Алекс Д

Куда приводят грехи

«Время придумано Сатаной, а вечность принадлежит Богу».

Сергей Бодров.

Пролог

Юг Франции, средние века.

Запинаясь за собственные сутаны и придерживаясь руками за склизкие стены узкого коридора, епископ Поль Фортье и священник Эмиль Бастьен едва поспевали за размашистыми, быстрыми шагами Андре Лафонтена. Подземелье монастыря с извилистыми ходами, вдоль которых располагались крошечные каменные клетушки для ожидающих суда либо казни узников, производило гнетущее впечатление на любого, кто оказывался здесь. Факелы горели не все, из-за постоянных сквозняков и сырости в мрачных коридорах стоял лютый холод, под ногами копошились голодные крысы, по покрытым плесенью стенам сочилась влага. Запыхавшись, тучный епископ Фортье замешкался, споткнувшись о каменный выступ, остановился, чтобы отдышаться, настороженно взглянул на преподобного Бастьена. Тот ответил ему коротким кивком и поджал тонкие губы. Передохнув пару секунд, епископ и святой отец поспешили догнать удаляющегося инквизитора, скрытого с головы до ног длинной широкой черной сутаной, мрачно развевающейся за его спиной. Опустив просторный капюшон на лицо, Андре Лафонтен стремительно передвигался по подземельным ходам монастыря, словно знал его, как свои пять пальцев, хотя прибыл сюда впервые. Широкие плечи, высокий рост и решительность инквизитора Лафонтена, с которой он перемещался в незнакомом месте, внушали Фортье и Бастьену тревогу и неуверенность. Лафонтен резко свернул вправо и все трое оказались на лестнице, покрытой склизким илом. Резкий порыв ветра задул факел в руке епископа и тот осенил себя крестом, пробормотав под нос молитву. Бастьен последовал его примеру, а инквизитор даже не обернулся. Его факел горел ярко, не колеблясь от дуновения сквозняков.

Епископ и преподобный снова встретились взглядами и, вздохнув, продолжили путь. В трусливых сердцах обоих появилась безотчётная тревога и неясное подозрение, что на свою беду они вызвали из Тулузы инквизитора Андре Лафонтена, чтобы тот одобрил совершение казни над осужденной светским судом Валери Мартель.

Епископ отправил прошение две недели назад и не ожидал, что Святая палата пришлет для изучения дела приговорённой ведьмы, молодого, немногословного инквизитора с гладковыбритым лицом и суровым взглядом. Епископ почувствовал неладное, как только Лафонтен въехал в город верхом на чёрном, породистом жеребце. Голову инквизитора скрывал шлем, поверх черной сутаны сверкали на солнце добротные доспехи, которые выдавали в мужчине жесткого и несговорчивого воина, на поясе опасно поблёскивал кинжал с осыпанной драгоценными камнями рукояткой. Фортье не сомневался, оружие Лафонтен носил не только для устрашения или хвастовства, и едва перекинувшись с важным гостем парой фраз, понял, сотрудничать с инквизитором будет очень непросто.

Смущало также то, что Лафонтен прибыл один, без писаря и других помощников. Епископ решил, что дело затянется и немного приуныл, но инквизитор оказался не из тех, кто тратит время впустую. Он отказался от отдыха и трапезы с местными духовниками, пробыл в отведенных ему покоях не более нескольких минут, ушедших на то, чтобы снять доспехи и тяжелое облачение, а затем ополоснуть лицо. После, потребовал сопроводить его в главный зал, где тщательно изучил дело, ради которого его вызвали в крошечный городок в южной Франции. Само название Андре услышал впервые, получив распоряжение от старшего инквизитора Святой палаты в Тулузе. На сосредоточенном лице с резкими чертами не отражалось ни одной эмоции, что могла бы выдать его мнение или мысли о прочитанном. Он сурово сдвигал брови, пробегая взглядом по страницам, иногда напряженно сжимал челюсть, из-за чего на широких скулах бугрились желваки, высокий воротник натягивался на мощной шее.

Затем Лафонтен вызвал на повторный допрос ключевых свидетелей, на показаниях которых строилось обвинение против осужденной Мартель. Их оказалось немного. Пять человек: жена священника Лаура Бастьен, ее служанка Жанна, две местные доярки Ивет и Полин Габен, являющиеся матерью и дочерью, и портниха Нинон Ларуш. Перепуганные женщины, которых привели к инквизитору под конвоем, повторили слово в слово то, что он уже успел прочесть. На вопросы Лафонтена отвечали сбивчиво, постоянно поглядывая на помрачневших Фортье и Бастьена. Ивет и Полин Габен заявили, что Валери Мартель неоднократно травила коров, когда те паслись на пастбище. Она якобы давала животным какие-то травы и те на утро испускали дух. Лаура Бастьен обвинила Валери в том, что та напоила ее дочь отваром и девочка вскоре скончалась от чахотки. Служанка подтвердила, что сама видела, как Валери подошла к девочке на улице и дала ей глотнуть из небольшой бутылки с мутной жидкостью. Примерно то же самое рассказала портниха Ларуш про своего мужа, который скончался от внезапной болезни после употребления снадобья, приготовленного Валери Мартель. И все пятеро в один голос утверждали, что видели девушку возле озера ночью, где она обнаженной кружилась с чертями. Закончив допрос, инквизитор изъявил желание лично переговорить с обвиняемой.

И вот, спустя короткий период времени и пару сотен шагов, (инквизитор пересёк расстояние со скоростью, на которую была способна только молодость), они оказались в десяти шагах от кельи, где держали осужденную. Фортье и Бастьен едва дышали, задыхаясь от спертого тяжелого запаха крови и пота, усиливающегося с каждым новым шагом. Из глухих дверей других темниц, закрытых на тяжёлые засовы, раздавались отчаянные стоны и вопли узников, умоляющих о пощаде.

– Это здесь, – выдохнул святой отец, прижимая широкий рукав своей сутаны к носу и неприязненно морщась. Он остановился у двери последней кельи, располагающейся на большом расстоянии от остальных. – Вот же тварь, – рявкнул Бастьен и пригнулся, когда над его головой с криком юркнула летучая мышь, задев своими мерзкими крыльями. Его факел снова потух и священник испустил хриплый возглас, осенив себя крестом.

– Это сквозняк, преподобный, – ухмыльнулся инквизитор, смерив Бастьена снисходительным взглядом. – Если ведьма настолько сильна, чтобы задувать наши факелы сквозь стены и двери, то, что может удерживать ее внутри? – иронично выгнув бровь, спросил он у побледневшего священника. – Ваша жена рассказала жуткие вещи о Валери Мартель, но нам ли не знать, каким богатым порой может быть женское воображение. Не поддавайтесь страхам, святой отец, именно через него Дьявол овладевает нашими душами.

– Вы скоро все увидите собственными глазами, – мрачно предрек епископ Фортье.

– Несомненно, ваше преосвященство, – уверенно кивнул Андре. – Дождитесь меня здесь. Можете помолиться, чтобы ведьма не украла мою душу, – насмешливо усмехнулся инквизитор, передав свой факел Фортье.

– Не волнуйтесь, девушка прикована к стене и не сможет причинить вам зла, – епископ не скрывал своего облегчения, услышав, что ему не придётся присутствовать на допросе. Лафонтен пренебрежительно фыркнул.

– Цепи не могут остановить зло, разве вы не знали, ваше преосвященство? – скептически произнес Андре. Суеверность священнослужителей в небольших городах и селах вызывала у Андре Лафонтена стойкое неприятие. Он был уверен, что теряет время и ведьма, ради которой его вызвали в эту дыру, не более чем еще одна попавшая в немилость местных женщин девица, развлекающая чужих мужей. За годы своей службы Лафонтен вынес немало обвинительных приговоров, сжёг и повесил десятки мужчин и женщин. Среди них были предатели веры, еретики и отступники, но он ни разу не видел настоящую ведьму или черного колдуна, хотя приговоры, что он выносил, говорили иное. Если человек отвернулся от церкви и Бога, то какая по сути разница, за что именно его казнят?

Открыв засов, инквизитор со скрежетом двинул плечом тяжелую дверь. Скрипнули несмазанные петли, тьма, просочившаяся из кельи зловещей тишиной, ударила в нос едким запахом отчаяния, немытого тела и человеческих испражнений. Внутри что-то тревожно дрогнуло, прошло по затылку и позвоночнику ледяным дыханием. Нахмурившись, Андре забрал свой факел у Фортье, одернул на лицо слетевший от порыва ветра черный капюшон и шагнул в темное, зловонное помещение. Дверь за ним закрылась с глухим звуком, заставив инквизитора непроизвольно вздрогнуть.

Подняв факел чуть выше, он расправил плечи и тут же пригнул голову, ударившись о низкий, покрытый плесенью потолок. Тусклый свет напугал копошащихся вокруг железной миски крыс, бросившихся с писком в рассыпную. Вонь ударила в ноздри, вызвав рвотный позыв и, стараясь дышать как можно реже, Лафонтен прошел в центр крошечной кельи. Вставив факел в специальное углубление в стене, инквизитор неторопливо огляделся. За время своей службы он немало повидал темниц, где узники содержались в диких условиях и научился перебарывать внутреннее отвращение и неприятие вида загаженных камер, изможденных и грязных тел. Покрытые слизью стены, промозглый холод, капающая с потолка вода, посматривающие на незваного гостя черными бусинами глаз тощие крысы. Омерзительный запах исходил от неглубокого отверстия в полу, куда, по всей видимости, несколько недель подряд справляла нужду приговоренная к казни Валери Мартель. Сама она неподвижно сидела на грязной соломе, забившись в дальний угол.

Неровный свет от факела позволял рассмотреть только тёмную крошечную фигуру в рваной, покрытой бурыми пятнами рубахе, задравшейся на бледных, худых бедрах. Отвернутое к стене лицо скрывали черные длинные волосы, превратившиеся в колтуны. Тонкие кровоточащие запястья и щиколотки девушки были закованы в тяжелые цепи. Она не шевелилась. Лафонтен не слышал ее дыхания, ему показалось, что девушка умерла, не дождавшись казни. Подобное случалось часто. Немногие выдерживали допросы и пытки, устраиваемые местными представителями власти. Его взгляд задержался на босых ступнях узницы, напоминающих кровавое месиво. Раздавленные щипцами ногти, воспалённая от пыток раскалёнными углями кожа, распухшие суставы, свидетельствующие о том, что девушку растягивали на дыбе.

Инквизитор посмотрел на руки, сложенные на коленях и впервые за годы служения в Святой палате в невольном смущении отвел взгляд. Некоторые пальцы девушки были вывернуты в обратную строну, ногтевые пластины отсутствовали, кожа под железными браслетами почернела и начала гнить. Инквизитор выдохнул, и из его губ вырвалось облако пара. В темнице стоял жуткий холод и он ощущал его даже через плотную сутану. Неудивительно, если девушка умерла. В подобных условиях выжить невозможно. Несмотря на молодой возраст Лафонтен повидал немало на своем веку. Он лично участвовал в пытках и никогда не испытывал сочувствия, сострадания или жалости. Когда речь шла о верности Святой инквизиции, человечность в нем отключалась. Андре вырос в монастыре в Тулузе и с юных лет был всецело предан церкви и Богу, не позволяя сомнениям проникнуть сквозь стальную броню безжалостного защитника веры и непоколебимого вершителя наказаний для отступников и еретиков.

Инквизитор сделал еще один шаг по направлению к осуждённой «ведьме», подошвы его сапог заскрипели. Он присел на корточки напротив неподвижной Валери Мартель. Ознакомившись с делом, Лафонтен знал, что Валери всего восемнадцать лет. Ее мать умерла, когда девушке было шестнадцать, оставив дочь круглой сиротой. Валери жила одна в маленькой лачуге на окраине небольшой местной деревушки и, согласно показаниям свидетелей, занималась колдовством, никогда не посещала службы в церкви и вела распутный образ жизни, вступая в сношения с разными сатанинскими отродьями в ночи полнолуния. Все пять свидетельниц заявили, что видели, как на залитой лунным светом поляне обнаженная Валери танцевала с чертями возле озера. После подобных плясок на город обрушивались несчастья, умирал скот, болели дети и старики, скисало только надоенное молоко, в озере находили утопленников, а на его берегу – лодки с пробитым днищем.

Нечто подобное Лафонтен выслушивал в каждом третьем случае, связанном с обвинениями в колдовстве, но сам лично не верил в россказни суеверных глупых баб. Но то, что девушка не посещала церковь и сторонилась священнослужителей, говорит не в ее пользу. Также известно, что мать не крестила дочь, а это уже попахивает ересью. Отшельники, ведущие затворнический образ жизни, всегда вызывают массу пересудов, особенно если это девушка. Совсем юная, беззащитная, одинокая девушка, являющаяся легкой добычей для любого мужчины, проходящего мимо хижины. Что если причина ненависти женщин скрывается именно в этом факте? Среди доносчиц оказалась Лаура Фортье – жена священника, инициировавшего расследование. Неужели преподобный Фортье тоже не смог удержаться от соблазна? В таком случае Валери Мартель действительно опасна и является угрозой для духовной чистоты прихожан этого города. Распутная девушка – источник зла, сосуд греховности и нечистот, которые оставляют в ней многочисленные любовники. Пристальный взгляд Лафонтена снова прошёлся по бледным бедрам девушки, покрытым цветными синяками. В душу закралась неприятная догадка, но он тут же отогнал её прочь. Однако рваная одежда и грязное одеяло, брошенное поверх соломы, вновь наводили, внимательного к деталям инквизитора, на определенные мысли.

– Валери Мартель, – строго произнес инквизитор звучным, глубоким голосом, зловещим эхом разлетевшимся по крошечной темнице. Девушка дёрнулась, звякнув железными цепями, шумно вздохнула, застонав от боли. Подтянула колени ближе к себе, неуклюже накрывая их обрывками рубашки. Сломанные пальцы не слушались, кровь засочилась из поврежденных запястий. Судорожно дыша, девушка плотнее вжалась спиной в ледяную стену и затихла.

Без всякой на то причины Лафонтен оцепенел. Монотонный звук воды, капающей в другом углу, усилил ощущение неестественной тишины, которая повисла между инквизитором и узницей. Ее страх и ужас были осязаемы, но он по-прежнему не видел ее лица, скрытого под спутанными волосами. Его поразило другое…Он не мог поверить и сначала решил, что у него разыгрались обонятельные галлюцинации, но, когда девушка снова тряхнула головой, накрывая черными локонами обнажившиеся в дырявой рубахе худые плечи, Лафонтен снова это почувствовал. От Валери Мартель исходило не зловоние грязного, измученного, покрытого гниющими ранами тела, а тонкий чистый аромат жасмина, проникающий в ноздри Андре и вытесняющий запахи выгребной ямы. Мужчина озадаченно сдвинул брови, впервые столкнувшись с подобным феноменом. Потребность увидеть ее лицо вычеркнула все имеющиеся в голове вопросы, которые он собирался задать. Вскочив на ноги, он в два шага пересёк расстояние до стены, где оставил факел и, выхватив его, вернулся к узнице. Снова присел перед ней на корточки, освещая сжавшуюся фигурку.

– Пожалуйста, не надо. Умоляю вас… – проговорила она едва слышно, в защитном жесте приподнимая скованные руки с переломанными пальцами. Ее отчаянный нежный голосок, как колокольный звон отозвался в висках Лафонтена, усиливая бег крови по венам, сердце забилось быстрее, дыхание перехватило от необъяснимого волнения. Он не верил собственным ощущениям. Что за наваждение?

– Не бойся меня, дитя. Я пришел выслушать тебя и облегчить твою душу от бремени грехов, – севшим голосом произнес инквизитор. Мужская рука, сжимающая факел, дрогнула, по спине вновь прошелся холодок. Девушка мелко задрожала, как в ознобе, и дурманящий цветочный аромат снова окружил потрясённого инквизитора. – Я не причиню тебе зла. Я здесь, чтобы разобраться в том, в чем тебя обвиняют, – изложил он более уверенным тоном.

Валери судорожно вздохнула и неуверенно опустила на колени искалеченные под пытками руки.

– Я уже все рассказала, святой отец, – отозвалась она тихим мелодичным голосом, в котором прозвучали нотки обреченности. Она приняла его за священника. Что ж, может это и к лучшему. Лафонтен проглотил образовавшийся ком в горле и почувствовал себя увереннее, вспомнив, что перед ним всего лишь слабая измученная девушка.

– Посмотри на меня, дитя, – попросил Андре, смягчая интонации властного голоса, чтобы ненароком не отпугнуть узницу.

Она снова испуганно затряслась и звон цепей разрезал гнетущую тишину. Очень медленно, словно через силу, девушка подняла голову. Спутанные волосы разошлись в стороны, открывая удивительной красоты бледное лицо. Лафонтен изумленно замер, разглядывая правильные изящные черты, пытаясь припомнить, видел ли он когда-нибудь подобное совершенство. Бархатистая фарфоровая кожа девушки словно излучала сияние, мерцая изнутри, и вызывая непреодолимое желание прикоснуться и проверить, насколько реально то, что видят его глаза. Хотелось одновременно отвести взгляд в сторону и смотреть бесконечно на ее темные изогнутые брови, тревожно сдвинутые на переносице, густые опущенные ресницы бесконечной длины, маленький, аккуратный нос идеальной формы, высокие благородные скулы и полные розовые губы, похожие на лепестки роз. Лафонтен повидал много красивых титулованных дам, наряженных в шелка, парчу и бархат, но эта девушка, облачённая в лохмотья, была в разы прекраснее любой из них. «Неужели это и есть твое главное преступление?», пронеслось в голове инквизитора. Невероятная красота и непреодолимый соблазн, который она представляла для любого, обращающего взор на лицо Валери Мартель. «Какие дикие люди», подумал он, ощущая, как с каждой минутой в его сердце усиливалась злость на мучителей несчастной Валери. Его взгляд опустился на ее голые ноги, покрытые язвами, ранами и синяками. Они не тронули лицо, не посмели осквернить то, что вызвало их похоть и желание сорвать, заковать и уничтожить прекрасный цветок.

– Ты знаешь, в чем тебя обвиняют, дитя? – его голос охрип и угас, потому что в этот момент девушка открыла глаза. Темные ресницы распахнулись, касаясь кончиками век. Факел в руке инквизитора снова дрогнул, пламя колыхнулось, словно от порыва ветра. Инквизитор невольно отпрянул, изумлённо глядя на Валери Мартель. Отблески неровно пляшущего пламени мелькнули в разноцветных глазах девушки. Один прозрачно-голубой, как безмятежная гладь горного озера, второй – ярко-зеленый, как свежая весенняя листва. В глубине черных широких зрачков на него смотрело собственное отражение, охваченное суеверным ужасом. Внутренности Лафонтена скрутило болезненное напряжение. Ему захотелось отвернуться, сбежать отсюда и забыть, что он когда-либо заходил в эту проклятую келью.

– Обвинений слишком много, святой отец, – произнесла она, глядя в глаза оторопевшему Лафонтену. Его сердце бешено колотилось в груди, жар разливался по телу. Смотреть на нее было невыносимо, но и отвернуться мешала какая-то нечеловеческая сила. – Я уже говорила на суде и тем, кто приходил до вас, что не виновна, – продолжила она ровным голосом. В черных зрачках полыхнул огонь, и инквизитор готов был поклясться в том, что это не было отражением горящего факела. – Мне не поверили. Они истязали меня и делали то, что запрещает ваша вера и ваш сан. Они хотят убить меня, чтобы скрыть свои преступления, а не наказать за мои.

– Веришь ли ты в Бога, Валери Мартель? – хрипло спросил Лафонтен, глядя в обвиняющие, завораживающие глаза девушки. Ее пронизывающий взгляд сковал его волю, а тело лишил подвижности. Он с трудом вспоминал слова и вопросы, которые должен задать.

– Я верю в Бога, милосердного и всевидящего. Он наблюдает за каждым из нас с небес, оценивая наши поступки и деяния, заглядывая в сердца и души. Да, святой отец, я верю в такого Бога, – уверенно промолвила девушка, вздёрнув подбородок.

– Но ты не посещаешь службу и исповедь, Валери, – суровым тоном напомнил инквизитор, глядя на чувственные губы девушки.

– Потому что в людях, которые ведут службу, читают проповеди и исповедуют прихожан, Бога нет, как и в церквях и храмах, что они построили.

– Тебя не крестили, дитя? – прищурившись, полюбопытствовал Лафонтен. Он не первый раз слышал слова, которые только что произнесла Валери Мартель. Язычники и еретики всегда обвиняют духовенство в нечистоплотности и отсутствии веры. Без сомнения, девушка виновна.

– Меня крестила моя мать в водах озера, когда я была младенцем, – ответила она, удерживая его взгляд. Аромат жасмина усилился, вызывая головокружение. Лафонтен судорожно вздохнул, пытаясь сохранить ясность ума.

– Кто твой отец, Валери? – выдавил он, ощущая, как испарина покрывает лоб под широким капюшоном, как намокает от пота рубаха под сутаной.

– У меня нет отца, – качнула головой девушка.

– Разве так бывает, чтобы не было отца? Он умер?

– Я никогда не знала его.

– Твоя мать была гулящей женщиной?

– Нет! – ожесточённо опровергла его слова Валери.

– Значит, она зачала тебя от нечистого? – глядя на нее исподлобья, задал следующий вопрос Лафонтен, внимательно наблюдая за сменой эмоций на прекрасном лице Валери Мартель.

– Вы не верите в колдовство, святой отец, – неожиданно заявила Валери, лишив Андре дара речи. – И в Бога тоже. Вам нравится власть, которой вы обладаете над простыми людьми. Вы не священник и не служитель Господа. Я вижу, что ваши руки по локоть в крови. Вы хуже тех, кто приходил ранее. Если бы я могла поменяться с вами местами, то без сомнения назвала бы вас Дьяволом во плоти, – с опрометчивой смелостью закончила девушка.

– Вы знаете, как выглядит Дьявол, Валери? – яростно сцепив челюсти, спросил Лафонтен, пораженный дерзостью осужденной.

– Я смотрю на него, – спокойно отозвалась бесстрашная узница. – Вы еще можете искупить свои преступления.

– Я? И как же? – насмешливо уточнил Лафонтен. Первоначальное оцепенение и растерянность постепенно отпускали его. Никому не под силу смутить и напугать Андре Лафонтена.

– Ваша сестра, – произнесла Валери, и инквизитор смертельно побледнел. – Вы любите ее. Только ее в этом мире. Больше некого любить. Ваши родители умерли от лихорадки один за другим. Вы прячете свою сестру в монастыре, убедив всех, что она тронулась умом, потому что боитесь, что с ней сделают то же, что и со мной. Вы думаете, она больна, но это не так. Ваша сестра особенная, она видит и чувствует окружающий мир иначе. Это не болезнь и не магия, а дар и предназначение. Божественное предназначение, – Валери на мгновение замолчала и придвинулась ближе. Пронзительные разноцветные глаза узницы оказались напротив непроницаемых, почти черных глаз Лафонтена. – Она рассказывала вам, – уверенно проговорила Валери, обдавая его чистым сладковатым ароматом цветущих полей. – Вы сами вызвались поехать сюда, потому что сомневаетесь…

– Замолчи! – гневно рявкнул Лафонтен, отстраняясь и тяжело дыша от гнева, разрываемого его изнутри.

– Она говорила, что Вы сможете ей помочь, если спасете невинную душу, – продолжила настойчивым тоном Валери. – Если поверите мне….

– Откуда ты узнала об Агнесс? – грозно прорычал Лафонтен, выронив факел. Тот ударился о каменный пол, но, к счастью, не погас. Нависнув над хрупкой девушкой, инквизитор схватил ее за горло.

– Я вижу Агнесс во снах, – прохрипела Валери, дернув руками, закованными в цепи, сморщилась от боли. Спохватившись, Андре ослабил хватку, но не убрал руку с ее горла. Ощущая, как под пальцами бьется ее пульс, он испытывал странное, незнакомое удовольствие. Ее кожа казалась такой нежной, бархатной, манящей. Приоткрытые губы словно призывали к греху, несмотря на то, что бормотали несусветную чушь. – Мы такие же творения Господа, как и вы. Но способны слышать его, не посещая храмы. Мы черпаем божественную энергию через растения и солнечный свет и с ее помощью помогаем страждущим и больным. Они сами приходят к нам. Лаура Бастьен привела свою больную дочь, чтобы я лечила ее, а Нинон Ларуш – своего мужа. Ко мне обращались многие жители деревни и города и я помогала. Только об этом никто не расскажет. Не всех удавалось спасти. Есть болезни, против которых нет лекарства. Эти люди указали на меня, потому что им необходимо кого-нибудь обвинить в своей потере. Они не думают о других, кому однажды понадобится моя помощь.

– Для помощи больным есть лекари, Валери.

– И многих спасли ваши лекари, святой отец?

– На все воля Господа, дитя.

– Отворачиваясь от нас, запирая в каменных клетках, объявляя вне закона, вы лишаете нас жизненной силы. Мы пришли в этот мир, чтобы помогать вам. Агнесс больна, потому что не может делать то, для чего рождена.

– Моя сестра не ведьма, – покачал головой Лафонтен, поглаживая пальцами шею Валери и вдыхая исходящий от нее дурманящий аромат. Он, как и многие, слышал языческие легенды о лесных нимфах и речных сиренах, живущих в гармонии с природой, вдали от людей. Неужели ему удалось поймать одну из них?

– Ведьм не существует, инквизитор, – ее взгляд настороженно прошелся по его суровому лицу, скрытому черным капюшоном, в надежде, что ей привиделось уже знакомое выражение плотского желания. – И вы точно знаете, что я говорю правду. Вы боитесь того, что не способны объяснить и ломаете то, что не можете получить. Агнесс умрет, если вы не поверите мне.

– Ты угрожаешь? – низким голосом пророкотал Лафонтен. – Мне?

– Я говорю то, что вижу, – в глазах девушки застыл испуг, когда пальцы инквизитора переместились на ее щеку, провели вдоль линии скул едва ощутимым касанием. Наклонившись, мужчина втянул раздувающимися ноздрями запах жасмина, исходящий от нежной кожи. Его дыхание изменилось, губы застыли в миллиметре от ее губ.

– Уходите, прошу вас, – тихо пискнула она. – Вы дали обет безбрачия.

– Я уже его нарушил. Разве ты не видишь этого, ведьма? – насмешливо спросил Лафонтен, обхватывая девушку за талию, прижимая к мощному телу и впиваясь губами в сжатый рот Валери. Раздавшийся металлический звон и сдавленный женский крик неожиданно отрезвили инквизитора. Он резко отпрянул, отпуская ее. Тяжело дыша, Лафонтен изумлённо уставился на нее безумным взглядом.

– Завтра на соборной площади состоится казнь, Валери, – сквозь сжатые губы прохрипел он. – У меня достаточно свидетельств, чтобы подтвердить обвинительный приговор. Тебя может спасти только признание и покаяние.

– Я невиновна, – дрожа всем телом, воскликнула девушка.

– Тогда ты умрешь, – хлёстким тоном ответил инквизитор.

– Я умру, даже если признаюсь! – Валери Мартель опустила ресницы и прислонилась спиной к стене. Склонив голову на грудь, она тихо заплакала.

– Тебе полагается последняя исповедь, дитя, – скользнув взглядом по обнажённым ногам девушки, задумчиво проговорил Андре Лафонтен. Подняв факел, инквизитор встал на ноги. – Тебя подготовят, – сухо бросил он и, не оглядываясь, поспешно покинул темницу, оставив рыдающую узницу в кромешной мгле.

В узком коридоре подземелья его встретили встревоженные Фортье и Бастьен, которые все это время простояли под дверью, тщетно пытаясь подслушать, о чем разговаривали инквизитор с подозреваемой. И сейчас с нетерпением ждали вердикта Андре Лафонтена.

– Валери Мартель виновна, – произнес он властным решительным тоном, переводя взгляд с одного на другого. – Мы казним ее завтра с утра на площади.

– Она призналась? – прочистив горло, взволнованно спросил епископ.

– Нет, ваше преосвященство, – качнул головой инквизитор. – Валери Мартель заявила, что Вы пытали и насиловали ее.

– Пытки необходимы для выясн…, – побагровев, начал Фортье.

– Разумеется, она лжет с целью очернить истинных служителей Господа, – бесцеремонно прервал его Лафонтен. – Считаю ее вину полностью доказанной, учитывая свидетельства пяти человек и показания самой осуждённой. Валери Мартель не отрицает, что считает неприемлемым посещение храмов и испытывает ненависть к священнослужителям. Также она осмелилась угрожать мне и пыталась совратить, используя свою колдовскую силу.

– Мы должны избавить город от ведьмы, – оживленно закивал Бастьен и его двойной подбородок затрясся в такт движениям. На лоснящемся от жира лице появилось выражение удовлетворения.

– Вы должны подготовиться к последней исповеди, которую проведу я, – решительным тоном проговорил Лафонтен. – Возможно, мне удастся выяснить новые подробности ее колдовской деятельности.

– Я могу сделать это, – вызвался Фортье. Андре охладил его пыл ледяным взглядом.

– В этом нет нужды! – отрезал он. – Снимите с Валери Мартель оковы, проводите наверх и распорядитесь, чтобы монахини помыли, обработали раны и накормили ее. Будет справедливо, если свою последнюю ночь она проведет за молитвой в более щадящих условиях.

– А если сбежит? – спросил епископ, изумленно уставившись в бесстрастное лицо инквизитора.

– Я буду молиться с ней до утра и не позволю ведьме подняться с колен, – невозмутимо ответил Лафонтен, в темных глазах мелькнуло мрачное предвкушение. – К тому же, келью легко можно запереть, как изнутри, так и снаружи.

* * *

Утром следующего дня, под возгласы возбуждённой толпы Валери Мартель в деревянной клетке протащили через весь город и доставили на центральную площадь перед готическим собором с высокими сверкающими в лучах солнца шпилями, где должна была совершиться казнь. Девушку коротко остригли и одели в серую длинную рубаху. Запрокинув голову, она сидела на полу своей клетки, сложив на коленях руки с израненными запястьями и изувеченными пальцами. В спину ей упирались крепкие прутья, холодный осенний ветер нещадно бил в лицо. Дети местных жителей поднимали с земли камни и бросали в несчастную, но, к их огорчению, так ни разу и не попали в цель. Камни отлетали от прутьев клетки и падали обратно в пыль. Епископ Фортье и священник Бастьен возглавляли процессию горожан, выкрикивающих призывы сжечь ведьму. Они следовали за повозкой, на которой мерно покачивалась клетка с безучастной к происходящему Валери Мартель. Она словно не слышала ожесточенных кровожадных криков беснующихся людей, в последний раз греясь в остывающих лучах солнца и вдыхая свежий воздух полной грудью.

Инквизитор Андре Лафонтен ехал верхом на своем породистом жеребце сбоку от повозки и его отороченный мехом черный плащ развивался за спиной, подобно черным крыльям самого Дьявола. Мрачный, тяжелый взгляд наездника был прикован к лицу отрешенной узницы, но Валери так ни разу и не взглянула на него. Широко распахнутыми глазами она смотрела на плывущие в небе грязно-серые облака, гонимые ветром; на птиц, что, сбиваясь стайками, с криком взмывали в голубую высь и разлетались в стороны; на колышущиеся кроны деревьев, изредка попадающиеся вдоль дороги; на увядающие цветы и поблёкшие осенние краски, готовящейся к зиме природы. Ее распухшие губы, истерзанные «молитвами» инквизитора беззвучно шевелились, прощаясь с этим прекрасным и жестоким миром, который так безжалостно отверг то, что она могла подарить ему. Валери знала, что ее ждет, но ни одной слезинки не скатилось по бледной щеке, ни тени страха не закралось в чистую, неоскверненную душу девушки. В чем-то Лафонтен оказался прав. На все воля Господа. И если ее время подошло к концу, то она готова принять свою судьбу достойно. Промозглые порывы ветра забирались под тонкую рубаху, но девушка не дрожала, ей был приятен холод, остужающий раны, нанесенные на ее тело во время последней исповеди. Все скоро закончится. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Процессия остановилась в центре площади, где на помосте был установлен высокий столб. Сухие ветки и солома лежали горой у его подножия. По периметру площади за ночь выставили деревянные скамьи для многочисленных зевак, жаждущих кровавого зрелища. И теперь они в нетерпении свистели, улюлюкали и топали ногами, требуя скорейшего наказания ведьмы. Для предотвращения самосуда и линчевания осужденной, вокруг помоста выставили стражников, зорко следящих за соблюдением порядка.

Двое монахов в черных сутанах сняли клетку с повозки и поставили на землю. Они удивленно переглянулись, когда взглянувшая на них узница улыбнулась, и тут же в страхе отпрянули, посмотрев в колдовские глаза. Осенив себя крестом, один из них громко выкрикнул:

– Ведьма! Исчадье ада. У нее глаза Дьявола.

– Выведите ее, – заняв свое место за высокой трибуной, громко приказал епископ Фортье. Справа от него с темным лицом стоял преподобный Бастьен, сжимая обеими руками запястье на груди и вслух читая молитвы. Лафонтен спешился с коня и вышел уверенно вперед, хмурым взглядом наблюдая, как двое монахов под руки выводят Валери Мартель из ее последнего пристанища. Внушающие суеверный ужас, глаза Валери равнодушно прошлись по лицам обвинителей. Скользнули дальше, заметив в орущей толпе тех, кто свидетельствовал против нее и снова вернулись к Лафонтену, обдав его леденящим холодом. Расправив широкие плечи, инквизитор хищно прищурился, поджав губы. Складки капюшона скрывали истинное выражение его лица. Алчный взгляд инквизитора опустился на ее скулы и шею, покрытые нанесенными его пальцами отметины. Он знал, что под колышущейся на ветру грубой рубашкой сохранилось много других следов, оставшихся после самой длинной в его жизни «исповеди». Лафонтен не испытывал раскаяния или вины за то, что до самого утра терзал несчастную узницу, не внимая слезам и мольбам. В нем клокотал гнев за то, что она не утолила его жажду, а только разожгла ее. А на подобное не способна ни одна женщина. Только ведьма. Сдвинув брови, коротко кивнул, давая знак монахам отпустить девушку. Оставшись без поддержки грубых рук, Валери пошатнулась, но смогла удержаться на ногах. В ее глазах мелькнула спокойная уверенность и инквизитор явственно ощутил аромат жасмина, который снова наполнил все пространство вокруг него, пропитал одежду, просочился под кожу. Лафонтен тогда еще не знал, что этот запах будет преследовать до конца его недолгой жизни.

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь, – подняв перед собой распятие и перекрестившись, Лафонтен громовым голосом начал зачитывать приговор. – Мы: инквизитор Андре Лафонтен, епископ Эмиль Фортье и Святой отец Поль Бастьен установили путем расследования и суждений свидетелей, выслушанных в судебном порядке, что ты, Валери Мартель, виновна во вменяемых тебе преступлениях. Ты обвиняешься в отречении от Господа, в ереси и колдовстве. Ты обвиняешься в сговоре с Дьяволом и сношениях с оным. Ты обвиняешься в причинении смерти Себастьяна Ларуш и Марии Бастьен при помощи магических действий. Твоя вина считается нами полностью доказанной. Сознаешься ли ты, Валери Мартель, в содеянном и готова ли отречься от Дьявола во имя спасения своей души?

За спиной девушки возникла огромная фигура палача Бенуара. Местные знали его в лицо. Здоровяк с пустыми глазами, лысым черепом и жутким шрамом, тянущимся от уха до подбородка. Его отец, дед и два брата тоже были палачами и вели вполне зажиточную жизнь, так как работы для них хватало с лихвой. За плечами Бенуа насчитывались десятки жестоких казней, и в народе за ним давно закрепилось прозвище «Бенуар-мясник». Он никогда не брал у приговоренных к казни плату за облегчение страданий, в отличие от других падких на наживу палачей. Ему доставляли удовольствие предсмертные мучения жертв, и он не собирался отказываться от них ни за какое вознаграждение. Беснующаяся толпа зашумела, поднялся крик, стражники с трудом сдерживали одичавших горожан. Инквизитор поднял вверх руку, призывая собравшихся к тишине. Его мрачный, тяжелый взгляд, казалось, заглянул в глаза каждому и он не опустил руки, пока толпа не успокоилась.

– Господа, мы собрались здесь, чтобы совершить благое дело, – снова заговорил инквизитор. – Но чтобы оно свершилось так, как угодно Господу нашему, ведьма должна сознаться и покаяться в своих грехах! – его взгляд остановился на запрокинутом лице девушки, хранящем отрешенное выражение. – Валери Мартель, моли Бога о прощении. Раскайся или ты будешь гореть в аду.

– Я невиновна, – произнесла она, с трудом пошевелив губами. Над площадью повисла гробовая тишина. Все жадно вслушивались в слова ведьмы.

– Суд приговорил тебя к смерти через сожжение, – сжав челюсть, гневно пророкотал голос инквизитора. – Именем Господа, призываю тебя, ведьма, покайся и отрекись от Сатаны или умрешь в муках. Дьявол не защитит тебя. Только Господу под силу облегчить твои страдания.

– На страдания меня обрек не Бог и не Дьявол. Это сделали люди, – отозвалась Валери и ее тихий, мелодичный голос, подобно пению райских птиц пролетел над головами притихших горожан. Валери неожиданно сделала шаг вперед к изменившемуся в лице Андре Лафонтену. Он хотел остановить ее, но не смог пошевелиться. То же самое происходило и с остальными. Двое крепких монахов, которые выводили девушку из клетки, застыли, выпучив глаза, в ужасе открыв немые рты. Даже «Бенуар-мясник» словно оцепенел, не сводя глаз с хрупкой фигурки Валери Мартель. Она сделала еще один шаг в сторону Лафонтена. Резкий порыв ветра скинул капюшон с его головы, и толпа ахнула, увидев молодое, красивое лицо инквизитора с правильными, благородными чертами, что могло бы вызвать восхищение, если бы не жесткая линия губ и безжалостный свирепый взгляд. В черных глазах, обращённых на девушку, полыхало пламя, значение которому знала только она одна.

Валери смотрела на него без страха. Он больше ничего ей не сможет сделать. Время «исповеди» закончилось с рассветом. Ветер снова зашелестел между ними, бросив на сурово насупившийся лоб инквизитора тёмную прядь. Он хотел дернуть головой, но даже такое простое движение оказалось ему не под силу. Валери Мартель на глазах изумлённой толпы неожиданно подняла руку и изуродованными под пытками пальцами убрала прядь волос с лица инквизитора, легко скользнула по щеке, не отводя спокойного, уверенного взгляда от горящих глаз Лафонтена.

