенная на берегу реки, аккуратно срубленная изба внутри была просторной и приспособленной для радений двух десятков человек.

Летом скит утопал в буйно растущей зелени, а зимой покрывался высоченными сугробами по самую крышу. Если бы не площадка перед крыльцом и не тропка к берегу речки, вычищенная от снега, мимо избы можно было бы пройти, даже не заподозрив о её существовании.

– О-о-ох, – простонал Андрон, свешивая ноги с кровати, – матерь Божья, как башка трещит, аж в глазах ломота.

– Ещё бы, – вздохнул высокий заросший густой русой бородой здоровенный мужик, хлопотавший у печи. – Ты же целую неделю не просыхаешь, кормчий. Как в скит явился, так сразу же и загулял, будто с цепи сорвавшись.

– А ты не дерзи, Кондрат, придержи язык свой поганый, – с трудом разлепив веки, поморщился от приступа боли Андрон. – Ничего поделать с собой не могу: не разум, а душа водки просит.

– Уж сколько ты её вылакал, кормчий, трёкнуться можно, – вздохнул Кондрат, присаживаясь у стола. – Ночью так стонал и орал во всю мочь, что я чуток не оглох с непривычки.

Андрон, слегка покачиваясь, подошёл к нему.

– Ну? – глянул он на Кондрата. – Видишь, дубина, болен я?

– Так, а я что могу поделать? – уводя глаза в сторону, ответил тот. – Я, что ли, вливал тебе в рот зелье стаканами?

Покачав укоризненно головой, старец язвительно ухмыльнулся.

– Чего застыл, будто к месту прирос, олух? – крикнул он, сужая глаза. – Водку давай, лечи своего Христа, прощелыга, покуда я не проклял тебя!

Кондрат поморщился и отвернулся.

– Ты чего, оглох, олух? – закричал ещё громче Андрон, страдая от приступа головной боли. – Накрывай стол и похмеляй меня, слышишь? Я тебе не хрен с горы, а христоверов кормчий!

– Хорошо, в последний раз, – буркнул Кондрат, направляясь к лазу в подпол. – Так больше нельзя, кормчий, помрёшь ведь.

Сопровождаемый тяжёлым пристальным взглядом старца, он достал из подпола пол-литровую бутылку самогона и поставил её на стол.

– И это всё? – не поверил Андрон. – Да у тебя запаса – половина подпола забита была.

– Вот именно, была, – усмехнулся Кондрат, направляясь в сени за закуской. – Я без тебя глотка не выпил, кормчий.

– Так я тебе и поверил, рыло каторжанское, – наливая в стакан самогон, ухмыльнулся Андрон. – С твоим-то прошлым и… из душегубов в праведники?

Кондрат вернулся с тарелкой, на которой лежали вперемешку ломтики мяса и сала.

– И продукты тоже заканчиваются, – сказал он, ставя ее на стол. – И мука на исходе, и картошка. Скоро хлебушек не из чего выпечь будет.

Выпив и закусив, старец с минуту сидел, зажмурившись, наслаждаясь жжением растекающейся по внутренностям горячительной жидкости.

– Чего ты только что сказал? – спросил он, потянувшись рукой к бутылке. – Водка закончилась и еда тоже?

– Мне бы одному надолго хватило, – угрюмо огрызнулся Кондрат. – А сейчас нас трое.

Заметно захмелев, старец добрел на глазах.

– И чего на меня зверюгой зыркаешь? – взглянул он на набычившегося Кондрата с ухмылкой. – Забыл, кто я и кто ты? А ты вспомни, когда к нам, в Зубчаниновку, за спасением явился? Не к попам в рясах, а к нам, божьим людям.

– Деваться мне некуда было, – вздохнул сокрушённо Кондрат. – Со всех сторон ведь обложили. Ежели свои бы до меня добрались, то ножами заколбасили, а ежели в руки полицейских или жандармов попал, то, наверное, уже бы на виселице болтался.

– А я вот пригрел тебя, приласкал и сюда спрятал, – хмыкнул Андрон. – Пожалел, приголубил… Ты живой вот сейчас, ни клят ни мят, живёшь и в ус не дуешь, как у Христа за пазухой.

– Спасибо тебе за всё превеликое, – встал и отвесил поклон Кондрат. – Только вот другим тебя вижу я сейчас и от того сердце щемит.

– Ишь ты! – рассмеялся Андрон. – И почему это вдруг я другим стал? Облысел, облез или живот до колен у меня вырос?

Кондрат вздохнул и покачал головой.

– Внешне ты тот же самый, а вот внутри… – Он провёл по лицу руками и закончил: – А вот внутри ты совсем другой.

– Да, там, в Зубчаниновке, я один, а здесь, в глухом урочище, я другой, – согласился старец. – Там в меня дух святой вселяется, понял, долдон? А здесь он из меня выселяется, так-то вот.

– Видя тебя во время радений, слушая твои проповеди задушевные, я уверовал, что ты и правда Христос во плоти, – продолжил Кондрат, хмуро наблюдая, как старец пьет самогон. – Думал, вот счастье привалило-то. Тогда я решил с жизнью своей босяцкой распроститься и новую начать, праведную.

– Если решил с прошлым расстаться, так расставайся, – отрыгнув, посоветовал старец. – У тебя своя башка на плечах. Человек венец всему, понял, дурень? Как начнёшь жизнь свою выстраивать, не на Бога, а на себя надеясь, так дальше и заживёшь.

В избу вошёл Савва Ржанухин с лопатой в руках.

– Подходи к столу, присаживайся, – позвал его Андрон. – Покушай, что бог послал, и меня послушай.

Ржанухин послушно подошёл, сел за стол, сложил перед собой руки, но к пище не притронулся.

– Эй, чего ты? – нахмурил брови Андрон. – Ешь, кому говорю, а то вон на глазах сохнешь!

Савва опустил голову, но к еде не притронулся.

– Не можно мне эдакое есть, – сказал он. – Мясо и сало в пищу божьим людям негоже.

– Извиняй, а здесь больше ничего другого нет, – пьяно ухмыльнулся Андрон. – Скит – это тебе не Самара, голубок. Ни лабазов, ни базаров здесь нет. Да и та снедь, что ты на столе видишь, уже заканчивается.

– Да-а-а, – вздохнул Кондрат. – Скоро лапы сосать будем.

Выпив ещё полстакана самогона, Андрон обвёл Ржанухина и Кондрата осоловелым взглядом, после чего изрёк:

– Эдак дело не пойдёт. Собирайся в Самару, Савва. Муку вези побольше, картошку, самогона тоже побольше вези. А ещё… А ещё всё то, что Агафья положит.

Кондрат недоумённо посмотрел на старца.

– Как же Савва всё это привезёт? – сказал он. – Ты столько наказал, кормчий, что и коню не справиться. В лесу снега вон сколько выпало, только на лыжах можно сюда дойти.

– Ведаю о том, сам на лыжах сюда шёл, – усмехнулся Андрон. – Но Савва пробьётся. Уже не раз бывало такое, что он зимой, по глубокому снегу из Самары сюда хаживал.

– Пройти-то пройдёт, согласен, – недоумевал Кондрат. – Он вместе с тобой на лыжах сюда пришёл. Только как он целый воз груза потащит? На себе, что ли?

– Я на санках груз повезу, – ответил Ржанухин. – Не раз возил уже, как, знаю.

– Ну вот, видишь? – рассмеялся Андрон. – Собирайся в путь-дорогу, Савва и… Прямо сейчас и ступай.

– Может, завтра, с утреца? – заступился за Ржанухина Кондрат. – До Самары отсель путь неблизкий, да и нелёгкий тоже.

– Нет, сейчас пойду, – вышел из-за стола Савва. – Вечером в городе буду, не привыкать.

– Ты это, Агафье про меня ничего худого не говори, ежели спрашивать будет, – с тоской посмотрел на опустевший стакан Андрон. – Скажи, что по лесу гуляю и скучаю по кораблю нашему.

– Это всем так говорить, кто спрашивать будет? – взглянул на него исподлобья Ржанухин.

– Только Агафье, дурень! – поморщился Андрон. – Для всех я на Араратской горе с царём тамошним балакаю, ясно тебе?

* * *

Когда рано утром поручик Шелестов вошёл в кабинет, он увидел привязанного к стулу Власа Лопырёва и его распухшее до неузнаваемости лицо, превращённое старательным унтер-офицером Семечкиным в кровавое месиво.

– Ты что, с ума сошёл, осёл? – посмотрел он на стоявшего с закатанными до локтей рукавами подчиненного.

– Так он это, признаваться не хотел, – ответил обескураженный унтер-офицер. – Вы же вчерась, уходя, приказали мне, чтобы я любыми путями добился от него признания.

– И чего, добился? – поморщился поручик.

– А как же, – просиял унтер-офицер. – Вы только спрашивайте, Андрей Михайлович, сейчас он вас засыплет признаниями!

Поручик с сомнением покачал головой.

– Да в нём чуть душа теплится, Семечкин.

Лопырёв-младший издал булькающий звук и пошевелился. Семечкин тут же ястребом склонился над ним.

– Как зовут того ублюдка, которому ты помог скрыться, скотина? – закричал он в ухо несчастному.

– Я… Я его н-не знаю, – простонал юноша, с трудом приподнимая голову и сквозь узкие щелки заплывших глаз пытаясь рассмотреть своего мучителя. – Я н-никому с-скрыться н-не п-помогал…

– Тогда почему он сел в твою коляску, хотя рядом находилось много других? – прокричал унтер-офицер.

– Я н-не з-наю, – выдохнул юноша.

– Опять своё заладил, мразь! – заорал Семечкин, замахиваясь рукой для удара. – Я тебя сейчас, мать твою…

– Подожди! – прикрикнул поручик. – Отойди от задержанного, Семечкин! Я сам поговорю с ним, пока ты ему дух не вышиб, дубина!

Пожимая плечами, унтер-офицер отошёл к окну. Глядя на изуродованное лицо юноши, поручик вдруг ощутил сочувствие и жалость к нему.

– Семечкин, развяжи задержанного и выйди вон!

Склонившись над Лопырёвым, поручик помог ему подняться с пола и усадил на стул.

– Влас, ты меня слышишь?

Лопырёв с трудом поднял голову и, едва открыв рот, с трудом облизал кончиком языка распухшие, кровоточащие губы. Догадавшись, что юношу мучает жажда, поручик налил из графина в стакан воды.

– С-спасибо, – прошептал юноша и попытался сделать глоток, но вода не попала в рот. Смешиваясь с кровью, она лишь стекала по подбородку ему на грудь.

– Вот видишь, как всё получилось, Влас? – участливо вздохнул поручик. – Я целую неделю пытался разговаривать с тобой по-хорошему, но ты… Ты сам виноват, что дело дошло до рукоприкладства, ты согласен со мной?

– С-согласен, – всхлипнул юноша, и из щелок заплывших глаз выкатились слезинки. – Я н-не п-помню, к-когда а-арестовали м-меня, и н-не п-помню, как в т-тюрьме о-оказался…

– Ещё бы, – усмехнулся поручик. – Когда мы из ресторана тебя забирали, ты лыка не вязал.

– А к-когда я о-очухался в к-камере, и-испугался, – снова всхлипнув, продолжил Лопырёв. – С-сокамерники с-сказали мне, что о с-себе могу го-оворить, что захочу, а вот т-товарищей в-выдавать не и-имею п-права. Я им с-сказал, что м-меня с-случайно а-арестовали, по н-недоразумению, но м-мне не п-поверили… Раз т-тебя забрали, с-сказали о-они, значит есть за что… Со-советовали не о-отрицать того, чего п-предъявлять будут, и п-предупреждали, что ежели о-отрицать буду, то до с-смерти з-забьют.

– Теперь ты убедился, что не зря предупреждали? – как только умолк юноша, поинтересовался поручик.

– Д-да, – кивнул Лопырёв и, видимо, справившись с волнением, заговорил уже членораздельно: – Но хоть мне и говорили, чтобы не выдавал тех, с кем связан, а я бы выдал, но некого. Я н-не связан ни с кем, господин офицер.

– Давай поступим так, дружок, – вкрадчиво заговорил поручик, – подумай сейчас о том, что время наступило суровое, идёт война. Мы, жандармы, занимаемся розыском особо опасных преступников, к которым закон причисляет иностранных шпионов и их пособников, а также террористов. По твоему случаю нам известно, что ты помог скрыться особо опасному государственному преступнику, пытавшемуся взорвать Управление жандармерии!

– Господин офицер, я не пособник, – захныкал юноша. – Я же только сидел в коляске и ждал друга, чтобы ехать с ним в «Аквариум». А тот, кого вы ищете, запрыгнул в коляску, ткнул стволом нагана в спину извозчику и закричал «гони»!

– А почему ты не попытался задержать его? – сузил глаза поручик.

– Я? Задержать? Да у меня душа в пятки ушла! – заревел Лопырёв, и из щелок его глаз ручейками потекли слёзы. – Когда он снимал с меня шубу и шапку, я даже не трепыхался! Я только вздохнул облегчённо, когда он выпрыгнул на ходу из коляски, когда мы проезжали мимо вокзала.

Выслушав признание несчастного юноши, поручик понял, что он говорит чистую правду. «Надо выпускать его, – глядя на рыдающего Лопырёва, думал он. – Выудить всё, что только возможно, и на свободу с „чистыми совестью и душой“».

– Хорошо, отдыхай до завтра. Я распоряжусь, чтобы в тюрьме тебя поместили в одиночную камеру. Ну а утром мы продолжим. Ты подумай и вспомни, всё ли рассказал мне, а я… Я подумаю и решу, что делать с тобой дальше – на каторгу отправить за соучастие в особо тяжком преступлении или в солдаты определить. На фронте туго сейчас приходится, и армия нуждается в пополнении…

19

Архиерей Михаил принял иерея Георгия в своей приёмной с распростёртыми объятиями.

– Что за нужда привела тебя ко мне, Георгий? – поинтересовался он. – По лику твоему постному вижу, что дело, приведшее тебя ко мне, большой важности.

– Очень большой важности, владыка, очень, – согласился иерей. – Такой большой, что в голове не укладывается.

Архиерей на минуту задумался.

– Ну-у-у, говори, с чем пожаловал, – сказал он. – Я готов тебя выслушать и совет дать такой, какой мне правильным и верным покажется.

– Да, нужен мне совет верный и правильный, – вздохнул иерей. – Жизнь моя подвела меня к такой черте, что как быть, я не знаю. В голове только хаос и неразбериха, а сердце изнывает от тоски и печали.

– Перед тобой встал какой-то выбор, я тебя правильно понял, Георгий? – заинтересовался архиерей. – Надеюсь, ты далёк от поступка, называемого грехопадением?

– Даже не знаю, как объяснить сеё, владыка, – замялся иерей. – Ну-у-у… Полюбил я одну прихожанку несчастную. Всем сердцем полюбил и ничего не могу с собой поделать.

После его слов брови архиерея поползли вверх.

– Так-так-так, – сказал он, перекрестившись. – Твоя нужда повергла и меня в тупиковое смятение, Георгий. Тебе дано было право жениться до тридцати лет перед тем, как принять сан. Ты создал семью, то есть малую церковь, и… Второй раз вступать в брак непозволительно, ты же знаешь?

– Да, женился я и сан принял, – вздохнул иерей. – Но супруга моя померла скоропостижно. А теперь вот запало сердце на прихожанку Евдокию, и я ночи не сплю, только о ней и думаю.

– А она православная, избранница твоя? – спросил архиерей, хмуря брови.

– Да, – ответил иерей, бледнея. – Только вот… С пути она сбилась истинного. Муж её в секту хлыстов ушёл и её за собой увёл.

– Ох, Господи, час от часу не легче! – перекрестился архиерей. – Ну, да ладно, бог с ней, а вот ты… Как же ты смог заглядеться на женщину замужнюю, да ещё в секте мерзкой состоящую?

– Не я, а сердце моё её выбрало, – вздохнул с несчастным видом иерей. – Да и не замужняя она теперь. Вдова она, владыка. Муж её погиб на войне, а она осталась одна на всём белом свете.

– А ты не запамятовал, Георгий, что для священника, вступающего в брак, его избранница должна быть первой и единственной в жизни? – с суровым видом напомнил архиерей. – И ещё – женщина с ребёнком, разведенная либо вдова, не может стать женой священника? Ни при каких обстоятельствах ты не можешь повторно жениться, Георгий.

– Всё я это знаю, владыка, но ничего с собой поделать не могу, – опуская голову, ответил иерей.

Архиерей сначала перекрестился, прошептал молитву, после чего осуждающе покачал головой и развёл руками.

– Здесь какой-то совет я дать не могу, – сказал он. – Ситуация у тебя непростая. Здесь выбор придётся делать только тебе самому: либо служение Богу, либо новая семья. Выберешь второй брак, сана лишишься.

– И это мне ведомо, владыка, но выбор сделать никак не могу, – вздохнул горестно иерей. – Все прадеды мои были священниками, а я…

– И ты им побыл, – покачал головой архиерей. – Если не передумаешь, не образумишься и решишь связать свою жизнь дальнейшую с сектанткой.

– Не сектантка она уже, – с пасмурным видом уточнил иерей. – Она давно уже вышла из общины.

– И что, ты уже предложение ей сделал? – поморщился архиерей. – Или у тебя всё ещё сохранились пути отхода от похотливого соблазна?

– Боюсь, не соблазн это, а любовь самая настоящая, – пожимая плечами, ответил иерей. – У меня внутри песни звучат, когда я её вижу. А предложение ей я пока ещё не сделал. Решил прежде у тебя совета спросить, владыка. Лишь поговорив с тобой, я смогу сделать выбор, доселе мне непосильный.

Архиерей покачал головой.

– Здесь тебе никто совета правильного дать не сможет, – сказал он. – Дела душевные и сердечные только тебе решать самостоятельно. Я сказал тебе, что будет, если жениться повторно решишь, а ты ступай помолись, и, может быть, Господь тебе подскажет как быть.

* * *

Анна вернулась от подруги домой радостная. Отца дома не оказалось.

– А куда уехал папа? – поинтересовалась девушка у матери, застав её сидящей за туалетным столиком перед зеркалом.

– Его пригласил к себе один очень влиятельный человек, – ответила та, не оборачиваясь.

– Понятно, – вздохнула Анна. – Тогда я пойду к себе, мама.

– Постой, – Марина Карповна обернулась и строго посмотрела на дочь. – А ты не хочешь спросить, к кому и по какому делу уехал папа?

Анна с недоумением пожала плечами.

– А зачем мне знать? – сказала она. – Папа никогда не посвящал меня в свои заботы.

– Но на этот раз он поехал по твоим делам, доченька, – вздохнула Марина Карповна.

– По моим делам? – удивилась Анна. – Что-то я не помню, что просила его о чём-то.

– У того господина, к которому поехал Ваня, есть молодой сын, которому пора жениться, – заговорила Марина Карповна. – Я не знаю, где тебя увидел юноша, но ты очень ему понравилась.

– О Господи, вы опять за своё? – закатила глаза Анна. – Вы что, не знаете, как от меня побыстрее избавиться, родители?

– Не смей так говорить, дочка! – рассердилась Марина Карповна. – Тебе пора замуж, и это не обсуждается. А этот человек, по приглашению которого поехал папа…

– Что ты говоришь, мама? – вскричала Анна, заламывая руки. – Мы уже с тобой не раз говорили о моём замужестве? Я не хочу идти под венец под руку с тем, кого вы мне подыщете! Замуж я пойду только за того, кого полюблю!

– Ты что, дочка? – увидев перемену, происшедшую с дочерью, испугалась Марина Карповна. – Так можно просидеть в девицах до самой старости.

– Не беспокойтесь, не засижусь, – с пасмурным видом огрызнулась Анна.

– Но тот юноша, ну… – Марина Карповна замялась и, быстро подобрав подходящие слова, продолжила: – Не красавец он, но богат. Всю жизнь потом нас с отцом благодарить будешь.

– Мама, мне не с тугим кошельком, а с человеком жить, – всхлипнула от досады Анна. – Я хочу любить и быть любимой, а не в роскоши утопать, от смертной тоски страдая!

Видя такой решительный отпор, устроенный дочерью своему «замужеству», Марина Карповна даже растерялась.

– Доченька, не противься своему счастью, – сказала она, с беспокойством вглядываясь в ее лицо. – Вот, помню, наши родители…

– Не говори мне об этом, мама! – вскричала возмущённо Анна. – Я уже не раз слышала, как сговорились ваши родители и поженили вас с папой! А я не хочу так, и замуж за того, кого вы мне выбираете, я не пойду!

– Но как же ты не пойдёшь, если папа так хочет? – испуганно прошептала Марина Карповна. – Не пойдёшь же ты против нашей родительской воли?

Анна захотела что-то возразить матери и уже открыла рот, но не произнесла ни звука. В дом вошёл Иван Ильич Сафронов.

– Чего вы там судачите, барышни? – поинтересовался он, снимая шубу и передавая её подоспевшей горничной. – Разве не пора нам переместиться в столовую и хорошенечко поесть?

Уже за столом Сафронов снова внимательно осмотрел грустные лица женщин, но не проронил ни слова. Он много ел, посматривая исподлобья то на дочь, то на жену.

Когда ужин был закончен и кухарка стала убирать со стола, Сафронов взглянул на дочь.

– Вижу, Аннушка, мама тебе уже сообщила, по каким делам я сегодня ездил?

Под пристальным взглядом отца девушка поёжилась и побледнела.

– Папа, почему вы с мамой так настойчиво спешите выдать меня замуж? – спросила она тихо и почтительно.

– Это наше с мамой обдуманное, окончательное решение и обсуждению оно не подлежит, – нахмурился Сафронов. – Уже все твои подруги в большинстве своём замуж повыходили, и тебе под венец пора, доченька.

– Но я не хочу замуж, папа? – с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, сказала Анна.

– Хочешь не хочешь, а отказываться поздно, – поморщился словно от приступа зубной боли Сафронов. – Твоё замужество дело решённое, так что не взыщи и готовься к сватовству, доченька.

– Но я не хочу так, абы за кого? – огрызнулась сердито Анна. – Я уже говорила вам, и не раз, родители, что замуж только по любви пойду!

– Стерпится – слюбится, тебе мама не говорила такую мудрость, доченька? – ухмыльнулся Сафронов. – Мы ведь с ней тоже по воле родителей обвенчались. И, как видишь, вполне счастливы.

Анна закрыла лицо руками и тихо заплакала. Сафронов посмотрел на неё полным сожаления взглядом и тяжело вздохнул.

– Ну, будя реветь-то, – сказал он глухо. – Золотая слезинка не выкатится, уймись. Мы же с мамой не враги тебе и добра желаем.

Анна ничего не сказала, только заплакала ещё громче, навзрыд.

– Всё, будя, поговорим давай, – предложил дочери Сафронов. – Из университета тебя выдворили, годы идут… Как жить дальше собираешься, скажи?

Анна убрала от лица ладони и вытерла слёзы:

– Рано мне замуж ещё, родители, и не хочу быть чьей-то женой. Знала бы, что вы меня замуж вытолкнуть соберётесь, ни за что бы не приехала из Казани домой!

Услышав из уст дочери такую «неслыханную» дерзость, Сафронов на мгновение лишился дара речи, но быстро взял себя в руки и… С мягким упрёком проговорил:

– Молода ты ещё и глупая, доченька. Такого жениха, как юноша, к отцу которого я ездил, днём с огнём не сыщешь, слово даю!

– А я не хочу за него, – продолжала упорствовать Анна. – Я даже не видела ни разу, каков он?

Марина Карповна, всё это время безмолвно сидевшая за столом, с укором посмотрела на мужа и неожиданно вступилась за дочь.

– Ваня, а может, и правда стоит повременить с замужеством? – сказала она. – Ну пусть ещё незамужней поживёт, куда ей спешить? Под венец всегда успеет, такая писаная красавица в девках не засидится.

– А ты чего так запела, Марина? – разозлившись, набросился на неё с упрёками Сафронов. – Ты чего дочке подыгрываешь? Лучшего жениха, чем Ерёма Казанов, нам в жизни не найти! Как вы не сговаривайтесь, как не договаривайтесь, быть Анне за Ерёмой и больше никаких разговоров не заводить супротив! На следующей неделе Казановы сватов пришлют, а мы ждём и готовимся, точка!

Что говорил отец, Анна не слушала. Насупившись, она сидела за столом и смотрела в сторону.

– Ну хорошо, раз так, – сказала она, видимо, приняв важное и ответственное решение. – Раз вы решили непременно выдать меня замуж, родители, то так тому и быть!

Отец и мать оторопели, услышав её, и недоумённо переглянулись.

– Я выйду замуж, но только не за какого-то недотёпу Казанова, – объявила она громко. – А за того, кого сама выберу!

– Что-то я не понял, о чём ты говоришь, доченька? – изумился Сафронов.

– Я говорю, что выйду замуж за человека, который… – Анна на мгновение запнулась и продолжила: – За человека, который мне очень нравится!

– Да? А кто он? – поинтересовалась заинтригованная Марина Карповна.

– Через два дня узнаете, – ответила Анна. – Я как раз сегодня хотела передать вам приглашение на ужин.

– Куда? – округлил глаза Сафронов.

– В ресторан «Аквариум», папа. Только запомните и не забудьте, родители, – через два дня, не позже и не раньше.

20

Все дни, пока старец Андрон находился в скиту, Агафья не находила себе места. Она целыми днями, как тень, ходила по горнице или сидела у окна и всё думала об одном: почему на общину свалились неприятности и беды? Она тщательно искала причины происходящего, но не находила их.

«Я расслабилась, потеряла осторожность, и потому всё пошло наперекосяк, – думала Агафья, ругая себя за потерю бдительности. – Всегда и везде в „нашем хозяйстве“ нужен глаз да глаз. Ну ничего, когда беды поулягутся, я возьмусь за всё ревностно и жёстко. Я найду способ отводить от общины беды, я научусь предугадывать и предотвращать их наплыв…»

Отвлекаясь от своих безрадостных мыслей, Агафья посмотрела на прислужницу Глашу, сидевшую напротив и терпеливо дожидавшуюся, когда «богородица» очнётся от раздумий и обратит на неё внимание.

– Ну, рассказывай, рассказывай, – сказала Агафья, проведя по лицу ладонями. – Всё рассказывай, что в голове своей принесла.

Девушка заговорила тихо, прибито, словно самой себе под нос.

– Маруська случайно подслушала разговор хозяина с другими евреями-ювелирами, пришедшими к нему в гости. Плешнер говорил им, что собирается заканчивать свои дела в Самаре и уезжать. Сказал, что уедет уже через две недели, а куда не сказывал.

– Это всё? – когда замолчала Глаша, спросила Агафья.

– Ещё Плешнер велел, чтобы все вернули ему долги за неделю, – продолжила девушка. – А ещё он сказал, чтобы об его отъезде ни одна живая душа не знала.

– Хорошо, и на том спасибочки, – вздохнула Агафья и посмотрела в окно. – Святые угодники, да никак Савва прибыл? – воскликнула она, увидев входящего во двор Ржанухина. – Не ждала я его нынче, не ждала…

Ржанухин заметно похудел, оброс, осунулся. Сняв тулуп и валенки, не замечая девушки, ссутулившийся и прибитый, он подошел к Агафье.

– С прибытием, Савва, – сказала Глаша, и поспешила к выходу.

Ржанухин посмотрел на «богородицу» хмурым взглядом, на её лицо – суровое и строгое, в её глаза – тёмные и колючие, и понял, что она ждала его прихода.

– Вижу, не сладко вам там живётся, Савва? – предположила Агафья. – Чего старец прислал тебя? С каким наказом?

– За продуктами я, – ответил Ржанухин. – Последнее, что есть в наличии, доедаем, скоро голодать начнём.

– Что-то вы быстро запас весь съели, – усмехнулась Агафья. – По моим намёткам, продуктов в скиту должно было хватить ещё на две недели.

– То один Кондрат там жил, а теперь трое нас, – сказал Ржанухин, присаживаясь за стол. – Много едим, и…

Он замолчал, вспомнив «наказ» Андрона не говорить Агафье ничего «лишнего». Однако «богородица» сразу же догадалась, в чём дело.

– Старец много самогона пьёт? – поинтересовалась она. – Говори мне правду, Савва, не скрытничай.

– Как водицу родниковую хлебает, – уводя глаза в сторону, признался Савва. – С утра и до позднего вечера. А когда пьёт, то и ест много, да всё непотребное.

– А почему ты ему пить дозволяешь? – поморщилась Агафья. – Почему не напоминаешь ему, кто он?

– Как я могу ему указывать, «богородица»? – буркнул Ржанухин. – Кто есть я и кто есть он?

– А Кондрат Ребров? – сузила глаза Агафья. – Он тоже со старцем в паре зелье хмельное глыкает.

Ржанухин покачал головой.

– Нет, Кондрат спиртным рот не пачкает, – сказал он. – Он лишь в том со старцем в ладу, что мясо и сало ест, а это неприемлемо.

Агафья с осуждением покачала головой и, вздохнув, спросила:

– Хорошо, а что старец что-то велел тебе передать, Савва?