– Ты никогда меня не забудешь, инквизитор, – проговорила она тихо и ее голос плотным туманом оседал в его голове, оставляя кровоточащие стигматы на гулко бьющемся сердце. – Сколько бы жизней тебе ни было отведено, ты будешь помнить. И гореть в Священном огне.

– Ты проклинаешь меня, ведьма? – хрипло уточнил инквизитор, с трудом проговаривая каждое слово.

– Ты сам себя проклял, – она покачала головой. Короткие, неровно торчащие волосы не смогли испортить совершенства ее безупречного лица, красота которого причиняла боль и пробуждала животную жажду. Лафонтен яростно стиснул зубы. Только колдунья способна обладать такой силой. Она заворожила их всех своими ведьмовскими чарами. – Из нас двоих, Дьявол – ты.

– Я слуга Господа, ведьма. И если ты отказываешься от покаяния, то это тебе гореть на Священном ог… – Лафонтен осёкся, когда ее ладонь вдруг опустилась на его грудь, поверх плаща и сутаны, но даже сквозь плотные слои ткани, инквизитор почувствовал, как обжигающий жар проник в его сердце, впиваясь в него раскаленными иглами. Дыхание сбилось от адской боли, пронзившей одновременно все тело. Дурман с прикусом жасмина на губах поглотил его разум.

– Ты человек, а значит, у тебя есть душа, – прошептала Валери и каждое ее слово тяжелым камнем опускалось на могучие плечи застывшего инквизитора. – Тело умрет, но душа будет помнить, и она будет платить, пока не искупит твои грехи, – с этими словами она опустила руку и резко отступила на пару шагов назад.

Оцепенение схлынуло, рассеивая массовое помешательство, в которое ввергла всех собравшихся Валери Мартель своими колдовскими чарами.

– Сжечь ее! На костер ведьму! Пусть горит дьявольская шлюха, – закричала ожившая толпа. Инквизитор набросил капюшон, отступая за трибуну и вставая между епископом Фортье и преподобным Бастьеном.

– Приступайте к исполнению наказания, – приказал он севшим голосом, кивнув двум, все еще пребывающим в растерянности, монахам. Переглянувшись, они с осторожностью взяли Валери под руки и повели к помосту, где их уже заждался палач. Девушке помогли подняться по лестнице и поставили лицом к Бенуару. Палач ненадолго замешкался, разглядывая хрупкую девушку, пока та бесстрашно смотрела на него. Ее глаза не пугали его. В колдовство палач не верил. До этого дня…

– Я могу дать тебе яд и ты не почувствуешь боли, – проговорил он тихо. – Умрешь до того, как огонь доберётся до тебя.

– Благодарю за милосердие, – Валери удивленно взглянула в уродливое лицо Бенуара, в глазах которого видела нерешительность и тревогу. – Не бойся, выполняй свою работу, – сказала она.

Кивнув, Бенуар-мясник взял ее огромными ручищами за плечи и приподняв, словно тряпичную куклу, поставил на деревянный брусок, прижал спиной к широкому столбу. Она не вздрогнула, не дернулась, увидев толстую верёвку в его руках. Палач очень быстро, чтобы не растягивать ее мучения, привязал девушку к столбу. Закончив, он отступил назад и снова вопросительно взглянул в лицо Валери Мартель. Она едва заметно качнула головой, давая ему разрешение. Бенуар спустился с постамента и взял протянутый одним из монахов факел.

– Жги ведьму! Гори в аду! Шлюха Дьявола! Ведьма! – завопили возбужденные горожане и ринулись вперед, чуть не снеся преграду из стражников.

– Последнее слово? – повернувшись к инквизитору, спросил епископ. Лафонтен не взглянул на него, даже не услышал. Сжимая обеими руками распятие, он неотрывно смотрел на Валери Мартель. Грубая верёвка врезалась в ее шею, не позволяя поднять голову, распахнутыми глазами она отчаянно пыталась успеть захватить кусочек неба и скрывшегося за тучей солнца. Пальцы Лафонтена побелели от напряжения, крест впился в кожу ладони, оставляя кровоточащие раны. Он не заметил, как алые капли крови начали монотонно падать на белоснежные, широкие рукава его сутаны.

Тем временем, палач опустил горящий факел к заложенной под помостом соломе. Ему пришлось делать это трижды. Солома вспыхивала и гасла под порывами ледяного ветра. И только с четвертой попытки рыжие языки пламени побежали по дровам и, набрав силу, взвились вверх, сизый дым лизнул доски помоста.

Монахи начали неистово молиться о спасении души нераскаявшейся грешницы. Заворожённые разгорающимся пламенем, горожане притихли. Огонь поднялся выше, добравшись до ступней Валери Мартель и перебросился на подол ее рубашки. Ярко вспыхнул, языки пламени побежали вверх. Столб за ее спиной загорелся. Сизый дым окутал охваченную огнем неподвижную фигуру. Инквизитор пошатнулся, сильнее сжимая распятие обеими ладонями. В висках загрохотало, дыхание сбилось, перед глазами поплыл багровый туман….

– Господи милостивый, – изумленно выдохнул епископ и перекрестился. Костер полыхал вокруг ведьмы, но ее кожа не чернела, покрываясь волдырями, а оставалась девственно-белой и невредимой. Обнаженная нетронутая красота в клубах дыма и пламени. Ни одного стона или крика не сорвалось с губ девушки. Открытые колдовские глаза Валери смотрели на трибуну сквозь огненную стену, заглядывая в душу каждого, кто приговорил ее к мучительной смерти.

– Как такое возможно? – пробормотал в страхе Фортье. – Дьявол охраняет свою шлюху от языков пламени.

Ветер внезапно стих, небо потемнело, как перед грозой. Оторопевшие горожане умолкли, не веря собственным глазам. Иступленные молитвы монахов затихли. Повинуясь непреодолимому порыву, Лафонтен на негнущихся ногах вышел из-за трибуны, сжимая в руке окровавленное распятие. Растолкав упавших на колени монахов, он подошел вплотную к высокому костру. Кровь сочилась с его пальцев, падая на раскаленный песок. Жар пламени опалял кожу, отлетающие искры оставляли тлеющие следы на черном одеянии. Это безумие, наваждение, магия… Невозможно. Но она была там. В центре пылающего кострища. Ее черные, снова длинные волосы струились по плечам, совершенное тело, обласканное языками пламени, исцелилось от ран и парило над прогоревшими досками помоста. Огонь словно расступился, и подняв голову, Лафонтен посмотрел в сверкающие глаза Валери Мартель и провалился в них, как наяву увидев голубое чистое озеро и живописные берега, покрытые свежей зеленью и цветущими, жасминовыми деревьями. Она улыбнулась, поманив его рукой. Скинув плащ, без сомнений Андре Лафонтен шагнул вперед. Потом еще и еще. Стена огня сошлась за его спиной, отрезая путь к спасению, но он и не думал бежать. Ослепляющая свой красотой Валери Мартель, была совсем близко. Ее глаза манили в самое пекло преисподней, наполняя душу блаженством и умиротворением. Инквизитор протянул к ней свои руки и тонкие, белые пальцы девушки мягко обхватили его запястья, пламя соскользнуло с ее ладоней и переметнулось на рукава сутаны Лафонтена.

«Тело умрет, но душа будет помнить, и она будет платить, пока не искупит твои грехи», – прошелестел в голове ее тихий шепот.

Обжигающая, нестерпимая боль пронзила его тело, и Лафонтен закричал нечеловеческим голосом. Тьма сгустилась над головой, опускаясь все ниже, пока не накрыла полностью черным, тлеющим покрывалом. Но даже в кромешной мгле он не обрел покоя. Сотни разрозненных видений кружились вокруг него, показывая жуткие картины пыток и жестоких казней. Он не понимал того, что видел; расплывчатые, пугающие образы, места и лица, которые были ему незнакомы, но Лафонтен ощущал свою причастность во всем царящем вокруг безумии, словно именно он сотворил этот ад. Собственными руками. Нечеловеческие страдания, душераздирающие крики мучеников, смерть, агония, гнев, ярость, реки крови, стекающие с его раскрытых ладоней и боль, живая, пульсирующая, бесконечная боль…

– Лафонтен! Лафонтен, слышите меня? – резкий, взволнованный голос епископа Фортье прогремел в его голове и инквизитор вырвался из колдовского наваждения, которое напустила на него ведьма. Прояснившимся взглядом он увидел почерневшее, дымящееся пепелище, оставшееся на месте казни Валери Мартель и расходящихся по домам людей, удовлетворенных зрелищем. Облака все также ползли в безмятежных небесах, холодный ветер поднимал пыль и пепел с земли, кружась и играя.

– Не надо кричать. Я прекрасно слышу, – хрипло отозвался Лафонтен.

– Что у вас с руками? – спросил преподобный Бастьен. Инквизитор резко опустил голову, дыхание заклокотало в горле, грудную клетку обожгло болью. Он резко выпустил распятие, с ужасом глядя на свои окровавленные ладони с глубокими ранами.

– Не думал я, что вы такой впечатлительный, – вздохнул епископ, похлопав инквизитора по плечу. – Все прошло довольно уныло. Она даже не кричала. Господь, спаси ее грешную душу, – перекрестившись, пробормотал Фортье. – Я, кажется, должен вам плату за оказанную помощь, – епископ достал из складок одеяния бархатный мешочек и подал Лафонтену. – Здесь семь золотых монет. Больше заплатить не могу. Городок маленький, сами понимаете.

Лафонтен ничего не ответил, продолжая смотреть на свои руки, истекающие кровью. Епископ пожал плечами и положил мешочек на трибуну.

– Вы чувствуете запах? – подняв на Фортье вопросительный взгляд, поинтересовался инквизитор.

– Гарью пахнет, – ответил епископ.

– И всё? – нахмурился Лафонтен.

– Ну, не серой же? Ведьму жгли, а не самого Дьявола, – ухмыльнулся Фортье, положив на ладонь инквизитора белый платок. – Перевяжите, иначе воспаления не избежать.

Инквизитор рассеянно кивнул, вдыхая одурманивающий аромат жасмина.

Тем же днем Андре Лафонтен срочно отбыл в Тулузу. Он ни разу не останавливался в придорожных тавернах, спеша добраться до города как можно быстрее. Лафонтен загнал коня до смерти, но все равно не успел. Дома инквизитора ожидали неутешительные вести. Сутки назад его сестра Агнес сбежала из своей кельи, поднялась на колокольню монастыря, сбросилась вниз и разбилась о камни. Монахини передали инквизитору, что Агнес перед тем, как решиться на страшный грех, была очень подавлена несколько дней и просила отпустить ее домой, чтобы увидеться с братом, отчаявшись дождаться его посещения. Девушке отказали…

Сам Андре Лафонтен распрощался с жизнью месяц спустя. Средь бела дня на людной улице его зарезали заезжие разбойники, украв тот самый мешочек с семью золотыми монетами, который заплатил инквизитору епископ Фортье за казнь Валери Мартель.

* * *

Наши дни. Москва. Россия.

– Ты молчишь двадцать минут.

– Что я должен делать?

– Говорить.

– С чего начать?

– С того, что привело тебя ко мне. С основной проблемы.

– Я бы не сказал, что у меня есть проблемы.

– Но ты здесь.

– Логично… Мне снится сон. Один и тот же. Каждую ночь.

– Каждую?

– Кроме воскресенья. Шесть ночей в неделю.

– Ты видишь себя во сне?

– Нет. Девушку.

– Знакомую?

– Нет, но теперь уже да.

– Приятный сон? Или из области кошмаров? Расскажи мне кратко суть и свои ощущения во время сна и после, когда просыпаешься.

– Все начинается приятно. Я вижу залитую солнечным светом лесную поляну и небольшое озеро с чистой, прозрачной водой. Вокруг зеленые деревья, поют птицы, порхают бабочки, дует ветер теплый, очень приятный, я ощущаю его ароматное дуновение на лице. Я бегу вдоль озера…

– Ты говорил, что видишь во сне девушку.

– Да, я бегу за ней. Подол длинного белого платья мелькает впереди и ускользает, как только я приближаюсь. Она играет со мной, удаляясь все дальше, смеется, поднимая вверх руки к солнцу, ветер играет с ее вьющимися волосами. Голые ступни едва касаются зеленой, сочной травы и мне кажется, что она парит над землей.

– Значит, ты все-таки присутствуешь в своем сне?

– Не совсем, скорее, ощущаю себя ветром, который летит за ускользающей девушкой.

– Ты видишь ее лицо?

– Нет. Никогда.

– Звучит очень красиво. Красочный и приятный сон.

– Да, сначала. Но потом все меняется. Словно кто-то гасит свет и я вижу ее лежащей на земле, вокруг кровь и грязь и боль острая, пронзающая все мышцы, словно я сам ее испытываю. Так мощно, что начинаю задыхаться.

– Ты просыпаешься?

– Нет. Не сразу. За минуту до пробуждения я вижу, как она разжимает окровавленный кулак, бросая в грязь монеты. Одну за другой. Ровно семь. Когда падает последняя, я просыпаюсь.

Глава 1

Воскресенье

«Смертными грехами христиане называют основные пороки, лежащие в основе множества других грехов. К ним относятся: Гордыня(тщеславие), зависть, алчность, гнев, похоть, чревоугодие и уныние. Каждый увидит их, если посмотрит внутрь себя».

(с)

Кирилл

– Кирилл… Кирилл Сергеевич, – томно прошептал мне в ухо нежный женский голос. Зарывшись лицом в подушку, я сделал вид, что продолжаю крепко спать. Мне явно не поверили и в следующее мгновение к моему плечу прижались теплые губы. – Кирилл Сергеевич, ваш эспрессо с двумя ложками сахара готов, – и, как назло, бодрящий аромат кофе достиг моих обонятельных рецепторов, отгоняя ленивую сонливость. Давно заметил, что слова обладают мощной связью с восприятием действительности. Промолчи Белевская про этот эспрессо, я бы дальше сладко спал.

– Я знаю, что ты не спишь, – сообщила девушка. Одеяло колыхнулось, и ко мне прильнуло стройное, упругое тело, облачённое в короткий шелковый халатик. Всегда недоумевал, откуда он берется по утрам воскресенья, учитывая, что в моей холостяцкой квартире сроду не бывало женских вещей, а в сумочку Белевской поместиться может разве что мобильный телефон и пропуск. Мистика просто.

– Сколько времени? – спросил я хриплым спросонья голосом и, повернувшись набок, забрался шаловливыми руками под тонкий халатик, сжимая крепкое бедро девушки и только потом открыл глаза, упираясь взглядом в смазливое личико с безупречно наложенным макияжем. Когда она успевает привести себя в «боевой раскрас»?

– А где «доброе утро, Элла?», – Белевская сморщила свой идеальный носик и толкнув меня, перевернулась на спину. Обиженно насупилась, накручивая на палец длинный светлый локон, ожидая от меня, как минимум тех слов, что уже произнесла сама.

– Доброе утро, Элла, – ухмыльнувшись, пробормотал я, опираясь на локоть и наклонившись, поцеловал ее в уголок неестественно-ярких губ. Она мягко отстранилась, игриво пробежав пальцами по моей отросшей за ночь щетине.

– Что тебе снилось? Ты так сладко посапывал, – улыбнувшись голливудской, белозубой улыбкой, за которую, кажется, заплатил я, спросила Элла.

– Ничего, к счастью, – ответил сухо, чувствуя, как настроение резко скакнуло вниз.

Все в Элле Белевской красиво. Волосы, зубы, задница, грудь, ноги от ушей; мозги работают; в постели без комплексов; истерик, сцен ревности не закатывает. Есть один существенный недостаток – напрочь отсутствует женская интуиция, иначе она бы не задавала раздражающих вопросов.

– А я надеялась, что ты меня видел во сне, – вздохнула Элла, словно испытывая мое терпение. В такие минуты сложно контролировать острое желание выставить ее за дверь. Я бы так и поступил, если бы не одно существенное «но». Элла Белевская – многофункциональная и незаменимая помощница, которая выручала меня в самых сложных и непредсказуемых ситуациях. Она двадцать четыре часа в сутки находилась в онлайн-режиме, и Элла первая, кому я звоню, если что-то в моих рабочих планах идет не так. Ее компетентность и скорость реакции невозможно подвергнуть сомнению. Безусловно, эта женщина незаменима.

– Сколько времени? – резковато вернулся к первоначальному вопросу.

Шумно выдохнув, девушка скинула в сторону одеяло и быстро спрыгнула с кровати. Я сел, скользнув взглядом по длинным ногам Белевской, потянулся к прикроватной тумбочке за моим остывающим кофе.

– Напомни, почему я тебя до сих пор терплю? Такого невнимательного хама-потребителя еще стоит поискать. Даже не знаю, за какие прегрешения мне так «подфартило».

– Это ирония или сарказм? – невозмутимо поинтересовался я, делая глоток эспрессо. – Кайф, – выдохнул с наслаждением. – Спасибо, крошка. Хочу напомнить, почему ты меня терпишь, – прищурившись, я наблюдал, как она курит у открытого балкона. – Ты получаешь неплохой оклад, я оплачиваю почти все твои прихоти, включая отпуск с подружками и вечеринки, на которые меня не приглашают.

– Ты сам не ходишь. Я звала и не раз, – с укоризной напомнила Белевская, затягиваясь тонкой сигаретой. Лет через пять, когда ей стукнет тридцатник, дурные привычки начнут сказываться на ее ровной персиковой коже и волосах. Не знаю, почему вдруг подобная мысль пришла в голову. Меня никогда не раздражали курящие женщины. С чего бы? Сам курю, как паровоз. Есть одно золотое правило, и я придерживаюсь его с осознанного возраста: не требуй от других качеств и достоинств, которыми не обладаешь сам.

– И в отпуск со мной никогда не ездишь, – продолжила жаловаться Белевская.

– Но ты не расстраиваешься по этому поводу. Элл, поверь, я не в обиде, – заявил я, ухмыльнувшись. – Я к тому, что тебе действительно подфартило, крошка.

– Не все меряется деньгами, – еще больше «развеселила» меня Белевская.

– Да, ладно? Хочешь меня без денег? – я поставил почти допитый кофе на тумбочку и, зацепившись взглядом за экран мобильника с высветившимися часами, забыл, что собирался сказать. – Девять утра? Ты разбудила меня в воскресенье в девять утра? – я с ней шутки шучу, а она такую подставу устроила. Еще часа два мог благополучно храпеть в подушку. – В единственный выходной, когда я могу позволить себе продрыхнуть до обеда?

– Тебя разбудил бы Стас в семь, не переведи я телефон на беззвучный режим, – невозмутимо ответила Белевская.

– Откуда ты знаешь пароль от моего телефона?

– Я твой секретарь. Я обязана знать все, – деловито отозвалась Элла и повернулась ко мне лицом, затушив сигарету в переполненной пепельнице.

– Документально ты секретарь Стаса, – уточнил я, хотя, конечно, этот факт не имел значения. Белевская умудряется разрываться на три компании, которыми я владею. Правая рука Дьявола, так сказать.

Я встал с кровати и ее взгляд лениво прошелся по моему голому телу. В голубых выразительных глазах мелькнуло горячее предвкушение. Ей нравилось то, что она видела, несмотря на уродливые шрамы, оставшиеся от пятилетней службы по контракту. Эллу заводила сама мысль о том, что она занимается сексом с парнем, которого могли отправить на тот свет, как минимум трижды. Белевская не скрывала, что с самого начала нашего сотрудничества считала меня везунчиком, баловнем фортуны.

У меня на этот счет немного иная теория. Я ее озвучу в конце главы.

Элла медленно приближалась, виляя стройными бедрами, распахнула свой крошечный халатик, позволяя ему соскользнуть с изящных плеч.

– Если бы ты был уродом, Кирилл, никакие баснословные оклады не заставили бы меня делать то, чем я собираюсь заняться прямо сейчас, – вибрирующим голосом промурлыкала Белевская, пройдясь пальчиком по выпуклому шраму на моей груди, я получил его в Чечне в последний год службы. След от пули. Несколько миллиметров влево и я бы сейчас кормил червей.

Изящная кисть Эллы проворно взлетела выше, подушечки пальцев порхнули по плечу с бардовой отметиной, доставшейся мне на память от разовравшейся осколочной мины. Самое первое ранение. Элла опустилась на колени, грациозно выгнув спину и соблазнительно выпячивая подтянутую задницу, над которой работала до седьмого пота трижды в неделю в одном из моих спортклубов. Результат впечатляющий, тут не поспоришь.

Ее намерения более чем красноречивы и чертовски заманчивы, но, во-первых, не люблю, когда она делает минет, минуту назад выкурив сигарету. А, во-вторых, надо позвонить Стасу Чупрасову, выяснить, что хотел от меня друг детства и по совместительству исполнительный директор в детективном агентстве «Фемида», владельцем которого, разумеется, являюсь я. Зная Стаса со школьной скамьи, более чем уверен, что он не стал бы тревожить меня в воскресенье без веской причины. С некоторым сожалением опустил ладони на плечи Белевской и уверенно отстранил от занятия, которое нам обоим пришлось бы по вкусу. Она села на свою упругую попку, разочаровано хлопая фальшивыми ресницами.

– Свари еще кофе. Мне нужно звякнуть Чупрасову, – взяв со стула спортивные штаны, неторопливо натянул их. Взглянув на вытянувшееся в недовольстве и чисто бабской обиде лицо Эллы, показал взглядом в сторону кухни. – Давай, крошка. Не заставляй меня просить дважды.

Белевская коротко кивнула, уловив в моем голосе интонации, после которых она обычно переставала спорить и становилась услужливой и отзывчивой к малейшей просьбе. Снова облачившись в шелковый халат, девушка скрылась на кухне и только после этого я взял с тумбочки айфон, пачку сигарет и вышел на балкон.

Выглянув в раскрытое окно, оперся локтями на раму, равнодушно наблюдая за несущимися по серому полотну трассы автомобилями, почти не различимыми с высоты двадцать четвёртого этажа. Прохладный, на удивление свежий ветер ерошил волосы, прогоняя остатки сна. Черт, а до следующего воскресенья еще целая неделя. Чиркнув зажигалкой, медленно затянулся, чувствуя легкое головокружение. Списал его на отсутствие завтрака, а не побочку от недолеченных травм и контузий.

Резкий порыв ветра ударил в лицо и я прикрыл окно, отмечая про себя, что июнь в этом году снова не радовал погодой. Набрав номер Стаса, с растущим раздражением слушал длинные, монотонные гудки, между делом вспоминая, сколько с начала весны выпало солнечных дней. Я не особо придирчив к погоде, но в дождливые и серые будни накопленная усталость воспринимается острее, да и старые раны дают о себе знать тянущей болью, а измученный бессонными ночами мозг отказывается работать на полную мощь. Черт бы побрал Чупрасова и Белевскую… Испоганили на пару единственный день в неделе, когда я мог отоспаться. Еще козел и трубку не снимал. Взбесившись не на шутку, сбросил вызов и набрал повторно, сунув в зубы следующую сигарету. На этот раз Стас ответил на третьем гудке.

– Какого хрена тебе понадобилось от меня в воскресенье, да еще с утра пораньше? – рявкнул я, не дав Чупрасову и слова сказать.

– И тебе доброе утро, Кирилл Сергеевич, – до отвращения спокойным тоном поприветствовал меня Стас. – У кого-то была бурная ночь?

– Ты об этом хотел спросить, когда звонил в семь утра?

– Бог с тобой, Чернов, – испытывал мое терпение Стас. – Как прошла твоя ночь, я наслышан. Стены не такие толстые, как утверждал агент по недвижимости. А если серьезно, Кирилл, – в его голосе появились обеспокоенные интонации. – Дело важное. Оно касается Артема, – ошарашил меня Чупрасов. Нахмурившись, я потер переносицу, нечаянно уронив сигарету вниз. Чувство раздражения вернулось в троекратном объеме.

– Подожди, Стас, – пробормотал, силясь понять, о чем говорит Чупрасов. – Я с утра плохо соображаю. Моего Артема?

– Да, речь о твоем брате, – подтвердил мои худшие опасения Стас.

– Что он опять вытворил?

– Это не телефонный разговор.

– Черт, – вырвалось у меня.

– Спустись этажом ниже, и мы поговорим. У меня бутылка вискарика завалялась.

– Пусть валяется дальше, ты же знаешь, что я не пью. Крышу сносит, – я даже поморщился, вспомнив, как в последний раз очнулся на полу в «толчке» какого-то дешевого бара в разорванной рубашке, со сбитыми костяшками и фингалом под глазом. Ни денег, ни телефона и ни малейшего понятия, где именно нахожусь и как сюда попал. Из туалета вышел – зал пустой, только персонал снует туда-сюда. Меня как увидели – еще быстрее забегали. Позвонить никто не дал. Я на улицу, там дождь, ветер, ночь. Прохожие оказались отзывчивее официантов занюханного клуба или отказать побоялись. Кое-как добрался до дома, а там меня менты приняли. Под белые рученьки и в машину с сигналкой. В итоге выяснилось, что я ни хрена не пострадавшее лицо. Пострадавшие в больнице в состоянии средней тяжести. Все могло закончиться дерьмово, если бы начальник отделения, куда меня доставили, не узнал мою мятую физиономию с порога. Я четыре года работал под его началом, после того, как покинул ряды контрактников. На дольше не хватило. Понял, что тесно мне в форме и даже в отдельном кабинете; погоны душу не греют, да и вообще тоска смертная. Энергетический потенциал требовал действия, постоянного, ежеминутного, вот я и устроил себе марафон. Кручусь до сих пор, как белка в колесе. Развлекаю себя, как могу, чтобы не свихнуться окончательно.

– Со мной можно, – не сдавался Стас. – Я тебя не боюсь и дел наворотить не дам. Ты Эллу выпроваживай и заходи.

– Ладно, решим на месте, – с долей сомнения ответил я и не прощаясь, сбросил вызов.

Чупрасов – мужик проверенный; здоровенный верзила – сто двадцать килограмм мышечной массы при росте метр девяносто. С ним действительно выпить не страшно, особенно, если сильно хочется. Я вроде не любитель, но иногда накатывает. Одному нельзя – опасно. Я уже год позволяю себе расслабиться только в компании Стаса. Он меня, как облупленного знает, мы на соседних горшках в яслях сидели, потом за одной партой и в армии вместе служили первые два года. Только Чупрасов быстрее одумался, домой вернулся к матери. А мне некуда возвращаться было. Мы с Темкой своих родителей похоронили, когда ему только восемнадцать стукнуло. Кстати, Чупрасов меня в органы пристроил, а я его потом в частный бизнес сманил. Я вообще предпочитаю со своими работать, хотя, говорят, денежный вопрос самую крепкую дружбу разрушить может. Ставить под сомнение массовое убеждение не буду, но за три года сотрудничества нареканий в адрес Стаса у меня не появилось.

Вернувшись в спальню, заметил, что Белевская успела прибраться, кровать заправить, вещи разложить. Из кухни тянуло ароматами горячей пищи. Метит хитрая сучка в хозяйки, а сама по средам к Стасу бегает. Стены действительно тонкие. Обманул риелтор, убеждая в обратном, когда мы с Чупрасовым три года назад в строящейся высотке квартиры подбирали. В принципе жильем я доволен и район хороший. Все близко. Метро, центр, офисы рабочие. Аренда, правда, дорогая, но и клиентура соответствующая.

А насчет Белевской я к Стасу без претензий. Такие дела обычно от бабы зависят. Кого-то из нас она, как запасной аэродром держит. Только не прокатит ни с кем. Я законченный холостяк, да и жить со мной ни одна не сможет. Умом тронется через месяц. А Стас уже был женат, наелся супружеским счастьем до отрыжки, больше не хочет. Так и живем два одиноких волка. Один на двадцать четвертом этаже. Другой, на двадцать третьем. А то, что красная шапочка одна на двоих, так это ее выбор. Нравится быть съеденной с потрохами – всегда пожалуйста.

По дороге на кухню заглянул в гостиную, чтобы убедиться, что там тоже хозяйственная Белевская марафет навела. Застал ее за плитой все в том же халатике и фартуке, взявшемся из ниоткуда, как по волшебству. Неужели решила, что меня ее кулинарные способности впечатлить могут? Ну-ну, Эллочка.

– Слушай, Элл, тут такое дело, – начал я, сунув руки в карманы брюк и опираясь плечом о косяк арочного проема. Она повернулась с лопаткой в правой руке и приторной до тошноты улыбкой. Скользнула по мне вопросительным взглядом. – Мне отойти надо. Дело срочное. Ты себе такси вызови, я оплачу.

– А завтрак? – моргнув, растерянно спросила Белевская.

– За завтрак отдельное спасибо. С удовольствием съем его, когда вернусь, – заверил я.

– Так, может, я тут побуду, пока ты свои дела решаешь?

– Нет, не надо, – коротко ответил я. Она озадаченно нахмурила изящные бровки, пытаясь понять, чем опять не угодила.

– Тогда, может, вечером увидимся? – воркующим голоском поинтересовалась Белевская, посылая мне многообещающую улыбку. – В кино сходим или я заеду и тут фильм посмотрим.

– Вечером у меня тренировка, Эл, – с неискренним сожалением качнул головой.

– Не знала, что ты по воскресеньям занимаешься… – протянула с плохо скрываемым сарказмом.

– Теперь знаешь, – пожал плечами, выжидающе глядя в потемневшие от обиды глаза. Теперь она точно поняла, что ее откровенно послали. Белевская – умная девочка. Выключила варочную панель и, кивнув, прошла мимо меня и даже плечом не толкнула.

– Я утром пришлю расписание, – спустя пять минут бросила она мне из прихожей. Я подошел к ней, и взяв из тумбочки бумажник, достал две пятерки и протянул девушке.

– На такси много, – взяв купюры тонкими пальчиками с острыми коготками, произнесла Белевская.

– Сходишь в кино с подружками.

– Спасибо, – чмокнула меня в щеку, преданно заглядывая в глаза. – Увидимся, Кирилл Сергеевич.

– Хорошего дня, Элла, – я открыл входную дверь, намекая, что ее время вышло.

* * *

Обаятельная улыбка мгновенно покинула лицо девушки, как только Чернов закрыл за ней дверь. Она мысленно выругалась, и закинув на плечо ремешок стильной сумочки, направилась к лифту, раздражённо цокая каблучками. Элла Белевская терпеть не могла, когда ее держали за наивную идиотку, а сейчас произошло именно это. Использовал по назначению и выставил прочь, словно ненужный хлам. И он даже мысли не допускал, что ей это может быть неприятно или обидно. Весь интерес Чернова к противоположному полу сходил на нет, как только он снимал презерватив. И Элла отлично знала, как часто он надевал его в ее отсутствие. Вечерняя тренировка – только повод. Элла сама составляла расписание Чернова. По воскресеньям он предпочитал отсыпаться и трахаться. Не с ней.

В такие моменты она всем сердцем ненавидела Кирилла Чернова за его непроходимую твердолобость и зашкаливающее самодовольство. Хладнокровный сукин сын, не способный оценить достоинства настоящей женщины и одержимо охраняющий свой статус завидного холостяка. Число желающих захомутать Чернова девиц возрастало с каждым днем, а Элла не молодела. Она сама не поняла, в какой момент ее стремление стать законной супругой непосредственного руководителя сменилось другим – уничтожить его. Чёртов потребитель, который к ее огорчению и злости обладал свойством превращать в золото все, за что брался. Чернов использовал не только ее тело, но и мозги, практически все свободное время, но не отдавая ничего взамен. Те крохи, что он перечислял и финансовые бонусы – ничто, по сравнению с ее вкладом. Двадцать четыре часа в сутки она батрачила на этого зажравшегося засранца, снисходительно считающего, что ей сказочно повезло. Как бы не так, Кирилл Сергеевич! Он поплатится за потраченное ею время и бесплодные усилия, бесконечный стресс и хронический недосып.

Нажав кнопку лифта, девушка достала из сумочки телефон и набрала номер Стаса Чупрасова, злорадно улыбнулась своему отражению в закрытых зеркальных створках. Ничего, скоро справедливость восторжествует и она с огромным удовольствием будет наблюдать падение несокрушимого Кирилла Чернова. Идеальный план, составленный его лучшим другом, вот-вот заработает. И если еще вчера у нее возникали сомнения в том, что они собирались делать, теперь от них не осталось и следа. Чернов заслужил все, что произойдет с ним в ближайшем будущем.

Шестеренки уже закрутились, набирая обороты, приближая момент расплаты.

– Да, бери же трубку, Стас! – нетерпеливо прошипела Элла, но в трубке по-прежнему раздавались монотонные, длинные гудки. Она набрала повторно и снова тишина.

Белевскую внезапно охватило тревожное ощущение. Пару часов назад Стас заверил ее, что держит ситуацию под контролем, но она хотела убедиться. Доверять мужчинам – непозволительная роскошь. Она давно это уяснила на своем горьком опыте. Нет никакой гарантии, что Чупрасов не кинет ее, когда получит посылку.

Лифт остановился и дверцы со скрежетом открылись. Так и не дождавшись ответа, девушка раздражённо бросила телефон в сумочку и, поколебавшись долю секунды, решительно развернулась и направилась к лестничной клетке. Времени оставалось не так много. Она слышала, что Стас зачем-то вызвал Чернова к себе. Что если у него проснулась совесть в последний момент и он решил пойти на попятную, подставив ее – Эллу? Этого Белевская допустить никак не могла. Она быстро спустилась на один этаж и позвонила в дверь Чупрасова. Никто не торопился ей открывать и она снова нажала на звонок, прислушалась. Из квартиры раздавался шум телевизора и никаких шагов.

– Ублюдок! – вырвалось у нее. – Жалкий слабак!

Ее затрясло от негодования. Порывшись в сумке, девушка достала связку ключей, которую Стас выдал ей несколько месяцев назад. Она отперла замок и вошла внутрь, осторожно прикрывая за собой дверь.

Глава 2

«Зависть есть печаль из-за благополучия ближнего. Завистливый человек хотел бы видеть славного бесчестным, богатого – убогим, счастливого – несчастным. Вот цель зависти – видеть, как завидуемый из счастья впадает в бедствие.»

Святитель Илья Минятий

Стас Чупрасов открыл глаза, словно только что проснулся ото сна. Его ладонь по-прежнему сжимала круглый, твердый предмет. Он ощущал кожей исходящее от него тепло, нарастающее с каждой секундой. Последнее, что он помнил это звонок Кириллу Чернову, а перед этим конверт в почтовом ящике и захлёстывающий страх в тот момент, когда он заглянул внутрь и осознал, что идеальный план с треском провалился.

Кто-то из участников решил сыграть в свою игру и обвести остальных вокруг пальца. Единственный вариант выйти сухим из воды: рассказать все Чернову, но в вольной версии, которая обеляла бы его – Стаса. Чупрасов не сомневался, что Кирилл поверит ему. Друг детства, сослуживец, практически партнёр по бизнесу. Практически…, а вот это обидно. Чупрасов делал максимум работы. Нет, бл*дь, он делал все, а прибыль оседала в карманах Чернова или шла на его новые, безумные идеи.

Сколько Стас себя помнил, он всегда пытался угнаться за лучшим другом. В школе, в стычках со сверстниками, в отношениях с противоположным полом – Чернов всегда был на шаг впереди. Его боялись, ставили в пример, в него влюблялись самые красивые девчонки. Он получал все, что хотел, легко и играючи.

Стас же всегда держался в тени пользующегося авторитетом друга и изо всех сил старался сравнять позиции. Сначала это были спортивные секции и соревнования, где Чернов брал только первые места, а Стас не проходил даже в десятку, хотя тоже усердно тренировался. Потом армия, где Чупрасов не выдержал больше положенного срока, затем служба в полиции, но и тут Чернов быстро задвинул своим авторитетом лучшего друга, когда, наигравшись в войнушку, решил попробовать себя на новом поприще. А после, словно посмеявшись, свалил из органов и занялся частным бизнесом. Какое-то время спустя Кирилл предложил Стасу присоединиться к нему в его коммерческих начинаниях. Не сразу, но он согласился, хотя больше всего на свете хотел послать Чернова к черту.

Чупрасов не помнил, в какой момент на место восхищения пришла зависть. Съедающая, не дающая покоя ни днем, ни ночью, черная зависть. Возможно, он всегда ненавидел Кирилла Чернова и ждал удобного случая, чтобы ударить в спину. И когда до воплощения замыслов осталось всего ничего, что-то пошло не так… Все не так.

Чупрасов несколько раз моргнул, прогоняя плывущий в голове туман. В лицо ударил поток воздуха, и он с недоумением огляделся по сторонам.

Что за…

Стас с изумлением осознал, что находится на собственном балконе, но абсолютно не помнил, как тут оказался. Под ногами гладкий пластик табурета, а прямо перед ним распахнутое окно.

«Какого черта?» – промелькнула в голове первая связная мысль.

«Что я здесь делаю?» – это прозвучала вторая. Ладонь прострелила обжигающая боль, и он дернулся, с ужасом глядя вниз.

– Стас, если ты решил меня кинуть, то я… – истерически завопил за спиной женский голос. Он хотел повернуться, чтобы высказать ненормальной суке все, что о ней думает. Это она! Она! Хитрая двуличная стерва. Он знал, что нельзя никому доверять, но Белевская так убедительно ненавидела Чернова….

* * *

Кирилл

Несмотря на раннее пробуждение, неплохое выдалось утро. И завтраком накормили, и кофе выпил, и день вроде как солнечным обещает быть. Что еще нужно, чтобы почувствовать удовлетворение от жизни? Не употребляю термин «счастье», для меня это нечто из ряда размытых, неточных понятий, придуманных людьми для придания смысла порой бессмысленным событиям. А мне не нужен смысл, только движение. Только вперед. А конкретно сейчас – вниз. На один этаж.

Дверь оказалась не заперта. Стас, видимо, открыл, чтобы я не долбился. Зашел, как к себе домой. В гостиной орал спортивный канал, на кухне шумела вода. Вроде один мужик живет, а впечатление хаоса возникает с порога. Направился на кухню, предвкушая веселую попойку без последствий. Стол накрыт. Накрыт, конечно, громко сказано. Стаканы расставлены, запотевшая холодненькая бутылка вискаря в центре, на тарелке порезанный свежий и соленый огурцы – овощная нарезка, и апельсин кругляшами – фруктовая. На плите в кастрюльке кипела вода вместе с пельменями – горячее. Ресторан отдыхает, товарищи!

– Стас, я сейчас без тебя начну. Двигай давай сюда. Потом на записи матч досмотришь, – крикнул я, усаживаясь за стол.

В ответ тишина. Нехорошая такая, тяжелая; по ногам сквозняк, хотя дверь я закрыл. Может, покурить вышел на балкон, так он на кухне обычно дымит. После развода некому нотации читать.