– Ничего, – помотав головой, ответил Ржанухин. – Когда он отправлял меня в Зубчаниновку, велел еды привезти побольше и самогона. И тебе не велел говорить о том, что пьёт беспробудно и останавливаться не хотит.

– Не хотит, захотит, – видимо, что-то решив, высказалась сердито Агафья. – Самогонка ему поперёк горла встанет, когда…

Она не закончила фразу, встала и несколько минут, с перекошенным от гнева лицом, ходила туда-сюда по горнице.

– Когда старец в скит вернуться велел, сказывай? – строго спросила старица. – И какие ему продукты доставить наказывал?

– Андрон велел вернуться завтра, – ответил Ржанухин. – А продукты… Муки мешок, картошки мешок, лук, чеснок, и… Сама решай, «богородица», чего ещё положить, а я всё в скит доставлю.

– Как же ты всё это тащить собираешься, Савва? – с сомнением поинтересовалась Агафья. – Да это же сани большущие битком. А в лес сейчас поди не проедешь?

– В лес не проедешь, на санках доволоку, – нахмурился Ржанухин. – Санки большие, с широкими полозьями, хорошо по снегу пойдут, не проваливаясь.

– Ладно, как знаешь, – ухмыльнулась Агафья. – Только всё купить на базаре надо будет. Завтра, прямо с утра, сам поедешь на базар за покупками. Опосля тебя Никодим на санях до леса довезёт, а там…

– Что делать дальше, я знаю, – кивнул Савва. – А сейчас…

– В баньке ополоснись и поспи маленько, – посоветовала Агафья. – Нынче ночью радения будут и, если захотишь, можешь принять участие…

* * *

Силантий Звонарёв настолько свыкся со своей уродливой внешностью, что перестал стесняться прохожих, косящихся на него на улицах города, да и соседям примелькался. Но бинтовать лицо и руки перед выходом из дома он не прекращал.

Вот и сегодня, собираясь на базар, он тщательно замаскировался бинтами, после чего пересчитал деньги и покачал головой.

– Да-а-а, – сказал он тихо, чтобы не слышали родители, – кот наплакал. Оба чемодана так и остались в зиму зарытыми в землю на скотомогильнике. А сейчас, под огромным слоем снега, и холмика не найдёшь. Даже если найдёшь, то промёрзшую землю не укопаешь, чтобы…

– Чего ты там бормочешь, сынок? – обратился с вопросом Матвей Кузьмич, отложив нож, который точил, сидя за столом.

– Да это я так, – вздохнул Силантий, – размышляю вслух.

– А о чём, сынок? – полюбопытствовала Марфа Григорьевна.

– Да вот над тем, чего на базаре прикупить, – ответил Силантий. – Мы же вечером в гости пойдём к Крапивиным. Не с пустыми же руками к ним идти?

– Это ты правильно решил, сынок, – одобрил Матвей Кузьмич. – Знакомиться идём и не должны показаться людям жадными и скупыми.

– И я эдак думаю, – одобрила в свою очередь Марфа Григорьевна. – Только вот не пойму никак, сынок, почему ты нас сдружить хочешь именно с этими соседями?

– Ну сколько можно говорить, мама! – воскликнул Силантий. – Я воевал с их сыном Евстигнеем бок о бок, и пожгли нас с ним вместе. Он помер, а я здесь.

– Ах, да… Ах, да, – всплеснула Марфа Григорьевна. – Говорил, сынок, говорил. А у меня, дуры старой, всё зараз из головы вылетело.

– Ладно, на базар я пошёл, родители, – сказал Силантий, выходя в прихожую. – Вечером идём в гости, не забудьте ради Христа…

* * *

Подходя к базару, Силантий остановился и задумался.

«Эх, денег совсем мало остаётся. До весны бы дотянуть, чтобы до чемоданов добраться. А пока… Ничего не поделаешь, экономить придётся…»

Его внимание привлекли большие санки на широких полозьях, доверху загруженные покупками, и их хозяин.

– Эй, Савва? – окликнул Силантий. – Ты чего, полбазара скупил?

Ржанухин хмуро глянул в его сторону, отвернулся и продолжил свой путь.

– Эй, обожди, Савва! – поспешил за ним Силантий. – Ты чего, дуешься на меня, так и скажи?

Ржанухин остановился и косо глянул на него:

– Чего тебе надо, Силашка? Вот идёшь себе мимо и иди. Не о чем нам с тобой калякать, и сказ весь.

– Не о чем? Как это не о чем? – усмехнулся Силантий. – А я вот знать хочу, куда ты столько всякой всячины накупил. Да тут столько всего, что сани нагрузить можно, а ты на санках вон клячишь.

– Тебе-то чего? – рассердился Ржанухин. – Ступай себе мимо и не цепляйся ко мне.

– Да что с тобой, Савва? – опешил Силантий. – В том, что собака моя тебя покусала, так в том сам виноват. Я тебя не звал к себе в гости и не ждал, что явишься. А ты вот сунулся «незваным непрошеным» в чужой двор, за то и поплатился. Ещё спасибочки скажи, что мы с отцом тебя от кобеля нашего отбили, а то…

– Я не сержусь на тебя и не на кого не сержусь, – хмуря лоб, сказал Ржанухин. – Что случилось, то случилось, знать небесам эдак угодно было. Только у меня желания нет тебя лицезреть, Силаха, вот и ступай, куда шёл, и не лезь ко мне с расспросами.

– Э-э-эх, Савва, Савва, – покачал укоризненно головой Силантий, глядя на Ржанухина. – Ладно, ступай, в другой раз потолкуем… когда хорошее настроение вернётся к тебе.

Больше не говоря ни слова, Ржанухин продолжил свой путь, потянув за собой санки. А Силантий…

– Эй, Крапивин! – услышал он окрик сзади, вздрогнул, но не обернулся. В это время два унтер-офицера заломили ему руки за спину и насильно развернули назад.

– Чего пялишься, собака? – прикрикнул поручик, встав перед ним, заложа руки за спину. – Всё, отбегал своё, Евстигней? Сколь верёвочке не виться… От карающей руки правосудия не спрятаться и не скрыться, негодяй.

– Я не совсем вас понимаю, господин поручик, – сказал Силантий, разглядев погоны на плечах офицера. – Фамилия моя Звонарёв и никак не Крапивин, вы ошиблись.

– Это не я, а ты ошибся, сочтя меня дураком, – ухмыльнулся поручик и обратился к унтер-офицерам, державшим за руки Силантия: – Семечкин, Сорокин, ведите этого увальня в сани и везите в Управление. По пути глаз с него не спускайте. Это он только кажется таким убогим, но очень прыткий и коварный, скотиняка уродливый…

21

Кое-как открыв глаза, Андрон осмотрел мутным взглядом горницу и, увидев сидевшего за столом Кондрата Реброва, окликнул его:

– Эй, Кондрат, который сейчас час?

– Тебе-то какая разница, кормчий, – отозвался тот. – Если тебе доставит удовольствие мой ответ, то сейчас утро.

Андрон встал с кровати и потянулся:

– Чего есть сегодня будем, Кондрат?

– Чего найдём, то и будем, – пожимая плечами, ответил Ребров. – Только искать особливо нечего.

– Тогда на охоту идти надо, – вздохнул Андрон, натягивая одежду. – А то, пока Савву дождёмся, зубы на полку сложим.

– На какую охоту, кормчий? – ухмыльнулся Кондрат. – Хоть и живу я в лесу, но ружья у меня нет.

– Это мой недогляд, – погрустнел Андрон. – В лесу без ружья жить нельзя. Здесь зверья больше, чем блох на собачьей шкуре.

Ребров покачал головой.

– Я не тать теперь и тем более не охотник, – сказал он. – Я «божий человек». Встал я на путь христоверов и сходить с него не собираюсь.

– Похвально, очень похвально, – похлопал в ладоши Андрон. – Из убийцы кровавого сразу в «божьи люди». Думаешь, грехи свои смертные смыть эдаким шагом?

– До прихода к вам на корабль я об этом не думал, но в том, что эдак можно, ты убедил меня, кормчий, и я тебе поверил, – ответил Ребров. – К Христу, на иконе намалеванному, обращайся не обращайся, прощения не дождёшься, а вот ты так пообещал мне грехи снять, что я поверил. Обрадовался, что появилась возможность такая, и я от своего муторного прошлого избавлюсь раз и навсегда.

– Избавишься, и я подсоблю тебе, – пообещал Андрон. – Сейчас дай мне похмелиться, и я скажу тебе, как это сделать.

– Дал бы, да нет больше ничего, – разведя руки, сказал Кондрат. – Всё до капельки опустошил ты, батюшка.

– А ежели поискать?

– Ищи-свищи, кормчий, в этом я не помощник тебе.

– Хорошо, ступай к реке и принеси пару вёдер водицы студёной, – распорядился Андрон. – Прямо сейчас и ступай, уж больно сушь во рту и пить хочется.

Пожав плечами, Ребров накинул на плечи тулуп, взял вёдра и пошагал к проруби в реке. Вернувшись, Кондрат замер в прихожей, увидев старца сидевшего за столом с ружьём в руках. Перед ним стояла непочатая бутылка самогона и лежал патронташ, набитый боеприпасами.

– Ну, чего замер, остолоп? – зыркнул на него Андрон. – Проходи, налей ковшик водицы и подай его мне.

Поставив вёдра, Кондрат скинул полушубок и вошёл в горницу. Подойдя к столу, он кивнул на ружьё в руках старца:

– Откуда оно у тебя, кормчий?

– Тебе-то знать для чего, – ухмыльнулся Андрон. – Видишь, ружьё в руках у меня, значит, оно тебе не снится.

– Лучше бы я его не видел, – вздохнул Кондрат. – А для чего ружьё тебе, кормчий? От меня обороняться?

– Ну-у-у… тебя мне опасаться, надо полагать, нечего, – вздохнул Андрон, кладя ружьё на стол и проведя по нему ладонью. – А вот зверя вокруг много, да у нас мяса нет. Савва голубь здоровый, сильный. Он много еды привезёт, но такую, чего в горло с трудом лезет. Мука, сахар, картошка… А вот мяса он не привезёт. Мясо – это продукт, не употребляемый в пищу христоверами.

– Но ты же употребляешь? – поинтересовался Кондрат.

– Я да, – не стал отрицать очевидного Андрон. – Я сибиряк и не могу жить без мяса. Мясо – это жизнь, в нём вся сила! И мне, вопреки всему, положено есть мясо.

– И что? – напрягся Кондрат. – Ты и впрямь решил идти в лес на охоту, кормчий?

Андрон ещё раз провёл ладонью по ружью:

– На охоту я пойду, но только с тобой вместе, Кондрат. Ну а сейчас… – Он взглянул в окно и продолжил: – Иди к Савве навстречу, покуда лбами не сшибётесь. Он здоровенный, конечно, но санки с грузом… Ему очень трудно придётся, ежели ты не подсобишь.

* * *

– Ну здравствуй, Евстигней Крапивин, – поприветствовал Силантия поручик Шелестов, когда задержанного ввели в кабинет. – Признаться, я тебя не представлял таким, каким вижу. А выглядишь ты просто ужасно, «друг мой».

– Да, этого не отнять, – согласился Силантий. – Все, кто меня видит впервые, обычно крестятся и убегают, если прежде не успевают упасть в обморок. Но в этом не моя вина, а немцев. Это они, аспиды, эдак меня из огнемётов поджарили.

– В этом сочувствую, но в остальном нет, – вздохнул поручик. – Ты пострадал, сильно пострадал на войне, и в этом твоя заслуга, Евстигней.

– Я задержан, стало быть, вы меня в чём-то подозреваете, господин поручик? – поинтересовался Силантий. – Просветите, в чём именно.

– Ты обвиняешься в краже двух миллионов рублей, Евстигней Крапивин, – сказал поручик, глядя на него. – Конечно, трудно поверить, что с такой убогостью, как у тебя, можно совершить такое отчаянное преступление, но…

– И у вас есть доказательства, господин поручик? – вкрадчиво поинтересовался Силантий. – И вы готовы прямо сейчас предъявить их мне?

– Моё дело было поймать тебя, Евстигней, а доказывать будут другие, – улыбнулся поручик. – Кстати, верни украденные деньги и тебе это на суде зачтётся, поверь?

– Верю, зачтётся, – кивнул Силантий. – Только какие вопросы ко мне? Я понятия не имею, в чём вы именно меня обвиняете, господин поручик? Евстигней Крапивин погиб на войне? Нас с ним и многих других бойцов немцы пожгли в окопе напалмом. Я каким-то чудом выжил, а он…

– Не пудри мне мозги, урод! – рявкнул, негодуя, поручик. – Конвой, везший зарплату на фронт, задержался в пути. Состав конвоя с двумя миллионами был вынужден заночевать в госпитале, а утром…

– А что было утром? – прикинулся непонимающим Силантий.

– Утром исчезли деньги, – ответил поручик. – Два миллиона рублей ассигнациями. Ты украл их?

– Я? – хмыкнул Силантий. – А кто может указать на меня? И когда случилось это злодейство, я понятия не имею. Кстати, а в госпитале, акромя меня и Евстигнея, больше никого не было?

– Отчего же, были там люди, много людей, – начиная злиться, сузил глаза поручик. – Раненых даже размещали по два человека на одной кровати.

– Вот видишь, господин поручик, – хмыкнул Силантий. – А почему подозрение пало именно на Евстигнея Крапивина?

– Потому что его видели в коридоре госпиталя, – ответил, морщась от произносимой нелепицы, поручик. – А именно у кабинета главврача, в котором деньги поместили на хранение в сейф.

– Не верьте этой брехне, господин поручик, – покачал головой Силантий. – В то время я и Евстигней лежали полутрупами в избе одной сердобольной старушки-санитарки. Она взяла нас к себе, когда нас вышвырнули из госпиталя подыхать, посчитав, что спасти уже невозможно.

– Что? Живыми? – не поверил поручик.

– А то какими же, – вздохнул Силантий. – Так вот, могли ли мы взять те деньги, когда оба находились между жизнью и смертью?

– Тогда почему указали на вас? – поморщился, засомневавшись, поручик. – Почему пришла телеграмма задержать тебя, Евстигней Крапивин, и доставить в контрразведку штаба армии для проведения расследования?

– Я не знаю, кто и чем думал, отдавая этот приказ, – пожимая плечами, буркнул Силантий. – Но я к краже денег не причастен. Вот поглядите на меня, господин поручик, я даже сейчас еле ложку держу вот этими руками, а меня обвиняют в таком злодеянии, каковое не каждому здоровяку посильно. А Евстигней умер у старушки, нас приютившей в избе. Она всячески пыталась спасти его, но…

– Так, не морочь мне голову, – ещё больше засомневался поручик. – У меня есть приказ арестовать Евстигнея Крапивина, и вот ты передо мной. Я передам тебя с рук на руки представителям контрразведки, а уж они пусть сами разбираются, кто виноват, а кто нет.

– И что теперь? – насторожился Силантий. – Когда за мной приедут? И какие у вас основания для ареста?

– В розыскном документе сказано, что Евстигней Крапивин, совершивший дерзкое ограбление с убийством охранника, обожжён напалмом. Сейчас тебя я вижу таковым. И раз, с твоих же слов, Евстигней Крапивин умер, то главным подозреваемым в особо тяжком преступлении становишься ты. А Евстигней ты или Силантий, выясним позже. И виновен ты или нет, тоже покажет жизнь! Эй, конвойный!

* * *

Как только иерей вышел из дома, Евдокия присела у окна, не спуская с него взгляда.

«Что случилось со мной? – думала девушка. – Что со мной происходит? Батюшка заверил меня, что все беды уже позади, но чует моё сердечко, что далеко не всё ещё. – Она поёжилась, вспомнив Андрона, Агафью и погибшую сестру Марию. – Батюшка что-то не договаривает, а вот что?»

Чтобы не думать о тревожном, она занялась домашними делами. Наведя в доме полный порядок, девушка решила приготовить для своего благодетеля что-то особенное. Перебрав в уме все кушанья, которые она умела готовить, остановила свой выбор на наваристом, томлёном в печи борще.

Хотя иерей, как и Евстигней, любил все, что готовила Евдокия. А она вдруг стала замечать, что ей по сердцу всё, что любит иерей.

Растопив печь, девушка сложила в чугунок тщательно помытые и нарезанные овощи и вышла во двор чистить тропинки от снега.

Когда Евдокия вернулась в дом, дрова уже прогорели и превратились в пылающие жаром угли. Самое время ставить между ними чугунок!

«Что-то на душе неспокойно, – подумала она. – Какое-то странное волнение будоражит душу. Может быть, очередная беда крадётся ко мне и сердце внутри её чувствует?»

Она взяла небольшое зеркало и осмотрела в нём своё отражение.

«Да вроде такая же, как и была? – размышляла девушка. – И лицо не бледное, и глаза… А вот глаза какие-то печальные. Что же это может быть?»

Вдруг перед её мысленным взором возник образ иерея Георгия, и Евдокия, почувствовав, как защемило внутри сердце, растерялась.

«Что со мной? – очередной раз спросила она себя. – Почему я начинаю вся трепетать, как только подумаю о батюшке? Чую, думы мои о нём становятся всё более желанными и трепетными? И думаю я о нём не как о священнике, а как о мужчине, с которым готова…»

– Нет! Нет! Нет! – крикнула она, запрещая самой себе думать о иерее так, как хотелось. – Мне стыдно и непозволительно думать о батюшке с возжеланием, как о мужчине, с которым готова прожить всю жизнь и спать с ним в одной постели!

Евдокия тёрла в отчаянии виски, чтобы отвлечься, пыталась взяться за какое-то дело, но… Всё валилось из рук, а мысли об иерее не покидали голову. И такие «муки» изводили её днями и ночами.

Евдокия встрепенулась, услышав звук открываемой двери, и поспешила встретить вернувшегося раньше обычного иерея.

– Что-то ты нынче рано вернулся, батюшка? – помогая ему снять пальто, спросила Евдокия. – Уж не захворал ли ты часом?

– Нет, слава богу, со мной всё в порядке.

– Тогда от чего лик твой полон печали, батюшка? – забеспокоилась Евдокия.

– У архиерея я был, – вздохнул иерей, проходя к столу и присаживаясь на стул. – Беседовали мы с ним о том, о сём и о главном. Я рассказал владыке о любви к тебе, описал словами, как смог, свои муки и страдания.

Евдокия покачнулась, выслушав его, побледнела и закусила губу.

– Да ты садись, Евдокиюшка, – сказал иерей, указывая ей на другой стул. – Разговор между нами непростой будет. Я больше не могу носить в своём сердце груз тяжкий и сейчас хочу освободиться от него.

– Этот груз на сердце вашем со мной связан? – побледнела девушка.

– Да, – вздохнул иерей. – Я люблю тебя, Евдокия, больше жизни люблю. Ради тебя я готов пожертвовать всем, что имею, не раздумывая и не сожалея.

Евдокия, выслушав его, промолчала. Все мысли спутались в голове, а в душе…

– Да, женившись на тебе, я буду вынужден отказаться от сана, – продолжил грустно иерей. – Но это не остановит меня, если ты согласишься выйти за меня замуж. У меня была жена, но она умерла, царство ей небесное.

– Но как же вы можете решиться на такое, батюшка? – ужаснувшись, прошептала потрясённая Евдокия. – Вы же знаете, в каком аду я жила до сих пор, и о том, что пусть подневольно, но в страшных грехах погрязшая?

– Да, я не раз думал об этом, прежде чем решиться на этот шаг, – вздохнув, признался иерей. – Для священника, вступающего в брак, выбранная им женщина должна быть первой и единственной. Женщина с ребёнком, разводная либо вдова не может стать женой священника. И, полюбив тебя и потеряв голову, я становлюсь перед выбором: либо служение Богу, либо новая семья. Я решил так, если ты согласишься выйти за меня замуж, то я откажусь от священного сана.

Евдокия закрыла лицо ладонями и часто-часто задышала. Она не была готова к такому. Иерей говорил так искренне и убедительно, что девушка поверила ему.

– Но… а как же с Евстигнеем быть? – прошептала она неуверенно. – Мы же венчаны с ним, и я… Я не совсем уверена, что погиб он.

– Но как же не погиб? – вздохнул иерей. – Силантий же нам обоим рассказывал, что погиб Евстигней. Они же рядом с ним были в окопе, когда их немцы напалмом жгли.

– Ещё он рассказывал, что когда их в госпиталь принесли, Евстигней ещё жив был, – напомнила Евдокия.

– Так Силантий настаивает, что Евстигней умер чуток позже, – развёл руками иерей.

– Тогда пусть Силантий перед Богом клятву даст, что Евстигней мёртв, – убрав от лица ладони, сказала Евдокия. – На Библии или на Священном Писании пусть поклянётся.

– Найти бы вот только его, – приуныл иерей, понимая правоту своей избранницы. – Уже давненько он мне на глаза не попадался. Жив ли он теперь?

– И сюда, меня повидать, он тоже больше не заходил, – вздохнула Евдокия.

– А если я найду его и он поклянётся, что Евстигней мёртв, ты согласишься стать моей женою? – с надеждой в голосе поинтересовался иерей.

– Если ты не передумаешь взять меня в жёны такою, какая есть, и от сана отказаться, то…

Евдокия не договорила, а только покраснела и утвердительно кивнула.

22

– Папа, мама, сегодня идём ужинать в ресторан «Аквариум», – напомнила во время завтрака Анна.

Сафроновы переглянулись.

– Значит, твоё приглашение, прозвучавшее два дня назад, не шутка? – сказала Марина Карповна, глядя на дочь.

– Я тоже не отнёсся к нему серьёзно, – признался Сафронов. – И Казановым в сватовстве пока не отказал, а лишь отложил на две недели.

– А я вас предупреждаю, что выйду замуж только за этого молодого человека, который пригласил вас сегодня в ресторан! – объявила Анна. – Я люблю его и готова связать с ним свою дальнейшую жизнь!

Сафроновы снова переглянулись.

– А он, избранник твой, хоть из порядочной семьи, доченька? – осторожно, чтобы не вызвать взрывной реакции Анны, поинтересовалась Марина Карповна.

– Он из дворянской, не бедствующей семьи, – ответила Анна. – И сам хорошо зарабатывает. Вас такой ответ устраивает, родители?

– Хм-м-м… а насколько значимы и влиятельны его родители в нашем городе? – задал волнующий его вопрос Сафронов.

– А вот в ресторане сам узнаешь, папа, – озадачила его дочь.

– Дворяне в России всегда были людьми порядочными, богатыми и прогрессивными, Ваня, – высказалась Марина Карповна.

– Я бы не сказал, – насупился Сафронов. – Я могу привести огромное количество примеров, когда дворяне…

– Папа, он не из таких, про которых ты думаешь, – перебила его дочь. – Больше не задавайте мне вопросов, родители, прошу вас. Потерпите до вечера и там, в ресторане, на все свои вопросы, получите исчерпывающие ответы, уверяю вас.

* * *

– Савва, а может быть, завтра, с утра отправишься? – спросила Агафья собирающегося в скит Ржанухина. – Тащить тебе с собой целый воз придётся, поспеешь ли до ночи?

– Поспею, не привыкать, – угрюмо буркнул Савва. – Никодим до леса довезёт, а там… Там Кондрат меня встретит и подсобит.

– Что ж, поезжай, – исчерпав все аргументы, развела руками Агафья. – Удерживать не стану, тебе видней.

Ржанухин вздохнул и повернулся к двери, но Агафья остановила его запоздалым восклицанием:

– Вот тебе письмецо, Савва, старцу его передай. Прочтёт его и пить прекратит, помяни опосля моё слово.

Она протянула Ржанухину пакет и предупредила:

– Гляди, не потеряй его, Савва. Письмецо очень важное, и кормчий должен обязательно прочесть его.

За воротами его уже поджидал Никодим Белов.

– Устраивайся среди добра своего в сани да поехали, – усмехнулся он, беря вожжи. – Прокачу с ветерком! Только гляди, не замёрзни!

* * *

Утром Силантия Звонарёва доставили на допрос к поручику Шелестову.

– Трудно сказать, глядя на тебя, Крапивин, лучше ты выглядишь или хуже после двух суток тюремной отсидки.

– Лучше, наверное, – вздохнул Силантий. – Выспался хорошо.

– И только-то? – сузил глаза поручик. – А совесть? Совесть тебя совсем не мучила, Евстигней?

– Евстигнея больше ничего не мучает, мёртв он, – спокойно отреагировал Силантий. – Я сам его мёртвым видел, и… Не буду повторяться, господин поручик, вы давно уже всё знаете.

– Знаю, но только с твоих слов, – хмыкнул поручик. – А в документе, мне присланном из контрразведки, ясно сказано, что Звонарёв мёртв, а Крапивин всё ещё здравствует. И ещё в розыскном документе, присланном нам в Управление, указано, что не Звонарёв, а именно Крапивин украл казённые деньги и исчез.

– Да напутали как всегда, наверное, – ухмыльнулся Силантий. – Ежели бы вы только знали, господин поручик, какая там неразбериха на фронте творится, не дай бог! А в госпитале и того пуще. Там ведь что, мрут как мухи раненые людишки, и никто им счёта не ведёт. А таких, как мы, огнемётами палёных… Так мы все как близнецы были – ни рожи ни кожи.

– Постой, но ведь как-то определили, что умер именно Звонарёв, а Крапивин выжил? – засомневался поручик. – И в краже обвинили Крапивина, а не Звонарёва?

– Я же сказал, что попутались там они, в канцелярии, мать их ети, – ответил Силантий. – Я ведь не сбегал из госпиталя, а выписали меня после того, как старушка выходила, и документик на выписку у меня дома имеется.

– Хорошо изворачиваешься, грамотно, продуманно, мои тебе аплодисменты, – похлопал в ладоши поручик. – Только убедить меня в обратном сложно будет. Вот, к примеру, почему ты, явившись из госпиталя, на учёт инвалидный не встал? Почему пенсию не хлопочешь? А дом на какие шиши купил в городе, даже не продав тот, который в деревне остался?

– Так было на что, – пожимая плечами, ответил, ни капли не смутившись, Силантий. – Я на фронте офицерика одного спас, рискуя жизнью. Так меня за то медалькой наградили, а отец спасённого большущий денежной суммой наделил. Про то, что говорю, даже в газетке фронтовой было прописано, можете ознакомиться, она у меня дома лежит.

– Хорошо, пусть будет так, – хмыкнул поручик и продолжил: – Но на учёт почему не встал и пенсию не хлопотал, Евстигней? Или, быть может, ты не нуждаешься?

– Нуждаюсь, очень нуждаюсь, – вздохнул Силантий. – Только вот времени не было всем этим заниматься. Я ведь хворый, сами видите, господин поручик, еле ноги за собой таскаю. Да сердечко шалит, всего недавно так скрутило, что едва Богу душу не отдал.

– Не Богу, а Сатане, – поправил его поручик. – Судя по документу, ты ведь не только деньги украл, но и охранявших их людей убил?

– А чем убил, в документике вашем не сказано? – хмыкнул Силантий. – Вы на руки мои гляньте, господин поручик? Да я этими ветками сухими едва ложку держу.

– Действительно, такими руками пристрелить несколько человек невозможно, – согласился поручик. – А может быть, у тебя здоровый сообщник был?

– У кого? У меня? – глухо рассмеялся Силантий. – Да они там сами друг дружку перестреляли, деньги умыкнули, а на меня, убогого, всё разом и свесили. Может быть, думали, что помру я где-нибудь по дороге домой? Закопают в землю люди добрые, и всё, взятки-гладки. Концы в воду, так ведь говорят, кажется?

– А ты? Ты знал про те деньги, Евстигней? – «закинул удочку» поручик.

– Откуда? – покачал головой Силантий. – Нас же, когда из окопа головешками обугленными принесли, сразу помирать отправили. Доктора решили, что с такими ожогами нам ни в жизнь не выкарабкаться, даже лечить не стали. А старушка, санитарка, я уже упоминал о ней, нас к себе забрала. Вот и выходила меня настойками своими, а Евстигней… Царство ему небесное!

– Действительно, как-то всё не стыкуется и не складывается, – уныло проговорил поручик, разглядывая забинтованное лицо и руки задержанного. – Как указано в документе, деньгами два чемодана забито было, а разве с такими конечностями их унесёшь?

– Да и поднять бы я не смог эти чемоданы, – поддакнул Силантий. – Тем более до Самары скрытно донести.

– Тогда следует предположить, что ты их где-то спрятал? – оживился поручик, цепляясь за спасительную мысль. – Такое может быть, Евстигней?

– Может, – пожимая плечами, ответил Силантий. – Но только здоровому человеку сеё посильно, а не мне.

В глубокой задумчивости поручик провёл несколько долгих минут, сидя за столом и глядя неподвижным взглядом на лежавший перед ним документ.

– Всё, достаточно, – вздохнул он, возвращаясь из размышлений в реальность. – В этом случае без тщательного расследования не обойтись. – Он посмотрел на притихшего Силантия: – Верно я говорю, убогий?

– Так и есть, правильно, господин поручик, – охотно поддержал его Силантий. – Так пусть там сами разбираются, а я дома подожду.