Встал с тяжелым вздохом и поплелся на поиски пропавшего друга. По дороге проверил ванную и туалет, заглянул в спальню. Кровать разобрана, под ней три пары «уставших» носков. Классика. В гостиной по-прежнему надрывался спорт-канал. Стас не замечен.

Балкон нараспашку, но и там, сквозь прозрачный тюль, Чупрасова не наблюдалось. Разошлись, может? На лифте за мной поехал? Один этаж? Бред. В магазин побежал? За майонезом к пельменям? Вот это более правдоподобная версия.

– Подготовился бы сначала, а потом в гости звал, – подумал вслух и, достав пачку сигарет, пошлепал к балкону. Перекурить, что ли, пока Стас не объявился.

А входную почему он не запер? – мелькнуло в голове. Сам же бывший мент. В курсе, что пары минут хватит, чтобы квартиру обчистить.

С улицы доносились звуки трассы и завывающих сигналок. Ничего удивительного. Город огромный, население больше десяти миллионов. Каждую минуту что-то случается.

На захламленном инструментами и спортивным инвентарём балконе, я заметил кухонный табурет. Вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок. Первые симптомы херового предчувствия. Дом сдавался уже с застекленными балконами. Пластиковое окно, под которым стоял табурет, было распахнуто, москитная сетка валялась на полу.

А ревущие сигналки все ближе….

Что за хренотень творится? Шагнув вперед, выглянул из окна. Открытая рама на уровне моего пояса, но если встать на табурет, то запросто можно спикировать вниз. Мысль пришла спонтанно и даже зафиксироваться не успела, когда я опустил взгляд и почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

Черт!!!

С высоты двадцать третьего этажа собравшаяся внизу толпа напоминала разворошенный муравейник. В центре людского сборища, на тротуаре, лицом вниз лежал человек. Сердце сделало замысловатый кульбит и перешло в режим отбойного молотка, выбивающего дух из оцепеневшего тела. Интуиция меня редко подводила, я всегда умел сопоставлять факты. Я бывший следак. У меня гребаный нюх, чуйка, если хотите. Я уже знал, что это Стас.

Несколько секунд я в каком-то ступоре смотрел, как набежавших зевак разгонял прибывший наряд полиции. Возле подъехавшей скорой переговаривались врач и мужик в форме. Судя по тому, что люди в белых халатах не спешили к лежащему на асфальте Стасу, ни о каком шансе на то, что он мог выжить, после падения с высоты двадцать третьего этажа, не могло быть и речи. Ну да, какие тут могут быть шансы?

Последняя мысль меня резко вывела из транса; я включил мента в отставке и быстро попятился назад. Надо сваливать, пока полицейские меня не засекли. Я на собственном опыте знал, как работает судебная система в подобных случаях. Привлечь меня не за что, мотив отсутствует, улик никаких, но по допросам затаскают – сто процентов.

Я уже развернулся, чтобы уйти с балкона, когда взгляд случайно зацепился за круглую блестящую монетку, завалившуюся под стул. Не раздумывая, наклонился, чтобы поднять ее и автоматически сунул в карман. В голове мелькнуло запоздалое предположение, что я, возможно, забрал улику с места преступления, но я тут же отогнал его. Врагов у Стаса не было. Я точно ни одного не встречал. Версия с убийством явно не будет рассматриваться. Но что остается? Стас не тот парень, кто, встав с утра пораньше, приглашает друга выпить, накрывает стол, а потом выпрыгивает из окна.

Как же пельмени, в конце концов?

Ладно, надо дергать отсюда. Подумаю обо всем в спокойной обстановке. Монета не единственное, что я забрал из квартиры Чупрасова. Виски ему тоже больше не пригодится.

* * *

Осознание произошедшего накатило позже, часа через два. Я закрылся в своей квартире и не отпирал дверь, когда начались многочисленные звонки, потому что догадывался, кто там. Я не был готов давать показания, но один хрен, придётся. Завтра или через неделю. Я друг погибшего, босс, сосед. Меня вызовут. Без вариантов.

Я плотно закрыл все шторы, отключил телефон и пил в одиночку на своей кухне виски Стаса, который мы должны были выпить вместе. Этажом ниже…

На столе наполненный стакан, в голове неразбериха. Я рассеянно крутил в пальцах старую монету, внешне очень похожую на золотую. Я пока не думал и не строил теорий; я перебирал в памяти вереницу событий из прошлого, связанных с Чупрасовым.

Вспоминал наши загулы в юности, драки во дворах с соседскими мальчишками, службу в армии и тяжелую ментовскую работу. Вспоминал, как Стас отговаривал меня увольняться из отдела, а через год сам ушел, чтобы занять пост моего заместителя в «Фемиде» и как я свалил на него все обязанности, а через год открыл охранное агентство «Зевс», переманив туда еще одного нашего бывшего сослуживца – Ваньку Юматова. Потом открыл первый фитнес-клуб на цокольном этаже бизнес-центра, в котором снимал офисы первых двух компаний. Многие предприниматели из данной сферы терпели убытки и закрывались, не выдерживая конкуренции, а у меня попёрло в геометрической прогрессии, с первого же месяца.

Стас считал, что у меня жилка предпринимательская заложена и чуйка развита или просто дар притягивать бабло. Самое удивительное, я никогда ничего не планировал. Все происходило само собой. Появлялась идея и я ее реализовывал, не встречая, как правило, особых препятствий.

Мы со Стасом и две одинаковые квартиры в новостройке на Новом Арбате точно так же приобрели. Абсолютно спонтанно. Ехали мимо, дом понравился, позвонили риелтору, на следующий день посмотрели и оформлять начали, через пару месяцев заселились. А когда собирались за бутылкой на его кухне или моей, Чупрасов любил вспоминать, как мы первый миллион чистой прибыли в закрытом клубе с элитными проститутками отмечали. Спустили там половину, если не больше. Оторвались, как говорится на полную катушку, острых ощущений до конца жизни с лихвой. Правда, потом пояса подтянуть пришлось, но это так, мелочи. Сколько раз мы договаривались повторить? Не срасталось никак, а теперь поздно уже повторять и не с кем.

Раньше как думали: будет много денег – все сможем себе позволить: тачки, бабы, путешествия, казино, рестораны, а на деле иначе вышло. Времени в обрез и мозг, как калькулятор; сплошные отчеты, графики, финансовые прогнозы, бизнес-схемы. Даже на тренировках, доводя себя до изнеможения, мысленно новые офисы и компании открываю. Стас удивлялся всегда моей способности переключаться. Помогал мне во всем. На него положиться можно было в любой ситуации. Надёжный парень.

Был.

Не представляю, что могло его толкнуть с двадцать третьего этажа солнечным, июньским утром. Может, я недостаточно хорошо его знал. Нет, ерунда. Он со мной все насущные проблемы обсуждал. Не из любителей трудности в себе вынашивать.

Несколько лет назад Чупрасов пережил тяжелый развод. Жена та еще прошмандовка оказалась. Пока муж на ночных дежурствах пропадал, она любовника себе завела. Стас как-то ночью забежал кофе выпить: на кухне бутылка пустая из-под шампанского, фрукты, конфеты – «романтик», а жена в комнате голая в супружеской кровати с каким-то мужиком. Сына матери своей отправила и нужду в ласке удовлетворяла. Душу Стас тогда из обоих выбил, жена даже заяву на него накатала, побои сняла, хотела при разводе в родительских правах его ограничить, но Чупрасов сам тогда ментом работал, связи имелись, помогли, отстояли. Я всю эту ситуацию все равно, что сам пережил. Чупрасов, несмотря на могучую комплекцию, парень эмоциональный, ранимый. Я уверен, что следаки эту историю поднимут, спишут его смерть на самоубийство, лишь бы дело закрыть по-быстрому. А у Стаса сын в этом году уже во второй класс пойдет. Отец ему нужен…

Не мог он. Не мог.

Но я сам там был. В квартире никаких следов постороннего присутствия. От его звонка до моего прихода не больше пятнадцати минут прошло. Дверь входная была открыта, но он сам мог ее отпереть, чтобы я не звонил. Что могло произойти? Что? Поставил пельмени вариться и пошел счеты с жизнью сводить?

Знаю, что и не такое бывает. Насмотрелся за время работы в отделе. У суицидников, как правило, нет никакой логики, а родственники всегда в шоке и недоумении. Руками разводят, сокрушаются, что никаких симптомов не заметили. Выходит, что я тоже пропустил?

Монета нагрелась в пальцах и, кажется, еще ярче стала. Уставился на нее зачарованно, пытаясь разгадку найти, а в голове пустота. Профиль какого-то важного мужика на аверсе, баба – на реверсе. Сто процентов – богиня. Что эта монета на балконе под стулом делала? Давно закатилась или Стас ее перед тем как вниз сигануть выронил? Чеканка старая. На глаз дал бы век десятый. Случайно закатиться не могла. Слишком дорогая монета, чтобы раскидываться.

Не помню, как допил бутылку и как до кровати добрался тоже. Словно по щелчку рассудок выключился, растворившись в алкогольных парах. Разбудила настойчивая трель дверного звонка, проснулся все еще пьяный. Кое-как доковылял до прихожей. Дверь открыл, а там… «диво дивное» в коротком топе и черных лосинах. «Вечерняя тренировка на дом» пожаловала.

– Кирилл Сергеевич, мы договаривались, – раздвигая губы в улыбке, произнесла новенькая тренерша из моего фитнесс-клуба. Хороша бестия. – Я пришла, – облокотилась на косяк, выпятила грудь. Не надо стараться, девочка и так все отлично видно.

– У меня друг умер, – потерев щетину, хриплым со сна голосом заявил я. Во рту привкус не выветрившегося из организма виски. Девушка поменялась в лице. Хоть убей, не помню, как зовут.

– Мне жаль, я в другой раз зайду, – пробормотала она смущённо.

– Но я-то жив, – ответил я, распахивая дверь шире.

Может показаться, что я как-то неправильно реагирую, слишком хладнокровно и спокойно веду себя, учитывая, что утром потерял друга. Объяснение кроется в моем прошлом. Я контрактник, который на протяжении пяти лет ежедневно наблюдал смерть и не только тех, с кем приходилось воевать, и в кого вынужден был стрелять. Иногда стреляли в нас и попадали, и убивали. Многих из давно похороненных парней я считал своими друзьями. Это жизнь. И смерть. Я не бесчувственный биоробот. Я человек, который каждую ночь видит кошмары. Движение, ежеминутная загруженность, бешеный график – единственное, что помогает мне не думать, но не забыть. Забыть нельзя, невозможно.

Будь я суеверным, то решил бы, что проклят.

Глава 3

Понедельник

Треск… Нарастающий, хрустящий, плотный, обступающий со всех сторон. Я распахиваю глаза и это последнее движение, которое смогу сделать в ближайшие несколько минут… или часов. Восприятие времени размыто. Я могу только смотреть, слышать, осязать, вдыхать.

Треск с каждой секундой усиливается, пробираясь в мою голову; я чувствую, как меняется пространство. Очертания комнаты смазываются, плывут, обрастают живыми тенями, ржавыми вспышками. Запах гари распространяется с молниеносной скоростью и понимаю, что сгущающаяся тьма – это черный дым, отравляющий легкие едким ядом. Я вижу, как вспыхивают обои, шторы; как огоньки пламени ползут по полу, мебели, добираются до постели, крадутся по простыне. Ржавые, юркие, оставляющие чёрный след и осыпающийся пепел повсюду: на моем лице, волосах, губах, во рту. Я дышу им; горло дерет, но парализованные мышцы не позволяют откашляться, выплюнуть едкий привкус, сделать вдох. Паника нарастает, пока сознание мечется, а тело бездействует. Кровать превращается в пылающий факел, я в эпицентре огненного кратера.

После приходит боль. Раздирающая, живая, обжигающая, я чувствую, как шипит и лопается кожа, как сочится кровь из вздувающихся пузырей. Пронизывающая, адская боль; моя плоть горит и плавится; пламя сжигает изнутри, вопль застревает в горле, лёгкие кипят и взрываются…, но я продолжаю дышать, я чувствую всё. Настолько реально, что сердце в какой-то момент, не выдерживая, замирает и черная мгла прорывается в мое сознание, отключая его.

А потом я резко просыпаюсь, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем и пылающей кожей. Несколько минут я все еще ощущаю ментальную боль от ожогов. Я пытаюсь отдышаться, голос сорван, будто я кричал, хотя точно знаю, что не делал этого.

Иногда я встаю с кровати и хрипло рычу от пронзающих тело спазмов, острых, словно тысячи игл одновременно впиваются в мои мышцы; иногда я падаю и лежу на прохладном полу, постепенно приходя в себя. Я убеждаю себя, что мои ощущения нереальны. Галлюцинация. Сон. Всего лишь чертов сон. Я заставлю себя поверить… ровно до следующей ночи.

Все начиналось с состояния полного оцепенения и парализации мышц. Онемение, неподвижность, беспомощность. Сознание неясное, спутанное, при этом я понимал всё, что происходит и мой организм реагировал на испытываемые эмоции. Сердцебиение и пульс зашкаливали, дыхание срывалось. В момент засыпания, посреди ночи или при пробуждении – не имеет значения. Всегда по-разному. Я пробовал бороться, контролировать, корректировал режим, пил снотворное или не спал вообще. Нет никакой привязки ко времени, месту, предшествующим событиям. Я мог не спать всю ночь и приступ повторялся утром, днем. Я даже не всегда находился в постели. Достаточно задремать в любом месте и все происходило снова… На протяжении многих лет.

Когда я восстанавливался в госпитале после ранений, приступы сонного паралича заметили психиатры-реабилитологи. Я никогда не обращался к ним сам, но и не стал отказываться от помощи. Врачи отнесли мою патологию к обобщённому термину «парасомния», включающему в себя огромный перечень нарушений сна. Мне говорили, что приступы являются побочным явлением и следствием перенесенных травм, чувства тревоги, недосыпания и постоянного стресса.

Я проходил комплексные обследования, мне выписывали десятки самых разных препаратов. Я не спорил с врачами. Я знал, что они ошибаются. Не война породила мои кошмары. Это я убежал на войну от слишком реальных еженощных видений. Я устал умирать в своей постели…

С шестнадцати лет, шесть ночей в неделю. С понедельника по субботу, и лишь в воскресенье мог спать, не опасаясь, что приступ повторится. Я думал, что ужасы, увиденные во время службы в горячих точках, перекроют мои кошмары. Я ошибся. Я умирал и там. Каждый раз, засыпая, где придется и когда придется.

Это не всегда огонь. Только в понедельник. В расписании моих смертей есть четкий порядок, как бы нелепо это ни звучало. С воскресенья на понедельник я горю. Единственное, что объединяет приступы – обонятельные галлюцинации после пробуждения. Даже придя в себя и приняв душ, я еще несколько часов ощущал аромат жасмина. Но, наверное, это лучше, чем запах гари и привкус пепла во рту. Я пытался найти плюсы, мыслить позитивно, я цеплялся за соломинку….

Мне тридцать четыре года. Я предполагал, что лекарства не существует. Одно лишь удерживало мое сознание от полнейшего безумия – полная умственная и физическая загруженность. Я не позволял себе думать о причинах и копаться в себе, я пил литрами кофеин и на бешеной скорости нёсся вперед по жизни. Или это самообман и я трусливо убегал?

Я знал одно – останавливаться нельзя, опасно.

Я чувствовал тьму за своей спиной. Она близко. Именно по этой причине я никогда не оглядывался, не смотрел ей в глаза. Если она увидит мой страх, то мне не выбраться. Не победить. Я останусь там навсегда.

* * *

Я вышел из подъезда, игнорируя бодрое приветствие консьержки. Если честно, я ее даже не заметил. В одной руке кейс с рабочим ноутбуком, в другой – ключи от автомобиля. Спустившись с последней ступени, остановился, уставившись на засохшее пятно крови, впитавшееся в асфальт. Взгляд зацепился за частицы кожи, когда-то принадлежавшей моему другу детства, меня замутило. Выпитый литр кофе просился наружу.

Сделав глубокий вдох, я на ватных ногах направился к припаркованному БМВ, щелкнул сигналкой и забрался внутрь салона. Свежий морской ароматизатор не перебил навязчивый запах жасмина, забивший мои обонятельные рецепторы. Еще пару часов я буду ощущать его раздражающее присутствие на своей одежде и руках. Вставив ключ в замок зажигания, завел двигатель, установил телефон на подставку, сунул в ухо гарнитуру и мягко тронулся. Шрамы от осколочных ранений на ладонях неприятно заныли, когда я слишком резко вывернул руль, перед глазами мелькнули события пятилетней давности. Чечня. Горный поселок, удерживаемый боевиками. Долгая осада, потом штурм. Противник держал оборону до последнего. Когда кончились патроны, в ход пошли гранаты. Одна упала в десяти метрах от меня, я не успел среагировать и отлетел от удара взрывной волны. Я закрывал лицо от летящих осколков и они насквозь пропахали мои ладони, задели плечо и грудную клетку. Мой последний бой.

Тряхнув головой, я прогнал не самые приятные воспоминания. Притормозив на светофоре, включил телефон. Как и предполагал, сотни пропущенных звонков и сообщений. Большинство от Эллы. Ее оставлю на потом, точно зная, что Белевская справится с рутинными вопросами и без меня, ситуацию со Стасом обсудим лично, когда доберусь до офиса. Набрал первый номер неизвестного абонента. Уверен, что это следователь. В обед у меня будет время, чтобы доехать до отделения и дать показания, если они все еще требуются.

– Добрый день, клинический центр МНПЦ наркологии, чем я могу вам помочь? – ответил мне официальный приятный женский голос, развеяв в прах мои предположения.

В который раз за последние сутки я потерял дар речи?

– Мне звонили вчера с этого номера ночью, – глухим голосом произнес я.

– На этот телефон? Как ваше имя?

– Кирилл Сергеевич Чернов, – съезжая на обочину, проговорил я и затормозил, включив аварийку.

– Подождите минутку, – попросила девушка. Я кивнул, словно она могла увидеть мой жест. И принялся ждать, судорожно стиснув челюсти.

МНРПЦ наркологии… Мне знакомо это заведение. Артем, мой младший брат, несколько лет назад проходил там двухмесячный курс лечения от наркотической зависимости. Пока я зарабатывал в Чечне на его образование, он подсел на героин. В итоге его исключили, а мне пришлось платить еще и за лечение, а потом давать взятку ректору, чтобы засранца взяли обратно.

– Кирилл Сергеевич, – снова заговорил женский голос в трубке. – Вам звонили по поводу вашего брата, потому что Артем Чернов уже проходил лечение в нашей клинике и до сих пор состоит на учете. Ночью он поступил с отравлением и сейчас находится в палате интенсивной терапии.

– Что он снова натворил? – с упавшим сердцем спросил я, до хруста в костяшках сжимая руль.

– У него острая интоксикация.

– Иначе говоря, передоз? – с трудом сдерживая гнев, уточнил я.

– Нет, алкогольное отравление. Вам лучше приехать и обсудить все подробности его состояния и дальнейшего лечения с врачом. Спросите на стойке регистрации доктора Веронику Андреевну Божич. Она спустится и все вам расскажет.

– Спасибо, скоро буду, – я бросил взгляд на наручные часы и быстро добавил. – Через час, максимум полтора.

– До встречи, Кирилл Сергеевич, – вежливо ответили мне.

С учётом пробок я подъехал к зданию МНРПЦ наркологии через два часа. Бросил БМВ на стоянке и быстрым шагом направился к главному зданию. Я знал, куда идти. Потому что не раз и не два посещал это «чудное» место. Надеялся, что больше никогда не доведётся, но не тут-то было.

Артем… В голове не укладывалось. Столько лет держался, ни капли алкоголя. Даже курить бросил. Пока ехал в клинику пытался вспомнить, когда видел брата в последний раз. И не сразу получилось. Пару месяцев назад, может больше. Нет, никаких угрызений совести я на этот счет не испытывал. Тема сам не горел желанием общаться чаще. Каждый раз соглашался встретиться таким тоном, словно великое одолжение делал. А я навязываться не привык.

Началось все семь лет назад, когда я завязал со службой и вернулся домой. Думал, брат обрадуется, а он обдолбаный в усмерть, из универа выперли, в квартире помойка. Пришлось принять меры. Какое-то время пытался отношения наладить, особенно, когда Тёмка после лечения домой выписался. Хлебнул я тогда с ним, мама не горюй, глаз с него не сводил, за собой везде таскал, чтобы одного не бросать. В универе заставил восстановиться. Оставалось-то год всего доучиться. Тёмка потом в газетенку какую-то третьесортную устроился и до сих пор там торчит. И название какое-то дурацкое: «Оракул». Гороскопы, что ли, там клепает? Хотя по специальности Темка военный журналист; университет Минобороны закончил. Далеко мог пойти, а не одну колонку из года в год вести. Но, увы, свои мозги в чужую голову не вложишь, тем более, что сам покуралесил в юности не слабо.

Вообще, отношения с братом – отдельная тема, которой я старался не касаться. Пережили, забыли и дальше пошли. Из моего окружения только Стас Чупрасов знал о наших проблемах. Он считал, что мы оба виноваты.

– Оставлять его не надо было, Кирилл, – всплыли в памяти его слова. – Ты от горя на войну сбежал, когда родители погибли, а Артему некуда бежать было, вот он и сорвался.

Я не спорил с другом, ничего не доказывал, но он ошибался. Ни от какого горя я никуда не сбегал. Гибель родителей, вообще, к моему решению пойти в армию контрактником не имела никакого отношения. А ведь Стас именно о Тёмке поговорить вчера хотел.

Может, знал чего?

Теперь уже не расскажет.

– Мне нужна Божич Вероника Андреевна, – приблизившись к регистрационной стойке, произнёс я. Миловидная девушка в очках и белом халатике, дружелюбно улыбнулась.

– Кирилл Сергеевич? – она узнала мой голос. Симпатичная, но мне сейчас совсем не до знакомств.

– Да, добрый день, – опустил взгляд на табличку на ее груди: «Марина».

– Добрый день, – улыбнулась девушка. – Присаживайтесь пока, а я сообщу Веронике Андреевне, что вы здесь. – Она показал пальчиком в сторону кожаных больничных диванов, расставленных вдоль стены. – У нас есть кофейный аппарат, – сообщила любезная Марина.

– Спасибо, выйду на воздух, – хмуро кивнул. Лицо девушки обеспокоенно вытянулось. – Вернусь, – уверил я.

На самом деле мне адски хотелось курить. Кофейным аппаратом я все-таки воспользовался. Взял себе двойной эспрессо и вышел на улицу. Глаза слипались, несмотря на литр круто сваренного кофе с утра. Поспать удалось не больше пары часов. «Вечерняя тренировка» с подтянутой выносливой красоткой затянулась, я с трудом ее спровадил в первом часу ночи, а потом ненадолго задремал и … В общем, больше не уснул.

Спустившись с крыльца, я отошел в специально отведённое место, достал сигареты и закурил, игнорируя вибрирующий в кармане телефон. Разберусь с Артёмом, потом займусь своими проблемами. На какое-то время возьму все дела «Фемиды» на себя, а дальше видно будет. В конце концов, у меня есть незаменимая Элла Белевская. Справимся. Прорвемся.

Надо еще созвониться с бывшей женой Стаса – Жанной, хотя до ужаса не хочется. Может, ей понадобится моя помощь с похоронами. Больше родственников, кроме Жанны и сына, у Чупрасова нет. Мальчишку жалко…. Я помню, каким ударом для меня стала внезапная смерть родителей, а я был гораздо старше. Они попали в аварию, когда я на третьем курсе учился в Военной академии. Хотел пойти по следам отца. Он у меня суровый был – полковник, мать – учительница. Хорошо жили, скромно, по распорядку. А потом рухнуло все. Я академию бросил, ушел служить в армию и застрял там. Может и прав был Стас, не стоило оставлять Артема. Я думал, что взрослый парень, совершеннолетний, в универе учится, мозги на месте, а вон, чем закончилось.

Запивая горький вкус табака не менее горьким кофе, задрав голову кверху, я рассеянно смотрел на плывущие в синем небе облака сквозь тёмные стекла солнечных очков. Я гнал от себя тяжелые мысли, проглатывая всколыхнувшееся чувство вины вместе с остывшим эспрессо. Я никогда не был подвержен самобичеванию, иначе не продержался бы в армии пять лет. Я видел, как парни сослуживцы за один день седели, калеками становились, как сходили с ума, вешались и стрелялись, убивали и насиловали. Много, слишком много крови, ужаса, смертей. Выживает, сохранив рассудок только тот, кто умеет не чувствовать. Не сразу это приходит, закалка нужна. Не знаю, смог бы я бросить службу, если бы не последнее ранение. Не уверен. Круглосуточный стресс, смертельный риск, физическая нагрузка, режим многозадачности, выживание на грани возможностей в антисанитарных, нечеловеческих условиях. Как ни странно, мне все это помогало не свихнуться окончательно.

То, что приходило ко мне по ночам, казалось страшнее, чем война.

Бросив в железную урну истлевший окурок, хлопнул перевёрнутой пачкой по открытой ладони, собираясь достать еще одну сигарету.

– Кирилл Сергеевич? – раздался за моей спиной женский голос. Мелодичный, глубокий, сексуальный до мурашек. Я узнал его мгновенно и замер, испытав очередное потрясение. Что за трэш вообще происходит? Может, я все еще сплю? Или это у меня передоз и острая интоксикация?

Вероника Божич. В голове промелькнул калейдоскоп ярких, полузабытых воспоминаний. Огромные изумрудные глаза и темные длинные волосы, острые коленки и торчащие ключицы, размазанные ручьи туши на бледных щеках.

Вероника Божич… Лечащий врач моего брата, охренеть можно. Я не знал, какая у нее фамилия, ничего почти о ней не знал. В последний раз я видел Веронику за год до того, как окончательно бросил службу и ей самой тогда требовался психиатр.

Странно все это. Очень странно.

Мы были знакомы всего несколько часов, а я ее на всю жизнь запомнил. Не думал, что снова доведется встретиться. При таких вот обстоятельствах. Чертовски неловких обстоятельствах. Я более чем уверен, что она совсем не рада нашей встрече и у нее есть на то очень веские основания.

– Привет, – обернувшись, поздоровался я. Притворяться, что мы не встречались раньше – глупо, не по-взрослому. – Вероника? – я опустил подбородок, разглядывая все такую же хрупкую фигурку, собранные в аккуратный пучок на затылке тёмные волосы, настороженные, зеленые глаза. Моя реакция на нее тоже не изменилась. Восемь лет назад я не мог себя контролировать, но теперь был уверен, что справлюсь. И все же, и все же… я не мог от нее оторваться. Темные стекла солнцезащитных очков позволяли скрывать, как я нагло пялился. Я понимал, что это чертовски невежливо, но сдержаться не мог.

– Ты не изменилась, – сообщил слегка севшим голосом. Сунул пачку сигарет в карман брюк и снял, наконец, очки.

– Кирилл, – она напряженно кивнула, глядя на меня прозрачным изумрудным взглядом. – А ты очень изменился.

– Надеюсь, что в лучшую сторону, – я попытался пошутить, но прозвучало, как флирт. Вероника нахмурилась.

– Я тоже надеюсь, – холодно ответила она и указала в сторону главного входа в клинику. – Вернемся внутрь?

– Белые стены на меня давят. Может, поговорим здесь?

– В курилке? – скептически уточнила Вероника Божич, а я пытался мысленно подсчитать, сколько ей сейчас лет. Нехитрые арифметические действия выдали цифру двадцать шесть. Совсем юный психиатр и опыта, наверное, пшик. Но мне определённо нравилась ее фамилия. И она сама. Главное снова не натворить дел и держать руки подальше от молодого, соблазнительного доктора. И не только руки….

– Можно прогуляться по больничному парку, – предложил я. Она неопределённо пожала печами и я принял этот жест за согласие.

Мы пошли по выложенной плиткой дорожке, держась на достаточном расстоянии, чтобы не соприкасаться локтями. Ее каблучки глухо стучали, а я не мог ни о чем думать, даже о состоянии Артема и о причинах, что привели его снова в эту клинику. Я был напряжен, возбуждён и растерян. Я чувствовал себя идиотом; пару минут, несколько взглядов, и как один из пациентов клиники на героин, я мгновенно подсел на женщину, которая наверняка меня ненавидит.

– Я целый день на ногах, – присев на пустующую лавочку перед цветущей клумбой, произнесла Ника Божич. – Поговорим здесь! – я расположился рядом и она тут же отодвинулась. Я не стал комментировать, хотя осадок остался. Винить Веронику не в чем, сам виноват.

– Артема доставили поздно вечером, – мозгоправ сразу перешла к сути вопроса. – Без сознания. В очень тяжёлом состоянии. Скорую вызвали сотрудники бара, где он отдыхал. Артем был не один, но сопровождающие в больницу не прибыли. В его крови не нашли наркотических веществ. На этот счет можешь не волноваться. Вероятно, причина отравления в контрафактном алкоголе, ну, или слишком большой дозе. – Вероника говорила быстро, по существу, глядя прямо перед собой на засаженную пионами клумбу. А я смотрел на нее неотрывно, как заворожённый. Она нервничала, а я хотел к ней прикоснуться.

За спиной, по какой-то злой иронии, цвел куст жасмина и навязчивый запах его цветков мгновенно пропитал все мои поры, усиливая головокружение.

– Тёма не пьет много лет. Не представляю, что могло произойти. Он мне давно не звонил, – отозвался я, заметив, как над белоснежным воротничком халата на шее девушки быстро запульсировала голубая венка. И кожа у доктора Божич бархатистая, тонкая, словно фарфоровая. Профиль изящный, правильный. Нижняя губа немножко выступает, но это не портит ее. Наоборот, придает чувственности.

Мне снова чертовски захотелось прикурить.

– Завтра ты сможешь забрать Артёма, и он сам расскажет, что он праздновал. Сегодня его лучше не беспокоить, – ответила Вероника нейтральным тоном, упорно не глядя в мою сторону.

– Он под капельницами? – спросил я, наблюдая, как ветер шевелит выбившиеся волоски на висках доктора Божич.

– Да. Ему гораздо лучше. Сейчас он спит.

– Он тебя узнал? – я не мог не задать это вопрос, несмотря на то, что понимал его абсурдность. Тёма не мог не узнать Нику Божич.

– Разумеется, – кивнула она, опустив взгляд на свои пальцы, разглаживающие складки на подоле халата.

– Давно ты здесь работаешь? – немного помолчав, спросил я.

– Это допрос? – она, наконец, посмотрела на меня, раздраженно хмурясь.

– Нет. Я знаю, что ты ушла из универа, после того случая, – я попытался расслабленно улыбнуться. Не вышло. Я заблудился в мшистой темной зелени ее глаз. Увяз, как в колдовском болоте. Все происходило точно так же, как и в прошлый раз. Эта женщина источала какие-то особые флюиды, действующие на меня, как валериана на котов. Мне до боли захотелось облизать ее нижнюю губу. И ту, и другую. Я с трудом удерживал в голове нить разговора и даже забыл о тяге к курению. Она действительно отличный доктор. Избавила от одной зависимости, не моргнув глазом, даже не взглянув, зато наградила другой…. Гораздо более опасной для моего здоровья.

– Доучилась в другом месте. Сомневаешься в моей компетентности? – она неожиданно разозлилась и подозрительно сощурила глаза. – Думаешь, сюда взяли бы непроверенного врача?

Я ничего не ответил, не смог, я не услышал, не понял смысл вопроса. Я смотрел на нее, как истощенный путник на стакан с кристально-чистой водой. Мне нужен был глоток. Всего один. Меня качнуло в ее сторону. Я сам не осознавал, что собирался сделать. Чертов жасмин заполнил все мои рецепторы, я одурел, не иначе. Ника Божич отпрянула, выставив вперед ладонь. Но не дотронулась, а я бы хотел…

– Ты что делаешь? Пьяный что ли? – растерянно спросила она, отдвигаясь еще дальше. Ее пристальный взгляд прошёлся по мне, явно выискивая определенные симптомы.

– Нет. Я за рулем. Голова закружилась, – проговорил через силу и заставил себя отвести взгляд, помассировал виски, прикрыв глаза. – Это все жасмин. У меня на него аллергия, наверное.

– Ты про дерево за лавкой? – сухо уточнила Божич. Снова подумал, какой удивительно-красивый у нее голос. Я кивнул, не открывая глаз.

– Это не жасмин, Кирилл. Белый клематис. Он миндалём пахнет, – ответила Вероника. Я недоверчиво втянул воздух носом и действительно уловил слабый миндальный аромат.

– Странно… – пробормотал я и открыл глаза. – Эй… – вырвалось у меня изумленное восклицание.

Я огляделся по сторонам. Вероника Божич исчезла. Напрасно я всматривался в лица и спины гуляющих пациентов. Она словно сквозь землю провалилась вместе со своими звонкими каблучками. Или у меня снова галлюцинации, причем не только обонятельные, но и зрительные и слуховые? Еще немного и бредить начну. Как бы такими темпами до энуреза не докатиться.

Глава 4

В офисе «Фемиды» царил хаос и суета. Белевская набросилась на меня как только я переступил порог приемной. Атмосфера всеобщей скорби и подавленности била все рекорды.

– Чернов, ты меня с ума сведешь! Я не знала, что думать. Собиралась в полицию звонить! – кинулась ко мне перепуганная Эллочка. От волнения она забыла о субординации и о том, что мы не одни в офисе. Я бросил быстрый взгляд на заплаканную Оксану Мишину, личную помощницу Стаса. Девушка выглядела совершенно расклеенной. Я сочувственно кивнул и Оксана разрыдалась в голос.

– Иди домой, мы справимся. Даю неделю отпуска, – распорядился я.

– Спасибо, – девушка благодарно улыбнулась сквозь слезы и торопливо начала собираться.

– Кирилл Сергеевич, а кто работать будет? – опешила Элла.

– Пойдём, разговор есть, – взяв Белевскую за локоть, я повел ее к кабинету Стаса. Теперь уже бывшему кабинету Стаса. Мы делили его на двоих, когда я появлялся, чтобы решить вопросы, нуждающиеся в моем личном участии.

Я сел за его рабочий стол, Элла разместилась в кресле напротив. Мы какое-то время молчали, задумчиво глядя друг на друга. Она была в шоке. Никогда не видел Белевскую в таком разбитом состоянии.

– Следователь был? – спросил я.

– Был, – кивнула Элла. Открыла папку, которую успела прихватить из приемной и протянула мне. – Повестка тебе! – я взял, взглянул на назначенное время. Через пару часов надо выезжать. – И срочные документы на подпись, – положила папку на край стола, тяжело вздохнула, запустив пальцы в растрёпанные светлые волосы. – Ты, значит, в курсе, что Стас с собой покончил?

– Это следователь так решил? – удивился я, взял телефонную трубку и набрал внутренний номер. – Оксан, ты не ушла еще? Кофе принеси. Мне двойной эспрессо, Элле – латте без сахара.

– Ты думаешь, он случайно выпал? Черт, Кир, где ты был? Я так испугалась, – протянув руку, она схватила мое запястье. Я осторожно высвободился и откинулся на спинку офисного кресла.

– Я дома был, Элл. Напился и уснул. О том, что случилось, от соседей узнал. Я не видел ничего. Понятия не имею, как … – не договорил. В кабинет вошла Оксана с подносом в руках. Расставила напитки на столе и, попрощавшись, удалилась.

– Это какой-то кошмар. Я еще вчера утром с ним общалась. Ты тоже вроде ему звонил? – Элла вопросительно посмотрела на меня.

– Он хотел встретиться, но я так и не дошел.

– А тренировка?

– Проспал, – почти так и было.

– Понятно, – она явно не поверила, но объясняться и оправдываться не было ни малейшего желания.

– Элла, Стас хотел поговорить со мной об Артеме. Ты не знаешь, о чем именно? – спросил я и пристально посмотрел в глаза Эллы.

– Послушай… – она нахмурилась, наверняка собираясь мне соврать. Я поставил кружку на стол и, сложив локти, наклонился вперед.

– Артем в больнице сейчас, – серьезным тоном начал я. – В наркологический клинике под капельницами. Он напился до острого отравления. Это произошло вчера вечером. Артем в завязке семь лет. Ведет примерный образ жизни. Никуда не ходит, кроме редакции своей газетёнки. Скорая забрала его из бара, Элл. Артем не посещает бары. Он ботаник, заполонивший родительскую квартиру цветами в горшках; домосед, шарахающийся от людей. Единственные его друзья – это три ободранных кота и трёхпалая псина, которых он притащил с улицы. Я думаю, что Стас что-то знал, хотя я понятия не имею, откуда и какие у него могли быть дела с моим братом.

– Кир, Стас просил тебя не посвящать. Точнее, это Тёма просил… – начала мямлить сконфуженная Элла. Я изумленно уставился на нее, чувствуя, как задергались желваки на скулах.

– Говори! – стиснув челюсть, приказал я. Белевская снова вцепилась в свои волосы.

– Ты зря Оксану отпустил, она больше знает, – выдохнула Элла.

– Понадобится – верну. Говори, что знаешь ты! – резко бросил я.

– В общем, полгода назад Артем обратился к Стасу. Сделал заказ, но попросил не вводить тебя в курс дела. Я и Оксана присутствовали при разговоре.

– Какой заказ мог сделать мой брат в детективном агентстве? – спросил раздраженно. – Решил найти себе еще пару безногих питомцев?

– Не передергивай, Кир, – поморщившись, попросила Элла. – Артем спросил, работаем ли мы с коллекционерами, предметами искусства, антиквариатом, ну и прочей херней, которую богатеи-эстеты обычно собирают и друг перед другом этим хламом хвастают.

– Работаем, – на автомате подтвердил я.

– Компьютер включи его, – она кивнула на закрытый ноут. Я быстро исполнил.

– Там есть папка на рабочем столе в нижнем правом углу. Так и называется «Артём Чернов», – продолжила инструктировать меня Белевская. Похоже, впервые в жизни мы поменялись местами. Я щёлкнул по озвученному значку пару раз. – А теперь открой графический файл, – снова ударил по клавиатуре. Сердце ухнуло в пятки, когда на весь экран загрузилось разделённое на две половины изображение. Аверс и реверс золотой монеты, точь-в-точь идентичной той, что я нашел на балконе Чупрасова, под его стулом, с которого он сиганул, с высоты двадцать третьего этажа без ведомых на то причин.

– Видишь? – спросила Элла.

– Да. Монета, – глухо отозвался я и меня снова охватило ощущение сюрреалистичности происходящего.

– Да, верно мыслишь. Золотой древнеримский динарий. Профиль императора Тиберия на аверсе, богиня Виктория – на реверсе. Если кратко: датируется 30 годом нашей эры, чеканились в Александрии. В обращении использовались вплоть до средних веков. Артем попросил найти семь таких, которые находились бы в одной коллекции и у одного человека.