– Нет, ждать ты будешь в тюремной камере, милейший, – покачал головой поручик. – Мы тебя долго искали и не хотим терять снова. Я уже отправил послание в столицу, в котором доложил о твоём задержании и аресте. А там уж пусть сами решают, как быть с тобой. Захотят забрать, пусть конвой высылают, а если уже разобрались и прикажут тебя отпустить, я лично распахну перед тобой дверь камеры.

* * *

Рано утром Андрон встал с кровати и, не требуя для похмелки самогона, в исподнем белье босиком вышел на улицу. На глазах потрясённого его поведением Кондрата Реброва старец стянул ночную рубаху и, оставшись нагишом, сиганул в глубокий сугроб.

– Сейчас выскочит, как ошпаренный, – прошептал под нос Кондрат, во все глаза наблюдая за барахтающимся в глубоком снегу старцем. – Он или с ума спятил после длительной попойки, или…

Андрон, минуя его, вошёл в дом и вернулся на улицу с ведрами холодной воды. Облившись, он, кряхтя и охая от наслаждения, растёр раскрасневшееся тело полотенцем и облачился в одежду.

– Что это было, кормчий? – спросил Кондрат. – Чего это ты сейчас проделывал?

– Похмелье и дурь из себя выгонял, – ответил Андрон. – А ты чего за столом восседаешь и в ус не дуешь? А ну быстро наполняй чайник водицей и ставь его на огонь. Пойдём с тобой мозги проветрим, – продолжил старец. – Самогон пить отныне воздержимся, а мясо есть отставлять повременим. Так что собирайся. По владеньям нашим походим, может быть, зверюшку какую подшибём.

– А Савву встречать? – поинтересовался Кондрат. – Он же вчерась не пришёл, значит, сегодня пожалует?

– Да мы в самый раз к нему навстречу и двинемся, – вздохнул и поморщился Андрон. – Зверя встретим не встретим, а вот Савву встретим обязательно и подсобим ему воз с продуктами в избу довезти.

Закрепив на валенки снегоступы, Андрон и Кондрат вышли на улицу.

– Ну вот, и денёк нынче задался для охоты славный, – одобрительно сказал старец, пристёгивая патронташ и закидывая на плечо ружьё. – Так что, потопали, Кондратий?

В лёгких, удобных для ходьбы снегоступах они пошагали по глубокому снегу, словно прогуливаясь по городской улице.

– А ты по какой части у уголовников состоял, каин? – не оборачиваясь, выкрикнул Андрон следовавшему за ним по пятам Кондрату.

– По всякому было, – ответил тот. – И сейфы ломать приходилось, и лабазы громить, и людишек кистенём охаживать.

– А карманы? По карманам зевак тоже шарить приходилось?

– Нет, не моё это, – ответил Кондрат. – На то «щипачи» существуют. Они только этим и промышляют, что кражами из карманов. Артисты и ловкачи, вот кто такие «щипачи», кормчий.

Дальше они пошли молча.

– А чего вдруг ты интересуешься моим прошлым, кормчий? – выкрикнул вдруг Кондрат. – Я же тебе его не раз уже пересказывал.

– Да так, скуки ради, – пояснил Андрон. – К тому же любой человек, несколько раз рассказывая одно и то же, в очередной раз что-то вспоминает и добавляет. Вот ты ни разу не рассказал, сколько душ загубил на своём веку и почему тебя разыскивает не только полиция, но и уголовная братия.

– Так ты что, не доверяешь мне? – возмутился Кондрат.

– А ты бы доверял мне, окажись на моём месте? – усмехнулся Андрон, глядя по сторонам. – Ты остаёшься для меня тёмной лошадкой, с которой опасно жить под одной крышей. Ну так что, согласен с моим мнением?

– Хорошо, так и быть, я расскажу тебе всё недосказанное, кормчий, – согласился, вздыхая, Кондрат. – Я…

Он так и замер, раскрыв рот, увидев, как старец быстро сбросил с плеча ружьё, резко обернулся и выстрелил в его сторону.

23

Остановившись перед дверью в ресторан «Аквариум», супруги Сафроновы замешкались и переглянулись.

– Знаешь, Ваня, мне вдруг стало не по себе, – посмотрев на мужа, сказала Марина Карповна. – Вот смотрю на дверь, и мне кажется, что выйдет сейчас к нам навстречу Гавриил Лопырёв и мы с ним лбами стукнемся.

– А мне – что вынесут мертвецки пьяного Силантия.

– Эй, чего вы, родители? – с недоумением посмотрев на них, сказала Анна. – Чего вы топчетесь на месте, как будто первый раз здесь?

Сдав в гардероб верхнюю одежду, Сафроновы остановились перед большим зеркалом.

Красивое платье, которое Марина Карповна надевала в торжественных случаях, выгодно подчёркивая стройность фигуры.

– Ты потрясающе выглядишь, дорогая, – одобрительно отозвался Сафронов.

– И ты элегантен, Ваня, как никогда, – ответила Марина Карповна. – Костюм на тебе сидит так, словно его только что принесли от портного.

– А Анночка наша писаная красавица, – сказал с восхищением Сафронов, смутив дочь.

– Боюсь, что перехвалите или сглазите своей родительской любовью, – парировала она.

В зале ресторана царил полумрак. На столиках, за которыми сидели посетители, горели свечи. Пианист на возвышении играл грустную мелодию.

Неожиданно возникший рядом метрдотель проводил Сафроновых к великолепно сервированному столику и, пожелав приятного вечера, удалился.

– Вот это да! Вот это шик! – прошептал Сафронов, рассматривая изысканные закуски. – Сколько же это всё стоит, чёрт возьми?

– Гм-м-м… Это вполне нормальная пища для людей благородного происхождения, – блеснула своей осведомлённостью Марина Карповна, пробежавшись по столу полным вожделения взглядом. – Когда-то, ещё до замужества, мне часто приходилось вкушать подобные кушанья, но сейчас… Я даже не помню, как они называются.

– Мама, всё просто, – улыбнулась Анна. – Это язык говяжий, отварной, это филе курицы, начинённое морковью, чесноком и запеченное в пряностях, это филе семги, это грузди со сметаной, это…

– Всё, дочка, достаточно, – остановил её Сафронов. – Я уже слюной исхожу. Только где эта щедрая рука, решившая побаловать нас удивительной пищей?

– Он скоро будет, папа, – улыбнулась Анна. – Мой избранник человек чести и слова.

Марина Карповна и Анна начали о чём-то шептаться, а Сафронов смотрел по сторонам. Переведя взгляд в сторону входа, он обомлел и напрягся.

– О Боже, и он здесь! – простонал Иван Ильич, закрывая побледневшее лицо ладонями. – Надо же, и его черти принесли именно сюда, и именно сегодня!

Вошедший в зал молодой мужчина выглядел потрясающе. Новый фрак эффектно облегал его стройную фигуру, высоко поднятая голова, восхитительная осанка – всё навевало мысль, что мужчина, как говорится, – «птица высокого полёта»!

Обведя зал быстрым взглядом, мужчина отправился к столику, за которым расположились Сафроновы.

– Господи, Владыка Небесный, пронеси! – шептал под нос Сафронов. – Пусть мимо пройдёт, Господи!

– Так неприлично себя вести, Ваня, – упрекнула его Марина Карповна. – Мне даже стыдно, глядя на тебя!

Тем временем мужчина подошёл к столику, учтиво поклонился и представился:

– Андрей Михайлович Шелестов! Аннушка, наверное, обо мне рассказала, раз, как я вижу, вы приняли моё приглашение.

Представившись, он поцеловал ручку раскрасневшейся от удовольствия Марины Карповны, затем Анны и протянул руку для пожатия Сафронову, который с видом мученика ответил на приветствие.

– Вижу, вам неприятно меня видеть, Иван Ильич?

– Нет-нет, что вы, – вздохнул обречённо Сафронов. – Просто я, гм-м-м… Просто я очень устал сегодня.

– А вы что, знакомы, папа? – удивлённо посмотрела на него дочь.

– Да, встречались как-то, – уныло ответил Сафронов.

– Так вот, теперь послушайте меня, родители! – торжественно объявила Анна. – Андрей Михайлович из очень порядочной дворянской семьи! Он старший брат моей лучшей подруги Аси и… – Не договорив, она покраснела и посмотрела на своего избранника, словно ища у него поддержки.

– Я сделал вашей дочери предложение руки и сердца, господа! – продолжил Шелестов. – Я полюбил вашу красавицу с первого взгляда, как только увидел в доме родителей в гостях у сестры. С тех пор я потерял голову, и… Одним словом, Анна согласилась выйти за меня замуж, и я очень надеюсь, что её решение одобрите вы, господа родители.

За столом зависла тишина, и стали отчётливо слышны голоса оживлённо общающихся за другими столиками посетителей.

* * *

– Вот, значит, как обстоят дела наши, – дважды перечитав письмо Агафьи, снял с переносицы очки Андрон. – Давидик собирается бежать из Самары со дня на день.

Он посмотрел на сидевшего у печи с отсутствующим видом Кондрата Реброва и усмехнулся:

– Эй, гопник, ты чего портки не стираешь? Дерьмо в них поди уже высохло и прилипло к заднице.

Кондрат исподлобья посмотрел на старца мутным, ничего не выражающим взглядом и хриплым, сорванным голосом сказал:

– Портки мои чистые, не обгадился я. А вот ты… Почему ты стрелял в мою сторону, кормчий? Ты ведь чуток не снёс мне башку своим выстрелом.

– Если бы хотел снести тебе башку, то снёс бы, не сомневайся, – осклабился Андрон. – А вот жизнь твою я спас, или не заметил? На тебя ведь кабан сзади бежал. Промедли я чуток, не калякал бы сейчас, у печи сидючи.

– А откуда он взялся? – покосился на него Кондрат. – Когда мы шли по лесу, я следов никаких не видел.

– Откуда-откуда, но не я же его на тебя, будто пса, натравил? – язвительно ухмыльнулся старец. – Зверь подраненный был, озлобленный.

– А как же ты увидел его? – пробубнил Кондрат. – Ты же, не оборачиваясь, впереди меня шёл.

– Сам не знаю, – пожимая плечами, ответил Андрон. – Что-то внутри вякнуло. Ты не забыл ещё, что я только наполовину человек, а на другую половину Христос!

Дверь открылась, в дом вошёл Ржанухин. Он молча скинул тулуп, прошёл к печи и сел рядом с Кондратом.

– Эй, Савва? – обратился к нему Андрон. – Акромя письма, матушка на словах мне ничего не передавала?

– Сказала, чтобы самогон не глыкал и делом занялся, – отозвался Ржанухин.

– А ты чего, всё ей рассказал про меня? – насторожился Андрон.

– Она и сама знает, чем ты от безделья здесь занимаешься в её отсутствие, – ответил Ржанухин. – И рассказывать ей ничего не надо было.

Старец покачал головой и ухмыльнулся.

– И то верно, – сказал он. – Матушка меня как облупленого знает. А теперь… – Он посмотрел на Кондрата: – И теперь матушка права, за дело браться надо.

– А чего ты на меня глядишь, кормчий? – поёжился под его взглядом Кондрат. – Надо так надо. Говори, что делать.

– Один жид, ювелир, мне много задолжал в Самаре, – заговорил вкрадчиво Андрон. – А отдавать мне должок, видимо, не собирается. Так вот, надо спрос с него учинить. Ты как, подсобить мне в том не возжелаешь?

– Я? – обомлел Кондрат. – А я-то здесь при чём? Тебе задолжали, ты и спрашивай. Подсоблять вон Савву с собой возьми, а я… Я не для того к вам, христоверам, припарился, чтобы разбоем и грабежами заниматься.

– Следует понимать, что ты отказываешься подсобить? – помрачнел Андрон. – Какой-то жид наш корабль казны лишает, в нищету ввергает, а ты…

– Я же сказал, что жить, как жил, больше не хочу и не могу, – упрямо гнул свою линию Кондрат. – Я жить по-людски хочу, правильно. Вот нагляделся я тут на твои кренделя, кормчий, и решил, что как выйду из леса, так сразу от вас уйду.

Слушая его, Андрон едва сдерживал бушующую внутри ярость. Он сначала покраснел от досады, затем побледнел и сказал дрожащим от гнева голосом:

– Ладно, уйдёшь, Кондрат, уйдёшь. Держать не станем. А чего опредь души якшаться с нами? Ты лучше к скопцам ступай. Они там все без яиц, зато «праведники».

Потеряв интерес к Реброву, Андрон посмотрел на закладывавшего в печь дрова Ржанухина:

– Савва, ты кабана освежевал?

– Да, – коротко ответил тот.

– Мясо присолил?

– Нет, я его в сарае на шестки развесил.

– Ступай, просоли, в бочку сложи и в подпол опусти, – сказал старец. – Мясо в сарае волки почуют и опосля житья нам не дадут.

– Что, прямо сейчас мясо засаливать? – отходя от печи, посмотрел на него Ржанухин.

– А чего тянуть, начинай, – кивнул утвердительно Андрон. – Завтра с утреца всей троицей «святой» в Самару возвращаемся. Дела там у меня срочные обозначились. Они сами собой не решатся без моего вмешательства и потому… – Он посмотрел на Кондратия: – Ну а ты думай, куда подашься, «раб Божий», раз тебе с нами не по пути. Знать мы больше тебе не заступники и не покровители.

* * *

Супруги Сафроновы вернулись из ресторана домой в отличном настроении.

– Этот молодой человек просто находка для нас, – высказала своё мнение о Шелестове Марина Карповна. – Высокий, стройный и красивый, как Апполон! Мечта любой девушки на выданье.

– А я был до этой встречи о нём другого, невысокого мнения, – проболтался хорошо подвыпивший Сафронов и тут же, спохватившись, поправился: – Мне приходилось его видеть в форме жандармского поручика, дорогая.

– Так вот почему ты закрыл лицо руками, когда Андрей Михайлович вошёл в зал? – заинтересовалась Марина Карповна. – Не ври мне, Ваня, и скажи честно, ты имел неприятности с законом?

– Ну что ты, дорогая, нет, конечно! – не моргнув глазом, солгал Сафронов. – Я, гм-м-м… всегда недолюбливал людей, носящих форму, но сегодня… Сегодня я в корне поменял о них своё мнение.

– А наша Анечка большая умница, что смогла влюбить в себя такого великолепного мужчину! – вздохнув, порадовалась за дочь Марина Карповна. – Дворянская порода чувствуется во всём: в поведении, в словах, в жестах. Я даже и не мечтала о таком зяте, Ваня!

– Помечтай, помечтай, с тебя не убудет, – усмехнулся Сафронов. – Ты так говоришь о поручике Шелестове, будто сама собираешься за него замуж!