– Что за бред? – кровь отлила от лица. Мой мозг отказывался подчиняться и строить какие-то логические схемы. Какой-то балаган безумия.

– Это не бред, Кир, – покачала головой Элла. – Самое интересное, что Стас нашел монеты. Точнее, не он один, – осекалась Белевская и я вопросительно взглянул на нее. Она быстро пояснила. – Пришлось Юматова напрячь с его связями. Оксана лично переписывалась с продавцом. Она у нас полиглот, четыре языка знает, включая французский. В общем, нашли все семь монет в частной коллекции разорившегося французского миллионера Пьера Лорана. Монеты ему достались по наследству от отца, тому от деда, который выкопал их во дворе дома в Лионе. За время электронного общения Оксана выяснила кое-что странное.

– Что еще может быть более странное? – с сарказмом спросил я.

– До смерти своего отца Пьер был успешным бизнесменом, ворочал миллионами, а когда получил наследство, дела резко пошли на спад; жена умерла, сестра утонула. Короче, он начал распродавать имущество в пользу бедных, заделался в меценаты, ударился в религию. Оксана решила копнуть глубже и узнала, что отца Пьера постигла в свое время похожая участь. У него имелась своя пекарня, которая сгорела дотла, когда тот стал счастливым обладателем золотых монет. Погибли люди. И он тоже собирался сбыть монеты с рук, но не успел. Скоропостижно умер, – Элла сделала непродолжительную паузу. – Какая-то жутковатая история, Кир.

– Проклятое золото римлян, – мрачно выдохнул я. – А если серьёзно, то зачем Артему сдались эти монеты?

– Понятия не имею. Это ты у него спроси, – передернула плечами Элла.

– И сколько стоит коллекция? – ощущая растущее внутри гадостное предчувствие, спросил я.

– Сто пятьдесят тысяч долларов, – озвучила Белевская. У меня дар речи пропал. – Пять Лоран скинул, – решила добить Элла. Я перевел в уме доллары в рубли и мне стало еще хуже. Десять миллионов нашими, деревянными.

– Хочешь сказать, что Тема купил монеты? – недоверчиво уточнил я. Элла утвердительно кивнула.

– Да, купил.

– Ты сейчас шутишь? – резко севшим голосом спросил я.

– Нет, – отрицательно качнула головой Белевская. – Не шучу. Француз выставил счет, Артем оплатил. Монеты должны были доставить со дня на день по адресу Стаса. Я думаю, что именно об этом Чупрасов хотел тебе сообщить. Может быть, что-то пошло не так….

– То есть ты не в курсе, доставили монеты или нет? – озвучил я возникший вопрос. Элла снова тряхнула головой.

– Так узнай, – рявкнул я и она нервно вздрогнула.

– Я пыталась несколько раз и Оксана тоже. Аккаунт этого Пьера удален, – пропищала испуганным голоском.

– Ты сейчас прикалываешься, да? – я недоверчиво всмотрелся в побледневшее лицо Белевской. Она отвела взгляд, закусила губу.

– Послушай, рано делать выводы. Поговори с Артёмом. Может, монеты уже у него, – осторожно предположила Элла.

– И Чупрасов не удосужился поинтересоваться, откуда мой брат, зарабатывающий копейки в низкопробной газетёнке, нашел десять гребаных миллионов? – зарычал я, отказываясь верить, что люди, которым я доверял, провернули за моей спиной подобную аферу.

Они свихнулись тут все, что ли?

– Кир, я уверена, что Стас его спрашивал, – продолжала мямлить Элла, падая в моих глазах все ниже. – Вы же друзья. Были. И если бы Стас заподозрил что-то неладное, то позвонил бы тебе первому.

– Хочется в это верить, – мрачно отозвался я. Мне жутко захотелось встряхнуть эту идиотку и объяснить, кто главный босс в трех компаниях, со счетов которых ей ежемесячно перечисляют премиальные.

Я, бл*дь, первым должен узнавать, что происходит. Тем более, когда дело касалось моего брата и огромных денег, которых он сроду в руках не держал. Я даже коммуналку до сих пор за родительскую трешку в Чертаново оплачиваю, хотя давно отказался от своей доли в ней.

– Ладно. Завтра выясню у Артёма, что за петух его в темечко плюнул, а потом мы вернёмся к этому разговору. И Юматова напряги. Пусть снова займется Лораном, – приказал я. Если честно я не знал, что мне это даст. В отличие от Белевской, я был уверен, что монеты Чупрасову доставили вовремя. Он видел их, держал в руках. Одна из монет сейчас лежала у меня в спальне в прикроватной тумбочке. Вопрос в том, где остальные? Версия с самоубийством Стаса казалась все сомнительнее. Тем более что в деле появился мотив.

Десять миллионов, семь золотых динариев, незапертая дверь, закатившаяся под стул монета. Никаких следов взлома и борьбы… Спину сковал ледяной озноб. Последний факт говорит о многом. Чупрасов знал убийцу. Но даже если и так… Мужик с его комплекцией и физической подготовкой даже под дулом пистолета не полез бы на стул и не стал прыгать. Он бы боролся до конца. Умер бы с пулей в голове, но не с мозгами на асфальте. И опять же – никаких следов постороннего присутствия в квартире. От разговора со Стасом по телефону и до моего прихода прошло пятнадцать минут. Пельмени свариться не успели. Что могло случиться за это время? Что?

– Ты говорила следователю о монетах?

– Нет, зачем? – удивилась Элла. И резко побледнела, губы дрогнули в нервной улыбке. – Ты же не думаешь, что из-за них могли Стаса…

– Если сообщишь полиции, то под подозрением окажется каждый, кто участвовал в этом деле. Понимаешь? Начнут с Артема. А потом пойдут по всей цепочке. Сумма огромная, Элла. И за меньшее убивают. Кто еще знал, что Стасу должны доставить коллекцию?

– Я уже сказала. Юматов, я, Стас, Оксана и Артем. Никто из них не стал бы…

– Конечно, нет. Но любой из вас мог кому-то проболтаться.

– Я точно не говорила. Да, я и думать забыла про эти монеты. Что теперь делать, Кир?

– Помалкивать и работать, Элл. Иди, трудись, а я тут разберусь, документы подпишу. Потом уеду к следаку и не вернусь сегодня. Промурыжат часа два-три, не меньше, а у меня голова кругом. Все равно ничего не соображаю. Поэтому давай, приходи в себя. Некогда расслабляться. И с Юматовым меня соедини. Сам с ним поговорю. Еще пришли мне краткий отчёт по «Зевсу» и свяжись с Лихачевой, пусть зайдет через час, ей завтра без меня новый филиал Юпитера открывать. Составишь компанию девушке.

– Терпеть ее не могу, – сморщилась Элла. – Лучше бы меня на ее должность поставил. У нее даже образования нормального нет.

– А ей оно и не нужно, – сухо отрезал я. – Она – бывшая профессиональная спортсменка, в олимпиадах участвовала. У нее связи полезные есть, Элл. А насчет образования. Вспомни, как я юрфак закончил, появлялся там два раза за четыре года. Первый раз документы отнес, второй – диплом забрал.

– Ну, тебе-то точно только бумажка нужна. Голова и без дипломов варит. А Ритка Лихачева – тупая, как пробка, – продолжала плеваться ядом Белевская.

– Хватит, а? – раздраженно посмотрел на девушку. – Завязывай, я это не люблю.

– Что хватит? Думаешь, я не знаю, что она к твоему дому уже дорожку протоптала, еще и своих подружек-потаскух поставляет, – Элла окинула меня злобным взглядом. Вот же сука. Все знает. Где не надо она очень догадливая.

– Где ты опять сплетен наслушалась? – невозмутимо спросил я.

– Вот во время тренировок и наслушалась, Кир. Тебя там часто обсуждают. Открыл себе бордель халявный, да?

– Иди работай, Элла, – приказным тоном буквально послал я Белевскую.

* * *

С Ванькой Юматовом мне поговорить так и не удалось. Выяснилось, что он оформил трехдневную командировку вместе с группой монтажников. Уехал устанавливать систему безопасности в коттедже крупного клиента, в дремучем каком-то поселке подальше от московской суеты. Ванька решил лично проконтролировать. Похвальное рвение. Увидит пропущенный вызов, перезвонит. Устрою ему допрос с пристрастием.

Быстрее и приятнее всего получилось решать вопросы с Маргаритой Лихачевой, исполнительным директором сети фитнесс-центров «Юпитер». Я, кстати, познакомился с ней в спортклубе, в котором сам когда-то занимался. Провели вместе пару горячих часов, но уже за стенами клуба. Потом снова встретились и повторили. Бешеная оказалась девчонка, голодная до секса. Пока мы с ней оттачивали приемы из Камасутры, мне пришла мысль открыть свой фитнес-центр. Когда идея заработала, пригласил Марго, а она привела многочисленных подписчиц из своего инстаграмма, подруг и коллег. Сама Марго уже не выступала на соревнованиях, но, как я и сказал Элле, связи остались. Так что у моего решения назначить Лихачеву заместителем, имелся определённый расчет. К слову, Белевская не зря бесится. С Марго у нас до сих пор иногда случались совместные «тренировки», и вчерашняя красотка без имени действительно подружка Лихачевой. Но только Рита никого мне не поставляет. Тоже бесится от ревности. Они сами приходят, а я не отказываюсь. Только идиот пошлет лесом красавицу с прокаченной фигуркой и тугой задницей.

Разобравшись с рабочими вопросами, я поехал в отделение к следователю и проторчал там около трех часов. Как и предполагал, следствие рассматривает единственную версию – самоубийство и сучит ногами, как мечтает сдать дело в архив. Разумеется, своими подозрениями о возможной краже монет и убийстве, я делиться не стал, иначе затаскали бы всех. Начали бы с Артема. Хотя, если мыслить логически, зачем ему, собственно, оплаченные монеты воровать?

На кой хер они ему вообще сдались?

Где мелкий засранец денег взял?

Может, кассу в своей газетенке ограбил? Тридцать лет, а ума так и нет. Хотя, чему я удивляюсь? Тёмка всегда с придурью был. Маленький всех бездомных собак и кошек из двора в дом тащил. Да и другое зверье тоже. Придешь вечером, а мать в обмороке. Артём крысу приволок или ворону с перебитым крылом. Хорьки, ежики, воробьи, ужи – кого у нас только не было. Отец, конечно, пресекал все Тёмины чудачества в жесткой форме. Скажет, как отрежет. Все по струнке ходили. Думали не человек, а скала… Лет в десять Тёмка на подоконнике в своей комнате целую оранжерею развел, говорил, чем больше растений, тем чище воздух. Тогда же этот гребаный жасмин с его прилипчивым запахом появился. Сначала в горшках на подоконниках, а потом проник глубже… Мои приятели: Ванька Юматов и Стас, когда в гости заходили, подшучивали над Темкой, что сейчас на цветах потренируется, а потом марихуану выращивать начнет. Как в воду глядели. Только Тёма с травкой заморачиваться не стал и сразу с тяжелых наркотиков стартанул и закончилось все двухмесячным лечением.

Пока из отделения полиции домой ехал, столько всего вспомнилось из нашего детства с братом. Мы не ссорились, мирно сосуществовали, но словно в разных измерениях. Один раз только столкнулись. Да так что у меня шрам под бровью остался. Тонкий, белый, замывшийся, с годами незаметный почти, но я знаю, что он там есть и когда бреюсь у зеркала, всегда невольно вспоминаю об обстоятельствах его появления. Хотя мое тело покрыто сплошными шрамами и рубцами, именно этот шрам до сих пор вызывает неприятные ощущения и со временем они не смазываются, не исчезают. А теперь ещё и причина столкновения снова возникла в наших жизнях.

Как тут не чокнуться?

И какого хрена, спрашивается, я вместо того, чтобы домой ехать, опять к наркологическому центру прикатил? Нет бы до завтра отложить, послушать рекомендации доктора Божич, или я здесь именно из-за нее? С самого утра, как увидел ее лицо, так и маячит перед глазами. Гоню прочь, а оно снова появляется. И понять не могу, что в ней особенного. Были у меня бабы красивее намного и без заморочек всяких и сложностей, ни уговаривать, ни дважды просить не приходилось. Я люблю, когда просто, понятно и взаимоприятно. А с Вероникой Божич так не получится. Начали мы не очень, а такие, как она, второго шанса не дают.

Не знаю, судьба это или случайность очередная, но я еще припарковаться не успел, как причина моих фантазий материализовалась. Выпорхнула из стеклянных дверей клиники и сбежала по ступенькам. Чуть было мимо не проскочила. Без халатика Верника Божич мне еще больше понравилась. Бежевые брючки, кремовая блузка. Сумочка через плечо, туфельки на шпильке, темные волосы густой волной по плечам.

Оглянулась, когда я посигналил и застыла, как изваяние, словно приведение увидела. Узнала сразу, это я по изумленному выражению лица понял. Не ждала меня доктор Божич, да я и сам не собирался… Опустив стекло, улыбнулся одной из своих безотказных улыбок. Ника прищурилась и, скрестив руки на груди, сделала несколько шагов вперед, но не дошла, остановилась на расстоянии десяти метров.

– Ты что здесь делаешь? – подозрительным тоном спросила девушка.

– Тебя жду.

– Врешь.

– Вру, – улыбнулся шире, она не среагировала, продолжая сверлить меня неприязненным взглядом. – Решил не ждать до завтра. Много вопросов к Тёмке накопилось, – пытался объясниться я. Она сразу немного расслабилась. Я наоборот напрягся.

– А его нет. Он не позвонил тебе? – удивленно спросила Ника, поставив меня в еще больший ступор. Как это «его нет?».

– Нет. Ты же говорила, что завтра…

– Кирилл, мы не имеем права против силы удерживать. Он подписал отказ от лечения и уехал домой, – не дав мне договорить, пояснила Божич. Ее взгляд встревоженно скользнул по моему лицу.

– Черт, – вырвалось у меня. Я ослабил петлю галстука и озадаченно потер подбородок, скользнув рассеянным взглядом по Веронике. – Подвести тебя?

– Нет, я на метро, – быстро сказала она. Я другого и не ожидал.

– Вероник, мне несложно. Правда. Давай подброшу? А потом к Артёму поеду.

– Это плохая идея, – прямо и предельно честно проговорила Божич. Я отчасти согласен, но все во мне бастовало против того, чтобы отпустить ее сейчас.

– Боишься меня? Или муж ревнивый?

– Это ты так аккуратно пытаешься выяснить замужем ли я? – проницательно усмехнулась девушка.

– Кольца-то нет, – ответил я.

– Я не замужем, но тебе не светит, – самоуверенно заявила Божич. – У меня память хорошая, – добавила она. Мне определённо нравится ее откровенность.

– А если я извинюсь?

– Не сработает.

– Восемь лет прошло, – напомнил я.

– Моя практика, в которой ты не так давно усомнился, показывает, что люди крайне редко меняются в лучшую сторону, – голосом отъявленного мозгоправа проскандировала доктор Божич.

– Ты работаешь с наркоманами и алкоголиками. А я адекватный.

– Поверить тебе на слово? – склонив голову на бок, скептически спросила Божич. – То, что ты сменил солдатскую робу на деловой костюм, еще ничего не значит.

– Ты же психолог. Должна видеть людей насквозь, – иронизировал я.

– Ты не мой пациент, Кирилл, – холодно заметила Вероника.

– Я могу записаться на консультацию? Прямо сейчас?

– Только через регистратуру, – уголки губ девушки дрогнули в неуверенной улыбке и я понял, что мы почти договорились.

– Садитесь, док, обещаю вести себя прилично, – я распахнул дверцу с противоположной стороны. Помешкав пару секунд, Вероника решилась. Обошла машину и села на соседнее сиденье. Вместе с ней в салон ворвался запах септика и тонкий аромат женских духов с узнаваемыми нотками жасмина. Странно, но сейчас они не вызывали отторжения. Напротив, я надышаться не мог.

– Куда едем, док? – спросил я, мягко трогаясь.

– Ориентируйся на метро Смоленское, – ответила Вероника, пристёгиваясь и поправляя волосы. Я ушам не поверил, удивленно присвистнув.

– Мы почти соседи, от моего дома до Смоленского пару минут. В окно видно.

– У меня квартира на Новинском бульваре, это чуть дальше, – сдержанно уточнила Божич.

– Охренеть, в десяти минутах живем и ни разу не столкнулись, – а вот это нереальное совпадение.

– Москва, – пожала плечами Вероника, глядя в окно, а я то и дело – на нее. Утреннее наваждение не отпустило, а наоборот усилилось.

– За дорогой следи, – резко произнесла Ника. – Будешь пялиться, попрошу остановить и выйду.

Я решил не искушать судьбу и попытался полностью переключиться на процесс вождения. Это оказалось непросто, чертовски непросто. Девушка, от которой у меня срывало крышу, сидела на расстоянии вытянутой руки, но я точно знал, что если хотя бы пальцем ее трону, то она больше никогда со мной не заговорит.

– Ты с родителями живёшь? – спросил я, чтобы заполнить напряженную паузу. Она отрицательно качнула головой, и я глубоко вдохнул пьянящий аромат, пытаясь припомнить, когда в последний раз был возбужден до алых пятен перед глазами и болезненных ощущений в паху. Ответ меня не порадовал. Это случилось ровно восемь лет назад. Точно такое же внезапное, запредельное умопомрачение. Я тогда сам не смог сдержать разбушевавшиеся гормоны под контролем. Меня остановил Артем. Я должен быть ему благодарен и Вероника тоже. И не важно, что сначала я избавил Веронику от домогательств троих пьяных придурков – в ее памяти навсегда останется мое последнее действие, а оно мало отличалось от намерений предыдущих обидчиков.

– Одна. Я сирота, – ответила Ника абсолютно бесстрастным голосом.

– Я тоже, – отозвался глухим тоном.

– У тебя брат есть, – девушка тяжело вздохнула. – А у меня никого. И не было никогда.

– Ты из приюта? – бросил на нее быстрый взгляд, она снова кивнула.

– Я не знал. Наверное, это тяжело?

– Не знаю, я по-другому не жила. Мне кажется, тяжелее, когда тебя близкие разочаровывают и предают.

– Ты это к чему? Из-за того, что Тёма мне не позвонил? У него своя жизнь, у меня своя.

– Я ничего не сказала, а ты оправдываться начал. Значит, чувствуешь свою вину.

– Ты сейчас психолога включила?

– Нет, ты сам заговорил о семье. Поддерживаю разговор.

– Скажи, а Тема ничего тебе не говорил?

– О чем? – боковым зрением я увидел, как Вероника повернулась и посмотрела на меня, но, запомнив ее предупреждение, продолжил следить за движением.

– Ну, почему он напился, – уточнил я.

– Кирилл, все, о чем я разговариваю с пациентом, является врачебной тайной, – сухо напомнила доктор Божич.

– А как он, в целом? В порядке?

– Физически – да, психологически нуждается в помощи. Но я повторюсь, что удерживать его против воли мы не имели права.

– Он был влюблен в тебя, – зачем-то ляпнул я и тут же пожалел о своих словах.

– Мы не обсуждали это вопрос, – нейтрально ответила Ника, бросив на меня внимательный взгляд. Я ощутил его кожей, как прикосновение. – Кирилл, я начинаю подозревать, что ты тоже нуждаешься в психологической помощи.

– Я просто осведомился, потому что волнуюсь за него.

– А мне кажется, что причина не в этом.

– А в чем?

– Ты скажи.

– Ты меня пошлешь.

– Рискни и проверим.

– Если я приглашу тебя куда-нибудь – пойдешь? – немного волнуясь, словно какой-то школьник, поинтересовался я. Повернув голову, быстро посмотрел в непроницаемое лицо девушки.

– Нет, – коротко и категорично отрезала она.

– Я же говорил, – упавшим голосом промолвил я. Ника по непонятной мне причине внезапно развеселилась.

– Но не послала же! – как-то слишком радостно заметила доктор Божич.

– Почему – нет? – серьёзным тоном спросил я. Ответ, конечно, мне известен, но я, как конченый мазохист, хотел услышать его из ее уст.

– Не начинай. Ты сам прекрасно понимаешь, почему, – строго отозвалась девушка.

– Слушай, Вероник, я был не в себе, – сбивчиво начал я и почувствовал, как она напряглась, закрылась. Лучше бы промолчал, идиот, но меня понесло дальше. – Только из госпиталя выписался. Контузия, ранение серьёзное еще и выпил немного.

– Ты сейчас себе оправдания ищешь?

– Нет, хочу извиниться, – искренне сказал я. Пусть не поверит, но попытаться стоило.

– Не похоже, – не поверила.

– Я повел себя, как гондон, Вероник, – продолжил я посыпать голову пеплом и каяться в грехах. – Поверь, это был первый и единственный случай в моей жизни.

– Мне от этого не легче, но я принимаю твои извинения, – ответила она. Теперь не поверил я.

– А приглашение?

– А приглашение по-прежнему – нет! – категорично заявила Вероника, лишив меня малейшего шанса. – И давай закроем тему. Я устала, ехать еще долго. Наговорилась за день до тошноты.

– Понял. Молчу, – вздохнул я, чувствуя, как градус и без того нерадостного настроения упал до минусовой отметки. Вероника снова отвернулась и откинулась на сиденье. Через пару минут она задремала, а я ей по белому завидовал. Не знаю, как долго мне удастся поспать этой ночью.

Я почти подъехал, когда тишину в салоне нарушила резкая трель моего мобильника. Я узнал мелодию, взглянул на не шелохнувшуюся Веронику и, сунув в ухо наушник, принял вызов.

– Слушаю, Элл, – вполголоса ответил я.

– Ты дома? – без всяких предисловий спросила Белевская.

– Нет, в дороге. Что ты хотела?

– Можно я приеду?

– Я не знаю, когда буду. Я к Теме собираюсь ехать. Сама знаешь, сколько от Арбата до Чертаново.

– Мне не по себе, Кир. Жутко как-то. Давай ты ко мне приедешь, как освободишься?

– Ну что ты как маленькая? У тебя подруг нет, что ли? Позови кого-нибудь?

– Я тебя хочу, а не подруг.

– Элла…

– Пожалуйста, Кир. Я тебя никогда ни о чем не просила.

– Это неправда.

– Хорошо просила, но сегодня очень нужно. На душе погано, не представляешь, как сильно.

– Я подумаю, – ответил я неуверенным тоном. Почему же не представляю. Очень даже представляю. Погано ей, потому что один из любовников с крючка сорвался, а я так и не узнал, кто из нас был вторым вариантом.

– Но ничего не обещаю. Пока, Элл! – закончил разговор, бросил быстрый взгляд на Веронику. Она уже не спала и тоже на меня смотрела. Задумчиво, сосредоточенно, изучающе. У меня мурашки по телу побежали. Она ничего не сказала и отвернулась. Мы как раз въезжали в ее двор. Время пролетело быстро – я даже не заметил. Как теперь новый повод придумать, чтобы встретиться еще раз?

– Какой подъезд? – хрипло спросил я.

– Третий, – она показала пальчиком. – Вон там останови. До дома было не обязательно везти. Я бы добежала.

– Мне несложно.

Я притормозил у подъезда и решительно повернулся к девушке всем корпусом.

– Вероник. Может…

– Нет, – быстро ответила она и, отстегнув ремень безопасности, взглянула мне в глаза. Я дышать перестал, сердце в груди остановилось, потерялся в её зрачках, как в омут упал. Мышцы одеревенели, горло задрало, в голове туман, черный, едкий, как дым от костра. Я только сейчас заметил, что радужки у нее разного оттенка. Безумие какое-то, еще утром темно-зелеными казались. Может, это уличное освещение восприятие искажает?

– У тебя глаза разные, – пробормотал я, сделав наконец глубокий вдох.

– Я линзы обычно ношу, выравнивающие цвет. Вечером снимаю. По-научному это явление называется гетерохромия. Не самая приятная особенность. Не всем комфортно смотреть в глаза человеку с разными по цвету радужками, – ответила Ника Божич, закидывая на плечо свою сумочку.

– Мне нравится, – тряхнул головой я, наблюдая, как словно в замедленном режиме она отвернулась и протянула руку, чтобы открыть дверцу, собираясь сбежать от меня. Подавшись импульсу, я схватил ее за тонкое запястье, удерживая на месте. Вероника, вздрогнув от неожиданности, резко обернулась. Пальцы жаром обдало в том месте, где с ее кожей соприкоснулись. И снова все поплыло вокруг, кроме глаз ее глубоких, как две бездны.

– Отпусти, – приказала она требовательным тоном. Ни капли страха не промелькнуло на разгневанном лице.

– Я совсем тебе не нравлюсь? – спросил глухо и как мне самому послышалось – с отчаянием.

– Нравишься, – неожиданно огорошила меня Ника Божич. – Но это только еще больше все усложняет, – она выдернула запястье, потирая его, хотя я уверен, что не сильно сжимал. – И тебя другая женщина ждет.

– Она никто, – вырвалось у меня и сразу неловко стало. Белевская, может и сука, каких поискать, но хорошего для меня немало сделала. Не заслужила она, чтобы я так о ней отзывался.

– Тогда скажи ей об этом, – холодно ответила Вероника и вышла из машины, хлопнув дверью.

Положив руки на руль, я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в подъезде. Сердце бешено колотилось, пальцы мелко дрожали, а я улыбался, как полный идиот. Она сказала, что я ей нравлюсь. Остальное не услышал. Приоткрыв окно, я закурил, смеясь над собственной глупостью. Тридцать четыре года мужику, а он лыбится, как последний кретин, потому что девушка сказала, что он ей нравится. Совсем кукушка поехала.

Глава 5

«Гнев человека – страшное, противоестественное явление в человеке; оно возбуждается часто в сердце… по причине самолюбия…»

(Иак 1,20)

В металлической емкости желто-оранжевые языки пламени уничтожали последний клочок почерневшей бумаги. Серый дым поднимался от горстки пепла и вырвался в раскрытое настежь окно. Элла Белевская курила длинную дамскую сигарету и задумчиво вертела в пальцах золотую монету. Она разглядывала ее со всех сторон, стряхивая пепел в дымящуюся посудину и пыталась понять, кто именно решил поглумиться над ней.

Вернувшись домой, после выматывающего рабочего дня, девушка обнаружила в почтовом ящике пустой конверт, внутри которого нашла одну из монет пропавшей коллекции. События последних дней полностью выбили ее из колеи. Она не понимала, что происходит. И ей впервые было страшно.

А страх…, страх он разным бывает. Элла никогда не боялась темноты, плохих снов или одиночества. Ее пугали совсем другие вещи. Иногда люди, порой, неизвестность завтрашнего дня. Чаще всего – уходящие годы и упущенное время. Она боялась не успеть пожить так, как всегда мечтала. Красиво, ярко, со вкусом. Она боялась не добиться успеха. Боялась так и остаться недооценённой марионеткой, слепо выполняющей приказы, палочкой-выручалочкой при самодовольном боссе, который от скуки иногда позволяет ей остаться у него на ночь, но только с субботы на воскресенье.

Элла до жути боялась, что навсегда застрянет на этом этапе, а потом покатится вниз, когда вдруг ее услуги перестанут устраивать Кирилла Чернова. Разумеется, его компания не единственная в Москве, но она потратила на него слишком много времени, чтобы так просто сдаться и отойти в сторону.

Первые два года совместной работы она пребывала в блаженных иллюзиях, будто у нее с Черновым могло что-то сложиться, склеиться. Дура набитая. Элла сейчас смеялась над своей наивностью. Она была для него всего лишь инструментом, удобным и многофункциональным, не задающим лишних вопросов и исполняющим любые пожелания.

Конечно, ее труд оплачивался. Чернов никогда не скупился, если Элла обращалась к нему с незначительными просьбами. Но Белевская не умела довольствоваться малым, она рассчитывала получить больше, чем хороший оклад вместе с премиальными, и редкий, неплохой секс с руководителем. Если быть точной, с двумя руководителями. Она хотела получить благодарность, признание, карьерный рост, официальный статус жены. Элла даже на Стаса была согласна, но и этот ее тупо имел и использовал. Как ни странно, но по отношению к Чупрасову, Белевская не испытывала такого испепеляющего гнева, как к Чернову. Возможно потому, что отчасти Стас разделял чувства. Только Чупрасовым двигал не гнев. Ему в принципе не за что было ненавидеть друга, который доверил ему одну из своих компаний. Стас ощущал нечто совсем другое. Зависть, разрушающую и откровенную зависть. С самого детства находиться рядом с Черновым и всегда оставаться в его тени – действительно было непросто для такого самолюбивого и гордого парня, как Чупрасов.

Элла была поверхностно знакома с бывшей женой Стаса – Жанной. Она появлялась в офисе, когда приходила за алиментами или привозила сына. Белевская пару раз вместе обедала с этой стервой и узнала много интересных фактов. Оказалось, что Чупрасов не хотел уходить из полиции, когда Кирилл занялся бизнесом и стал предлагать другу детства присоединиться. Жанна взяла ситуацию в свои руки и изводила мужа истериками. Ставила Чернова в пример, обзывая Стаса неудачником. Тупая тактика, но Жанна не блистала умом и в итоге осталась ни с чем. Пока Стас упирался и думал, его жена попалась с поличным на измене. В итоге Чупрасов все-таки ушел в бизнес, а Жанна получила развод. Теперь вместо неплохих алиментов она будет получать пенсию по потере кормильца. Но, возможно, Чернов подсуетится и поможет вдове. Элла скривила губы, сжимая монету в кулаке. Может еще и утешит, хотя вряд ли. У Чернова все нормально со вкусом, и Жанна – не его формат. Иногда Элла искренне недоумевала, как будучи рациональным и расчётливым, хладнокровным сукиным сыном, Кирилл Чернов мог оставаться таким слепым?

И таким удачливым.

Даже сейчас не его жизнь пошла под откос первой. Элла затушила сигарету и взяла новую. Ее потряхивало от озноба. Она нервничала, ощущая растущую внутри нездоровую тревогу. А еще этот жуткий нетипичный страх. Ледяной, неприятный, цепкий, холодком разливающийся по венам. Она лихорадочно размышляла, что может означать посылка из почтового ящика и не находила ни одного логичного объяснения. Когда в распахнутое окно заглянула ночь, ей стало совсем не по себе, но она гнала прочь суеверные страхи, пытаясь сконцентрироваться на текущей проблеме.

Первоначальный идеальный и тщательно продуманный план, который они со Стасом готовили несколько месяцев, треснул и разбился, как хрустальная ваза. Ее по-прежнему съедал гнев, направленный на главного виновника происходящего – Кирилла Чернова. Она не зря ему рассказала о заказе его полоумного брата. Элле необходима была реакция Кирилла на новость. Она бы поняла, что Чернов в курсе и устроил свою личную вендетту.

Но Кир ничего не знал. Белевская заметила это по откровенному изумлению и неверию в его глазах. Наблюдая, как впервые с лица Чернова сползла маска самоуверенного ублюдка, Элла испытала непередаваемое удовлетворение. Даже если она проиграла и завтра все вскроется, а она сама отправится за решётку, ей все-таки удалось частично выполнить план – превратить идеальную жизнь холёного сукина сына Кирилла Чернова в кромешный ад. Пусть помучается, побесится, пребывая в неведении. Поймет каково это – жить в безумном ритме, хватаясь за любую возможность и при этом пытаясь сохранить трезвость ума, проглатывая пренебрежительное отношение.

Девушка усмехнулась через силу. Внезапно захотелось встать и закрыть окно, в которое с вечерними сумерками проникали мелькающие по стенам расплывчатые тени и посторонние шорохи. Белевская напряженно озиралась по сторонам, спину и затылок сковало холодом и появилось стойкое ощущение, что за ней кто-то наблюдает, всматривается, изучает, выжидает…

– Я совсем спятила, – тряхнула головой Элла, пытаясь рассмеяться в лицо своим страхам, но они не уходили. Тени в углах кухни становились гуще и плотнее, удлиняясь, и замыкая освещенный настенным светильником круг. Дрожащими пальцами девушка потянулась к выключателю, чтобы зажечь еще один. Вспыхнув, второй светильник замелькал и погас. А потом и первый несколько раз моргнул… Сердце девушки бешено заколотилось, она схватила телефон, который лежал на столе и набрала номер Чернова. Сама не понимала, почему звонила именно ему. Непреодолимый и в то же время непроизвольный порыв.

– Слушаю, Элл, – ответил Кирилл, как ей показалось, с раздражением. Элла выдохнула, услышав человеческий голос и снова пугливо скосила взгляд в сторону темного угла возле раковины. На лбу выступили холодные капельки пота. Ей показалось… Нет, там никого не может быть.

– Ты дома? – нервно спросила Элла.

– Нет, в дороге. Что ты хотела?

– Можно я приеду?

– Я не знаю, когда буду. Я к Теме собираюсь ехать. Сама знаешь, сколько от Арбата до Чертаново.

– Мне не по себе, Кир. Жутко как-то. Давай ты ко мне приедешь, как освободишься?

– Ну, что ты как маленькая? У тебя подруг нет, что ли? Позови кого-нибудь.

– Я тебя хочу, а не подруг.

– Элла…

– Пожалуйста. Кир. Я тебя никогда ни о чем не просила.

– Это неправда.

– Хорошо, просила, но сегодня очень нужно. На душе погано, не представляешь как.

– Я подумаю. Пока, Эл. – И сукин сын бросил трубку.

– Ублюдок, – прошипела Элла. Ее уже трясло от леденящего, удушающего ужаса. Девушка не отводила глаз от темного угла, в котором, казалось, клубился черный дым и тянул к ней свои пепельные длинные пальцы.

– Господи, нет! – пискнула в панике Белевская, когда в комнате резко включился телевизор. Но даже сквозь хохот участников юмористического ток-шоу, она услышала чьи-то шаги. Все ближе и ближе.

– Мне это кажется, – убеждала себя девушка, мотая головой и вжимаясь спиной в стену. Она выронила потухшую сигарету на стол и вскрикнула от боли, почувствовав, как монета в ее ладони начала резко нагреваться.

* * *

– Ты плохо выглядишь сегодня. Тебя что-то тревожит?

– Я почти не сплю. Не могу себя заставить. Я все время думаю. Меня не покидает ощущение, что я должен сделать нечто важное.

– Что именно? О чем ты думаешь?

– О своих снах. О девушке, о том, что она хочет мне сказать.

– Сны, как правило, не имеют никакого отношения к реальным событиям, они транслируют работу нашего подсознания. Девушка во сне – это всего лишь символический объект, зафиксированный твоей психикой, олицетворение некой внутренней проблемы, подавленного страха. Незакрытый гештальт. Понимаешь, о чем я? Это может быть чувство вины за то, что ты однажды сделал или не сделал, хотя должен был.

– Она кажется реальной. Я слышал ее смех, видел, как вьются волосы за ее спиной, как мелькают босые ноги. Я уверен, что знаю ее. Это сложно объяснить… Тепло солнечных лучей. Ясное синее небо, озеро с прозрачной водой, цветущий жасмин. Закрывая глаза, я перемещаюсь туда… Каждый раз. Даже сейчас могу это сделать. Я думаю, она ждет меня, но я должен что-то предпринять…

– А я думаю, что тебе не стоит искать ответы в своих снах.

– У меня ничего нет, кроме них.

– Ты заблуждаешься. Так не бывает. Работа, близкие люди, друзья, повседневные обязанности, жизненные цели.

– Я чувствую себя…

– Как? Объясни мне.

– Не на своём месте. Словно я чужой здесь.

– А во сне ты ощущаешь себя иначе?

– Да, я чувствую связь с этой девушкой, я знаю, что она понимает меня.

– Что тебе мешает найти человека в реальной жизни и разделить с ним свои мысли, чувства, желания?

– Такого человека не существует.

– Почему ты так думаешь?

– Я знаю.

Глава 6

Кирилл

Просидев в машине минут двадцать и выкурив, как минимум, три сигареты, я набрал Тёмин номер, решив предупредить, что выезжаю к нему. Он ответил сразу, что само по себе удивительно. Он обычно бросает телефон, где попало и ищет потом по всей квартире.

– Тём, привет. Разговор есть серьёзный. Я подъеду через час, – как всегда кратко и по делу озвучил я.

– Давай завтра, Кирюх, я сплю уже, – сипловатым голосом пробормотал брат. – Я знаю, что ты в больнице был. Со мной нормально все. Сорвался немного, но это разовый случай.

– Я не только об этом хочу поговорить. И лучше не откладывать.

– Кир, устал. Устроишь свой допрос завтра.

– Ты знаешь, что Стас погиб?

– Знаю, – глухо сказал Тема.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– Это не телефонный разговор.

– Тём…

– Кирилл, я серьёзно. Не надо приезжать. Я не в состоянии сейчас. Завтра все обсудим. За одну ночь ничего не случится.

Так-то он прав. И время уже позднее. Пока доеду до Чертаново, уже около полуночи будет, потом обратно ехать…

– В десять утра я у тебя, Тём.

– Давай в Чайхоне, где твой день рождения отмечали в том году?

– Я наберу тебя, как проснусь, и порешаем.

– Договорились.

– Тём, ты точно в порядке?

– До завтра, Кир, – в наушнике раздались короткие гудки. Вот засранец. Тут такие дела из-за его монет творятся, а он не в состоянии объяснить, какого хрена он все это замутил.

Раздраженно рыкнув, завел БМВ и выехал со двора. Хотел домой, но в последний момент передумал. Вспомнил про звонок Белевской и как «никто» ее обозвал, снова стало неловко. Заеду на часик, осчастливлю. Тут близко, сорок минут езды, не убудет с меня.

Долетел быстрее. Полчаса, и я у подъезда Белевской. Домофон сломан, консьержка спит прямо на своем посту. В очередной раз поразившись людской беспечности и халатности, поднялся пешком на шестой этаж, позвонил в дверь. Прислушался в ожидании шагов, не дождался. Позвонил снова.

Тишина… Спит? Или к кому-то другому в гости напросилась? Позвонил еще раз, автоматически дернув ручку двери и та к моему изумлению открылась.

Еще вчера я бы не удивился. Женщины бывают забывчивы и безответственны. Еще вчера я мог бы предположить, что Элла увидела меня в окно, поэтому открыла дверь, а сама побежала в спальню наряжаться в сексуальное белье или наоборот раздеваться. Еще вчера я бы зашел в квартиру и отчитал ее за легкомысленность. А сегодня я точно знал, что ни один из перечисленных вариантов не окажется верным. Неприятное, липкое чувство пробралось под рубашку, прошлось волной озноба вдоль позвоночника. Я осторожно толкнул дверь плечом и неторопливо вошел в освещенную, стильно обставленную студию. Ощущение дежавю накатило мгновенно. Снова работающий телевизор и никаких признаков присутствия хозяйки.

У Эллы небольшая квартира, но уютная, вместительная и чисто женская. Комната, соединённая с кухней, ванная, туалет и большой балкон… Я очень надеялся, что не найду там табурет… Я начал с него. С балкона. Эллы там не было, во дворе тихо. Вернулся в комнату. Снова огляделся. На разобранной постели ночная шёлковая рубашка. Ко сну готовилась.

Может, в душе? Я медленно приблизился к ванной комнате. Шума воды не слышно, но свет включён.

– Элла? – постучав, позвал я. Мне никто не ответил. Я нажал на ручку и еще одна дверь оказалась не заперта. Я распахнул ее и окаменел от потрясения. Меня качнуло в сторону, и я придержался за косяк.

Все мы видели похожие сцены в триллерах, боевиках и фильмах ужасов. И я тоже. И не раз, и не два. Никогда не хотелось отвернуться. Закрыть глаза или промотать, никогда не подкатывала к горлу тошнота, не сбивался пульс, не колотилось, как обезумевшее, сердце. Я четко понимал, что все происходящее на экране, хорошо поставленная работа съёмочной группы. Голая мертвая девушка со вскрытыми венами в наполненной до краев ванной после команды «Стоп. Снято», улыбнется, откроет глаза и пойдет смывать грим; разбавленная красителем вода утечет в сток, а бордовые разводы на кафеле вымоют уборщики.

Но сейчас я смотрел не на профессиональную актрису, а на реальную девушку, лежащую на дне ванной, и полностью скрытой красной от крови водой. Я смотрел в ее широко распахнутые, неподвижные глаза, неестественно-блестящие на мертвенно-бледном лице и начинающие синеть губы. Я смотрел на ярко-алые, густые капли, монотонно капающие на кафель со свисающего с края ванной женского запястья. Там же, в луже крови, на полу валялся нож, которым Элла вскрывала вены. Она резала, наверняка, вдоль и глубоко, с остервенением, словно боялась передумать.

Не моргая, я неотрывно смотрел на Эллу Белевскую, которая всего час назад умоляла меня приехать, потому что ей было страшно и одиноко, а я отмахнулся от нее, как от назойливой мухи и появился, только потому, что другая сказала «нет», а брат перенёс встречу. Присев на корточки, я закрыл лицо ладонями. Все вокруг было пропитано сладковатым, металлическим запахом крови. Бордовые капли продолжали падать в густую расползающуюся лужу. Мне нужно собраться, но внутри образовался вакуум. Ни чувств, ни эмоций. Пустота.

Я опустил ладони, открыл глаза и включил рассудок, активировал логическую и беспристрастную часть своего мозга. Медленно поднялся на ноги и, проглотив горький комок, образовавшийся в горле, подошел ближе. Ее вторая рука находилась под окрашенной кровью водой. Я рассмотрел несколько глубоких порезов на запястье точно таких же, как на другой руке, но эта была сжата в кулак, словно в нем она пыталась удержать что-то. Я начал действовать на чистом инстинкте. Не анализируя. Не строя предположений. И не сомневаясь…

Сняв пиджак, я повесил его на один из крючков на стене. Расстегнул пуговицы на манжетах и закатал рукава. Я не думал, зачем и почему это делаю, когда запустил правую руку в кровавую остывшую воду и попытался разжать кулак девушки. Один за другим расцепил все еще гибкие пальцы и подхватил то, что выпало из ее ладони, а затем вытащил из ванны. Красная вода стекала по локтям, намочив рубашку, капала на ботинки, а я потрясено смотрел на зловеще поблескивающую в моих пальцах золотую монету.

Глава 7

Вторник

Абсолютная, кромешная тьма. Холодная, уродливая и бездушная, наполненная скрежетом, свистом ветра, зловещим криком птиц и нарастающим гвалтом ожесточенных безликих голосов. Все ближе и громче, они обступают, требуют, кричат на незнакомом языке. Я ощущаю первобытную ярость и кровожадную агрессию, направленную на меня. Тьма все гуще, она давит на глазные яблоки, словно плотная тугая повязка. Все мои рецепторы взрываются, предчувствуя надвигающую смертельную опасность. Паника достигает критической отметки, но я не могу кричать. Мое тело скованно, неподвижно, кровь заледенела в венах, мышцы парализованы. Я вдыхаю смрадный воздух. Затхлые, тошнотворные запахи мокрой земли и разлагающихся тел. Грязь. Вонь, холод, вопли людей, которых не вижу. Ближе, настойчивее, злее. Холодный ветер пронизывает насквозь, я ничего не вижу и почти не чувствую оцепеневшего тела, но ощущения физических страданий, на удивление реальные, яркие, острые.

Я смотрю в глаза тьме, и она встречает меня. Неожиданно все затихает, словно растворяясь в тумане, уносится прочь, оставляя мрак и оглушающую тишину. Я пытаюсь вдохнуть, и в этот момент резкая, давящая боль сковывает горло, словно кто-то невидимый накидывает на шею петлю и скидывает меня вниз – в ад, в пропасть, в пекло… Боль переливается всеми оттенками мрака, выпивая мое дыхание до дна, сдавливая глотку, ломая позвонки, пока не остается ничего. Ни одного атома кислорода, удавка сжимается сильнее, и я беспомощно корчусь, не чувствуя почву под ногами, проваливаясь все ниже, глубже… пока тьма не принимает меня. Снова.

– Кирилл Сергеевич? Проснитесь, – настойчивое прикосновение к моему плечу резко вырвало меня из обители очередного кошмара. Я открыл глаза, возвращаясь из объятий смерти. Инстинктивно перехватил запястье следователя, пытающегося растолкать меня. Видимо, я заснул, пока он выходил в соседний кабинет, чтобы распечатать протокол допроса.

– Извините, армейская привычка, – проговорил я. Обеспокоенное лицо следователя все еще смазано, словно разъеденная кислотой фотография. В груди клокочет, пока я пытаюсь отдышаться. За окном загорелись первые лучи рассвета. Я уже говорил, не имеет значения, где я… Это всегда происходит.

Во вторник я умираю от удушья.

– Все в порядке? – спросил следак, присаживаясь за свой стол. Я повел затекшими плечами, все тело болезненно покалывало, в ноздри ударил сладковатый запах жасмина. Я через силу улыбнулся, пытаясь вспомнить имя пузатого следователя, с любопытством буравящего меня круглыми карими глазами.

– Да, нервная ночка выдалась, – кивнул я, вытягивая ноги и морщась от неприятных спазмов, пронизывающих онемевшие конечности.

– Я понимаю, – отозвался Кривов Олег Степанович. Я не вспомнил, а посмотрел на табличку с именем, стоящую на столе. Следователь двинул в мою сторону распечатанные листы и ручку. – Перечитайте, если все так, то поставьте подпись.

Взяв в руки протокол, бегло пробежался по строчкам. Два часа допроса и мои показания уместились на двух листах формата А4. Сухие факты, необходимые для создания общей картины случившегося. Я подробно и поминутно воссоздал свои действия с момента прибытия к дому Эллы Белевской. Открытая дверь, разобранная кровать, работающий телевизор и ее тело со вскрытыми венами на дне наполненной ванной. Я рассказал о ее тревожном звонке за час до происшествия и просьбе приехать, о подавленном состоянии девушки, связанном с гибелью нашего общего друга и коллеги, потому что знал, что данную информацию будут проверять. Я также сообщил о сексуальной связи с погибшей, которая длилась несколько лет, потому что наверняка найдутся свидетели, которые в курсе нашей интрижки. Я ответил на десятки наводящих вопросов – четко и уверенно. Я был максимально честен. Я сам вызвал полицию и медиков, которые зафиксировали смерть Эллы Белевской.

Я упустил только один факт, который, я уверен, имел отношение к случившемуся, как с Эллой, так и со Стасом. Мне сложно объяснить логически, почему я укрыл улику, почему продолжал молчать, совершая тем самым преступление. Я опустил взгляд на заляпанные кровью рукава рубашки… Прибывшей опергруппе, а потом и следователю я объяснил следы крови на своей одежде тем, что пытался вытащить Белевскую из ванной, надеясь, что ее еще можно спасти, используя свои навыки в оказании первой помощи. Мои слова не вызвали каких-либо сомнений, как и причина смерти Белевской. Самоубийство путем нанесения себе режущих ран ножом, найденным на месте.

– Да, все верно, – дочитав до конца, я поставил свою подпись и вернул следователю протокол. – Я могу быть свободен?

– Да, разумеется. Мы свяжемся с вами, если возникнут вопросы. Вы не собираетесь покидать страну в ближайшие месяц-два?

– Нет, – коротко ответил я, вставая на ноги. Перед глазами мелькнули серые мушки. Цветочный аромат, раздражающий обонятельные рецепторы заполнил все пространство кабинета Кривова Олега Степановича. Я знал, что, если бы задал ему вопрос…. Если бы поинтересовался, не ощущает ли он посторонних запахов, Кривов бы пожал плечами или повертел пальцем у виска.

– До свидания, Кирилл Сергеевич, – официальным тоном попрощался следователь. Ответив ему банальной фразой, я вышел из кабинета и направился к выходу. Зверски хотелось курить и принять тройную дозу кофеина. Спустя пятнадцать минут я удовлетворил обе потребности в ближайшем круглосуточном кафе, а вырванная из мёртвых пальцев Эллы золотая монета покоилась в кармане моих брюк и казалась горячей.

* * *

Телефон разрывался, пока я мчался в Чертаново, собираясь вытрясти, если понадобиться, душу из младшего брата, но выяснить, что за чертовщина второй день творится. И плевать я хотел, что еще ранее утро и Артем наверняка давит подушку, похрапывая и пуская слюни. Наворотил дел с чёртовыми монетами и дрыхнет сучонок. Трубку не берет. Последний факт приводил в звериную ярость. Тут, бл*дь, люди гибнут, а он спит. Послав брату несколько угрожающих голосовых сообщений, прибавил скорость, игнорируя предупреждающий писк радара.

Я летел по окутанной утренней дымкой Москве и одновременно решал рабочие вопросы, отвечал на звонки, используя гарнитуру, переносил назначенные встречи, успокаивал обеспокоенных сотрудников детективного агентства, которое за короткий промежуток времени понесло невосполнимые потери. Пришлось устроить в «Фемиде» внеурочный выходной, а Маргариту Лихачёву отправить без поддержки на открытие нового филиала фитнес-центра «Юпитер»; «Зевс» функционировал в обычном режиме, а моя голова взрывалась от непрекращающихся звонков, которые обычно всегда брала на себя Белевская.

Я почти одновременно лишился сначала лучшего друга, а потом и незаменимой помощницы и я понятия не имел, как буду выкручиваться дальше. Еще и секретаршу Стаса – Оксану в отпуск отправил. Пытался дозвониться до девушки и попросить выйти на работу в виду трагических обстоятельств, но её телефон находился вне зоны обслуживания.

Во дворе, где прошло наше с Тёмкой детство, как всегда негде было приткнуться. Все парковочные места заняты автомобилями, хозяева которых еще не проснулись. Взглянул на часы, сунув свой БМВ между синим Вольво и раскуроченной девяткой. Половина шестого утра. Снова набрал номер брата. Безуспешно. Пусть только попробует не открыть домофон. Вышел из автомобиля и, подняв голову, взглянул на темные окна на седьмом этаже восемнадцатиэтажной высотки. Странно, что приезжая сюда раз-два в год, я никогда не испытывал наплывов ностальгии или светлой грусти по юности. Вероятно, причина скрывалась в том, что не так много светлого хранилось в воспоминаниях о юности. А детские годы… Они остались где-то очень далеко в тайниках памяти, и их вытеснили события, которые до конца жизни будут ассоциироваться с горечью утраты.

Быстро поднявшись по ступеням, я набрал в домофоне номер квартиры. Секунд тридцать слушал монотонную трель, потом наконец-то раздался механический щелчок, сигнализирующий о том, что меня впустили. Консьерж, заметив визитера, подался навстречу из своей стеклянной будки, но я, махнув рукой, рванул к лифту, который как раз открылся перед моим носом, выпустив вечно пьяного соседа с шестого этажа. Нажав заветную цифру семь, я снова вернулся к воспоминаниям о семи злополучных монетах. Взгляд непроизвольно цеплялся за надписи, нацарапанные на стенах лифта. Некоторые из них делал я еще мальчишкой. Почти все они были матерного и нецензурного содержания, но имелись и романтичные. «Кирилл и Вера = секс и любовь». Жизненно. Правда? Вот так увековечиваются имена соседских девчонок, с которыми я познавал основы плотских отношений. Вера была первой, и она запомнилась мне веснушками на носу, заливистым смехом и огненно-рыжими волосами.

Наш бурный роман выпал на летние месяцы и в один теплый вечер мы с ней укатили на электричке в деревню к ее бабушке. Захотелось романтики полевых лугов, а не подъездной вони. Мне шестнадцать, ей столько же – самый пик гормонального всплеска. Вера заверила меня, что бабуля почти не слышит и не видит; к тому же в деревенском домике имелся флигель, где можно надежно спрятаться от слеповатой старухи и предаться разврату. Но Вера недооценила бабулю, которая нашла нас следующим утром. До сих пор помню, как труханул не по-детски, когда она ворвалась во флигель в длинной рубахе и с седыми, торчащими во все стороны, космами, уставилась на меня подслеповатым, белёсым взглядом, размахивая костлявыми руками и, осеняя себя крестом, скрипучим голосом гнала «Иуду», то есть меня, прочь. Я жутко испугался, сбежал сломя голову, босиком, в штанах на левую сторону и футболке, надетой задом наперед, оставив во флигеле куртку с ключами и деньгами на обратную дорогу.

Напрасно я ждал Веру на местной станции. Меня, растерянного и голодного пожалела какая-то сердобольная тётенька, тоже ожидающая электричку и купила мне билет. Иначе пришлось бы, наверное, возвращаться к безумной старушенции или идти пешком по рельсам. Причем второй вариант меня пугал куда меньше, чем первый. Смешная история. Только Вера так и не вернула мне ни куртку, ни ботинки. Я не видел ее до конца каникул, а потом ее семья переехала и она сменила школу. Я так и не понял, чем не угодил рыжей хохотушке, но горевал не долго. Шестнадцать лет такой возраст, когда каждая трагедия кажется масштабным апокалипсисом, но уже в свете следующего дня печаль проходит и жизнь снова бьет ключом. Иногда по голове, чаще ниже. И все же именно в ту бессонную ночь, не сомкнув глаз до самого рассвета из-за бросившей меня девчонки, я впервые горел во сне. Тогда мне казалось случившееся обычным кошмаром, и я забыл бы о нем, не повторись он снова. Ровно через неделю. Потом, со временем стали появляться другие смертоносные сны и к восемнадцати годам с пугающей цикличностью заполнили шесть из семи ночей в неделе.

Все началось тогда. Теплой июльской ночью и не меняется до сих пор. С шестнадцати лет с воскресенья на понедельник я горю. Во вторник задыхаюсь, в среду…

Несколько раз звоню в дверь родительской трешки, прислушиваясь к звукам внутри квартиры. Потеряв терпение, сжимаю руку в кулак и несколько раз ударяю. Наконец, за дверью слышатся шлепающие шаги, раздается щелчок открывающегося замка и на пороге появляется … чудо в перьях.

И нет, это не метафора. Перья настоящие. Они торчали из шевелюры круглолицей полной тетки в длинной футболке неопределённого цвета, обтянувшей гусеничные телеса. Я оторопело уставился на необъятную мадам, а она в свою очередь на меня, уперев руки в бока и мрачнея с каждой секундой.

– Чего надо? – недружелюбно спросила дама. Из квартиры донеслось детское хныканье, пахнуло чем-то кислым. Может, я ошибся дверью? Нет, вроде. Или Темка себе женщину завел? С детьми… Хмм, тоже маловероятно. Мадам уж больно дородная и возрастная.

– Я…, – нервно сглотнул, глядя в прозрачные голубые глаза теряющей терпение дамы. – Мне бы Артема позвать.

– Какого еще Артема? Нету таких. Я думала, муж вернулся, сдуру открыла. Накидался, что ли с утра? Приличный, вроде, – она угрожающе сдвинула брови, собираясь захлопнуть дверь перед моим носом.

– Нет, вы не поняли, – я выставил руку и женщина побагровела от гнева. – Подождите. Не пьяный я. Тут мой брат живет. Артем Чернов.

– Ну? – на лице крупном мадам мелькнула какая-то мысль. – Жил такой. Теперь мы, Потаповы, живем. Квартиру эту купили, – сощурила подозрительно глаза с блеклыми ресницами. – А ты чего хотел-то? У нас документы в порядке. Риэлтор все проверил. Так что иди и ищи своего брата в другом месте. Поднял ни свет, ни заря, детей разбудил, – продолжала возмущаться женщина.

Я отступил назад, все еще пребывая в глубоком шоке, и мадам Потапова хлопнула дверью, пробормотав напоследок что-то про аферистов и вымогателей.

– Что, бл*дь, за сумасшедший дом? – прохрипел я, прислоняясь спиной к облупившейся стене. Дрожащими пальцами достал из кармана пиджака телефон и в очередной раз набрал номер брата. На этот раз мелкий сучонок взял трубку.

– В конец охренел, Тём? Ты совсем больной на голову? Скажи, какого лешего в родительской хате живут какие-то Потаповы? – завопил я осатаневшим голосом. Из дверей снова появилась голова дамы с перьями.

– Орать будешь, полицию вызову. Проваливай давай. У меня участковый близкий родственник, – заявила она и снова громыхнула дверью.

– Кирилл, это Вероника, – ответил в трубке голос, который я меньше всего ожидал услышать. Я перестал удивляться и обречённо ждал объяснений. – Артём у меня. Ты помнишь адрес?

– Да, – выдохнул я сипло. Оторвался от стены, сделав шаг в сторону лестницы. Голова закружилась, к горлу подступила горечь.

– Квартира 328, – сообщила доктор Божич и отключилась.

«Артем у меня… квартира 328».

Да, это очень многое объясняет.

* * *

Пока я добирался до адреса Вероники Божич, мысленно перебрал миллион вариантов, почему мой брат мог оказаться у своего лечащего врача в шесть утра, и почему сам не смог ответить на звонок, и какого х*я в квартире родителей живут неизвестные мне Потаповы…. Последнюю задачу удавалось решить быстрее остальных, но она неизменно вела к другой, а та к третьей и так до бесконечности. Я предполагал, что Артем продал жилплощадь родителей, чтобы заплатить за монеты, которые теперь я нахожу исключительно рядом с трупами. По одной, бл*дь. И у меня не могут не возникать подозрения….

Артем всегда был странным парнем, но он не псих, не шизофреник… Или я чего-то не знаю? Почему я не сказал ни слова следствию про гребаные монеты? Подсознательно подозревал, что брат как-то завязан в этой мутной истории и пытался выгородить его? Так выходит?

Еще вчера я лелеял надежду на новую встречу с Никой Божич, но явно не рассчитывал, что она окажется такой скорой. И я однозначно рассчитывал на совсем иные обстоятельства….

Вероника открыла мне дверь и молча пропустила в квартиру. Прикладывая неимоверные усилия, чтобы держать себя в руках, я решил не пороть горячку и дать доктору Божич высказаться. Сунув руки в карманы брюк (от греха подальше) я вошел в небольшой коридорчик. Обстановку не заметил, смотрел только на девушку, взирающую на меня уставшими одинаково-зелеными глазами. Я окинул ее внимательным, дотошным взглядом. Никаких пижам и халатиков. Она выглядела точно так же, как вчера вечером, словно не ложилась. Только волосы убраны в пучок на затылке и на ногах тапочки. Сам не знаю почему, но ее официальный «одетый» вид принес некое подобие облегчения.

– Где он? – коротко спросил я и Ника кивком головы показала на закрытую дверь. – С тобой поговорю позже, – добавил я, коротко взглянув на нее и решительно прошел в затемненную комнату, оказавшуюся спальней. Чисто девчачьей, уютной спальней. Шторы в цветочек, не менее цветастые обои, розовое покрывало на полутораспальной кровати, огромный плюшевый медведь в углу, с головы которого немигающим, желтым взглядом сверкнули кошачьи глаза. Зашипев и изогнув спину, откормленная черная кошка бросилась мне под ноги и скрылась за дверью. То, что кошки меня не любят – давно не новость, а, скорее, правило.

Где же Артем и какого лешего, спрашивается, он тут забыл? Цветастые шторы двинулись в сторону, пропуская с балкона высокого худощавого и немного сутулого парня. Вот он герой дня. Нашелся.

Я плотно прикрыл дверь за собой, чтобы поговорить с Артемом по-мужски, наедине.

– Привет, – жизнерадостно произнес Артем, шагая ко мне с распростёртыми объятиями. – Когда ты вернулся? Как узнал, что я здесь?

– Вообще-то позвонил. Ника взяла трубку, – слегка опешив от радушного приема, с подозрением уставился в невозмутимое, улыбающееся лицо младшего брата. Я сто лет его таким не видел. Сверкает, словно лотерею выиграл. Хотя, кто его знает, что за аферу он с римскими монетами замутил?

– Ты уже познакомился с ней? Она классная. Помогает мне с курсовыми, – глуповатая, мальчишеская улыбка расплылась по всему лицу, в глазах мелькнуло смущение, напоминая мне совсем другого Артема, который исчез семь лет назад, когда я его, обдолбанного наркотой, нашел в захламлённой квартире.

– Что? – рыкнул я и он растерянно шарахнулся в сторону. – Какими, бл*дь, курсовыми, Тём? Откуда я вернулся? – вскипел, сорвался, но в отличие от Темы ломать комедию не умел и учиться поздно.

– Как… откуда? У тебя же контракт. Тебя в отпуск отправили? – испуг на побледневшем лице брата сменился смятением. – Или ранили опять?

– Что ты несешь, Тем? Ты снова принимаешь? – схватив брата за футболку, я впечатал его в стену. – Думаешь, дурачком прикинуться? Мы вчера договорились, что встретимся. Или это кто-то другой со мной разговаривал? И что у тебя с работой? Сегодня будний день. Разве ты не в редакции должен быть?

– Кир, успокойся, я не работаю еще, только подыскиваю, – миролюбиво, но с опаской проговорил брат. Такие же, как у меня темно-синие глаза смотрели с искренним недоумением и растерянностью. В детстве мы были очень похожи. До определённого возраста, а потом я сделал упор на физические нагрузки, а Тёма… Черт его знает, чем он занимался, закрываясь в своей заросшей цветами комнате. Тёма младше меня всего на пять лет, но, когда мы встречаемся, меня не покидает ощущение, что я разговариваю с ребенком, только внешне он выглядит, как мужчина. Вот сейчас это впечатление казалось особенно острым. – И я тебе не звонил, – добавил тихо брат, взлохматив руками давно нестриженные темные волосы, косой челкой падающие на лоб.

– Нет, это я тебе звонил, – наступая на Артема, рявкнул я.

– Не ори! Я ничего не понимаю, – он вдруг расправил плечи и выяснилось, что мы с ним, оказывается, одного роста. – Мы ни о чем вчера не договаривались. Я тебя целый год не видел! – с праведным возмущением заявил брат.

– То есть, хочешь сказать, что ты не в курсе, кто продал квартиру, на которую заработал наш отец? – прищурившись, вкрадчиво поинтересовался я.

– Ты какой-то бред несёшь! – Артем нахмурился и уставился на меня с каким-то нечитаемым выражением…. Словно это я – свихнувшийся придурок, а не он. – Никто не продавал нашу квартиру. Я только оттуда. Заехал к Нике перед универом… за курсовыми. Тебя опять контузило, да?

– Прекрати молоть херню, пока я тебя не придушил, – зарычал я, теряя терпение и встряхивая маловесного брата, приподнимая над полом.

– Кирилл, что ты делаешь. Отпусти его, – произнес ровный, но хлёсткий голос. Ослепленный гневом, я не услышал, как она вошла, но ощутил ее присутствие сразу. Оно прошибло, словно молнией, с головы до пят. Женские пальцы крепко обхватили мой локоть, дергая назад. Я разжал хватку, освобождая испуганного брата и, повернувшись, взглянул сквозь пелену ярости в зеленые, бездонные глаза доктора Божич.

– Он не притворяется, Кирилл, – произнесла Вероника уверенным твёрдым тоном. В зеленых глазах мелькнуло сочувствие.

– О чем вы оба говорите? – вскинув голову, Тема поочерёдно смотрел то на меня, то на Веронику.

– Иди на кухню. Я сейчас успокою Артема и тоже приду, – приказала мне доктор Божич. Именно приказала, потому что я, как парень с военным прошлым, четко отличаю просьбу от приказа. – Если захочешь курить, открой окно шире. Ненавижу запах табака.

– Тём, ты хотел забрать курсовую. Я вспомнила, куда убрала её. – Направляясь на кухню, услышал я за спиной мягкий мелодичный голос Вероники. Перемена в интонации неприятно резанула слух, всколыхнув во мне собственнические чувства, которым вроде бы абсолютно неоткуда взяться. Я ревновал Веронику Божич к своему полоумному брату, и это случилось со мной не впервые.

* * *

Когда она наконец пришла, я выкурил, наверное, полпачки, считая минуты и прислушиваясь к мирно-разговаривающим голосам в спальне. Я скрежетал зубами и сжимал кулаки до хруста в костяшках и выдохнул только когда Вероника бесшумно возникла на пороге, с укоризной посмотрела на меня и прошла к плите.

Кумар стоял такой, что даже распахнутое настежь окно не помогало. Однако доктор Божич не стала меня отчитывать и читать нотации о вреде никотина для здоровья человека.

– Я уговорила Артема поспать, убедив, что до начала первой пары еще три часа, – невозмутимо сообщила Вероника.

Она сварила кофе нам обоим и, поставив дымящиеся кружки на стол, села рядом. Я не смотрел на нее, изучая свою помятую, размытую физиономию, плавающую в отражении густого, круто-заваренного напитка. Знал, что один взгляд на девушку, сидящую напротив, и мозг расплавится, а тело превратится в сплошной раскаленный нерв. Само ее присутствие в небольшой, стерильной кухне, вызывало бешеную аритмию и всплеск адреналина в крови. Я уже молчу о тестостероне, от переизбытка которого скоро взорвусь, если в ближайшем времени не выпущу пар.

– Он пришел ко мне около полуночи, – после нескольких минут мучительного, напряженного молчания заговорила Вероника. Ее чувственный, хрустальный голос врывался в мое сознание, погружая его в состояние болезненной эйфории. – Полностью дезориентированный, со стеклянными глазами. Он несколько часов просидел на кухне, не реагируя на внешние раздражители, словно в состоянии сомнамбулизма. Если ты когда-нибудь сталкивался с лунатизмом, то понимаешь, что я имею в виду. Сначала я, как и ты подумала, что Тема принял что-то, но я знаю симптомы, как алкогольного, так и наркотического опьянения и я их не увидела… Он очнулся внезапно, словно ото сна, выглядел и говорил вполне осмысленно, но задавая ему наводящие вопросы, я поняла, что зря обрадовалась. Артем вел себя так, словно мы еще вчера вместе в универе учились.

– Это чушь. Тема вляпался в дерьмо, а теперь делает вид, что он не при делах, – грозно рыкнул я.

– Возможно, – не стала спорить Вероника. – Но он действительно верит, что ему двадцать один год. Я не буду тебе объяснять, как сильно влияет самовнушение на восприятие реальности. Скажу одно: для него – все по-настоящему. Если ты будешь сейчас нападать на брата, кричать, пугать его, он замкнется и станет только хуже.

– Откуда Артем знает, где ты живешь? – сухо спросил я, резко меняя тему и нервно раскручивая кружку против своей оси.

– Ты же помнишь, что мы дружили с Артемом, когда учились вместе. Я ушла из универа из-за сплетен, что распустили те идиоты, которых ты вышвырнул из квартиры… – она осеклась, видимо вспомнив, что потом отчебучил «спаситель». – Но я никуда не переезжала. Я всегда жила здесь и Артем знал мой адрес раньше, – ответила Ника, заставив меня удивленно вскинуть голову. Наши взгляды встретились и я физически ощутил, как все мое тело пронзили точечные разряды тока, и понеслись по венам прямо к самому сердцу. Меня чертовски пугало то, что чувствовал рядом с Вероникой Божич, но я понятия не имел, как это остановить.

– Он говорил, что ты переехала… – низким голосом произнес я. Теперь в ее глазах-линзах мелькнуло удивление.

– Ты искал меня?

– Да, – сглотнув, признался я.

– Зачем?

– Хотел извиниться, – я отвел взгляд. Слишком невыносимо было смотреть на нее и не терять при этом логическую нить мысли. – Зачем Артем пришел? Почему к тебе? – снова вернулся к насущной теме, решив обсуждение личных вопросов оставить на потом.

– Возможно, он пережил серьезный стресс и подсознание вернуло его в самый спокойный и комфортный период времени. Это защитные инструменты психики, Кирилл. Они не всегда работают стандартно и привычно, но, если продолжить давить на Артема своим авторитетом, нарушения могут стать необратимыми.

– Почему самый комфортный период связан с тобой, Ника? – резко спросил я, сделав глоток кофе. Горячий и терпкий. Она справилась не хуже, чем Элла… Элла, черт.

– Он считал, что влюблён в меня, – боковым зрением заметил, как Вероника пожала плечами. – А эти эмоции оставляют яркие и незабываемые воспоминания.

– Если они взаимны. Ты говорила, что вы друзья, – с нажимом напомнил я.

– Я не обязана тебе ничего объяснять, – с ноткой раздражения, ответила Ника. – Я никогда не давала твоему брату ложных надежд. И я не видела его с той… ночи. Когда Артема привезли на скорой в наш центр, я его не сразу узнала. И если хочешь помочь брату, то прояви терпение. Ему необходимо твое внимание. Из короткой беседы, что у нас была в клинике, пока он еще находился в осознанном состоянии, я поняла, что Артем очень одинок. И он нуждается в тебе больше, чем ты думаешь.

– Он не сказал тебе случайно, зачем продал квартиру?

– Нет, – качнула головой Ника. Я нервно постучал костяшками пальцев по столешнице. Я снова совершил ошибку, обратив прямой пристальный взгляд на Веронику Божич. Меня бросило в жар, словно языки пламени проникли под кожу и изнутри прорывались наружу. Судорожно вздохнув, я скинул пиджак и, заметив испуг, мелькнувший на лице Вероники, вспомнил, что так и не успел заехать домой, чтобы переодеть рубашку.

– Ты ранен? Что случилось? – она вскочила со стула и подошла. О, черт, лучше бы она этого не делала. Капельки пота выступили на лбу и хотелось содрать всю одежду с себя, потом с нее.

– Это не моя кровь, – сдавленно ответил я, поднимая голову и не отрывая взгляда от ее излучающего внутреннее сияние лица, находящегося в недопустимой близости от моего. – Моя подруга покончила с собой, вскрыла вены в ванной. Сегодня ночью. Я нашел ее.

– Мне жаль, Кирилл. Это она вчера звонила? – в глубине глаз Вероники светилось искреннее сочувствие. Такое теплое, что хотелось окунуться в него, нырнуть с головой. Находясь на расстоянии вытянутой руки, Ника Божич одновременно взрывала все мои рецепторы штормовыми эмоциями и заполняла беснующиеся пустоты сердца исцеляющей энергией. Эффект ее влияния на меня сравним с солнечными лучами, согревающими и возрождающими к жизни, но в любой момент способными сжечь дотла одним раскаленным прикосновением.

– Да, – кивнул я, опуская взгляд и уставившись на ее тапочки. Я вздрогнул, почувствовав прикосновение теплых ладоней к моим плечам, сквозь которые в мое тело струящимся потоком перетекало тепло. И снова произошло нечто не поддающееся объяснению…

Мысли окутал легкий дурман, теплый и обволакивающий, глаза закрылись сами собой и я уткнулся лбом в плечо Вероники Божич. Она стояла так близко, что я ощущал исходящий от нее аромат, тонкий, одурманивающий, знакомый. Он проникал внутрь, словно летучие пары наркоза, подавляя мышечную активность, расслабляя настолько, что я испытывал состояние близкое к полету. Мне никогда не было так хорошо и спокойно. Невесомая нега, эйфория….

Неподвижность не пугала, этот сон наяву казался абсолютно другим, исцеляющим, срывающим внутренние блоки и страхи.

И я позволил этой теплой реке нести меня на своих волнах все дальше и дальше. Под сомкнутыми веками вспыхнул целый мир. Яркий, пестрый, наполненный запахами, цветами, звуками. Пение птиц, шелест листвы, тревожные крики птиц в грозовом небе, сгущающиеся махровые тучи, закрывающие раскалённый солнечный шар. Я вдохнул ароматы луга и полевых цветов, влажной земли и предзакатной свежести. Никогда еще ни один из преследующих меня снов не был настолько реалистичным. Я зачарованно смотрел, как в зеркальной глади озера отражаются склонившиеся кроны деревьев; дрожат и кружатся сорванные кем-то цветки жасмина, мелкие травинки… Склонившись, протянул руку, пытаясь поймать один из белоснежных цветков и замер в оцепенении.

Там, в прозрачной глубине, среди ила и водорослей, я увидел женскую фигуру в белом. Она лежала с закрытыми глазами, раскинув руки. Темные длинные волосы, словно пролитые чернила, расплывались вокруг ее головы и плеч, цепляясь за корни тянущихся к поверхности воды растений. Солнце окончательно скрылось, мгла заволокла небо, вспышки молний ударяли в деревья за моей спиной, и они вспыхивали как факел.

В груди полыхнули горечь и боль утраты. Этот сон перестал дарить наслаждение. Я должен проснуться. Прямо сейчас, но не мог оторвать взгляд от фигуры в белом. Мёртвая девушка на дне озера распахнула глаза. Застывшие, пустые, безжизненные, разноцветные глаза, неотрывно смотрящие на меня сквозь вспенившуюся, окрасившуюся алым толщу воды.

Беззвучный крик сковал онемевшее горло. Отшатнувшись, я споткнулся и полетел в бездну.

Открыл глаза снова на кухне Вероники Божич. Расфокусированным взглядом скользнул по скромной обстановке, отчаянно цепляясь за реальность; бешено скачущий пульс в висках причинял физическую боль. Из груди вырвался хрип, когда вместо Ники Божич на соседнем стуле я увидел Оксану Мишину. В одном нижнем белье, с превратившимися в сосульки волосами и посиневшей кожей. Она улыбнулась мне черными губами, из пустых глазниц потекли кровавые ручейки. Девушка подняла вверх сжатый кулак и медленно, один за другим распрямила три пальца, а потом резко перевернула кисть и открыла ладонь, на которой зловещим блеском мелькнула монета…

– Я сварила свежий. Ты спишь на ходу, – в ноздри ворвался аромат кофе, мгновенно рассеивая очередной быстрый сон. Я растерянно посмотрел на Веронику, двигающую ко мне по столешнице кружку с горячим кофе. – У тебя часто такое бывает? – спросила Божич, внимательно наблюдая, как я постепенно включаюсь. – Ты вырубился с открытыми глазами, – пояснила она. – Это норма или усталость? Точнее, понятие норма тут неуместно.

– У меня проблемы со сном, – голос прозвучал натянуто, рвано. Я пытался осознать, какого черта только что произошло.

– Кошмары? – глубокий, пронзительный взгляд девушки проникал глубже, следуя за обволакивающим хрустальным голосом.

– Что-то вроде, – пробормотал неопределенно, онемевшими губами касаясь горячей кружки. – Я справлюсь.

– Уверен?

– Абсолютно, – сделав несколько глотков кофе, отодвинул кружку в сторону. – Мне нужно позвонить.

– Тебе нужно отвезти брата домой, – твердым, непреклонным голосом произнесла Вероника. А док с характером!

– Он продал квартиру, если ты забыла, – напомнил я.

– К себе домой, Кирилл, – заявила таким тоном, словно имела право указывать мне. Ее слова казались абсурдными. Если все обстоит так, как она говорит, то Артему нельзя оставаться в моей квартире в одиночестве.

– Ему необходимо обследование, наблюдение, – перечислил я. – Ты можешь договориться в клинике…

– Я могу, но запереть его в психушке – не лучший вариант, – Вероника бесцеремонно прервала меня на полуслове. Ее обвиняющий взгляд боролся за контроль с моим – упрямым.

– Что-то происходит, Вероника… – проиграл первым, отвел взгляд. Я устал от никому ненужного противостояния.

– Да, происходит, – кивнула Вероника. – Твой брат нуждается в тебе. Попробуй уделить ему время…

– Его одежда была сухой, когда он пришел? – теперь я не дал ей договорить, осенённый внезапным подозрением.

– Ты думаешь, Артем помог твоей подруге покончить с собой? – проницательно спросила Вероника, окинув меня скептическим взглядом. – Кирилл, следы крови только на твоей рубашке. Артем не способен причинить зло живому существу. Он – особенный. Я думаю, ты знаешь об этом не хуже меня.

– Разве в психиатрии есть диагноз «особенный» для пациентов с расстройством личности? – с оправданным скептицизмом спросил я.

– Ты когда-нибудь пытался поговорить с братом, выслушать, узнать, чем он живет, что его интересует? – игнорируя мой вопрос, продолжила «наседать» Ника. – Его подавляли с детства; сначала родители, потом ты. Вы задвигали его в угол, отмахиваясь, не замечая. Мы можем прямо сейчас отвезти Артема в больницу и отдать профессионалам, которые превратят твоего брата в послушный овощ, навсегда уничтожив его индивидуальность. Это то, чего ты хочешь? А как насчёт того, чтобы подумать: чего хочет сам Артем? Почему бы тебе не вспомнить о том, что вы братья? Помощь и забота могут быть разными. Иногда они убивают. Ты хочешь, чтобы твой брат жил?

– Слушай, Ника, сбавь тон, – отчеканил стальным тоном. Я негодовал, она влезала на запретную территорию. – Я не позволю себя отчитывать, как мальчишку. Твои выводы высосаны из пальца. Ты ничего о нас не знаешь. Ты один раз поговорила с ним в больнице и построила ошибочное мнение.

– Убеди меня в обратном, – парировала Ника, окинув меня внимательным взглядом.

– Я начинаю сомневаться в том, что ты не купила диплом в переходе.

– Раз за разом ты повторяешь одну и ту же ошибку. Я не смогу тебе помочь. Когда ты придешь снова, будет слишком поздно. – произнесла она уставшим, бесцветным тоном и резко встала из-за стола. – Ты хотел кому-то позвонить, – сухо напомнила она и, повернувшись ко мне спиной, стремительно направилась в комнату, где оставила «несчастного, недолюбленного, непонятого» Артёма.

– Еще одна сумасшедшая на мою голову, – простонал я с досадой, провожая Веронику обескураженным взглядом и, закурив сигарету, набрал номер Оксаны Мишиной.