– Эх, Ваня, куда уж мне, я за дочь радуюсь, – улыбнулась мужу Марина Карповна. – Мне и тебя, кобеля старого, с лихвой хватает. Ты всю жизнь кобелился, за юбками волочился, а я молчала. Сначала переживала, плакала, а потом привыкла и смирилась.

– Ну вот, нашла о чём вспомнить, – поморщился Сафронов. – Давай лучше о свадьбе дочери поговорим. Предложение Шелестов нашей Анечке уже сделал, а она его приняла. Теперь очередь за сватовством. Поручик сказал, что…

– Фу, не называй Андрея Михайловича поручиком, – возмутилась Марина Карповна. – Как-то пошло звучит. Давай жениха нашей дочери называть по имени и отчеству, дорогой.

– Как хочешь, дорогая, – пожимая плечами, вздохнул Сафронов. – Ну, так что, обсудим предстоящую свадьбу, или…

– Нет, не будем ничего обсуждать, – отказалась Марина Карповна. – Вот когда засватают нашу дочку, тогда и поговорим.

– Когда засватают, то само собой разговаривать о свадьбе придётся, – ухмыльнулся Сафронов. – И почему бы нам не поговорить о проведении торжества сейчас?

– Потому, что сглазить боюсь, – вздохнула Марина Карповна. – Загад не бывает богат, так говорят люди.

– Тогда давай просто помечтаем, – предложил Сафронов. – Нашу молодость вспомним, нашу свадьбу и тот день, когда родилась наша доченька.

– А я предлагаю вспомнить наш сказочный ужин, – предложила Марина Карповна. – У меня и сейчас перед глазами стоят те великолепные блюда, которыми нас угостил Андрей Михайлович.

– Да, – согласился Сафронов, – блюда были поданы великолепные! Коньяк и вина весьма изысканные. Я…

– Я вижу, как ты набрался, – усмехнулась Марина Карповна. – Едва языком ворочаешь и с трудом на ногах держишься.

– Да, давно я так не напивался, – вздохнул Сафронов. – Но… А давай говорить обо всём, что в голову взбредёт, но только о хорошем.

– Согласна, – поддержала Марина Карповна. – Так с чего начнём?

– Давай поговорим, как держать себя с родителями, гм-м-м… Андрея, – предложил Сафронов. – Я знаю его отца, он большой начальник на железной дороге, и… Уже недалёк тот день, когда нам предстоит встретиться с ними и… познакомиться.

24

Ржанухин привёз Агафью к небольшому трактиру, в котором её уже поджидал старец Андрон, сидя в углу за столиком.

– Нашёл место, куда меня пригласить, – упрекнула она его. – Здесь вон одни забулдыги вокруг. Аж до стола прикасаться противно, скатерть вся засалена.

– А ты чего думала, в ресторан приглашу? – осклабился Андрон. – Не в том я сейчас положении, чтобы вольно по Самаре разгуливать.

– Ладно, к делу давай, – покрутив головой, перешла на шёпот Агафья. – Ты как раз вовремя из скита возвернулся. Плешнер нынче ночью уезжать из Самары намылился, в полночь к его лавке за ним сани подъедут.

– Вот, значит, как, – проведя по лицу ладонями, хмыкнул Андрон. – Не поверил, значится, Давидик, что я на «Араратскую гору» убыл, или что-то ещё почуял, морда жидовская.

– Я тоже не знаю, что предположить, но это не важно, – подавшись вперёд, прошептала Агафья. – Он сначала через неделю драпать собирался, а потом поменял своё решение и на сегодня отъезд назначил.

– Он что, об этом всему городу объявил? – ухмыльнулся Андрон. – Как до тебя весть дошла эдакая, говори?

– Глашка Безрукова сказала, – покосившись вправо и влево, сообщила Агафья. – Глашкина тётка, что горничной у Плешнера работала, вчерась вечером явилась к Глашкиной матери и сообщила, что Давид её уволил.

– Уволил, ну и что с того? – нахмурился Андрон.

– А то, что пока она собирала вещички и расчёт дожидалась, к Плешнеру гость еврейской национальности заявился.

– Ну? И? – насторожился старец.

– Давид завёл его в подсобку и дверь не плотно закрыл, – продолжила Агафья. – Глашкина тётка услышала голоса и к щелке дверной ухом прилипла.

– Любопытная язва, – с осуждением покачал головой Андрон. – Как это Давидик так опростоволосился и на работу её взял? Он ведь всегда осторожным и подозрительным был.

– Тебе-то какая разница, – прошептала зловеще Агафья. – Важно то, что она разговор двух евреев подслушала и своей сестре его слова пересказала. А Глашка их разговор подслушала и мне передала.

– Ладно, валяй, говори, что передала тебе Глашка? – поторопил её заинтригованный Андрон.

Позабыв о брезгливом отношении к засаленной скатерти, Агафья сложила перед собой руки.

– Она мне рассказала, что Плешнер уже свою семью куда-то отправил, а сам нынче ночью уезжать собирается. А «гость» ему драгоценности привёз, которые Давид отдавал ему на хранение.

– Так-так-так, – напрягся старец и в волнении забарабанил пальцами по столу. – Это кстати, очень кстати.

– Ехать он в городишко Бузулук собирается, – продолжила Агафья. – А там на поезд пересаживаться и ехать в сторону Москвы.

– Осторожный гад, вон что удумал, – одобрительно отозвался Андрон. – Если бы эта стервоза его не подслушала, то исчез бы Давидик разом, как в воздухе бы растворился.

– Вот, чтобы он никуда не «растворился», ты и навести его нынче, – сузив глаза, прошептала зловеще Агафья, передавая под столом корзину. – Здесь всё, что ты просил, – и наган, и кистень.

– Хорошо, отрадно, – ухмыльнулся Андрон, взглянув на содержимое. – И впрямь, не с пустыми же руками в «гости» идти.

– В помощь тебе Савву прислать или Кондрата? – спросила Агафья.

– Нет, Савву не надо, – наотрез отказался Андрон. – Непонятный он мне стал, а потому положиться на него не могу.

– А на Кондрата можешь? – поинтересовалась Агафья. – Пригрели мы его, а он… Как к нам на корабль явился, так сразу невзлюбила я его.

– А вот его, пожалуй, пришли, – усмехнувшись, «одобрил» Андрон. – Кондрат мне тоже непонятен, но для дела сгодится. Управлять лошадью Никодима Белова посади, а в сани Кондрата. Только прежде его настойкой опои, чтобы он ходить только мог, а башка без мыслей. Ничего не соображающим, вот таковым Кондрат мне будет нужен.

– Хорошо, а с Саввой что делать? – нахмурилась Агафья.

– А он пусть ещё продуктов наберёт побольше и в скит доставит, – хмуря лоб, ответил Андрон. – И ещё ему накажи, чтобы утром в лесу встречал меня…

* * *

Осмотрев «контрольным» взглядом два больших кожаных саквояжа, стоявшие на прилавке, ювелир Давид Соломонович Плешнер вдруг почувствовал внутри смутное беспокойство. Взглянув на часы, он тяжело опустился на стул и попытался сосредоточиться. Он изнывал от плохого предчувствия.

Осторожный стук в дверь заставил Плешнера вздрогнуть и вскочить с места. Сердце в груди забилось так неистово, что потемнело в глазах и перехватило дыхание. Он взглянул на часы и почувствовал, как слабеют ноги.

– Кто это? – прошептал он в панике. – До приезда саней ещё целый час, и кому это понадобилось в столь позднее время явиться ко мне в гости.

Стук повторился и привёл Плешнера в трепет. Осторожно ступая, он приблизился к двери и припал к створке ухом.

– Давид Соломонович, открывай? – услышал он до боли знакомый голос Сруля Эскина.

– А ты чего на час раньше приехал, Сруль? – не открывая дверь, поинтересовался Плешнер. – И постучал не так, как я тебе говорил?

– Да вот пораньше решил за тобой заехать, – послышался голос Эскина. – А как стучать тебе в дверь, я позабыл.

– Ты один или с кем-то ещё? – осторожничая, спросил Плешнер, доставая из кармана пиджака бельгийский браунинг. – Знаешь, но я почему-то сейчас не верю тебе.

– Не веришь, не открывай, – услышал он ответ Эскина. – Тогда я поеду домой, не мёрзнуть же мне на улице.

– Ну хорошо, – сдался Плешнер, взводя курок браунинга. – Только учти, Сруль, если ты пришёл с кем-то, я буду стрелять и в тебя, и в них.

Отлично понимая, что открывать дверь не следует и всё внутри противится этому, Давид Соломонович всё-таки отодвинул засов, и…

* * *

Пока Эскин разговаривал с Плешнером, старец Андрон стоял сзади, уперев ему в спину ствол револьвера. А когда ювелир открыл дверь, он с силой толкнул Эскина в спину. Не удержавшись на ногах, тот повалился на Плешнера и свалил его с ног.

Прозвучал выстрел.

– Ого-го, да ты кусаешься, Давидик? – ухмыльнулся Андрон, склоняясь над телами и выхватывая браунинг из руки беспомощно возившегося под телом Эскина Плешнера. – Ба-а-а, Давидик, да ты соплеменника своего порешил! – воскликнул он, отваливая в сторону мёртвое тело. – И как ты с этим жить собираешься, чёрт нерусский?

– Я… Я убил Сруля? – прошептал потрясённый случившимся Плешнер. – Но я же не хотел. Всё случайно получилось.

– Чёрт, да я верю тебе, сам всё видел, – ухмыльнулся Андрон. – Вот только другие поверят ли?

– Но-о-о… это же ты толкнул его на меня, – захныкал Плешнер, вставая с пола. – Это всё ты! Это ты, ты убил его, Андрон!

– А вот дудки, это не я, а ты нажал на курок пистолета, – повышая голос, возразил Андрон. – В теле убитого пуля из твоего браунинга, пойди теперь отмойся.

– Я знал, я чувствовал, что ты явишься ко мне, Андрон, – завыл от отчаяния Плешнер. – Но почему сегодня?

Прежде чем ответить, старец на мгновение выглянул за дверь и завёл в лавку бородатого хмурого мужика, которого небрежно толкнул в сторону окна. Задвинув засов, он недобро посмотрел на тихо подвывающего Плешнера.

– И? Что теперь делать будем, жид? – спросил он, расстёгивая тулуп. – Ты сейчас в таком дерьме вывалялся и увяз, что едва ли из него выберешься.

Плешнер закрыл лицо ладонями и громко зарыдал. Он пребывал в истерике, и Андрон это прекрасно видел. Обведя взглядом помещение лавки и увидев на прилавке саквояжи, он радостно воскликнул:

– Ты вон знатно упаковался в дорогу, Давидик! Чуток я промедли, и ты ускользнул бы от меня!

– Как… Как ты узнал, что я собираюсь покинуть Самару именно сегодня? – простонал, размазывая по щекам слёзы, Плешнер.

– Ты что, забыл, что я Христос, жид? – рассмеялся Андрон. – Я прочитал твои мысли, будучи далеко отсюда.

– Какой ты Христос, негодяй! – вскричал истерично Плешнер. – Ты жалкий ублюдок, грабитель и убийца, вот кто ты есть, сектант проклятый.

– Постой-постой, сейчас убийца не я, а ты, Давидик! – осклабился Андрон. – Это не я, а ты убил двух человек из своего пистолета.

– Каких ещё двух? – взвизгнул Плешнер. – Я выстрелил и убил только Срулика и то случайно.

– Ни одного, а двух! – уточнил Андрон, улыбнувшись своим мыслям. – Вот, посмотри на него. – Он вытянул руку с браунингом Плешнера в сторону стоявшего столбом Кондрата: – А этого почему не считаешь?

Почувствовав неладное, Плешнер уставился на него, ничего не понимая.

– Только не говори, что это сделал не ты, а я! – рассмеялся Андрон и трижды выстрелил в грудь Кондрата.

Ребров вздрогнул и рухнул на пол. Несколько раз дёрнувшись, он свернулся в клубок и затих.

– Вот видишь, я был прав, ты убил не одного, а двух человек, Давидик, – «констатировал факт», жёстко скалясь, Андрон. – Получается, ты уже заработал себе смертную казнь, если я не убью тебя прежде!

Лицо Плешнера сделалось пепельно-серым, и он едва не лишился сознания. А старец, сверля его взглядом, продолжил:

– Сколько в саквояжах золота и на какую сумму? Только не тяни кота за яйца, Давидик, иначе прямо сейчас «застрелишься» из собственного пистолета!

– Я н-не знаю, – пролепетал Плешнер, осознав, что шутки кончились и жизнь его зависла на волоске. – П-приблизительно н-на десять м-миллионов.

– Ско-о-олько? – изумился Андрон. – Ого-го, как же мы с тобой такое неслыханное богатство делить будем?

– О-один т-твой с-саквояж, д-другой мой, – прошептал с несчастным видом Плешнер.

– А какой из них мой? – заинтересовался старец. – Укажи на мой своей рукой.

– Б-бери л-любой, – содрогнувшись, прошептал Плешнер.

– Ну-ка, – Андрон подошёл к саквояжам и расстегнул один из них. Увидев золотые изделия, он едва не лишился дара речи. Лицо вытянулось, глаза алчно заблестели. – Ничего себе! – прошептал он потрясённо. – Да этого злата хватит на десяток жизней!

Открыв второй саквояж, он опешил, увидев невероятной конфигурации браслеты, амулеты, фигурки.

– Эй, Давидик, а здесь что? – спросил он у едва живого от страха Плешнера.

– Это клад, – ответил Давид дрожащим голосом и уточнил: – Проклятый клад, извлеченный из скифских захоронений.

– Брешешь? – не поверил Андрон. – Если так и есть, то почему он проклятый?

– Потому, что украден из могил скифов, – с трудом проглотив подпирающий горло ком, ответил Плешнер.

– А кто его украл? – задал вопрос Андрон.

– Человек один, – неопределённо ответил Плешнер. – Отдавая мне это золото, он не назвал ни имени, ни фамилии.

– И сколько ты заплатил ему? – поинтересовался старец. – Объегорил поди при расчёте, признайся?

– Я не заплатил ему ни рубля, – пожимая плечами, ответил Плешнер. – Тот человек предложил мне оставить клад у себя, оценить и подготовить предложение для покупки. Он обещал прийти в лавку через месяц, но не пришёл. Видимо, его уже в живых нет.

– Эге-ге, хотел бы я хоть краешком глаза глянуть на этого мудака, оставившего за просто так кучу золота незнакомому проходимцу! – округлил глаза Андрон. – А может быть, ты сейчас лапшу мне на уши вешаешь?