Нет, я не поддался паранойе и не подумал, что короткое видение носит пророческий характер. Просто мне будет спокойнее, если я услышу, что Оксана в порядке. Весь вчерашний день она не отвечала на звонки и сообщения, и в свете последних событий я не мог не беспокоиться.

– Кирилл Сергеевич? – раздалось в трубке после третьего гудка. Я облегченно выдохнул. Я же говорил – никакой мистики.

– Оксана, я помню, что дал тебе недельный отпуск, но…

– Боже, мне так жаль, я уже знаю, что случилось с Эллой, – не дав мне договорить, начала тараторить Оксана. – Когда мне сообщили, я уже вылетела в Альпы, пригласили друзья… Это какой-то кошмар, Кирилл Сергеевич. То, что происходит… Я вернусь в Москву завтра утром. Сегодня, к сожалению, нет рейсов.

– Спасибо, Оксан.

– Не стоит благодарности. Я все понимаю, – она ненадолго замолчала, словно набираясь смелости. – Я должна вам кое-что сказать. Я думаю, это важно.

– Что? – и снова тревога стальным капканом сдавила грудь.

– Стас должен был получить посылку для вашего брата. Коллекция золотых монет, приобретённая у одного француза, – нервным и негромким голосом сообщила девушка.

– Да, я уже знаю об этом. Француз пропал, как и монеты.

– Дело в том, что вчера утром я нашла в почтовом ящике конверт. Без обратного адресата. Простой белый конверт. Я взяла его с собой в офис и открыла уже там. Я не знаю, как это объяснить, но… внутри оказалась одна из монет коллекции. Вероятно, это какая-то ошибка. Я клянусь, что понятия не имею, куда пропали остальные.

– Где сейчас монета, Оксана? – напряжённо спросил я. Дерьмовое предчувствие, которое улеглось, когда девушка взяла трубку, вернулось с новой силой.

– В ящике моего рабочего стола в приёмной… в конверте, – запинаясь, проговорила Мишина. – Когда я узнала, что Стас погиб, то совсем забыла про нее. Вы не подумайте, что я хотела оставить ее себе. У меня обеспеченная семья и я бы никогда…

– Оксана, я заберу монету, не волнуйся, – попытался успокоить разволновавшуюся девушку. Я не сомневался в ее искренности и отсутствии в ее действиях преступного умысла. – Спасибо, что сказала. Пожалуйста, будь осторожна, – попросил я. – Я жду тебя в офисе в четверг.

– Спасибо, Кирилл Сергеевич. Первым же рейсом вылечу, – пообещала Мишина.

Закончив разговор, я вернулся в спальню Вероники Божич. На душе кошки скребли, в голове гудел привычный рой мыслей. Ника сидела в кресле в углу комнаты, а мой брат безмятежно спал в ее постели. Я поймал себя на мысли, что с удовольствием поменялся бы с ним местами. Вероника подняла голову, взглянув на меня нечитаемым взглядом и захлопнула папку, которую держала на коленях.

– Ты можешь поехать со мной? – в лоб спросил я. Она вопросительно подняла бровь, успешно скрывая удивление. – Мне нужно в офис, – пояснил я. – Срочно. Закину вас с Темой ко мне и быстро сгоняю туда-обратно.

– Я не сиделка, Кирилл. И у меня смена начнётся через три часа, – взглянув на наручные часы, сухо сообщила Ника.

– Я успею. Заплачу, сколько скажешь.

– Не нужно, – резко качнула головой Божич. Я приготовился к отказу, но она неожиданно согласилась. – Я поеду.

Глава 8

«Жадный беден всегда. Знай цель и предел вожделения».

Франческо Петрарка

Алчность часто рассматривается, как мотив преступления или причина трагедии.

(с)

Оксана убрала телефон в нагрудный карман горнолыжной куртки с мудреным названием «анорак», зябко поежилась, накинув на голову капюшон. Погруженная в свои мысли, она рассеянным взглядом скользила по захватывающим видам, открывающимся с террасы ресторана «Le Panoramic», расположенном на высоте три тысячи метров.

Оксана не замечала величественной красоты заснеженных пиков альпийских гор и плывущих над ними полупрозрачных облаков. Идея сбежать от накопившихся проблем на горнолыжный курорт со своим приятелем потеряла свою привлекательность. Легче не стало. Промозглый туман, порывистый ветер, подтаивающий к обеду снег, превращающийся в грязную кашу, не способствовали избавлению от тяжёлых предчувствий, и даже утренний секс с бойфрендом и двухчасовой спуск на лыжах по склону ледника не подняли девушке настроение. Олег (так звали ее парня) начал раздражать Оксану еще во время заселения, когда потребовал лучший номер с панорамным видом на озеро. Он не привык считать расходы, которые полностью погашала его подруга, а жить на широкую ногу парень любил. Винить Олега девушка не могла и не хотела. Он не знал, что ее отец в прошлом году объявил себя банкротом, и вся семья Оксаны погрязла в долгах. Она отчаянно пыталась держать марку, соответствовать привычному кругу мажоров и бездельников, притворяясь беспечной богатой наследницей.

Это было несложно, Оксана с самого детства жила, ни в чем себе не отказывая, периодически озвучивая отцу список пожеланий, которые выполнялись по щелчку пальцев. Когда в ее жизни появился Олег, расходы увеличились втрое. И даже когда бизнес отца накрылся медным тазом, она не урезала статьи затрат и не планировала экономить в ближайшем будущем. Просто потому что не знала, как это… Не умела.

Оксана по-прежнему тратила на бойфренда огромные средства. Не свои. Занимала у друзей, брала кредиты один за другим. Личные накопления давно кончились, зарплаты хватало только на аренду квартиры, которую Оксана снимала для Олега, а еще его новая тачка и автокредит… Оксана ни на секунду не сомневалась, что, если правда откроется, Олег сразу же ее бросит. Еще бы… Красивый, сексуальный, с голливудской улыбкой, душа любой компании, с потрясающим атлетическим телом и большим… Нет, она не за член его полюбила, конечно, но чего греха таить, секс имел для нее значение. У Олега имелся только один существенный недостаток: полное отсутствие желания работать. И этот недостаток он восполнял за счет Оксаны. Она знала, что до нее у него была другая обеспеченная девушка, которую Олег променял на более успешную на тот момент Оксану. И без малейших раздумий променяет ее на следующую, когда вскроется, что она попала в списки злостных неплательщиков во всех крупных банках Москвы.

Оксана Мишина нуждалась в деньгах. Очень сильно; думала об этом постоянно, размышляла, как выбраться из ловушки, в которую сама себя загнала. Долги росли, а Олег требовал еще и ещё. Если бы отец не разорился и не оставил ее без средств к существенную, она бы никогда не согласилась участвовать в афере Белевской и Чупрасова. Никогда. Она была уверена в этом, потому что в глубине души считала себя честным человеком, попавшим в затруднительную жизненную ситуацию.

Во всем виноват отец, его рухнувший бизнес, и, как следствие, накопившееся долги. Рано или поздно, их придется отдавать. Это единственная причина, по которой Оксана приняла предложение Эллы. Пара миллионов в ее ситуации очень существенная сумма. К тому же Стас выплатил ей авансом половину.

А теперь они оба мертвы. И Стас, и Элла; гребаная монета осталась в ящике рабочего стола, а она сама в полной заднице. Остаток суммы ей не светит, план Чупрасова и Белевской в конечном итоге раскроется. Кирилл Сергеевич умный мужик, он в два счета всё поймет. Оксана поэтому сказала ему про монету. Те, кто затеяли аферу ничего уже не расскажут. Единственный способ отвести от себя подозрение – вернуть чёртову монету и забыть о ней. Пусть разбирается сам. Все равно ничего не сможет доказать. Как и Оксана не сможет получить оставшийся миллион.

Мишина судорожно вздохнула, глядя на плывущий внизу туман, плотный, сероватый. Она мысленно подсчитывала во сколько обернулась поездка с Олегом и его друзьями, чьи путевки тоже оплатить пришлось ей… Хотелось кричать от ярости и отчаяния. Странно, что сейчас ее совершенно не волновали следующие друг за другом странные смерти Эллы и Стаса. Оксана думала только о себе и злилась, что не взяла вперед всю оговорённую сумму, а еще она боялась, что Олег найдет себе новую подружку, которая привезет его сюда в другой раз и будет оплачивать вторую порцию омаров подряд.

– И куда ты завтра собралась? – опрокидывая в себя Хеннесси, спросил Олег. Он наконец-то оторвался от болтовни с приятелями, такими же бездельниками, как он и вспомнил о своей подружке.

– В Москву, нужно вернуться на работу, – ответила Оксана, прижимаясь к его плечу в поисках тепла. Парень отстранился, хмуро глядя в лицо девушки.

– С ума сошла? У нас утром подъем в горы, потом мотогонки с парнями, после обеда пейнтбол. Вечером сауна. Весь день распланирован, – щелкнув пальцем, Олег подозвал официанта и заказал новую порцию омаров и еще одну бутылку Хеннесси. Оксана окончательно сникла.

– Вообще, не понимаю зачем тебе работать, – раздраженно проговорил Олег, наливая подружке виски. – Выпей лучше, а то дрожишь вся, – парень широко улыбнулся и сгреб девушку в охапку. – Окс, у меня отличная идея. Пошли своего босса в задницу. Прямо сейчас, а заявление напишешь, когда вернемся.

Его друзья громко заржали, поддерживая приятеля. Оксана уныло кивнула и, выдавив улыбку, опрокинула в себя горький напиток.

– Так-то лучше, – ободряюще хмыкнул Олег.

Мишина улыбнулась шире, хотя ее по-прежнему потряхивало от холода. Тёплая куртка не согревала, как и крепкий алкоголь… Морозный горный воздух застревал в легких, вызывая приступы кашля и резь в груди, тело ломило от усталости, хотелось закрыться в номере и спрятаться под одеялом, а лучше исчезнуть. Или уехать еще дальше; туда, где не найдут; где не придётся нести ответственность за совершенные поступки, сгорая от стыда.

До номера девушке удалось добраться не скоро. В горах темнеет рано, но жадный до халявных развлечений Олег не торопился в постель и затащил Оксану в бар в отеле, где она снова угощала всю компанию. Пока девушка напивалась с горя, Олег, не стесняясь, клеился к симпатичной блондинке за соседним столиком, а потом и вовсе пропал из поля зрения Мишиной. Его приятели пытались отвлечь опьяневшую и загрустившую Оксану, рассказывая девушке байки о том, что Олег пошел бронировать площадку для пейнтбола, а она делала вид, что верила.

В какой-то момент Оксана вырубилась, пуская слюни на залитую дорогим алкоголем столешницу. Один из парней вызвался ее проводить, и уже у дверей апартаментов, которые были Оксане не по карману, даже во времена процветания ее отца, попросил десять тысяч, чтобы оплатить счет. Она дала. А что ей оставалось делать? Терять все равно больше нечего.

Раздевшись до нижнего белья, девушка упала на постель, побросав одежду в кресло. Не осталось сил даже на душ перед сном. Вечерний холод проникал сквозь стены комфортабельного номера, и девушка накрылась одеялом до подбородка. Голова кружилась и трещала от боли, прогоняя сон.

Воспалённым уставшим взглядом она смотрела на электронный циферблат часов на прикроватной тумбочке, который показывал десять часов вечера. В прошлую ночь Олег явился после полуночи. Может быть, он развлекался с той же девчонкой, что и сегодня, или с какой-то другой. Оксана зажмурилась, чтобы не расплакаться, не поддаться отчаянию. В голове мелькнула предательская мысль, что зря она поторопилась рассказать Чернову про монету. Могла бы переждать время, а потом продать на черном рынке коллекционерам. А теперь…

Оксана вспомнила, как красиво переливался римский золотой динарий, как нагревался от тепла ладони, слегка меняя цвет. Зря она испугалась и оставила монету в офисе. Если бы попыталась сбыть на аукционе, то могла бы выручить гораздо больше, чем один миллион. Дура трусливая, ругала себя Мишина.

Негодование внутри росло, увеличивалось до взрывоопасного размера, а потом резко сошло на нет, и на девушку накатило оцепенение, покой, умиротворение. Оксана больше не мерзла, не осталось ни одной мысли. В голове плыл волокнистый туман, точно такой же, как тот, что стелился по горным склонам. Она словно наяву видела искрящийся в лунном свете хрустальный снег, а с неба подмигивали мерцающие звезды, освещающие восхитительной красоты пейзажи.

Оксана парила в состоянии невесомости, неслась навстречу золотому свету, протягивая к нему руки. Девушка ощущала себя легкокрылой ночной феей, воздушной и беспечной. Ей хотелось смеяться, играть, и она взмывала все выше и выше; туда где над горным пиком вспыхнула самая яркая звезда. Оксана ощутила, как ею овладела твердая уверенность, что если она доберётся до мерцающего над вершиной огонька, то все ее проблемы останутся за спиной, рассеются, как золотистая звездная пыль. Она стремительно шла к сияющему источнику света, тепла и спасения. Летела, парила навстречу чудесному сну, распахивая объятия и ощущая, как острые снежинки колют лицо и тело.

Не больно. Не холодно. Осталось всего несколько шагов. Девушка протянула руки; звезда качнулась, сверкнула золотыми гранями, скатилась с черного неба и упала в ее онемевшие ладони. Волшебство… Оксана улыбнулась, стремительно падая в глубокий безмятежный сон, который принес ей долгожданное облегчение и покой…

* * *

– Ты в хорошем настроении сегодня? У тебя святятся глаза. Стал лучше спать?

– Перестал вообще, но не это главное. Мне кажется, я нашел ответ.

– Какой именно? Расскажи подробнее.

– Я знаю, что я должен делать. Ответ все время лежал на поверхности. Столько времени потрачено зря.

– Ты слишком возбужден. Успокойся. Что произошло?

– Монеты.

– Из сна?

– Да, семь монет, о которых я говорил.

– Число семь носит сакральное значение во многих религиях мира…

– Нет, дай договорить. Я нашел их.

Глава 9

Кирилл

Офис Фемиды встретил меня непривычной тишиной. И мне чудился в этом какой-то дурной знак, хотя я сам распустил персонал на внеурочный выходной. Завтра назначу старшим одного из сотрудников, и работа снова закипит в обычном режиме. За три года я научился виртуозно делегировать обязанности. Вот только плот, на который я привык рассчитывать, частично затонул. Заменить профессионалов, вроде Белёвской и Чупрасова будет непросто, но я наделся что в ближайшем времени ситуация стабилизируется.

С тревожным неприятным ощущением на душе и мурашками по телу я прошел в осиротевшую приёмную и приблизился к рабочему столу Оксаны Мишиной. Вздрогнул, когда ее кресло скрипнуло подо мной. Сердце загрохотало неровными толчками. Открыл верхний ящик и сразу увидел конверт. Он лежал сверху на стопке бумаг. Как и предупреждала Оксана – никаких адресатов. Но я заметил то, о чем она не сообщила. В правом углу конверта виднелась римская цифра три, выведенная чернилами. Перед глазами всплыл жуткий образ из недавнего ведения: обмороженные дочерна пальцы, разгибающиеся один за другим. Раз. Два. Три.

Я открыл конверт и перевернул его. На столешницу упала сверкающая золотая монета. Третья…

Я не верю в мистику, магию и прочую чушь. За любым событием, даже самым необъяснимым, стоит человек. Все преступления совершаются людьми. Иногда психически нездоровыми людьми, чьи методы и действия сложно подвергнуть логике. Я не сомневался, что происходящее безумие на самом деле чья-то жестокая игра. Изощрённая и хитроумная. И чтобы понять, кто решил сыграть со мной не по правилам, мне необходимо выяснить мотив, конечную цель. Но вся проблема в том, что я понятия не имею, как это сделать. Единственный, кто может ответить на мои вопросы – младший брат, но он внезапно вообразил себя двадцатилетним юнцом.

Я вернулся домой с твердым намерением разговорить Артема. Я не верил в его внезапную амнезию и после ухода Вероники собирался взяться за него вплотную. Он заговорит или отправится в психушку, третьего не дано. Да, жестко, но обстоятельства вынуждают.

* * *

Вероника вышла в прихожую, услышав хлопок двери. Бледная, уставшая, с встревоженным выражением лица. Волосы растрепались, под глазами залегли тени усталости, но даже измученная Ника Божич влияла на меня, как инъекция адреналина, вызывающая всплеск нездоровой энергии. Нездоровой, потому что потратить избыток сил хотелось вовсе не на рабочий или умственный процесс, а на гораздо более низменные потребности. Ей даже говорить ничего не пришлось, я сразу понял, что произошел очередной «геморрой». Верника кивнула в сторону гостиной и молча последовала в указанном направлении. Разувшись, я пошел следом. В комнате, залитой солнечным светом царила гробовая тишина. Противоестественная. Я живу один и привык к отсутствию лишних звуков; телевизор не смотрю, к музыке равнодушен, но никогда еще тишина не казалась мне такой зловещей. Звук собственных шагов вызвал мурашки по коже.

– Что с ним? – спросил я, глядя на неподвижно сидящего на диване Артема с остекленевшими глазами и расфокусированным взглядом. Я видел его в подобном состоянии только один раз, но тогда он находился под кайфом. – Он что-то принял? – я присел перед братом на корточки и махнул рукой напротив его лица. Реакции не последовало. Внешне он выглядел расслабленным, грудная клетка поднималась и опускалась при дыхании, моргание присутствовало. Я хлопнул в ладоши, но Тёма даже не вздрогнул.

– Я все время находилась рядом. Артем ничего не принимал, – слегка оскорблённым тоном заверила меня Ника.

– Тогда почему он выглядит, как живой труп? – не сводя взгляда с застывшего лица, уточнил я.

– Это состояние называется диссоциативное расстройство, – сдержанно ответила Вероника.

– А если по-простому? – Я выпрямился и посмотрел на девушку. Она тяжело вздохнула и открыла окно.

– Свежий воздух ему необходим, – пояснила свои действия ровным тоном. – Ступор, обездвиживание, – продолжила, разворачиваясь ко мне и опираясь спиной на подоконник. – Длиться может от нескольких минут до нескольких часов.

– А мне с ним что делать? – растерянно пробормотал я, тоже ощущая, что вот-вот впаду в точно такой же ступор и обездвиживание. А, может, и правда? Сбежать от всех проблем в вымышленный мир? – Ты же врач, откачай его как-нибудь!

– Покой и наблюдение. Пугать его, хлопать, пытаться растормошить, не стоит, – Ника бросила на меня строгий взгляд, когда я в очередной раз щелкнул пальцами перед лицом брата.

– Может, все-таки лучше доставить его в клинику? – озадачено потерев переносицу, спросил я. Предложенный вариант казался резонным и логичным. – Пусть проведут обследование, выявят причины, – продолжал рассуждать я.

– Кирилл, причины я и так тебе скажу. – По хмурому выражению лица Вероники я понял, что она не восторге от моего предложения. – Стресс, психические травмы, недостаток внимания…

– Что за чушь? Какие у него могут быть психические травмы? – раздраженно бросил я, складывая руки на груди.

– Ты в курсе, что недавно Артема уволили из газеты, где он проработал много лет?

– Нет. Мы встречались около месяца назад, – ответил я, чувствуя, как кровь ударила в лицо, Черт, мне целую вечность не было стыдно. – Он ничего не говорил.

– А ты спрашивал? – осуждающий взгляд Вероники только добавил дров в топку проснувшейся совести. – Уверена, ты гораздо больше знаешь о своих приятелях, любовницах и деловых партнёрах, чем о жизни и проблемах собственного брата.

– Слушай, не надо со мной разговаривать в таком тоне, – неожиданно разозлился я, вспомнив, как обстояли дела в действительности. – Артем сам не горел желанием общаться. Я всегда звонил первым и заботился о нем. Именно я вытащил его, когда он подсел на наркоту, оплатил лечение и вернул в университет. Черт, я каждый месяц переводил ему деньги, потому что знал, какие гроши он получает в редакции. Я отказался от своей доли в родительской квартире, но до сих пор оплачиваю коммунальные услуги. А что получил в благодарность? Этот засранец втихаря продал квартиру, ввязался в сомнительную историю, нажрался до отравления, а теперь, бл*дь, он в ступоре. Удобная позиция. Можно я тоже убегу от всех проблем, притворившись невменяемым? Вдруг прокатит? Еще и пожалеют?

– Кирилл, я говорила и повторюсь: Артем не симулирует. Я думаю, причина его состояния кроется гораздо глубже, чем в желании избежать ответственности за какие-то свои действия. И ты знаешь, что на самом деле произошло, – проницательный осуждающий взгляд Вероники Божич вызывал стойкое желание отвернуться, но я выдержал натиск. Ненавижу, когда мне пытаются залезть в голову, а Ника сейчас делает именно это. Я понимаю, куда она ведет, говоря о зарытых глубоко причинах. Если позволю продолжить, то Вероника затронет тему тяжелого детства и запоёт ту же песню, что и Стас: «ты не должен был оставлять брата после гибели родителей». Черт, Артем был совершеннолетний. Не младенец. Почему никто не видит очевидных вещей?

– Понятия не имею, – тряхнул головой. Убрал руки в карманы, плюхнувшись на диван рядом с братом. – Что прикажешь делать? Сидеть тут и ждать пока он отморозится? – вопросительно посмотрел во вспыхнувшие негодованием глаза.

– Твой сарказм неуместен, Кирилл. Прекрати говорить о брате, словно он обуза. Никто не требует от тебя многого. Если в течении нескольких дней ситуация не стабилизируется, то я стану настаивать на госпитализации и полном обследовании. Пойми, если сейчас его отправить в психиатрическую клинику, там обязательно что-то найдут и будут лечить. Подумай, прежде чем принять решение. Если бы ты оказался на его месте? Ты уверен, что у тебя нет никаких психологических нарушений?

– Ника, не сравнивай, – раздраженно оспорил я. – Я адекватен, контролирую свои действия и мыслю разумно.

– В твоём понятии разумности и адекватности. У Артёма они могут быть другими. Дай ему время, Кирилл, – убеждала меня Вероника, и черт, мне хотелось ей верить, слушать, развесив уши.

– Ты даже не представляешь, что сейчас происходит в моей жизни, – пробормотал я, сбрасывая наваждение. – Мой бизнес вот-вот рухнет. Лучший друг выбросился из окна этажом ниже, личная помощница вскрыла вены в ванной. И все это в течении всего двух гребаных дней.

– Тем более ты должен понимать, как коротка может оказаться жизнь, и как много нужно успеть сделать для самых близких и любимых людей, пока не стало слишком поздно, – выдала Ника спокойным мелодичным голосом. Уверен, именно таким она говорила со своими пациентами. Возможно, на кого-то ее тон действовал расслабляюще, а я закипал от гнева. Не надо меня ставить в один уровень с умалишёнными и наркозависимыми. Я не мальчик, которого необходимо учить прописным истинам.

– Ты случайно не поешь в церковном хоре? – иронично усмехнулся я.

– А говорил, что изменился, – скользнув по мне разочарованным взглядом, с укоризной произнесла Ника. – Мне пора в клинику. Если возникнут сложности или Артему станет хуже, звони.

– Приедешь? – вздернув бровь, ощупал взглядом стройную фигурку.

– Проконсультирую по телефону, – холодно отрезала Вероника. – Но уверена, что он придет в чувство в ближайшее время. Пересиль себя; прояви терпение и заботу. Никакого давления и повышенных интонаций. Если будешь орать и требовать, он снова замкнется.

– Такое ощущение, что мы говорим о пятилетнем ребенке, – не удержался я от очередного раздраженного комментария.

– У нашего сознания нет возраста, Кирилл, – спокойно отозвалась Ника и, подхватив с кофейного столика свою сумочку, направилась в прихожую.

М-да, за этой мадам можно записывать цитаты в тетрадку. Понимаю, почему Артем помешался на ней. Не понимаю другого – почему на Веронике Божич помешался я.

– Провожу, – торопливо подорвался следом.

– Не стоит, – возразила она. Но я уже стоял рядом и смотрел, как Вероника надевает чёрные лодочки на высоком каблуке. Ее явно тяготило мое присутствие, а учитывая небольшой размер прихожей, мы находились в опасной близости друг от друга. Хотел бы я знать, чем вызван дискомфорт Вероники Божич: влечением или неприязнью? Мне больше нравился первый вариант, но нельзя полностью исключать второй.

– Во сколько заканчивается твоя смена? – не отрывая от напряженной девушки настойчивого взгляда, спросил я.

Мне хотелось задержать ее, используя любые методы, вплоть до самых неприемлемых. Чем чаще мы встречались, тем мощнее становилась одержимость, как нарастающая лавина, несущаяся с вершины горы. Разум твердил, что я должен остановиться и взять себя в руки, но нерациональная часть меня стремилась продлить безумную потребность в женщине, которую я совсем не знал. Я хотел понять причины, истоки, испробовать все грани незнакомых чувств, прыгнуть в омут с головой, наплевав на последствия и даже на ее желания. Однажды я уже поддался инстинктам и чуть было все не испоганил. Ясно одно – я конкретно зациклился на Веронике Божич.

– С какой целью интересуешься? – ее проницательный взгляд остановился на моем лице. Девушка отступила к двери, сохраняя невозмутимый неприступный вид. Мы оба знали, что это только маска. Притяжение, возникшее между нами ощущалось слишком остро, чтобы продолжать его игнорировать. Я сделал шаг вперед, повинуясь неконтролируемому порыву.

– Хочу пригласить тебя на кофе. Или чай. Или что-то покрепче, – низким голосом перечислил я. Настороженный взгляд девушки заметался по моему лицу, я чувствовал исходящие от нее тревожные импульсы. Она напоминала мне испуганную маленькую птичку, угодившую в клетку. Я приблизился почти вплотную, и Ника отшатнулась, вжавшись лопатками в закрытую дверь. В широких зрачках отразилось мое решительное, охваченное возбуждением лицо. Она шумно втянула воздух, распахивая длинные ресницы, и каждый мускул на моем теле превратился в камень. В ушах зашумело от бешеного гула крови, с огромной скоростью, циркулирующей по венам.

– Кирилл, мне нужно идти, – сдвинув брови, твердым голосом произнесла Ника. Она очень старалась сохранять самообладание, но я находился слишком близко и видел в глубине изумрудных глаз смятение, неуверенность, противоречие. Я уже перестал бороться с собой, а она все еще продолжала. Женщинам необходимо больше времени, чтобы принять неизбежное.

– Иди, – улыбнулся я, упираясь ладонями о дверное полотно по обе стороны от ее лица. Склонившись, я провел кончиком носа по ее виску, вдыхая цветочный дурманящий аромат. Ника дёрнулась, толкая меня в грудь кулачками и, запрокинув голову, посмотрела на меня. Без смущения и испуга. Скорее, с любопытством, и я снова потерялся в бездонной зелени ее глаз. К бешеному желанию примешивалось совсем другое чувство, распознать которое я пока не мог. Ее кулаки разжались, и прикосновение теплых ладоней обжигало даже сквозь ткань рубашки. Мои губы прижались к пульсирующей венке на виске, считывая ритм ее встревоженного сердца. Было так естественно прикасаться к ней, так правильно, приятно и чертовски мало, недостаточно.

– Останься ненадолго, – хрипло попросил я, приподнимая ее лицо. Мы оба тяжело дышали, намертво сцепившись взглядами. Я слышал биение ее сердца совсем близко; гулкое и стремительное. К аромату жасмина присоединился другой – чувственный, терпкий, который мгновенно распознает любой мужчина.

– Ты не хочешь уходить, – пробормотал я, оставляя считанные миллиметры между нашими губами. Она судорожно вздохнула.

– Меня не должно здесь быть, – ответила Ника. В ее голосе прозвучала печаль, причины которой мне были непонятны.

– Но ты здесь, и я хочу, чтобы ты осталась, – погладив подушечками пальцев ее скулы, признался я. – И ты хочешь остаться, хочешь, чтобы я остановил тебя, лишил выбора. Мы должны разобраться, к чему это нас приведет. Ты сама говорила, что жизнь непредсказуема и коротка. Мы не знаем, что будет с нами завтра, так зачем терять время впустую?

– Уверена, что с другими это работает, – ухмыльнулась Ника, снова пытаясь меня оттолкнуть, но ее сопротивление вызвало обратную реакцию. Я набросился на ее губы в жестком напористом поцелуе. Она яростно вскрикнула, и мой язык нагло протиснулся между жемчужными зубками. От острого возбуждения потемнело в глазах. С хриплым стоном я прижался к застывшей девушке всем телом, вдавливая ее в дверь. Она протестующе заколотила меня кулачками по плечам, но я не замечал ударов, мне было плевать.

Втиснув колено между ее ног, смял ее задницу жадными пальцами приподнимая выше и одновременно задирая узкую юбку. Ника издала еще один яростный сдавленный вопль, когда я вжался напряженным пахом между насильно раздвинутых бедер. Мой язык слизывал с ее губ протестующие стоны, руки хаотично и жадно бродили по дрожащему женскому телу. Здравый смыл отключился, полностью растворившись в похоти.

Меня давно так не скручивало от возбуждения, словно что-то первобытное вырвалось из глубин сознания, алчно требуя немедленного насыщения. Забравшись ладонями под юбку, сжал обнажённые ягодицы и гортанно зарычал, проталкивая язык глубже. Я не почувствовал, как острые зубки прокусили захватчика. Даже, когда рот наполнился сладковатым металлическим вкусом собственной крови, не остановился. Меня трясло, как в лихорадке, все вены вздулись, мышцы напряглись, я едва сдерживался от того, чтобы не растерзать ее именно сейчас, сорвать одежду и жестко взять прямо на полу в прихожей. Это состояние было отчасти мне знакомо, только отчасти, потому на этот раз безумие возросло в разы, голод усилился стократно. Я не думал, не анализировал. Все эмоции крутились вокруг испытываемой мной неистовой жажды. Я просто хотел ее, знал, что могу и возьму, и никто меня не остановит.

Пальцы сильно впились в нежные бедра, оставляя синяки на бледной коже. Я хрипло рычал от нетерпения и терся об нее раскаленным пахом, пытаясь стащить трусики с ее ягодиц. И только когда Ника цапнула меня за губу, резкая вспышка боли частично рассеяла безумное наваждение. Я отшатнулся, тряхнув головой. Руки инстинктивно разжались, выпуская добычу. Я задыхался от неудовлетворенного желания, она – от ярости.

Затуманенным похотью взглядом я смотрел в раскрасневшееся лицо растрёпанной Вероники Божич в помятой блузке, задравшейся до пояса юбке, спущенных трусиках, которые она спешно натягивала обратно. Ее губы распухли и покраснели от моего натиска, и меня пронзила новая вспышка необузданного возбуждения. Я точно помешался, слетел с катушек, потерял контроль, утратил связь с реальностью.

– Почему, черт возьми, ты ломаешься? – рыкнул я, дотрагиваясь кончиком языком до ранки на губе, слизывая выступившую кровь. Одергивая вниз юбку, Вероника проследила за движением моего языка, откинула назад копну рассыпавшихся волос.

– Я, смотрю, ты, как и раньше не понимаешь слова «нет», – срывающимся от негодования голосом запальчиво бросила Ника, застегивая неполный ряд пуговиц на блузке. Я совсем забыл, как лапал ее грудь. Отчаянно, до скрежета зубов захотелось повторить.

– Не помню, чтобы ты сказала «нет». Ни в этот, ни в прошлый раз, – во мне сейчас говорило неудовлетворённое желание. Ника резко толкнула меня и влепила звонкую пощёчину. Перед глазами мелькнула алая вспышка, боль обожгла щеку. Яростно зашипев сквозь стиснутые зубы, я бросился к драчунье. Перехватив хрупкие запястья, резко развернул спиной к себе и после короткого, но неистового сопротивления, обездвижил ее своим телом, вдавив все в ту же запертую дверь.

– Попалась, – хрипло рассмеялся я, прижимаясь бедрами к обтянутой юбкой заднице.

– Отпусти сейчас же! – всхлипнув, потребовала Ника, дергаясь всем телом. Я застонал, толкаясь каменной выпуклостью в ее ягодицы.

– Ты делаешь только хуже, – прорычал я ей в ухо, вытягивая запястья девушки над головой и сжимая пальцами одной руки.

– Прекрати, пожалуйста, ты меня пугаешь. Я не хочу, – в ее голосе послышались умоляющие нотки. Я бесцеремонно задрал ее юбку до талии, игнорируя протестующие всхлипы девушки.

– Пожалуйста, не надо, – отчаянно пискнула Ника, когда, грубо втиснув руку между плотно сдвинутыми бедрами, я убрал в сторону полоску трусиков и провел пальцами по горячей промежности, нашел между разбухшими лепестками пульсирующую горошину и закружил по ней подушечками пальцев с нарастающей скоростью проскальзывая вниз, почти полностью проталкивая фаланги внутрь. Ника больше не умоляла, захлебываясь рыданиями, не просила остановиться. Закусив губу, она прижалась лбом к прохладной металлической двери, судорожно всхлипывая и сражаясь с собственным телом.

– Ты лгунья. Ника. Ты хочешь меня не меньше, – проговорил я, зарываясь лицом в ее волосы на затылке и отпуская запястья. Мои пальцы между ее ног ускорились, мы оба слышали характерные порочные звуки, с которыми они скользили внутрь и наружу. Ника сжала кулаки и ударила ими по двери, проглатывая рвущийся из груди стон. Свободной рукой я забрался под ее блузку; оставшиеся пуговицы расстегнулись сами; дернул вниз чашечки бюстгальтера и с жадностью поочерёдно смял в ладони налившиеся груди, поглаживая большими пальцами твердые соски.

– Хватит, – выдохнула Ника, едва слышно, толкаясь лопатками в мою грудь.

– Зачем ты сопротивляешься? – хрипло шепнул я.

– Это похоть. Я не хочу так!

– А как ты хочешь? Скажи! Цветы подарить, в ресторан позвать? Я все сделаю. Клянусь! Хочешь, женюсь на тебе? – я бросался обещаниями, не думая, не вникая в смысл сказанных слов. Я готов был поклясться, чем угодно, лишь бы желанная до боли девушка перестала сопротивляться.

– Ты сумасшедший, – она снова дернулась, угодив локтями по моим ребрам.

– Я хочу, Ника, – процедил сквозь зубы, прижимаясь каменной эрекцией к ее бедрам. – Никого так не хотел. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты дала мне без истерик?

– У нас мало времени, – Ника отчаянно тряхнула головой. – Ничего не получится, Кирилл.

– С учётом моего состояния, мне хватит пары минут, – ухмыльнулся я, скользя пальцами по разбухшим влажным створкам и между ними, двигаясь глубже и быстрее. – И поверь, девочка, все получится.

– Я не … – она резко замолчала, выгнувшись и задрожав всем телом, прижала кулак к губам, чтобы не закричать от стремительного оргазма. Пока она приходила в себя, я расстегивал свои брюки. Стянул их вниз вместе с трусами и, шагнув назад, наклонил потерявшуюся в удовольствии девушку, вынуждая прогнуться и занять удобную для меня позу. Не теряя ни секунды, нетерпеливо приподнял ее бедра и рывком погрузился внутрь.

– Да, вот так, – с хриплым стоном я ускорил движения. – Хорошо, Ника. Как же хорошо… – по телу прошла волна мощного удовольствия, потом еще и еще одна, но это был не оргазм. Еще нет. – Хочу еще сильнее. Прости. …

Невыносимое, зашкаливающее наслаждение охватило все рецепторы и нервные окончания, пот стекал ручьями, я потерялся во времени и пространстве, настолько яркими и сокрушительными были ощущения. Прошибающее насквозь невыносимое удовольствие, плавящееся в каждой натянувшейся мышце тела, взрывающееся внутри огненными вспышками, языки которых прорывались наружу и плясали на обуглившейся коже. Теперь я понимал на собственной шкуре, что означает выражение «гореть от страсти» и не видел в этом ни грамма романтики. Острое удовольствие, граничащее с болью и ясным пониманием, что ни с кем и никогда подобного не повторится.

Мои бедра молотом бились о женские ягодицы, и Ника закричала, упираясь одной ладонью в полотно двери, другой хватаясь за ручку. Зарывшись пальцами в шелковистые волосы, я дёрнул ее на себя и врезался еще глубже, издавая утробный рык. Я впервые брал женщину с такой первобытной животной яростью, грубостью, словно голодный зверь, клеймящий свою самку.

Я кончил с пронзительным горловым стоном и острым ощущением, что наступил конец света, и меня разорвало ударной волной, но не боли, а ослепительной эйфории, перед глазами мельтешили искры света или блики огня. Мир, который, как мне казалось, я хорошо знал еще час назад никогда не будет прежним. Я не настолько примитивен, чтобы считать, будто причина переживаемых ощущений кроется в банальной сексуальной совместимости. В моей жизни было слишком много секса, чтобы я не понимал разницу, не чувствовал чёткую грань … и ее отсутствие. Ничего не осознавая, оглушенный и задыхающийся, я продолжал инстинктивно двигаться внутри ее тела, обхватывая одной рукой тонкую талию и рывком привлекая к себе.

Кажется, мы оба обессилено рухнули на пол. Я только на секунду закрыл глаза, собственнически прижимая девушку к груди, вдыхая запах ее удовольствия и моего освобождения. По телу вместе с удовлетворением растеклась тяжесть, оседая в мышцах, я хотел что-то сказать… очень важное, но мысль постоянно ускользала, язык онемел. Все произошло мгновенно: звуки исчезли, и свет погас, я перестал существовать, растворился, исчез; ни снов, ни мыслей, черная пустота…

Когда очнулся, Вероники Божич в квартире уже не было. А аромат жасмина остался, и спущенные штаны остались, как и стойкое ощущение, что я медленно, но верно схожу с ума.

* * *

Часы показывали шесть вечера, Артем по-прежнему сидел на диване и смотрел в одну точку. Я провел в отключке четыре часа. В горле пересохло, мышцы задеревенели от нахождения в одной позе на полу. Я не понимал, что происходит со мной, но страха и паники не было. Страшнее было выражение лица Артема: пустое, отсутствующее, жуткое в своей неподвижности. Я прошел на кухню, налил стакан воды, выпил залпом, потом наполнил снова, взял десертную ложку и вернулся в гостиную к брату. Я поил его как ребенка, маленькими глотками, с ложечки. В какой-то момент, мне показалось, что он посмотрел на меня, в синих глазах мелькнуло осознанное выражение и тут же погасло.

– Поговори со мной, Тём, – отставив стакан в сторону, попросил я, вглядываясь в застывшие черты. – Послушай, все можно решить. Мне нужно знать, что ты натворил, с кем связался. Тём, я вытащу тебя, только помоги мне. Я должен знать с чем сражаться. С кем воевать. Мне необходима цель, брат.

Мой мобильник разразился резкой трелью где-то в прихожей. Я вздрогнул от неожиданности, а Артем – нет. Тряхнув головой, я поплёлся на поиски телефона.

Звонил Ванька Юматов. Он вернулся из командировки и уже ехал ко мне. Я как-то сразу воспрял духом, услышав голос адекватного, а, главное, живого друга. Пока он добирался, я успел покормить Артема жидкой манной кашей, которую научился варить еще в детстве, а потом укрепил навык приготовления каш (правда, на воде) в армии. А что будет, если он захочет в туалет; невольно закралась в голову житейская, такая насущная мысль. Додумать не успел, сработал видеофон известив, что Юматов уже подъехал.

Я закрыл дверь в гостиную и дождался Ивана в прихожей. И когда тот вошел, первое, что бросилось в глаза – одутловатое красное лицо Юматова. Мне показалось, он заметно прибавил в весе за те дни, что мы не виделись, или я просто не обращал внимания на растущее брюхо исполнительного директора охранного агентства «Зевс». Ванька, как и Стас, работал раньше со мной в органах и уже тогда злоупотреблял пончиками и гамбургерами.

– Красный, как помидор. С похмелья? – спросил я. Иван отрицательно мотнул головой, скинул ботинки, всучив мне бумажные пакеты из Макдональдса. Неприятно пахнуло фастфудом, и я поморщился.

– Не, отдышка измучила, жара еще на улице. Не продохнуть, – пожаловался Юматов, проходя за мной на кухню.

– Ты бы спортом занялся, что ли и на диету сел, – повернувшись, окинул взглядом раскабаневшего Юматова. – Давай я тебя с Риткой Лихачёвой сведу, она возьмется за тебя вплотную. Через пару месяцев всю отдышку, как рукой снимет, – положив пакеты на стол, отошел к кофейному аппарату. Пусть хотя бы кофе будет натуральным.

– Ты собой занимайся, Чернов, – тут же набычился Юматов. Я передернул плечами.

– Дело твое. Ресурсы организма не безграничны, – ответил ненавязчивым тоном. – Лишний вес на потенцию, кстати, влияет. Юлька не жалуется еще?

– Она сама не дюймовочка, – ухмыльнулся Иван, плюхнувшись за стул. – Мужик должен быть здоровым, как русский богатырь!

– Ключевое слово «здоровым», – заметил я. Мы обменялись взглядами, и оба замолчали, вспомнив об одном и том же человеке. Я варил кофе, Иван шуршал пакетами, доставая свои бургеры. Градус напряжения постепенно возрастал.

– Завтра Стаса хоронят. Ты идешь? – спросил я, понимая, что избежать темы погибших друзей не удастся, как и вопросов, на которые я планирую получить ответы.

– Да, конечно. Жанна звонила уже. Я денег предложил; она сказала, что ты уже перевел больше, чем нужно, – скорбным тоном проговорил Иван.

– Странно, что отказалась.

– Она, как мне показалось, до сих пор в шоке.

– Никто не ожидал, – тускло отозвался я.

– Расследование мой однокурсник бывший вел. Они закроют дело, как самоубийство. Сам не могу поверить, Кир. В августе отдыхать собирались все вместе.

– Третий год подряд, – бесцветным голосом напомнил я.

– Да… жизнь такая. Дела, беготня, – вздохнул Иван. – И Эллу жалко. Классная девчонка. Незаменимая. Думаешь, она из-за Стаса? – неуверенно взглянул на меня Юматов. – Вроде мутили они немного. Ты извини, я знаю, что и у вас с Элкой случались эпизоды, но ты закоренелый холостяк, а Чупрасов…

– Стас тоже не собирался жениться. Насколько мне известно, – сухо сказал я.

Поставил на стол две чашки с кофе и сел напротив. Достал сигарету из пачки, закурил.

– Ты в курсе, наверное, что это я ее нашел, – начал я, задумчиво глядя на Ивана. Тот мрачно кивнул, макая картошку фри в соус и отправляя в рот. – Не похоже было, чтобы она собиралась с собой покончить. Элла мне звонила где-то за час, просила приехать. Немного расстроенная, но не в истерике. И в квартире чисто: телевизор работал, пижама на постели.

– Кир, мы с тобой, когда операми работали, и не такое видели. Вспомни, мальчишку-школьника нашли в петле на веранде в детском саду. Родители говорили, что он в кино с друзьями собирался, и действительно билет был в кармане, только до кинотеатра мальчишка так и не дошел.

– Да, помню тот случай, – кивнул я, глядя на тлеющий уголек сигареты. – В армии тоже немало самоубийств насмотрелся. Вешались, стрелялись, на гранаты бросались, под пули бежали.

– В голове перемыкает и все… – продолжил Иван. Сделав глоток кофе, он сложил руки на столе, постучал по поверхности толстыми пальцами. – Я, кстати, узнал по твоему вопросу.

– Ну? – я вопросительно посмотрел на Юматова.

– С французом этим, Пьером Лораном, что коллекцию продал, связаться не удалось. Прошерстил его родственников, тоже глухо. Сделал официальный запрос через своих, вот утром ответ получил.

– И что там? – напрягся я, предчувствуя очередную подставу.

– Пожар, – мрачным тоном сообщил Иван. Выпустив струйку дыма, я потер переносицу, ощущая, как виски сдавила мигрень. – Ночью загорелась проводка. Сигнализация не сработала. Пожарные машины приехали уже на пепелище. Дом полностью выгорел. Хозяин с женой спали. Думаю, даже понять ничего не успели.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал я. – Когда это случилось?

– В субботу.

– А курьерская служба? Узнал, кто доставлял заказ? – перешел к следующему вопросу, надеясь хоть на какой-то конструктив.

– Да, – утвердительно ответил Иван. – Компания надёжная. Я связался с самим курьером. Он сказал, что передал посылку прямо в руки получателю. Тоже, кстати, в субботу. Документ с подписью в наличии.

– Подпись Стаса?

– Да. Я проверил.

– И где посылка? – нахмурился я.

– Я не знаю, Кир, – тяжко вздохнув, Юматов пожал плечами. – Следак клянется, что опера ничего не находили. Я склонен верить. А ты с Артемом говорил?

Я неопределённо качнул головой. Не знаю, почему не сказал Ивану, что три монеты из семи уже я уже нашел. И две из них рядом с погибшими.

Меня не покидало ощущение иррациональности происходящих событий. Мне не нравилось, что все это проворачивалось за моей спиной. Никто не сообщил о договорённости с Артёмом, а он сам сейчас находился в невменяемом состоянии и подтвердить или опровергнуть версию, озвученную Эллой, не сможет. Не понимал я и зачем Артёму понадобились золотые монеты. Что он собирался с ними делать? В чем их необыкновенная ценность, раз он рискнул продать единственное жилье, будучи безработным?

– Артем не в состоянии говорить, – ответил я, затушив сигарету. Запил горький привкус большим глотком кофе.

– Как это? – в недоумении уставился на меня Иван; прошёлся блестящими от жира пальцами по редеющим волосам. Я отвернулся и снова закурил.

– Он на днях алкоголем в баре отравился, загремел в больницу.

– Не оклемался до сих пор? – спросил Юматов, разворачивая второй гамбургер по счету.

– У него небольшое психическое расстройство, – я затянулся сигаретой, сделав паузу. – Не в себе он, в общем. Ника посоветовала его не травмировать и оставить в покое.

– Ника? – нахмурился Иван.

– Вероника Божич, – произнес имя, и внутри что-то натянулось, лицо ее так ясно перед глазами встало. Как наяву увидел. Даже пальцы закололо, как захотелось к возникшему образу прикоснуться. – Его лечащий врач. Она психиатр-нарколог, – сдавленным тоном закончил я.

– Почему так неформально – Ника? Вы знакомы? – с любопытством взглянул на меня Юматов.

– Ну, как сказать, Вань, – задумчиво протянул я, откидываясь на спинку стулу. – Мы с Темой оба с ней знакомы. Тема учился с Вероникой в одном универе. Она ушла со второго курса, он остался. Некрасивая там история вышла. Не важно, в общем. Врать не буду, но лет восемь точно прошло с тех пор. Встретились в клинике. Мир тесен, как оказалось.

– А что за история? Ты колись. Я же спать не буду, – пристал Юматов.

– Вань, я не баба сплетни разводить, – хмуро бросил я.

– А, может, это имеет значение? Как-то много случайностей в последние дни, – тонко подметил Юматов, пристально глядя на меня.

– Это да, но Ника точно тут не причем, – уверенно ответил я.

– Ну она же психиатр, – продолжил развивать тему Юматов. – Артём мог ей что-то рассказать.

– Врачебная тайна, Вань. Если и рассказал, мы не узнаем, пока Артем сам не оклемается. Ты мне лучше скажи, как так вышло, что Стас у моего брата этот странный заказ взял, а меня не поставил в известность?

– Артем вроде как просил не распространяться, – уклончиво пожал печами Иван. – Да и необычного ничего не было. Заказ и заказ. В Фемиду часто коллекционеры обращаются. Стас вообще думал, что Артём не для себя, он же в творческой среде работал, там полно странных типов.

– Он родительскую квартиру продал, – упавшим голосом сообщил я.

– Серьезно? – выпучил глаза Иван. – Я ничего не знал. Я не в теме, Кир. Он все дела со Стасом решал. Мы с ним, по сути, сто лет не виделись. Чупрасов говорил, что Тёмка нервный был немного, но он же всегда такой. Чуток с придурью. Поэтому Стас и не заострил внимание. Я уверен, он бы тебе первому маякнул, если бы знал про квартиру.

– Может, именно это он и хотел мне сказать? – задумчиво предположил я.

– Когда? – быстро спросил Иван, сдвинув бесцветные брови.

– За несколько минут до своего полета, – напряженно проговорил я. – Позвонил, попросил зайти, чтобы сообщить что-то об Артеме. Тебе не звонил?

– Мне – нет, – качнул головой Юматов, нервно постукивая пальцами по столу, потом посмотрел на меня с задумчивым выражением лица. – Ты у Эллы не спрашивал?

– Она сказала то же самое, что и ты. Не думал, что монеты могли украсть, а Стаса убили на самом деле?

– Думал, – утвердительно кивнул Иван, застёгивая разошедшиеся на рубашке пуговицы. Второй гамбургер оказался явно лишним. – Но доказательств нет, следов взлома тоже. На теле никаких телесных повреждений кроме тех, что он получил при падении, не обнаружено, в крови чисто. А монеты… Может, он успел их передать Артему? Уверен, что брат не в состоянии ответить?

– Уверен, – категорично ответил я.

– А если докторшу попросить провести с ним осторожную беседу? – настаивал Юматов.

– Она не станет этого делать, Вань. Я же сказал. Врачебная этика, тайна пациента и все такое.

– Бл*дь… – выругался Юматов. – Но монеты-то были. Стас их получил. Передать мог только Артему. Или… – Юматов осекся и отодвинул от себя промасленный пакет с картофелем. Неужели наелся?

– Или?

– Или решил загнать сам в обход Артёма.

– Вань, ты спятил? Зачем ему это? – в недоумении уставился на Юматова. Как ему вообще такое в голову пришло?

– Это у француза они коллекцию взяли за десять миллионов, потому что тот экстренно пытался ее сплавить. Поэтому цену и сбил. А если их штучно на аукционе выставить, то по четыре лимона русских рублей можно только за одну поиметь, – объяснил свою нелепую теорию Иван Юматов.

– Ты откуда знаешь? – подозрительно прищурился я.

– Стас сам говорил, что выгодная сделка. Артему повезло. Вот и умножай. За семь монет почти двадцать восемь миллионов. А если придержать, то и больше.

– Ты сам-то понимаешь, что говоришь? – раздраженно спросил я. – Я Стаса с детства знаю. Мы с ним со школьной скамьи не разлей вода.

– Я пытаюсь мыслить непредвзято, Кир, – сдержанно отозвался Иван. – Чужая душа потемки. Знаешь такую поговорку? Ты ему сколько платил?

– Около трехсот в месяц, – примерно понимая к чему он ведет, сухо ответил я. – Нет, Стас не мог. Даже если рассматривать твою версию, то…

– То все сходится. Стас договорился с покупателем. Открыл сам дверь, тот забрал всю коллекцию, а Чупрасова скинул с балкона.

– Чупрасов – качок, сто двадцать килограмм мышечной массы и два метра роста. К тому же нет следов борьбы, сам говорил. И Стас мне звонил. Зачем ему было звать меня, если у него сделка намечалась?

– И то верно, – нахмурился Юматов и как-то сразу потускнел. – Кир, я тоже всю голову сломал. И знаю, что Стас проверенный мужик, но должно же быть какое-то объяснение пропаже этих долбанных монет. Остается только Артем. Ты все-таки попытай удачу с докторшей. Вдруг пойдет навстречу?

– Я разберусь, – напряжённо ответил я и резко сменил тему. – Ты объект сдал?

– Да. Смету в машине забыл. Завтра после похорон в офис завезу. Оформим все и выставим счет. Заказчик платит до конца недели. С Фемидой помощь нужна?

– Назначил пока Игоря Слепцова старшим. С понедельника сам возьмусь за дела. Буду искать нового директора и личного помощника для себя. – тяжело вздохнул я. – Вторую такую Эллу Белевскую я точно не найду.

– Это да, – хмыкнул Юматов. Я бросил на него быстрый взгляд, и циничная ухмылка мгновенно исчезла с Ванькиного лица.

Глава 10

Кирилл

Спровадив Стаса, я решил пораньше лечь, но никак не мог уснуть. И не потому что боялся кошмаров. Я, как бы нелепо это ни звучало, к ним привык, принимал как данность. Если не можешь победить свои страхи, прими их и не пытайся бежать. Я так и поступил. Разделил территорию, оставив необъяснимое в уголке подсознания, и продолжал жить, не погружаясь в хранящуюся внутри меня тьму.

Сегодня мне не давали погрузиться в сон мысли. Их накопилось слишком много, и они копошились в моей голове, как рой неугомонных ос. Я размышлял о брате, который по-прежнему сидел на диване в гостиной в неподвижной позе, и пытался понять для себя, мог ли я предотвратить то, что с ним произошло? Или от моего участия в его жизни ничего не зависело?

Вероника была права, я ничего не знал о своем брате, не интересовался, что с ним происходит, к чему он стремится, с кем общается, как планирует свое будущее. И если мыслить с этого ракурса, то выходит, что моя вина присутствует. Я слишком погряз в собственных заботах, рабочей рутине, бизнес-планах и одноразовых интрижках. Я упорно считал, что проявил достаточно заботы о младшем брате, но, вероятно, материальная поддержка и получасовые встречи раз в пару месяцев – слишком маленький вклад в поддержание близкородственных отношений.

Так уж вышло, что мы с Артемом не были близки до гибели родителей, и внезапная трагедия нас не сплотила. Непрерывно пялясь в потолок, я пытался вспомнить, почему все так неправильно сложилось.

Тёма с самого детства был странным. В подростковом возрасте, когда мои друзья дразнили младшего брата, я, конечно, заступался, но в глубине души стеснялся его. Тихий, замкнутый любитель цветов и брошенных животных. Наверное, я хотел, чтобы мы были одинаковыми: увлекались девчонками, спортом, мотоциклами, автомобилями. Я какое-то время пытался перевоспитать его, навязать свои интересы. Мы все его подавляли. И здесь Вероника снова оказалась права. Отец – полковник в отставке. Он общался с домочадцами в приказном тоне; мать, устраивающая истерику из-за каждой вороны с перебитым крылом, которую Тёма притаскивал в дом и наконец – я.

Если заглянуть еще глубже, то невольно напрашивается еще один вывод. Меня пугали странности Артема. Я отстранился от него ненамеренно, подсознательно испытывая опасения, что в нас обоих содержится некий генетический дефект. Я боялся быть странным. Боялся быть похожим на своего брата, но в глубине души понимал, что ошибаюсь.

У нас гораздо больше общего, чем я бы хотел.

Вот и ответ.

Это мои внутренние страхи отталкивали единственного близкого человека, моя гордыня и упрямство. Артем никогда не отворачивался от меня. И, может быть, каждый день ждал моего звонка….

От этой мысли что-то внутри болезненно сжималось. Я ведь тоже, как и он хотел спасать мир, помогать слабым, но выбрал другой путь. Я пошел на войну и разочаровался в своей цели, а он остался здесь и продолжал воевать… с самим собой. В одиночку. Я по-своему предал его. Причем не один раз. Хотя второй произошел спонтанно и непреднамеренно.

Я просто не знал…

Восемь лет назад, во время боевой операции я получил ранение в комплексе с нехилой контузией. Провалялся в госпитале пару месяцев, восстановился, шрамы затянулись, в голове прояснилось, и после выписки меня отправили в увольнение на месяц. Я рванул в Москву, домой. Больше некуда было ехать.

Вернулся в родительскую квартиру, а там Артём вечеринку закатил. Я даже порадовался, решил, что парень изменился, повзрослел. Музыка, смех, гогот, алкоголь рекой, пьяная молодежь, парни вхлам, девчонки полуголые. Классика. Сам на таких квартирных тусовках не раз отрывался в студенческие годы.

Артем тогда на четвертом курсе учился, двадцать три года, самое время для отвязных вечеринок. Я нашел его в спальне на полу в отключке, пытался в чувство привести. Пока с ним возился, услышал в другой комнате крики, вопли. Я туда. Вышиб дверь с ноги и увидел, как трое парней одну девчонку пытаются распаковать. Она в слезах, соплях. Отбивалась, как могла. Пришлось разобраться по-быстрому. Эти упыри опомниться не успели. Из квартиры ползком выползали, весь подъезд кровью залили. Остальные отморозки тоже вслед за ними сиганули от греха подальше, хотя могли бы и убрать, гады, за собой. Я дверь запер, музыку вырубил, взял открытую бутылку вина и пошел посмотреть, живая ли. Девчонка забилась в угол у балкона, платье до пупа разорвано, рукав сбоку болтается, на плече синяк огромный. Из меня, если честно, утешитель херовый. Я пока служил, насмотрелся всякого. В меня стреляли, и я стрелял, люди гибли каждый день, дети, женщины. Война никого не щадит, нет в ней смысла, ни правых, ни виноватых. А самое страшное, когда горе и смерть постоянно видишь перед глазами, со временем сам черстветь начинаешь, приспосабливаешься.

В общем, ничего лучшего не придумал, кроме как водки девчонке налить. Она с испугу отказать не смогла. Через какое-то время отошла потихоньку, из угла вылезла. Молоденькая совсем, и не похожа на пьяных давалок, которых я ранее из квартиры выставил. Я ей Темкину футболку выдал и в ванную отправил, потом мы на кухне сидели; я байки какие-то о службе рассказывал.

Она постепенно оклемалась, расслабилась. Ножки длинные, волосы до пояса, и глазищи такие – хоть ныряй. Раз увидел, не забудешь. Вероника Божич. Восемнадцать лет. Студентка-первокурсница. В одном универе с Артемом училась, говорила, что с Темкой друзья. И, вообще, случайно в квартире оказалась: доклад Артёму принесла. Голосок такой, как колокольчик, слушаешь и веришь. Вот каждому слову. Как завороженный. У нее стресс, ей выговориться хочется. А я и сам не заметил, как меня накрыло, перемкнуло, смотрел и не слышал, не видел ничего. Хочу и все. И нельзя сказать, что оголодавший по бабам приехал. Пока в больничке валялся, замутил с двумя медсестричками, время неплохо скоротал. А она девочка совсем, наивная, доверчивая. Думала, раз от парней защитил – не трону.

Алкоголь быстро подействовал. Она за столом прямо отключилась. Я ее в спальню, а там… как-то само все получилось. Когда очухалась, я уже одежду с нее стаскивал, отбиваться начала, а мне плевать. Ярость какая-то звериная внутри. Неконтролируемая. Как бес вселился, помутнение нашло. Меня Тёмкин кулак остановил. Шрам до сих пор остался, как напоминание. Вероника убежала тогда, пока мы с братом разбирались. Оказалось, что никакую вечеринку он не устраивал. Парни с курса узнали, что он один живет и завалились без спроса, а Ника действительно случайно зашла.

Уже потом я узнал, что универ девчонка бросила, потому что те парни, которым обломилось, слухи некрасивые пустили. Больше я ее не видел до недавнего случая. Артем тоже, хотя мы о ней и не говорили после случившегося. Но я знал, что он влюблен в нее был, и сильно. Тема и не отрицал особо. Злился на меня долго, а может быть до сих пор не простил. Где-то через год после этих событий, когда я с очередным ранением насовсем домой вернулся, Тема уже на героине сидел, квартиру в ужовник превратил, из универа выперли. Я все силы тогда кинул на то, чтобы его вытащить, и получилось.

Как мне казалось.

Ну, а потом я с чувством выполненного долга занялся собственной жизнью. И тоже все получилось.

Как мне казалось.

А теперь снова не пойми что происходит. Причем с нами обоими. И Вероника… Девчонка из прошлого, от которой у меня восемь лет назад крыша поехала и до сих пор на место не встала. Не отбилась на этот раз доктор Божич. Я перегнул, конечно, но угрызений совести нет. Только стойкое ощущение, что моя она. Принадлежит мне. И сама об этом знает, но боится чего-то. Не знаю, что с ней делать. Не выходит Ника Божич у меня из головы. Смешно сказать – влюбился. Как-то по-детски даже. Да и не влюбился я. Серьезней все гораздо. Глубже. Она проникла в меня и поселилась внутри. Не как инфекция или вирус, а как потерянная часть души, которой мне не доставало. Или проклятие, которое я по каким-то неведанным мне причинам заслужил.

Глава 11

Среда

Вокруг меня крики, свист ветра, топот ног, резкие хлопки, многоголосый гомон. Промозглый дождь падает с неба, которое я не вижу. Я оглушен, тело парализовано и неподвижно, холодный пот вместе с дождевыми каплями стекает по лицу. Глаза раскрыты, подо мной, внизу, бурая земля. Грязное месиво с комками глины, отпечатки чужих ног, в которых собралась мутная вода. Пот капает с моего носа прямо в грязный оазис. Сердечный пульс оглушительно бьется в висках, перекрывая нарастающий гомон, грудь разрывает от панического ужаса. Именно ужаса, а не страха. Тот, кто хоть раз испытывал настоящий ужас, никогда не перепутает эти чувства. Грудная клетка горит от боли, легкие сжимаются при каждом вдохе. Я задыхаюсь, вдыхая мерзкий смрад гниющего тела. Где-то надо мной кричат вороны и неистово беснуется людская толпа. Я не разбираю слов, не понимаю. Слишком много раздающихся со всех сторон звуков, взрывающих барабанные перепонки. Я открываю рот, пытаясь кричать, но из глотки вырывается только хриплое нечеловеческое рычание, во рту появляется металлический привкус. Я делаю усилие и выплевываю темные кровяные сгустки прямо в грязь. Ворочаю распухшим языком, задевая голые разбитые десна, и кровоточащие редкие обломки зубов. Невыносимая боль охватывает онемевшее тело. Я вдруг понимаю, откуда доносится отвратительная вонь. Это я гнию заживо; воспаленные раны на теле истекают гноем, кости раздроблены, рот наполнен кровью, и она тянущимися ручейками стекает с губ, впитываясь в рыхлую землю. Шум и крики внезапно стихают, и в образовавшейся тишине мне чудится зловещее предзнаменование. Я напрягаюсь искалеченным телом, пытаясь выбраться из плена безумного кошмара, из горла рвется хрип и обрывается, срезанный резким ледяным ударом, пронзающим кожу, разрывающим связки, дробящим шейные позвонки…. Я слышу противное бульканье и глухой звук. Глаза все еще распахнуты: мышцы век дергаются, я успеваю увидеть клочок серого неба, прежде чем мокрая земля забивается в нос и в открытый в немом вопле рот. Вязкая тьма заполняет сознание, утягивая в разверзнувшийся бездонный вакуум…

Я резко открыл глаза, все еще задыхаясь от ужаса. Простынь подо мной пропитана потом, во рту привкус земли и крови. Пульсирующая боль расползлась по всему телу, впиваясь в него острыми иглами. Отголоски сна все еще мелькали в замутненном сознании.

В среду моя смерть носит особо жестокий характер. Я в буквальном смысле лишаюсь головы. Гадостное ощущение, скажу я вам.

Слабый цветочный запах проник в ноздри, и я осознал то, чего не замечал раньше: аромат жасмина не продолжение кошмара, а лекарство. Он знаменует мое возвращение из мира кошмаров.

– Тебе не нужно ни с кем сражаться, – прозвучавший совсем рядом голос заставил меня вздрогнуть всем телом. Я повернул голову и увидел брата. Он сидел на краю кровати, совершенно осознанным взглядом смотрел на меня и держал мою руку. Сквозь шторы на окне пробивались розоватые лучи рассвета.

– Не мне нужна помощь, а тебе, – добавил Артем. Потом медленно поднялся и направился на кухню. Опешившим взглядом я смотрел ему вслед.

– Вставай. Я сварю нам кофе и приготовлю завтрак. Ты хотел о чем-то поговорить, – будничным тоном крикнул он мне с кухни.

* * *

Когда я вышел из душа, на кухне уже витали ароматы омлета, жареных тостов и горячего кофе. Заметив меня, Артем бодро улыбнулся и начал энергично накрывать на стол. Он выглядел абсолютно собранным, спокойным. В голову закралось подозрение: не привиделся ли мне вчерашний сумасшедший день? Я сел на стул, и передо мной сразу же оказалась полная тарелка с завтраком и большая кружка с ароматным напитком. Я растерянно и с некоторым опасением наблюдал, как Артем ставит порцию для себя и садится напротив. Признаться, я пребывал в глубоком шоке и понимал, что необходимо завязать разговор, но не знал, с чего начать. А вдруг видимое улучшение – всего лишь очередная фаза, после которой его снова накроет? Ника говорила, что я ни в коем случае не должен давить, требовать и повышать голос. Не уверен, что смогу сдержаться. Ночные размышления и выводы рассеялись с рассветом, и я снова приближался к состоянию холодной ярости. А еще меня не покидала мысль: как много Артем слышал, пока находился в отключке? То, что Тема сказал полчаса назад… Это своеобразный ответ на мое обращение к нему. Артем не мог его слышать. Или мог? Если да, то и наше с Вероникой агрессивное совокупление в прихожей не прошло мимо его внимания.

– Ты как, Тём? – чуть осипшим голосом поинтересовался я, решив заканчивать затянувшуюся игру в молчанку. Он невозмутимо повел плечами, отхлебнув кофе из чашки.

– В порядке, вроде. Сто лет у тебя не был. Отличная квартира.

Лучше бы он промолчал… насчет квартиры, которой у него теперь нет. Но по крайней мере, стало понятно, что амнезия чудесным образом излечилась, если, вообще, была.

– Кстати, о жилищном вопросе, – я прищурился и выразительно посмотрел на Артема, который с аппетитом уплетал омлет. Тема сделал знак, чтобы я подождал с ответом, пока он прожует. Я помню, как во время ужина отец категорически запрещал разговаривать и сам молчал. Отца давно нет, а некоторые привычки остались.

– Извини, я голодный, словно вечность не ел, – смущенно улыбнулся Тема, запив пищу глотком кофе.

– Я тебя кормил вчера.

– Я не помню. Мне неловко, Кир. Не хотел, чтобы ты меня таким видел. Мне уже лучше. Правда.

– О твоих приступах поговорим потом, Тем. Меня интересует сейчас совсем другой вопрос. Ты готов поговорить?

– Да, я попробую… – Он сложил пальцы замком на поверхности стола, сдвинув в сторону тарелку и бросил на меня прямой взгляд. – Но не уверен, что ты поймешь. Что ты хочешь узнать?

– Как давно ты продал квартиру? – спросил я.

– Две недели назад.

– Где жил все это время?

– Снимал комнату в общежитии, – быстро ответил Артем, не отводя взгляда. Я продолжил блиц-опрос.

– Почему мне не сказал?

– Ты бы начал задавать вопросы.

– С логикой у тебя полный порядок, – заметил я. – Зачем ты продал квартиру, Артём?

– Мне была необходима крупная сумма денег, – и снова четко и предельно искренне. И даже не верилось, что этого здравомыслящего парня я вчера поил и кормил с ложечки. Хотя насчет здравомыслия я, наверное, погорячился и очень сильно поспешил с выводами.

– Для чего тебе понадобились деньги? – я старался придерживаться ровной и спокойной интонации, следуя советам доктора Божич, и пока отлично справлялся с задачей.

– Для покупки коллекции золотых монет, – невозмутимо сообщил Артем. А, может, и не поспешил я с выводами?

– Ты собирался их перепродать? – выпалил я одно из самых логичных предположений.

– Нет, – отрицательно качнул головой Артем, и моя уверенность в его адекватности мгновенно пошатнулась.

– Тогда зачем? – непроизвольно повысив голос, спросил я и добавил чуть мягче: – Мне хотелось бы понять, для какой такой глобальной цели тебе понадобились древние монеты, что ты без сомнений лишил себя единственного жилья.

– Я не знаю, Кир. Я просто понял, что должен это сделать, – размыто объяснил Артем. Нет, все же я не поспешил…. – Ты когда-нибудь испытывал непреодолимое желание, истоков которого не понимал?

Не знаю почему, но я вспомнил о Веронике. Да, ее нельзя сравнить с монетами и тягой к золоту, но я действительно одержимо захотел ее с первого пересечения взглядов, без всяких на то причин и объяснений. Мгновенная одержимость и, похоже, неизлечимая.

– Допустим, – после минутной заминки, кивнул я.

– Вот со мной произошло нечто подобное, – Артем насупился и неуверенно взглянул на меня из-под длинной упавшей на лоб челки.

– Ладно, оставим пока причины. – вздохнув, продолжил я. – Вернемся к конкретике. Ты забрал коллекцию у Стаса?

– Нет, – тряхнул головой Тема. Сейчас он был похож на нашкодившего мальчишку. Я вспомнил, как детстве точно так же он испуганно стоял перед отчитывающими его родителями и, заикаясь от волнения, пытался объяснить, что делает лишайный уличный бесхвостый кот на нашем балконе. У него ни разу не получилось объяснить.

– Курьерская служба доставила посылку Стасу в субботу, – озвучил я известный мне факт. – Он выпал с балкона в воскресенье. Утром Стас позвонил и попросил меня срочно спуститься к нему, чтобы поговорить о тебе. Что он собирался мне сказать?

– Что я свихнулся, – хмуро бросил Артем. – Это единственное объяснение, куда пропала коллекция.

– А куда она пропала? – подхватил я.

– Я думаю на этот вопрос мог ответить только Стас, – негромко отозвался Тёма. На лице появилось замкнутое выражение.

– Что ты имеешь в виду?

– Он собирался кинуть меня, что в принципе и произошло.

– А если конкретнее? – настаивал я. Интуиция подсказывала, что брат не договаривал или врал.

– Стас не до конца понимал, с чем имеет дело, – поколебавшись пояснил Артем, взглянув на меня с нездоровым блеском в глазах. У меня упало сердце. По фанатичному взгляду и нервному подёргиванию губ, я сразу понял, что сейчас Артем выдаст нечто запредельное безумное. – Это не простые монеты. Они имеют некое влияние на людей, вытаскивая на свет их скрытые пороки, – я закурил и откинулся на спинку стула, неотрывно глядя на Артема. Я сохранял ровное, бесстрастное выражение лица, хотя мне хотелось кричать, схватить брата за шкирку и трясти, пока вся дурь из него не выйдет. – Не пытайся понять, Кир. У всего происходящего есть конкретная программа и пока цикл не закончится, ты будешь думать, что весь мир вокруг сошел с ума.

– А что случится потом? Когда цикл закончится? – смотрел на него и пытался принять, смириться с тем, что мой брат сошёл с ума. Почему-то мне казалось, что он то же самое думал обо мне.

– Ты освободишься.

– От чего?

– От бремени грехов, которые совершил в прошлом.

– Что за бред, Тем? – ткнув потухшую сигарету в пепельницу, уставшим тоном спросил я.

– Это не бред, – уверенно возразил Артём. Конечно уверенно, он же верил в свои сумасшедшие версии. – Семь смертных грехов, и чтобы снять их необходима жертва.

Что, бл*дь? У меня челюсть окаменела, по спине прошелся холодок, когда я это услышал. Черт, даже волосы на затылке дыбом встали от мелькнувшего в голове подозрения. Бред шизофреника перестаёт быть безопасным, когда речь заходит о жертве.

– Ты был в квартире Стаса в воскресенье утром? – наигранно спокойным голосом спросил я.

– Нет, – твердо ответил Артем. Ни что в его мимике и жестах не указывало на обратное.

– А у Эллы Белевской вчера? Знаешь, что она покончила с собой? – я вопросительно посмотрел в прозрачно-синие глаза брата.

– Эта сука тебя ненавидела, как и все они…, – бесцветным голосом произнёс Артем и добавил со злорадной усмешкой: – Она отравилась собственным ядом.

– Да или нет? – закричал я, забыв к чертям про сдержанность и мягкий тон.

– Нет. Я не мог там быть. Это можно проверить. Я не имею никакого отношения к их смертям. Они заплатили за свои грехи. Никто их не убивал.

– Ты вступил в какую-то секту, Тём? Что за ерунду ты городишь? – заставив себя успокоиться, спросил я. Секта действительно могла повлиять на его шаткий разум подобным образом. Когда я работал в полиции нам попадались совершенно двинутые фанатики, и сейчас мне казалось, что я замечал похожие признаки в поведении и словах брата. И древнее золото тоже из оперы сатанинских обрядов. Почему я сразу не рассмотрел этот вариант?

– Я знал, что ты не поймешь, – Артем нервно тряхнул головой. – Не у всего в этом мире есть объяснение. Ты и сам это отлично знаешь, но все равно не веришь мне. Ты думаешь, что умнее всех, что твое видение мира самое правильное, и все, кто не разделяют его, оказываются за бортом. Но даже ты не можешь понять, какого хрена шесть ночей в неделю у тебя случаются приступы сонного паралича. Ты выучил медицинский термин, но он не имеет никого отношения к тому, что происходит. Ты упрямый идиот, если не видишь прямой взаимосвязи, – Артем замолчал, выдохся, закончив свою пылкую и эмоциональную речь.

– А ты видишь? – сдержанно спросил я. Где-то я читал, что бесполезно понять логику сумасшедшего человека. Спорить и пытаться переубедить чревато вспышкой агрессии со стороны больного. Мне надо взять себя в руки.

– Да. У меня … способности. Если принять их они становятся даром, открывают границы физического мироощущения. Если отрицать – проклятием. Ты сделал неверный выбор.

– А, может, эти способности называются психическими отклонениями? – не удержался от сарказма я, и Артем метнул в меня гневный взгляд. А вот и вспышки агрессии. Все, как по учебнику.

– Когда ты поймешь, о чем я говорю, будет уже слишком поздно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы цикл закончился с минимальными потерями для тебя.

– Как именно ты собираешься это делать? – по спине пробежался табун мурашек. Я снова вспомнил оброненное Артемом слово «жертвы». Брат упрямо поджал губы. Я понял, что он больше ничего не скажет. Я встал, обошел стол и, наклонившись, взял его за плечи. – Тем, прошу тебя. Оставь все эти безумные идеи. Мне не грозит никакая опасность. С монетами разберется полиция, а мы с тобой обратимся к хорошему врачу…

– Я не псих. Если тебе снова хочется трахнуть доктора Божич, то просто пойди и сделай это, а меня оставь в покое, – рявкнул Артем, резко отталкивая меня. Я открыл рот, но так и не нашёл, что ответить на его выпад. Он встал и прошел к окну, оперся ладонями на подоконник, глядя вниз.

– Тебе пора на похороны друга, – сухим безэмоциональным тоном напомнил он.

– Тём, мы не закончили, – проговорил я, чувствуя себя не в своей тарелке. – Я вернусь и поговорим. Могу рассчитывать на твое благоразумие?

– А ты знаешь, что это такое? Благоразумие? – насмешливо отозвался Артём, запустив пятерню в копну темных, отросших до середины шеи волос. Я взглянул на часы в мобильном и с досадой поморщился. Действительно времени оставалось в обрез. Нельзя опаздывать на похороны лучшего друга.

– Постарайся ни во что не вляпаться за пару часов, Тём, – попросил я. – Нам еще многое предстоит обсудить.

Уже на полпути к ритуальному агентству, где должно состояться прощание со Стасом, я вспомнил, что так и не спросил у Артема, что он делал в баре в день смерти Чупрасова и с кем напился до больницы.

Глава 12

Чревоугодие – победа тела над духом; широкое поле, на котором растут все страсти. Лукавая плоть всегда готова предать душу Дьяволу за медные гроши низменных наслаждений.

(с)

Иван Юматов до утра рыл информацию, старые связи поднимал, пытался разобраться, что за херь нездоровая происходит. Все же было продумано до мелочей, комар носу не подточит, каждую мелочь обсудили, а теперь и спросить не с кого. Один за другим… Если бы Стас не решил полетать с балкона, подумал бы, что это он глумится. К младшему Чернову не подступиться. Кирилл к своему шизанутому брату никого не подпустит, пока сам всё не поймет. Да и вряд ли тот в теме. Придурок, что с него взять?

Вот Юматов и подбирал до утра варианты, кто мог идеальную, выверенную схему расшатать. Появилась одна версия, но и та накрылась, когда он нашел в почтовом ящике конверт с монетой из пропавшей коллекции. Если это его доля, то у кого остальные? Может, у Чернова? Узнал, что его кинуть хотели и устроил предателям квэст на выживание? Кто знает, что у него в мозгах после пяти лет в горячих точках творится?

Нет, не может быть. Иван сам видел заключения экспертов, материалы дел по обоим случаям. Нет там никакого криминала. Сами они. И Стас, и Элла.

Иван садился в машину, когда позвонил отец Оксаны Мишиной, и вот тогда стало по-настоящему страшно. Не игра это никакая и на случайность все меньше похоже. Ивана жестко потряхивало, пока он с парковки выезжал. Перед глазами и в башке мутная пелена, ехал на автопилоте, очухался, когда движение застопорилось. Гребаные столичные пробки.

– Давай проезжай, урод, – раздраженно выругался Юматов, сверля бешеным взглядом, впереди стоящий «Вольво». Вытер рукавом рубашки, выступивший пот на лбу и нервно посигналил. Иван тяжело дышал от жары в салоне. Солнце нещадно палило с самого утра, вся Москва в заторах, а кондиционер, как назло вышел из строя. Юматов снова мысленно обматерил водителя, застрявшего перед светофором легковушки, а потом и вслух, когда тот включил аварийку. Резко крутанув руль, Иван влез в соседнюю полосу, едва не задев черную «Тойоту». Теперь сигналили уже ему.