– Мне кажется, что, отдав мне клад, незнакомец просто избавился от этого золота, – с унылым видом заявил Плешнер, то и дело облизывая пересыхающие от волнения губы. – Он говорил мне, что клад проклятый. Он его случайно нашёл, после разлива реки, прогуливаясь по берегу. Когда вода вошла в русло, он шёл мимо какого-то холма, и… Он и знать не знал, что холм этот вовсе не холм, а скифское захоронение. Тогда они с братом раскопали, опустошили его, осквернив это место. Затем умер брат, брата семья, жена, дети… И тогда он решил избавиться от клада и принёс его мне.

– Понятно, – хмыкнул недоверчиво Андрон. – За кладом или за деньгами он не явился, и ты обрадовался, став хозяином этой груды золота?

– Сначала обрадовался, – признался Плешнер. – А теперь сожалею. Вижу, это не просто слова незнакомца, а проклятие клада действительно существует.

– Сожалеешь? А почему? – удивился Андрон.

– Умерли все, кто клада касался, – вздохнул Плешнер. – А теперь и моя очередь, видимо, подошла.

– Ишь прозорливый какой, – усмехнулся Андрон, доставая из-за пояса кистень. – Когда шёл к тебе, убивать не собирался. Думал, забрать своё и уйти. А сейчас… – И он указал на трупы на полу. – А сейчас оставлять тебя в живых мне несподручно. Ты уж не взыщи, Давидик, но иного не дано.

Резко взмахнув кистенём, чудовищным ударом он проломил голову ювелира и с сожалением наблюдал, как перемешанная с мозгами чёрная кровь потоком хлынула на пол.

– Э-э-эх, – вздохнул Андрон, вкладывая браунинг в руку Плешнера. – Не хотел, да вышло так.

Кистень он вложил в руку Кондрата и подошёл к притихшим на прилавке саквояжам.

– Иди сюда, золото, и проклятое, и непроклятое, – сказал старец, беря их в руки. – Теперь у тебя новый хозяин, – улыбнулся он. – Столько золота зараз, надо же? А то, что проклятое оно, так это суеверие неотесанное. А я не верю ни в Бога, ни в чёрта, ни в Сатану. И в проклятие, и в кару небесную, кстати, тоже не верю!

25

– Вот так, господа, будем считать нашу служебную деятельность завершённой, и… Я благодарю вас всех за добросовестное служение России! – сказал полковник Познанский, с печалью глядя на бывших подчинённых.

– Как же так? – послышались недоумённые восклицания. – За что нас так? Мы же честно трудились во благо Отечества, государство от скверны очищая, а что же теперь?

– Это мы так считаем, что честно трудились, государство от скверны очищая, – вздохнул с трагическим видом полковник. – А сейчас называют нас «сатрапами царского режима»! А? Каково вам?

– И что же с нами теперь будет? – выкрикнул кто-то из унтер-офицеров.

– Снимут форму, заберут оружие и на все четыре стороны выставят, – ухмыльнулся поручик Шелестов. – И это в лучшем случае, господа, заметьте.

– А в худшем что, Андрей Михайлович? – поинтересовался унтер-офицер Семечкин.

– А в худшем нас всех отправят на фронт, – ответил ему полковник. – Россия погрузилась в хаос, царь отрёкся от престола, к власти пришли неизвестно кто, но… Войну никто не отменял, господа, никто! Так называемое «временное правительство» объявило, что намерено соблюдать договоры, заключённые с союзниками по Антанте, и вести войну до «победного конца»!

– Во как? – ухмыльнулся унтер-офицер Воронин. – Тогда какого рожна царя с трона спихнули, раз всё как было, так и остаётся?

– Так, да не так, – вздохнул полковник, присаживаясь на стул. – Перемены, господа, налицо. В государстве чёрт знает что творится, к власти пришли, на мой взгляд, бессовестные проходимцы. А может быть, права «власть новая», что нас и полицию упразднили? Просмотрели мы их, господа, проморгали и проглядели. Вот теперь и пожинаем плоды горькие.

– Так как нам быть, господин полковник, не подскажете? – спросил ещё кто-то. – Может, это так, для острастки, нас «упразднили», а потом одумаются и снова назад позовут?

– Может быть, а может и не быть, – пожимая плечами, вздохнул полковник. – Сейчас всё настолько шатко, что что-то предположить или предугадать невозможно. Я даже не знаю, что со мной через пять минут будет, а через час…

Дверь кабинета резко распахнулась, и все присутствующие замерли на своих местах. В кабинет вошли несколько вооружённых людей.

– Кто из вас полковник Познанский? – требовательно спросил невысокого роста широкоплечий мужчина с маузером в руке.

– Это я, – сказал полковник, вставая. – Простите, с кем имею честь…

– Молчать! – рявкнул «коротышка». – Ты арестован, полковник, следуй за нами.

– Но, господа… – побледнел полковник, – на каком основании вы…

– Молчать! – снова рявкнул «коротышка». – Отныне господ нет, одни только граждане, понял?

– А вы кто будете, «граждане»? – попытался заступиться за Познанского возмущённый наглым поведением незнакомцев поручик Шелестов.

– А тебе какого хрена надо? – навёл на него ствол маузера «коротышка». – А ну марш все вон, собаки! Ваша лавочка распущена и катитесь-ка вы отсюда, пока в тюрягу не отвели. Сейчас там много свободных камер, всех разместим, сатрапы!

– Но я только хотел… – поручик осёкся, и его рука потянулась к поясу, где обычно крепилась кобура с револьвером, но её на месте, к счастью или к сожалению, не оказалось. А вот удар прикладом винтовки в голову он получил, да такой мощный, что сразу же лишился сознания.

* * *

– Ну вот, сынок, и наступили перемены в нашем государстве великие, – сияя счастьем, сказал Гавриил Лопырёв, глядя на сидевшего напротив сына. – Все сейчас, как рыбы в мутной воде, бултыхаемся.

– А нам-то какой прок от всего, что происходит? – отозвался с унылым видом Влас. – Нос из дома высунуть страшно.

– Правильно, страшно, – согласился Лопырёв. – Но это явление временное. Зато революция эта много пользы принесла нашей семье. Цены растут, и торговля наша снова к процветанию стремится. И ты вон дома сидишь, а не в ресторане мои денежки пропиваешь. Видать, на пользу тебе пришлись арест и тюремная камера, или я ошибаюсь, сынок?

– Не арест и не тюремная камера заставили меня взглянуть на жизнь иначе, – сжав кулаки, процедил сквозь зубы Влас. – Век не забуду, как жандарм Семечкин лупил меня всю ночь смертным боем, привязав, чтобы не упал, верёвками к спинке стула.

– И что? – вкрадчиво поинтересовался Лопырёв. – Ну и чёрт с ним, с Семечкиным этим! Может быть, спасибо ему сказать стоит за то, что ты за ум взялся, сынок?

– Вот ты встретишь его и скажешь, – огрызнулся Влас. – А я когда встречу, то убью не сожалеючи.

– Ты что, с ума сошёл? – вскинул брови Лопырёв. – Да за убийство жандарма тебя на каторге сгноят, если прежде не повесят, приговорив к смертной казни.

Влас покачал головой и сцепил перед собой пальцы.

– Ничего этого не будет, папа, – сказал он. – Я решил на государственную службу поступить. С наганом в кобуре и с мандатом в кармане я такую власть над людьми получу, что заверещит вся чёртова Самара!

– Так нет ни государства, ни власти сейчас? – испуганно глядя на сына, вздохнул Лопырёв. – Про жандармов не знаю, а вот полицию, я слыхал, как это, упраздняют!

– Жандармов тоже «упраздняют», – поставил его в известность Влас. – И это хорошо. Всё хорошо, папа, ты даже не представляешь, как всё прекрасно! Сам видишь, какой бардак сейчас кругом и не только у нас в Самаре. Властям, какие будут, скоро придётся порядок наводить. Вот и создадут они какую-нибудь новую полицию, способную заменить и жандармов, и полицию «старую», а я тут как тут. Я всё сделаю, чтобы на службу поступить, а уж тогда держись, Самара! Никому спуску не дам, всех душить, давить и уничтожать буду!

– А торговля как же, сынок? – разведя руки, спросил Лопырёв, со страхом глядя на вдруг изменившегося до неузнаваемости сына. – Я же деньжат раздобыл, думал, торговлю расширить и тебя обучить всем премудростям коммерции.

– Ну уж нет, сам этим всем занимайся, папа, – категорически отказался Влас. – Я стезю другую выбрал, вот и будем с тобой каждый своим делом заниматься!

* * *

Дверь камеры неожиданно открылась, и вошёл надзиратель.

– Звонарёв, подъём, – крикнул он, бряцая связкой ключей. – С вещами на выход, чёрт страшный!

– С какими вещами, Кутаев? – поднимаясь с железной скрипучей кровати, ухмыльнулся не поверивший ему Силантий. – Ты же знаешь, что все, чем я располагаю, на мне.

– Тогда выходи так, – усмехнулся невесело надзиратель.

– Хорошо, а теперь куда меня переводят? – полюбопытствовал Силантий. – Мы же договорились с тобой, Кутаев. Как просил, я дал тебе пятирублёвку, и ты меня сюда, в одиночку, от политических отсадил.

– Домой ступай, дурень! – вздохнул надзиратель. – Пока ты здесь, в «крестах» наших, парился, в государстве тем временем революция случилась и власть на корню поменялась, усёк?

– Чего-о-о? – не поверил своим ушам Силантий. – Как это власть поменялась? Такого не может быть.

– Может не может, случилось же, – сделавшись серьёзным, сообщил надзиратель. – Царь-государь от трона отрёкся и власть свою Временному правительству передал. Вот теперь оно всем вам, политическим, амнистию объявило. Ну? Чего сидишь и меня задерживаешь. Давай выметайся из камеры и домой к себе ступай.

– Всё, брось шутковать, Кутаев, – упёрся, не поверив ему, Силантий. – Я тебе заплатил и никуда отсюда не уйду! А ты…

– Да ты чего? – опешил надзиратель. – Вот дурень безмозглый. Тебе же русским языком говорю, что свободен ты и освобождай на хрен камеру! Чует моё сердце, что скоро сюда других сидельцев зараз на временное проживание доставят.

– А жандармы как же? – всё ещё сомневался Силантий. – Ты меня выпускаешь, а они меня в розыск объявят? А я так не хочу. Они же застрелят опосля меня как беглого при задержании.

– Да нет больше жандармов и полиции нет! – рассмеялся надзиратель. – Всё, упразднила их новая власть! Всем политическим амнистию объявило Временное правительство, а ты как раз из таковых.

– Из таковых? А почему ты эдак решил? – хмыкнул недоверчиво Силантий. – Ты хоть знаешь, за какое преступление меня к вам в острог поместили?

– Знать не знаю и знать не желаю, – помотал головой надзиратель. – Ты за жандармерией у нас числишься, значит, «политический». А так, как жандармерии больше нет, то… Ну, чего зыркаешь своими бельмами рачьими, истукан? Давай освобождай камеру и домой проваливай! – загремев связкой ключей, потребовал надзиратель. – Предупреждаю, долдон горелый, артачиться продолжишь – силой за ворота выдворим!

Только выйдя за тюремные ворота, Силантий окончательно осознал, что он действительно свободен, и растерялся от такого невероятного везения.

«Видано ли дело, меня из тюрьмы взашей вытолкали? – подумал он, спеша побыстрее удалиться от острога. – И что теперь? Куда мне идти? Пойду домой, наверное. Покажусь старикам, отъемся, отмоюсь, отосплюсь, и… Хорошенечко вызнав, что в городе и государстве творится, подумаю, как быть и что дальше делать…»

* * *

– Охо-хо-хо-хо, – вздохнул Сафронов, сидя за столом и перебирая старые и свежие газеты. – Что творится-то, матерь божья!

– Да, – согласилась с ним Марина Карповна. – Ну, кто бы мог подумать, что так всё перевернётся? Все вокруг как с ума сошли, Ваня. Теперь остаётся только ждать, когда небеса разверзнутся и на землю обрушится кара божья.

– Как раз этого нам сейчас и недостаёт, – вздохнул Сафронов. – И что самое поразительное, я совсем не удивлюсь, если всё так и произойдёт.

Взяв одну из газет, он пробежался глазами по строкам первой полосы и, криво усмехнувшись, сказал:

– Жили спокойно, не тужили, а тут… Вот, полюбуйся, пожалуйста, что пишут.

– Ой, не надо, не читай вслух, Ваня, – слабо запротестовала Марина Карповна. – Итак на душе тошно, а ты…

Но Сафронов будто не услышал её.

– Нет, ты только послушай, дорогая! – воскликнул он. – Император Николай подписал манифест об отречении от престола! И от имени своего сына Алексея тоже подписал отречение в пользу своего брата, великого князя Михаила Александровича!

– Ну и что? – вздохнула Марина Карповна. – Найдут кого-нибудь другого, кого на трон усадить. Свято место пусто не бывает, Ваня.

– Кто знает, кто знает, как всё обернётся, – хмуро буркнул Сафронов. – Брат Николашки, Михаил Александрович, вон тоже принять корону наотрез отказался, отдав бразды правления государством Временному правительству. Так что же получается, правление государством императорским домом Романовых закончилось?

– Всё, хватит об этом, – поморщилась Марина Карповна. – У меня уже голова трещит от всего этого безобразия. Ты лучше подумай, как с дочкой быть. Меня сейчас больше всего судьба Анечки волнует.

– А что с ней? – насторожился Сафронов. – Жива, здорова и слава богу.

– Жива и здорова – это одно, – вздохнула Марина Карповна. – Зато вот жизнь её личная наперекосяк пошла и на волоске зависла. Мы сватов ждали, обговорили всё с родителями Андрея Михайловича, а вышло что? Мало того, что работы он лишился, так ещё с тяжёлым сотрясением головы в больницу попал. Когда он там в себя придёт, даже врачи не знают, а дочка… Она извелась вся. Заперлась вон с горя в спальне и не выходит никуда.

– Ничего, обойдётся и всё сладится, дорогая, – поспешил успокоить жену Сафронов. – И в государстве всё наладится, и жених нашей доченьки в себя придёт.

– Твои бы слова да богу в уши, – утерев выкатившиеся из глаз слезинки, вздохнула Марина Карповна. – Скорее бы всё уладилось, а то… Что-то мне снова нездоровится, Ваня. Как будто всё обратно возвернулось. Может быть, от переживаний?

– Может быть, может быть, – обеспокоенно взглянул на неё Сафронов, – а не позвать ли нам доктора, как считаешь, дорогая?

– Поступай как знаешь, – всхлипнула Марина Карповна. – Только от операции я откажусь, упреди его заранее, Ваня…

* * *

Когда иерей Георгий вернулся домой, Евдокия встретила его, затаив дыхание, и не узнала. В костюме, с короткой причёской, с аккуратно подстриженной бородкой он казался ей совершенно другим человеком.

– Эй, чего ты так смотришь на меня, Евдоха? – улыбнулся иерей. – Я теперь уже не батюшка, а мирянин Георгий Никифорович Стрельников. Ты же можешь просто называть меня Гошей.

– Ты из-за меня сложил с себя сан, батюшка? – прошептала потрясённо Евдокия. – Но почему? Мы же уговаривались с тобой.

– Я же сказал, что должен был принять решение, и я его принял, – печально вздохнул Стрельников. – Я люблю тебя больше жизни и хочу на тебе жениться, ты же знаешь.

– Но-о-о… – густо покраснев, замялась Евдокия. – У нас же уговор какой был? Да, я согласилась выйти за тебя замуж, если Силантий поклянётся перед Библией и святыми образами, что Евстигней мой действительно мёртв.

– Знаю, знаю, всё я знаю, Евдокиюшка, – кивнул, вздыхая, Стрельников. – Я с ног сбился, разыскивая Силантия, но, увы… Ни в больницах я его не нашёл, ни в морги не доставляли его бренного тела. Как в воду канул Силантий Звонарёв. Я даже родителей его навестил, но и они о нём ничего не знают. Сказали, что ушёл на базар он за покупками ещё зимой и больше не возвращался.

– Так что же делать-то, ба… – не договорив, Евдокия замолчала, вспомнив, что иерей сложил с себя сан.

– Покуда и сам не знаю, – пожимая плечами, сказал Стрельников. – Но… Скоро жизнь сама расставит всё на свои места. Давай ещё повременим со свадьбой, а я покуда поищу Звонарёва. Не иголка же он в стоге сена и, ежели жив Силантий, то скоро где-нибудь объявится.

– А как же жить мы будем? – всхлипнула Евдокия. – Во грехе я не согласная. И что люди про нас думать будут, сам посуди, ба…

Стрельников сокрушённо вздохнул, покачал головой и развёл руками.

– Как жили под одной крышей, так и жить будем, – сказал он решительно. – Людям рты не заткнёшь, и если они про нас что-то судачить собрались, то уже судачат. А я тебе обещаю, Евдокиюшка, что и пальцем тебя не коснусь, пока не разыщу Силантия и клятвы о кончине Евстигнея с него не возьму. Ты мне веришь, душа моя?

– Верю, – ответила Евдокия, и они в порыве чувств жарко обнялись, но не поцеловались.

* * *

– Вот оно, богатство неисчислимое, и оно моё! – глядя восторженно на разложенные по столу сокровища, восхищённо шептал старец Андрон. – Я даже мечтать не смел увидеть столько золота и драгоценностей на своём веку. А видишь ли, как судьба распорядилась? Я богатейший человек в Самаре, а может, и во всей России! Я…

Заметив краем глаза движение за окном, он метнулся к двери, запер её на задвижку и дрожащими руками стал сгребать золото.

Когда он засунул набитые драгоценностями саквояжи в тайник под полом и прикрыл его доской, в дверь постучали.

– Во? А ты как здесь, «богородица»? – выговорил старец, не ожидая увидеть ее.

– Так вот, навестить тебя приехала, «оторванец», – ответила Агафья, переступая порог.

– Так как же ты отважилась в глухой лес в эдакую пору ехать? – округлил глаза Андрон. – Как же тебе в ум пришло эдак рисковать?

– Будя, вот решила и приехала, – одёрнула его властно Агафья. – Всю зиму тебя не видела, вот и соскучилась по тебе, Андрон.

Она поставила на стол корзину и придирчивым взглядом осмотрела жилище.

– Вижу, следишь за порядком, – отозвалась старица одобрительно. – И трезв, даже не с похмелья. Так чем же ты занимаешься здесь столько-то времени?

– Молюсь я, вот тем и занимаюсь, – не моргнув глазом, солгал Андрон, но Агафья не поверила ему.

– Золотишко поди считаешь и пересчитываешь, – сказала она, пристально глядя на старца. – Да-а-а, понаделал ты делов, батюшка. Долго Самара гудела от убийства ювелира и ещё двоих пристебаев, коих ты в лавке его мёртвыми оставил.

– Должно быть, погудели-погудели да заклёкли? – ухмыльнулся, приходя в себя, Андрон. – А может быть, нашли убивцев и успокоились?

– Да, унялись, но не потому, что убийц нашли, – вздохнула Агафья, присаживаясь к столу. – Царя с престола сковырнули, как Григорий Ефимович предсказывал, вот почему.

– Да ну? – неподдельно удивился старец. – И как давно это случилось?

– Второго марта сего года, – ответила Агафья.

– А кто же сейчас царь заместо ушедшего самодержавца?

– Никого, все от престола отказались, так в газетах прописано, – доверительно сообщила Агафья, доставая из корзины пачку газет и кладя её перед старцем на стол. – Теперь Временное правительство царствует в государстве, вся власть теперь у них.

– И-и-и… какова она, власть новая? – поинтересовался старец, кладя обе руки на стопку газет.

– А кто его знает, – пожимая плечами, ответила Агафья. – В городе хаос, правительство жандармерию и полицию разогнало и за порядком следить теперь некому.

– Вот, значит, как, – заёрзал на табурете Андрон. – А может быть, новая власть временная не так уж и плоха, как считаешь?

– Для нас, христоверов, может быть, и не плоха, – согласилась Агафья. – Но нам с тобой что с того? Ты убил ювелира, забрал всё его золото, так чего нам раздумывать, кому плохо будет, а кому хорошо? Нам сейчас в самый раз уезжать из России пора, Андроша! С таким большим золотым запасом нас здесь больше ничего не удерживает?

– Ты так считаешь? – глянул на неё исподлобья Андрон, внутренне радуясь, что о золоте скифов ей не известно. – А почему именно сейчас? Золото у меня, хорошо, надёжно припрятано, так чего нам срываться с насиженного места и спешить куда-то.

– Ишь, как заговорил, – сурово глянула на него Агафья. – Сейчас то самое время, когда уехать возможность есть и золото вывезти в самый раз. Всё нам сейчас на руку, Андроша, и хаос, и беспорядок, и безвластие. Сейчас никому и ни до кого нет дела, вот и мы…

– Обожди, не тараторь! – перебил её Андрон. – А я вот по-другому мыслю. Кто знает, как в России новая жизнь заладится? Я вот кумекаю пожить здесь, в Самаре, ещё чуток и поглядеть, как всё дальше складываться будет. А за границу умыкнуть мы всегда поспеем. С эдаким богатством, какое у нас…

Агафья молчала несколько минут, о чём-то глубоко задумавшись.

– Что-то мне не нравится твоё мировоззрение, Андрон, – «пожурила» она его. – Скажи, ты чего-то задумал, мерзопакостник?

– Я? Да ты что?

– А у меня складывается мнение, что ты без меня уйти собираешься, – сузила глаза Агафья. – Я тебя насквозь вижу, Андрон.

– Ну что ты? – выдавил из себя старец. – Нет, как ты только смогла такое про меня подумать?

– Смогла, и продолжаю так думать, – подавшись вперёд, змеёю прошептала Агафья. – Ты посидел вот тут в одиночестве и подумал, а зачем тебе я, когда и без меня тратить свалившееся на голову огромное богатство вполне можно вольготно направо и налево.

– Знаешь что, а мне понравилась твоя мысль, – злобно улыбнулся Андрон. – И я всенепременно так бы и поступил, если бы не был собой, а другим человеком.

– Если ты мне не лжёшь, а говоришь правду, то покажи мне золото, – потребовала Агафья.

– Чего? – напрягся Андрон. – Прямо вот сейчас взять и показать?

– А чего, прямо сейчас и покажи, – нахмурилась Агафья. – Ты уже на него насмотрелся, как я полагаю, а вот я ещё и не видела его.

– Нет, прямо сейчас не могу, – заюлил Андрон. – Я его надёжно спрятал, в землю закопал.

– Я хочу увидеть золото, немедля! – повысила голос Агафья. – Будь добр, Андроша, укажи мне место, где закопал его, остальное не твоя забота.

– Что, иль сама выкапывать возьмёшься? – осклабился язвительно Андрон. – А может быть, Савву попросишь? Кстати, а чего он в избу всё ещё не заходит? Особого приглашения ждёт?

– Не жди Савву, не приехал он, – поразила его Агафья.

– А кто же тебя сюда привёз? – забеспокоился Андрон. – Ты же знаешь, что чужим здесь не место.

– Тот, кто меня привёз, для тебя чужой, а для меня свой, – с усмешкой высказалась Агафья. – Только ему я могу доверять всё, и свою жизнь тоже.

– Да? И кто он? – насторожился Андрон. – Я его знаю?

– Знаешь и очень хорошо, – кивнула утвердительно Агафья и громко крикнула: – Василий, сынок, зайди?

Дверь открылась, и в горницу вошёл молодой мужчина, увидев которого, старец изменился в лице.

– Да это же… – прохрипел он простуженно, глядя во все глаза на вошедшего и на револьвер в его руке.

– Это мой сынок, Василий Прокофьевич Затирухин! – с ядовитой улыбкой произнесла Агафья.

– Да он же… – Андрон задохнулся и не смог закончить фразу.

– Да, ты не обознался, кормчий, это я, – усмехнулся мужчина, закрывая дверь. – Ну вот, мы снова с тобой познакомились. И с этих пор… – Он посмотрел на старицу, уступив ей «право голоса».

– Теперь Василий будет держать под контролем все наши финансовые отношения, – закончила Агафья. – Как я уже обмолвилась, я доверяю ему полностью. А ты, хочешь или не хочешь, но тоже будешь доверять ему. Как ни пыжься и ни хорохорься, а другого не дано, Андроша.

* * *

По перрону вокзала железнодорожной станции Самары туда-сюда слонялись казаки.

– Откуда они здесь, Андрей Михайлович? – спросил прапорщик Саитхалиев у поручика Шелестова.

– Да так, проездом, наверное, – пожав плечами, ответил поручик.

Тем временем группа казаков толпилась у водокачки. Одни набирали в вёдра воды и носили её к вагонам поить томящихся на платформах коней, другие, раздевшись до исподников, поливали друг друга водой из вёдер, весело хохоча и выкрикивая плоские, понятные только им одним шутки. Поручик и прапорщик подошли к ним.

– Откуда, братцы, будете? – обратился к казакам Шелестов. – И куда путь держите?

– Куда, куда, господин поручик, – ответил высокий бородатый казак с уродливым шрамом на лице, – на фронт мы едем, куда же ещё. А эшелон наш из степей оренбургских, вот оттуда все мы, как один.

После передислокации с призывного участка на железнодорожную станцию как офицеры, так и солдаты батальона словно попали в изоляцию. Никто не знал, что происходит в городе и тем более на фронте. Скучающие от безделья солдаты с мрачными лицами, как тени, бродили по привокзальной площади и перрону. Офицеры избегали разговоров с ними и не делились скудными новостями о происходящем в стране, получаемыми из газет и от приезжающих их навестить родственников.

Прапорщика Саитхалиева кто-то окликнул, и он, извинившись, отошёл от поручика. Шелестов продолжил бесцельную прогулку по привокзальной площади в одиночестве. Он ждал прихода родителей, но они почему-то задерживались. И вдруг…

– Андрей Михайлович? – окликнул его кто-то.

Поручик резко остановился и обернулся. Покрутив головой, он увидел выглядывающую из-за спины одного из солдат оцепления свою несостоявшуюся невесту Анну Сафронову. Глядя на него, девушка обрадованно замахала руками.

– Как странно вас здесь видеть, Андрей Михайлович, – тихо сказала Анна, когда Шелестов остановился перед ней.

– Да, и меня это не радует, – грустно улыбнулся он. – Но с этим приходится мириться, ничего не поделаешь.

– Странно всё это, – вздохнула Анна. – Сначала вы неожиданно куда-то исчезли, а теперь вот здесь… В другой форме, среди солдат…

– Так вот жизнь повернулась, – стараясь казаться бодрым и уверенным в себе, улыбнулся поручик.

Анна вопросительно посмотрела на него, а он, мучаясь от безысходности, решил сменить тему.

– Как тебе нравится привокзальная площадь? – спросил он. – Сегодня здесь столько остановилось эшелонов с военными, не счесть.

Анна ничего не сказала. Полными слёз глазами она посмотрела в небо и закусила губу, чтобы не зарыдать от терзавшего её в эти минуты отчаяния. В лёгком пальто, плотно облегающем её стройную фигуру, она казалась поручику маленькой, беззащитной и до боли любимой.

– Анна, милая, какое счастье, что ты пришла! – вздохнул он обескуражено. – Честно говоря, я уже думал, что потерял тебя навсегда.

– Господи, я даже не знаю, что сказать, – смутилась Анна. – Я даже не знаю, как говорить мне сейчас с вами, на «ты» или на «вы»?

Поручик промолчал. К горлу подкатил ком горечи, а на глаза навернулись слёзы.

– Знаете, Андрей Михайлович, я случайно узнала, что вы лежали в больнице с сотрясением мозга и что вас сразу после выписки отправили на фронт, – словно оправдываясь, сказала Анна. – И сюда я приехала, чтобы увидеть вас хотя бы издалека. Вы же, наверное…

– Нет, Анна, я только тем и жил, что верил в нашу встречу и ждал её! – воскликнул поручик.

– А почему вы не заглянули ко мне после больницы хотя бы на минутку? – сказала она с едва уловимым упрёком. – Я так страдала, думая, что вы отказались от меня. Мне ведь абсолютно не с кем было поделиться своими мыслями, и от этого я ещё больше страдала и сходила с ума. Нельзя же быть таким жестоким, Андрей Михайлович!

– Анна, любимая, да разве я мог забыть тебя? – воскликнул поручик, изнемогая от любви и раскаяния. Не удержавшись, он привлёк девушку к себе, но в это время над площадью громко прозвучала команда:

– Всем бойцам и офицерам батальона особого назначения приказываю незамедлительно занять свои места в вагонах эшелона!

– Ну вот, кажется, мне пора, – вздохнул поручик, отпуская девушку и отступая на шаг. – Но… Я вернусь уже скоро. Война продлится недолго, поверь. А когда я вернусь, мы обязательно поженимся. Ты мне веришь, любимая?

– Да-да, я тебе верю, любимый! – вскричала срывающимся от волнения голосом Анна. – Я буду ждать тебя, Андрей! Днём и ночью буду думать только о тебе, любимый!

Во внезапном порыве она бросилась на грудь поручика, и… Их губы слились в длительном прощальном поцелуе.

Content

Александр Владимирович Чиненков
Христоверы

Часть первая. Божьи люди

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть вторая. Идущие в потёмках

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть третья. Проклятое золото

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25