– Пошел на х*й, – агрессивно рявкнул Иван и, протянув руку в стоящий на соседнем сиденье бумажный пакет, достал оттуда пончик с сахарной посыпкой и с жадностью впился в него зубами.

От нервов у Юматова всегда просыпался зверский аппетит. Растаявшая на языке пудра немного горчила, но Юматов не замечал ни вкуса, ни насыщения и привычного облегчения. Засунув остаток пончика в рот, Иван потянулся к телефону, но одернул руку, взглянув на электронные часы на панели, а затем снова протянул руку к мобильнику.

Нет, успеет еще. Время есть.

В ушах зашумело, пекло снаружи усилилось. Пот стекал по взрывающимися от боли вискам Юматова, сердце выпрыгивало из груди, в животе громко и бурно шли обменные процессы. Иван судорожно пытался придумать, с чего начать телефонный разговор. Двигаясь в плотном потоке по трассе, Юматов то и дело напряженно посматривал на свой дипломат, лежавший под пакетом с пончиками. Внутри находились рабочие документы, и смета, о которой они вчера говорили с Черновым… и чертов конверт, тот, что он нашёл утром в почтовом ящике и чуть не схлопотал сердечный приступ, заглянув внутрь. До сих пор в грудине ощутимо кололо и покалывало.

– Надо звонить, надо, – сказал сам себе, словно уговаривая. Вставил в ухо гарнитуру, голосовым набором вызвал номер Чернова и потянулся за очередным пончиком.

– Доброе утро, Вань, – сразу ответил Кирилл. Юматов даже вздрогнул и проглотил непрожёванный кусок, который встал поперек горла.

– Не уверен, что доброе, – сдавленно проворчал Иван; капли пота упали на редкие белесые ресницы и попали в глаза. Сжал мокрыми ладонями руль, под ребрами резко резануло.

– Что случилось? – напряженно спросил Чернов.

– Случилось, Кирилл, – сглотнул оставшиеся крошки Юматов, шумно вдохнул спертый пропахший кислым потом воздух. – Оксана Мишина умерла, – выдавил он. Глаза защипало от соли, боль в грудине усилилась.

– Как умерла? Ты путаешь что-то. Я вчера с ней разговаривал. Она на отдыхе с друзьями, – после непродолжительной паузы недоверчиво ответил Чернов.

– Отец ее позвонил. Не путаю я ничего. Замерзла она, – огрызнулся Юматов. Перед глазами заискрило, по лобовому стеклу поползли тёмные точки.

– Ты перегрелся, Вань? – опешил Кирилл.

– В Альпах она отдыхала. На горнолыжном курорте. Утром ее лыжники нашли на склоне ледника в одном нижнем белье, окоченевшую уже. Как там оказалась никто не видел. Парень ее в баре зависал, вернулся в номер около полуночи, Оксану не обнаружил, забил на этот факт и завалился спать. Хватился только утром. Думал, что загуляла где-то. Мишин в шоке, все валит на любовника ее, а я думаю, что она алкоголя видимо перебрала или наркоты обожралась. В нормальном состоянии человек не пойдет раздетый по заснеженным горам гулять…. – Юматов прервался, чтобы набрать кислорода в лёгкие. Чернов не отвечал. – Ты там? Чего молчишь?

– Не знаю, что сказать, – бесцветным тоном отозвался Кирилл. – Ты где, Вань?

– На Варшавском шоссе, а что?

– Я рядом. Найди место, где остановиться можно. Поговорить надо.

– Подожди, Кир. Не отключайся. Я еще кое-что выяснил. Справки навел про докторшу твою. Вероника Божич. Что-то не то с ней, Чернов.

– Не надо ее впутывать сюда, Вань! – раздраженно рявкнул собеседник. Юматов промокнул глаза рукавом и остервенело вцепился в руль.

– Нет, ты послушай. Она частной практикой занимается. Нелегально. На дому пациентов принимает.

– И что? Зарплаты у врачей невелики. Все крутятся, как могут.

– Да, я не спорю. Но ты, наверное, не в курсе, что Артем ее постоянный пациент с начала зимы. Каждую неделю к ней ходил.

– Ты уверен? – после минутной паузы спросил Чернов. – Нет никакой ошибки?

– Нет. Все точно. Ты сам у нее спроси. Я сразу заподозрил неладное, когда ты про врача заговорил. Ты сам подумай. Он там ей на кушетке наверняка обо всем рассказывал. И про планы насчет монет мог сболтнуть. Может это, вообще, она его надоумила коллекцию выкупить? А что? Эти мозгоправы все могут. Гипноз, внушение, а он у тебя слабоват нервами. С головой с детства беда.

– Я тебя услышал, Вань. На месте поговорим, – холодно отозвался Чернов и сбросил вызов.

– Сучонок, – вырвалось у Юматова.

Провел ладонью по лицу и заметил, что пальцы дрожат. Сахар падает, подумал он и потянулся за пончиком, но так и не достал. Из динамиков резко заорал тяжелый рок на весь салон, заставив Юматова подпрыгнуть на сиденье. Он начал яростно жать на все кнопки на панели, но музыка становилась только громче. В какой-то момент ему почудилось, что долбящие звуки проникли ему в голову, взрывая клетки мозга. Словно невидимое сверло врезалось в один висок и, раскручиваясь, пробиралось к другому. Юматов оцепенел, вцепившись в руль и отчаянно мотал головой, пытаясь избавиться от нарастающего гула. Грудная клетка резко поднималась и опускалась, пот насквозь пропитал рубашку, брюки и даже трусы. Может, это был и не пот вовсе. Иван не думал, не мог. Боль пронзила с затылка до пят, ослепляя до красных вспышек перед глазами, к горлу подступила тошнота. Мужчина захрипел. Вытаращив в ужасе глаза, он смотрел, как его автомобиль вылетает на встречку. Дернувшись всем телом, крутанул руль и вжал до предела педаль тормоза. Машину Юматова развернуло, и через секунду, в бочину автомобиля громко сигналя, въехала огромная фура. Скрежет металла, визг тормозов и грохот. Удар был такой силы, что снесло крышу легковушки, а вместе с ней и голову водителя…

* * *

– Ты снова не спал?

– Наоборот. Меня вырубило на целые сутки, может, больше.

– Когда ты в последний раз ел?

– Я не помню.

– Тебе становится хуже. Я думаю, нам нужно использовать новые методики.

– Никаких таблеток. Я хочу, чтобы голова оставалась ясной.

– Медикаментозный курс поможет тебе избавиться от спутанного сознания и выровнять режим сна. Чем ты занимался эту неделю?

– Искал деньги, чтобы приобрести коллекцию монет.

– Ты не отказался от этой идеи?

– Нет.

– И что ты будешь делать с монетами, когда они окажутся у тебя?

– То, что должен. Другого выхода нет.

– Поясни, что ты имеешь в виду.

– Я ошибся.

– В чем ты ошибся?

– Девушка во сне не одна.

– Твой сон изменился?

– Да, этой ночью. Я поэтому пришел. Мне очень важно рассказать тебе.

– Я слушаю. Что тебе снилось?

– Начало точно такое же, как обычно. Озеро, белое ускользающее платье, тёмные волосы, пение птиц, запахи воды и разогретой под солнцем земли. Покой, радость, легкость…

– Что дальше? Почему ты замолчал?

Спустя десять минут.

– Кажется, я задумался.

– Ты неподвижно смотрел в одну точку десять минут. Часто у тебя такое бывает?

– Нет. Началось несколько месяцев назад. Я не замечаю. Но коллеги обратили внимание. Сочли мое поведение странным.

– Тебя уволили?

– Да. Но я не расстроен. Все это не важно…

– А что важно?

– Сделать все правильно.

– Расскажи мне продолжение сна. А потом вернемся к тому, что ты собрался сделать.

– Вокруг ночь, черная, беззвездная. Ни одного звука, ни шороха ветра. Она стоит перед каменным выступом или оградой. Внизу бездна. Я не вижу, просто знаю это. На ней темное длинное платье с широкими руками и капюшон. Она кого-то ждет. Очень давно. Я чувствую ее отчаяние, одиночество, боль и тоску. Она устала, ей хочется уйти, но затухающая надежда все ещё живет в ее сердце. Она оборачивается, услышав шорах за спиной, и внезапный порыв ветра сбрасывает капюшон с ее головы.

– Ты видишь ее лицо?

– Да. У нее синие глаза и каштановые волосы, россыпь веснушек на носу. Она горько плачет. Одиночество и отчаянье оглушают… Так много чувств. Она не выдерживает. Я вижу, как девушка отворачивается и делает шаг вперед и, расставив руки, падает вниз. В пропасть… Раньше я видел конец, то как она лежала сломанная на каменистой земле, а этой ночью увидел начало.

– Твой вывод, что девушки разные, логичен. Одна олицетворяет свет, другая – тьму. В твоем подсознании произошло разделение, ты начал думать, делать умозаключения. Возможно, это хороший признак. Мир иллюзий может казаться очень заманчивым, легким, волшебным и прекрасным, но это обман. Ты убегаешь от сложностей, вместо того, чтобы жить и бороться, быть счастливым, найти себя и то, чем бы ты хотел заниматься, вкладывая максимум возможностей и усилий, тем, что принесет удовольствие тебе и пользу людям. Ты находишься здесь. В этом мире. Посмотри на меня. Я настоящая. А та девушка в белом платье, и другая в черном – всего лишь сон. В одной заключены твои надежды, в другой – страхи.

Глава 13

Очередная сигарета тлела в переполненной пепельнице, по кухне клубился едкий серый дым, с которым не справлялась работающая на полную мощность система кондиционирования. Я сидел на кухне, слепым взглядом уставившись на металлический кейс, лежащий на столе. На нем еще остались следы черной копоти после взрыва и запёкшейся крови. Мне передали его, когда я приехал на место аварии.

Я находился недалеко, когда произошло столкновение, в паре километров. Я мог узнать о гибели Юматова гораздо позже, во время похорон другого своего друга, на которые так и не попал. Я мог проехать мимо. Аварии на трассах в Москве – распространённое явление. Но, заметив среди осколков и кусков металла перевёрнутый пакет с пончиками, я резко съехал на обочину. Меня словно под дых ударило. Я подозревал, что там увижу, но все равно пошел.

Мне не повезло: я оказался на месте раньше гаишников и скорой. До того, как оттащили раскуроченный автомобиль Юматова с проезжей части и убрали обломки. Мне не повезло: я оказался раньше… и увидел откатившуюся к ограждению окровавленную голову с выпученными застывшими глазами.

В памяти не отложилось, как я ехал домой. Перед внутренним взором мелькал один и тот же ужасающий кадр. Я видел, как брызгали струйки крови из разорванных вен… И все то, что я пережил ночью в собственной постели. Словно обрело цвет и яркость. Я точно знал, ощутил на собственной шкуре, что Иван чувствовал в момент удара.

Квартира встретила тишиной; Артем меня не дождался, и я понятия не имел, куда он мог пойти. Я был уверен, что брат не причастен к гибели Юматова. Значит и к предыдущим смертям. А все остальное – безумие и массовое помешательство. Я найду его, всю Москву подниму, но найду.

Зажав сигарету зубами, я двинул к себе кейс с логотипом моей фирмы и медленно открыл. Меня не интересовали договора, счета или сметы. Я вообще их не заметил. Я сразу увидел, то что искал. Конверт лежал сверху. Мои пальцы не дрожали, пока я доставал его из кейса. Никаких адресатов. Римская, словно выжженная четверка в уголке, почти незаметная. Я заглянул внутрь и криво ухмыльнулся, сигарета вывалилась из губ и упала на стол.

Прошло еще полчаса, может больше, а я все сидел в одной позе, немигающим взглядом сканируя зажатую двумя пальцами золотую монету. Я не пытался разгадать ее секрет или какой-то таинственный код. И не испытывал страха или суеверного ужаса. Это была просто монета… Я положил ее ребром и раскрутил, а потом с хлопком накрыл ладонью.

– Просто гребаная монета, – повторил вслух и сам вздрогнул от звука собственного голоса.

* * *

– Кирилл? Это ты…? – вопрос прозвучал совсем близко, вырывая меня из состояния короткой полудрёмы и возвращая в тускло освещенный давно не убранный подъезд, где я провел последние два часа, сидя прямо на бетонном грязном полу возле двери доктора Божич. Наверное, я все-таки вырубился, раз не услышал, как простучали ее каблучки. Или она пролетела по воздуху, как лесная фея… Или ведьма. Есть ли между этими сказочными существами какая-то существенная разница?

Запрокинув голову, я посмотрел на обладательницу самого чарующего голоса в мире, вибрирующие интонации которого мгновенно бросили меня в эротическое помешательство.

– Не похож? – криво ухмыльнувшись, спросил я, глядя снизу-вверх во встревоженное лицо.

Она выглядела как грех, самый запретный из всех существующих и самый желанный. Гибкая и тонкая, в легком летнем платье, целомудренном и закрытом, но мне было все равно, во что она одета. Мне мешала любая одежда, я хотел сорвать все, до малейшего клочка. Мои пальцы нервно сжались в кулаки, и я шумно втянул воздух, скользнув взглядом по щиколоткам и выше… В горле мгновенно пересохло, и я почувствовал себя, как выброшенная на берег рыба, а она была моим глотком воды, в котором я до одури нуждался.

– Ты выпил? – нахмурившись, задала она нелепый вопрос. Конечно, выпил. Кто бы не выпил на моем месте? Я кивнул, неотрывно глядя на девушку одержимым взглядом. И не мог насмотреться.

Темные волосы свободными локонами падали на ее плечи, атласная кожа излучала внутреннее сияние, глаза сверкали изумрудным тревожным блеском, губы… Мой взгляд вернулся к глазам, чтобы не сойти с ума и не наброситься на нее прямо в подъезде.

А ведь я совсем по-другому поводу пришел. Все забыл, как ее увидел.

– Пустишь? – тихо спросил я. Ника выразительно посмотрела на полупустую бутылку виски у меня в руках. – Не буду больше, честно, – растягивая губы в пьяной улыбке, пообещал я. – И тебя не трону, если сама не захочешь.

– У тебя случилось что-то? – мне не понравилось, как отстраненно прозвучал вопрос. Она ни хрена не рада мне.

– Все перечислить? – напряженно уточнила Ника. Я поставил бутылку на пол и неловко поднялся на ноги, придерживаясь за стену. Вероника отступила назад, скорее инстинктивно, чем из опасения, что я снова к ней пристану, а я пристану, но позже, если выдержу… Вытянув руку, я начал загибать пальцы. – Тёма оклемался и пропал, исполнительный директор моей компании разбился, а секретарша в горах замерзла. А еще мне сказали, что ты чертова лгунья. Так пустишь? Или тут будем разговаривать?

– Пошли, – кивнув, бросила Вероника сквозь зубы и достала из сумки ключи. – Отойди, я дверь открою.

Я послушно отодвинулся в сторону и бессовестно пялился на ее зачетную задницу, пока она возилась с замком. Вошел вслед за ней в темную прихожую.

– Разуйся, – приказным тоном велела Ника. Я ухмыльнулся и снял кроссовки. Она включила свет, скинула туфли, сунула маленькие ступни в тапочки.

– Показывай, где ты принимаешь своих пациентов, – нагло заявил я.

Ее плечи напряглись, но Вероника не обернулась, не спросила, откуда я узнал, а неторопливо направилась в комнату, в которой я еще не был. Она показалась мне гораздо меньше ее спальни. Бежевые стены, матовый натяжной потолок приятного персикового цвета с хаотично вмонтированными точечными светильниками. Возле окна белая кожаная кушетка, на которой, вероятно, боролись со своими психическими недугами пациенты доктора Божич, рядом обыкновенное офисное кресло и небольшой столик. Вдоль одной из стен высокий стеллаж с книгами, разнообразными фарфоровыми фигурками и небольшим прямоугольным аквариумом с рыбками. Вдоль другой стены уютный диванчик и кофейный столик рядом с ним. В углу куллер и шкафчик с припасами для приготовления кофе и чая. Действительно очень похоже на кабинет для приема пациентов, и атмосфера располагающая, пахнет чем-то приятным.

– Куда можно сесть? – спросил я, остановившись по середине комнаты. Взгляд зацепился за мрачноватую иллюстрацию, изображающую средневековую сцену сожжения ведьмы, окруженной монахами и толпой горожан. Других картин на стенах не наблюдалось. Странный выбор… для украшения кабинета психолога. Вроде как обстановка должна расслаблять и наполнять положительными эмоциями, а тут сцена сожжения из средневекового трактата по демонологии.

– Или лечь? – отгоняя неприятные ощущения, ухмыльнулся я. Вероника обернулась и окинула меня выразительным отнюдь неласковым взглядом.

– Располагайся там, где тебе будет удобно, – произнесла дежурную фразу, которую, наверняка, говорила всем заблудшим сюда душам, и поспешно заняла свое место в кресле. Пожав плечами, я прошествовал к кушетке и сначала сел, а потом и лег. Очень удобно, кстати. И цветы красивые на подоконнике. Не жасмин, слава Богу.

– Артема ты здесь принимала? – вспомнив о цели визита, поинтересовался я, глядя на краснеющее за окном небо.

Странно, но все безумные события и потрясения этого дня, сейчас, когда я лежал на кушетке в светлой уютной комнате доктора Божич казались очередным кошмарным сном. Я испытывал внутреннее оцепенение, близкое к равнодушию. Возможно, это всего лишь защитная реакция подсознания на стресс, но я бы не хотел, чтобы это состояние улетучивалось. Я начал частично понимать желание Артема убежать от реальности. Жаль, что я не могу себе подобного позволить. Мне необходимы ответы, решения, объяснения. Я должен разобраться, что происходит в моей жизни, и кто стоит за творящейся вокруг чертовщиной.

– Да, здесь, – ровным тоном ответила Вероника. Я резко повернул голову и посмотрел на нее. Она улыбнулась одними губами, в глазах застыло настороженное выражение. Охренеть, мы ведем себя так, словно не трахались вчера, как двое животных в моей прихожей. Будто я очередной психопат, а она присматривающийся ко мне мозгоправ. Может быть, она ждет от меня извинений? Но к чему они, если я собираюсь повторить? Поэтому я решил не тянуть время и перейти к делу.

– Почему ты мне соврала, что в первый раз увидела моего брата в клинике? – задал я конкретный вопрос, требующий немедленного ответа.

– В клинике я действительно увидела его в первый раз. До этого он приходил исключительно сюда, – невозмутимо выкрутилась Ника. – Я не знаю, как он меня нашел. Я не афиширую свою частную практику.

– А это вообще корректно принимать пациента, с которым у тебя были отношения в прошлом? – небрежно уточнил я.

– У нас не было отношений, – холодно отозвалась Ника.

– Он так не думает, – сухо возразил я.

– Ты понятия не имеешь, о чем думает твой брат, – в довольно резкой форме ответила Вероника. – Артем испытывал ко мне чувства, которые он перепутал с влюблённостью, но это было давно. Если ты пришел ко мне, чтобы найти брата, то ошибся адресатом.

– То есть ты не знаешь, где он? Тёма не упоминал во время сеансов, случайно, где снял комнату? Он что-то говорил об общежитии…

– Я просила тебя не оставлять Артема одного! – не дав мне договорить, отчитывающим тоном упрекнула меня доктор Божич. – Но ты не просто снова его бросил, ты еще и новый адрес не удосужился спросить.

– Я поехал на похороны к другу. У меня уважительная причина, – напомнил я.

– Причина может и уважительная, но результат ты сам видишь, – в зеленых глазах снова мелькнуло осуждение. – Я не знаю, где обосновался Артем, но завтра у нас назначен сеанс.

– Как интересно! – раздраженно ухмыльнулся я. – Ты, вообще, собиралась мне говорить, что Тёма посещает твои сеансы?

– Если бы ситуация вышла из-под контроля….

– А разве это не так? – оборвав Веронику на полуслове, спросил я, приподняв голову. – Ты считаешь нормальным то, что весь вчерашний день мой брат провел в образе окаменевшей статуи? Если подобное случится, когда он будет переходить дорогу, или идти по улице, в магазине, в метро? Да, где угодно! Ему необходима помощь, но квалифицированная и в стационаре.

– В психиатрической клинике, хочешь сказать? – уточнила Ника.

– Да, если нет других вариантов, – подтвердил я.

– Я озвучила тебе имеющиеся варианты. Но ты предпочел заниматься своими проблемами, оставив брата одного, – парировала доктор Божич выдержанным спокойным тоном. Что б её!

– Ему не десять лет! – резко ответил я. Она вздохнула и отвела взгляд, поняв, что спорить со мной бесполезно. – Я поговорил с ним вчера, – продолжил я присмиревшим тоном. – И мне не надо иметь диплом психиатра, чтобы понять, что в его рассуждениях присутствуют признаки паронаидального бреда.

– Он говорит то, во что верит, Кирилл.

– Конечно, верит! – согласился я. – Все психи верят в то, что им мерещится. Меня интересует, поощряла ли ты его фантазии?

– Ты с ума сошел? – возмутилась Вероника; глаза гневно сверкнули.

– Да, – кивнул я, принимая сидячее положение. – Сошел. Любой бы сошел, оказавшись на моем месте. Мне необходимо знать, что рассказывал тебе Артем на своих сеансах. Именно поэтому я здесь. И мне, Ника, кажется чертовски странным, что ты скрывала от меня ваши еженедельные встречи.

– Сеансы, – деликатно поправила доктор Божич. – Как ты правильно заметил, Артем совершеннолетний и медицинского заключения о его недееспособности не существует. Я не обязана ставить тебя в известность. Ты не его опекун.

– Я могу поспорить, но не хочу тратить свое и твое время. Что ты знаешь о его одержимости золотыми монетами? Он объяснял тебе, зачем они ему нужны? Что он собирался с ними делать?

– Кирилл, я говорила тебе…

– Ника, – рыкнул я, не дав закончить. – Не зли меня. Я хочу решить вопрос мирным путем. Я озвучу тебе хронологию событий, чтобы ты понимала, насколько все серьезно. – Ника сложила руки на коленях и с непроницаемым выражением посмотрела на меня.

– Я слушаю, Кирилл, – ровным тоном сказала она, склонив голову на бок. Я не услышал скепсиса в ее голосе, но заинтересованности в нем тоже не было.

– Четверо моих знакомых погибли при странных обстоятельствах в течение четырёх дней. Причем все они имели отношение к исполнению заказа, который сделал Артем. Мой брат продал квартиру, чтобы оплатить гребаную коллекцию римских старинных монет. Мой друг и деловой партнер Стас Чупрасов, на похороны которого я не попал, лично занимался заказом, что сделал Артем. И погиб первым. На следующий день после доставки монет он выпрыгнул с балкона, а сама коллекция исчезла. Артем вечером того же дня отравился алкоголем и оказался в больнице. Следующим вечером вскрыла вены в ванной моя подчиненная, которая тоже, заметь, была в курсе заказа моего брата, как и секретарша Стаса, замёрзшая вчера в горах, где каталась на лыжах с друзьями. Только вместо лыж на ней было нижнее белье. Удивительно, правда? А сегодня исполнительный директор моего охранного агентства Иван Юматов попал в жуткую аварию. В его легковушку въехала фура, снеся верхнюю часть автомобиля, а нижнюю расплющив под колёсами. Ивану при столкновении оторвало голову. Так уж вышло, что мы оба ехали на похороны, и я находился недалеко от места аварии. Знаешь, даже во время боевых операций я не испытывал того, что почувствовал, когда увидел на дороге голову друга. И что странно, Иван тоже имел определенное отношении к заказу Артёма.

Я окончательно выдохся и замолчал, пристально наблюдая за реакцией Вероники, но она казалась абсолютно бесстрастной и слегка задумчивой. Какое-то время доктор Божич изучающе сканировала меня своими бездонными глазами.

– Ты видишь во всем происходящем некую взаимосвязь? – лаконично уточнила Ника, первой нарушив молчание.

– Что говорил Артем о коллекции, Вероника? – с нажимом повторил я один из ранее заданных вопросов. – Что он собирался делать с ней? – Девушка нахмурилась, и на ее лбу появились крошечные морщинки.

– Разве он тебе не сказал? Ты думаешь, я знаю больше?

– Погибший сегодня Юматов провел короткое расследование, выяснив, что ты занимаешься частной практикой, и Артем давно посещает твою квартиру. Он предположил, что ты могла каким-то образом повлиять на его нездоровое сознание, после чего и появилась эта больная идея с монетами, – озвучил я версию Ивана, которую считал отчасти фантастической.

– Серьезно? Каким образом? Вводила его в транс и методично нашептывала: «Принеси мне золотые монеты любой ценой» – иронично усмехнулась Ника. Мне не было весело, как и четверым моим погибшим коллегам. – И что потом? Забрала их себе, а впоследствии стала методично убивать людей, которые занимались покупкой коллекции, причем также: путем погружения их в транс и внушения суицидальных мыслей? Или ты веришь в то, что золотые монеты прокляты?

– Артем верит? – вопросительно взглянул на Веронику. Она поджала губы, упорно соблюдая свои дурацкие принципы. – Мне он что-то говорил об освобождении грехов через жертву.

– В древние времена люди действительно наделяли золото сверхъестественными силами, как и многие драгоценные камни. В истории полно подобных легенд, – туманно проговорила Божич.

– Это чушь! – раздраженно отрезал я. – Бредни необразованных фанатиков.

– Совсем не веришь? Абсолютный атеист? – сощурив глаза, Ника окинула меня пристальным взглядом.

– А ты? – ловко переадресовала вопрос.

– Мы говорим о тебе, и ты сидишь на кушетке, на которой я обычно принимаю пациентов, – Вероника выразительно улыбнулась, и меня в очередной раз пронзил приступ нездорового желания. Я даже поерзал от неудобства.

– Ты не боишься, что кто-нибудь из них может повести себя неадекватно и напасть на тебя? – мне вдруг пришла в голову неприятная мысль, что не я один могу реагировать на доктора Божич подобным образом. – Сомневаюсь, что здесь есть тревожная кнопка.

– Зондируешь почву? Что-то замышляешь, Чернов? – она метнула в меня проницательный взгляд, который недвусмысленно остановился на вздувшейся ширинке.

– А ты против? – заметно севшим голосом спросил я. Стало невыносимо жарко.

– Нагнуть меня, как ты это сделал вчера я не позволю, – самоуверенно заявила Вероника.

– Ты можешь быть сверху, Ник. Кушетка выдержит обоих. Я готов обсудить варианты.

– Ты всегда такой грубый? – в изумрудных глазах сверкнули бесовские искры. – Ты вообще допускаешь мысль, что женщина может тебя не хотеть?

– Ты хочешь, – я скользнул взглядом с порозовевших щек девушки на ее грудь с заметно проступившими сквозь ткань платья сосками. Похоже, жарко становится не только мне.

– Не все ограничивается исключительно физиологией, – продолжала она этот бессмысленный диспут.

– Кто говорит о физиологии, Вероника? Я, по-моему, утверждал, что жениться готов, – вспомнил я вчерашние брошенные в пылу похоти слова. – Что, если я не шутил, Ник?

– Это не смешно, Кирилл, – она отвела взгляд.

– Похоже, что я смеюсь? – хрипло спросил я. – Ника, мне не смешно. Я сам не могу объяснить, что происходит с нами. Со мной, в частности. Ты необходима мне. И не только, как тело, которое я хочу поиметь. Ты из головы у меня не выходишь. Мерещишься везде. Мне видеть тебя постоянно хочется, трогать… Ну и секс, конечно, как без секса.

– Очень оригинальное признание, – девушка нервным движением убрала вьющийся темный локон за ухо. Я видел, что мои слова ее смущали, но не понимал, почему. Я пытался быть искренним. Возможно, впервые в жизни.

– А тебе много раз признавались в чем-то подобном? – задал я вопрос, который спонтанно пришел в голову. Двадцать шесть лет, она не девственница. Разумеется, у нее были отношения в прошлом.

– Я была замужем, Кирилл. Дважды, – оглушила она меня совершенно неожиданным признанием. Я опешил, на пару секунд потерял дар речи. Замужем, бл*дь. Она была замужем. Дважды.

– Что? Ни хрена себе, – изумленно вырвалось у меня. Ее слова никак не укладывались у меня в голове. – Когда ты успела?

– Кир… – она смутилась, отвела взгляд в сторону.

– Нет, подожди, – я не дал ей закончить, сканируя ошарашенным взглядом застывшую в кресле девушку. – Если тебе не повезло в прежних отношениях, то я… Со мной будет лучше. Не смотри на меня так, – сказал я, заметив скептическое выражение на ее лице. – Мы начали плохо, но, Ник, у меня мозги отключаются рядом с тобой. Не могу себя контролировать. Я попытаюсь, если ты прекратишь бегать от меня.

– Мне повезло в прежних отношениях, Кирилл, – Вероника остановила на мне непроницаемый взгляд. – Мои мужья были замечательными, достойными и заботливыми мужчинами.

– И почему они не здесь тогда? – от горечи в ее словах внутри что-то болезненно сжалось. Я не мог представить ее с другими мужчинами, и не хотел представлять. Новость о двух браках доктора Божич казалась абсурдом, вымыслом, бредом. Она моя, только моя, я это чувствовал с первой секунды, как увидел.

– Потому что они погибли. Я вдова. Дважды. Представь себе, – Вероника резко отвернулась, но я успел уловить сверкнувшую в ее глазах злость. Наверное, я бы тоже злился на ее месте. Вдова. Дважды. Черт, а я думал, что мне не повезло на этой неделе.

– Извини. Мне жаль, – искренне произнес я.

– Нет, тебе не жаль, – с неожиданной агрессией ответила Ника. – Ты никогда ни о чем не сожалеешь. Ты не способен сожалеть и сочувствовать.

– Что? Эй! – я встал и подошел к ней. Присел у ее кресла и обхватил точеные бедра ладонями, ощущая, как Вероника сразу напряглась. Уверен, если бы она могла, то сбежала бы сейчас.

– Я веду себя иногда, как мудак, но не надо из меня чудовище делать, – мягко проговорил я, разглядывая нежные черты застывшего лица. Ника не смотрела на меня, уставившись куда-то в сторону. Венка на ее шее заметно пульсировала, выдавая внутреннее волнение. Я не знал, какие подобрать слова, чтобы объяснить этой необыкновенной девушке, что я чувствую к ней нечто совершенно особенное, необъяснимое, незнакомое и новое для меня. Прикасаюсь к ней, а внутри горит все, плавится. И вечность так просидеть хочется. Возле стройных женских ног, смотреть, дотрагиваться, слушать ее прерывистое дыхание и гулкий стук испуганного сердца. Чего она боится? И почему я уверен, что все происходящее с нами – самая правильная и естественная вещь на свете?

– Ты меня с ума сводишь, – вырвалось хриплое признание. Банальное, неоригинальное, но другого не нашлось. Не мастак я по части слов и никогда не был.

– Я ничего не делаю, – она тряхнула головой, и до моего обоняния донесся аромат ее духов. Медовый, сладкий, нежный.

– Делаешь, Вероника, делаешь, – порывисто прошептал я. Встав на колени, уткнулся носом в пульсирующую ямку на ее горле, с жадностью вдыхая теплые цветочные нотки, которые так внезапно полюбил. Или дело не в аромате жасмина, а в девушке?

Ника задышала чаще, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Я непроизвольно ждал, что она оттолкнет, но девушка молчала, и только ее сердце колотилось все быстрее и громче. Я несильно сжал тонкую талию, привлекая ее ближе к себе. Твёрдые соски вжались в мой торс, и меня окончательно накрыло. Дрожащими пальцами я нащупал молнию на ее спине и, расстегнув, осторожно спустил платье с ее плеч. Она по-прежнему не сопротивлялась, позволяя мне погрязнуть в чувственном дурмане. Я снял с нее бюстгальтер и отбросил прочь, сжал ладонями упругие холмики, потирая пальцами тугие вершинки.

– Я буду нежным, обещаю, – пробормотал я, накрывая теплые губы своими, напористо проникая языком в ее рот. Гортанно застонал, когда она подалась вперёд и жадно ответила на поцелуй. Ее язык неистово сплетался с моим, тонкие пальцы потянули футболку вверх, стаскивая через голову. Не разрывая поцелуя, я опустил ладони на ее ягодицы, рывком привлекая к себе. Из груди вырвался голодный животный рык, когда, раздвинув ноги, она сжала коленками мои бедра и выгнулась, прижимаясь промежностью к выпуклости на джинсах.

– Не нужно нежным. Мне понравилось… в прошлый раз, – с придыханием прошептала Вероника, отрываясь от моих губ. В её широких зрачках плескалась адская смесь похоти и непонятной мне ярости. Нетерпеливо задрав подол её платья, я опустил голову, всасывая в рот твёрдый камешек соска, лаская его языком, мягко прикусывая и с трудом сдерживаясь от более грубых ласк. Ника тяжело и быстро дышала, откинувшись на спинку кресла, подставляя моим губам своё сексуальное идеальное тело. Градус нетерпения возрастал, и плюнув на обещание, я начал действовать увереннее и жестче. Стремительно проник пальцами в ее горячую плоть, и Вероника застонала в голос, приподнимая ягодицы, пока я стаскивал свободной рукой ее трусики. Оставив в покое налившуюся от интенсивных ласк грудь, я спустился ниже и, сунув ладони под ягодицы девушки, дернул на себя.

Время замедлилось, реальный мир утратил свои привычные очертания, сконцентрировавшись внутри ограниченной вселенной, в которой не было никого, кроме нас. Мы потерялись среди жадных ненасытных ласк и хриплых стонов; погрузились в безумие первобытных инстинктов, и Вероника Божич не уступала мне в одержимости, мы пылали вместе; так ярко и неистово, что казалось весь воздух был пропитан запахом страсти…. Я чувствовал пепел на губах и аромат жасмина на своей коже, я слышал женский требовательный шепот, умоляющий никогда не останавливаться и не оставлять ее.

Я очнулся на кушетке.

Какое-то время просто лежал сверху, зарывшись лицом в влажные волосы Вероники Божич, позволяя удовольствию циркулировать в каждой натруженной мышце. Мое сердце оглушительно и надрывно колотилось, ее вторило в том же ритме. Так невыносимо приятно ощущать ее кожа к коже.

– Ника, – сипло позвал я, приподняв голову и проводя губами по ее губам. Я хочу, чтобы она посмотрела на меня. Почему-то мне очень важно сейчас видеть ее глаза. Мою грудную клетку разрывало от многообразия, разноцветия и разновкусия эмоций. Это больно и прекрасно одновременно. Слишком остро и глубоко. Все чувства обострены до предела, до оголенных инстинктов. Я словно находился на грани. На грани пошлости, на грани нежности, на грани боли, на грани любви… на грани жизни. И давно за гранью моего понимания и здравого смысла.

– Я люблю тебя, Ника, – прошептал я приглушённо, нежно целуя уголок ее губ. Никогда не думал, что однажды смогу произнести эти слова, будучи твердо уверенным в том, что говорю их искренне, безо всякой цели, потому что и правда люблю. Душой, сердцем и телом. Я никого не любил, я не верил в подобные чувства. Циничный ожесточённый эгоист, я был таким. Еще пару дней назад. И мне страшно от одной только мысли, что я мог пропустить, никогда не испытать, прожить пустую бессмысленную жизнь в вечной гонке от мучающих меня кошмаров. Какое имеет значение, что мы практически не знаем друг друга? Настоящее чувствуешь сразу, но осознаешь порой слишком поздно. Иногда … часто мы принимаем внезапно нахлынувшие эмоции за что-то иное, примитивное, грязное и совершаем ошибки, которые невозможно исправить. Я верю, знаю, что смогу. Она здесь, в моих объятиях, пропитана моим запахом, моим потом, полностью моя… незнакомка.

– А я тебя ненавижу, – ответила Вероника, и я не поверил; подумал, что это такая шутка. Ее губы дрогнули, я взглянул в ее распахнувшиеся глаза с разными радужками. Изумрудно-зеленый и нежно-голубой. Я заворожённо застыл, наблюдая за удивительным феноменом и пытаясь вспомнить, когда она успела снять линзы.

Небо за окном окрасилось заревом заката: алого, насыщенного, яркого. Его отблески полыхнули рыжими искрами в широких бездонных зрачках девушки, заплясали разгорающимися огоньками, затягивающими меня в самое пекло, в сердце пылающего костра. Застыв, я ощутил, как все мое тело охватило знакомое оцепенение, свинцовая тяжесть сковала мышцы. Я не мог дышать, не мог закрыть свои собственные глаза, погружаясь в ее, падая на самое дно, в начало… Мое сердце не билось, я не слышал звуков, не чувствовал запахов. Только лижущий мою кожу огненный жар, боль и ужас, неконтролируемый, безжалостный.

Она была там… как наяву в облаке дыма и огня. Ослепляющая своей красотой, так близко, так по-настоящему. Она неотрывно смотрела на меня, её глаза манили в самое пекло преисподней, успокаивая боль и забирая страх. Я протянул к ней руки, и тонкие белые пальцы девушки мягко обхватили мои запястья, пламя скользнуло с ее ладоней и переметнулось на меня, заструилось по коже.

«Тело умрет, но душа будет помнить, и она будет платить, пока не искупит твои грехи», – прошелестел в голове ее тихий шепот.

Новая внезапная волна обжигающей нестерпимой боли пронзила меня насквозь. Тьма сгустилась над головой, опускаясь все ниже, пока не накрыла полностью черным тлеющим покрывалом. Сотни разрозненных видений кружили вокруг, показывая жуткие картины пыток и жестоких казней… Я видел каждую из них. Снова и снова. В течение всей своей жизни. Я умирал точно так же. Но сейчас видение показывало совсем другое: кровавые кадры мелькали один за другим в обратном порядке, не в том, в котором я привык их видеть.

В понедельник я горю…

Во вторник умираю от удушья.

В среду я теряю голову в самом жутком смысле этого слова.

В четверг я замерзаю.

В пятницу захлебываюсь и тону.

В субботу лечу в пропасть и разбиваюсь.

В воскресенье я не вижу снов.

Это не я, не мои смерти, не моя боль – осеняет меня внезапное осознание.

Я чувствую их совсем по другой причине». …

– Кирилл? Что с тобой? – женский зовущий голос настойчиво тянет меня обратно, я не успеваю закончить мысль, найти ответ, разгадку. Даже в кошмарных снах есть некий алгоритм, я уверен, если я его разгадаю, то все закончится.

– Кирилл? – повторила она громче, прикоснувшись ладонью к моей щеке. Я вздрогнул и отстранился, приподнявшись на локтях. Ее вопросительный тревожный взгляд скользнул с моего лица вниз к быстро воздымающейся грудной клетке, напряженным мышцам рук и предплечий, окутанным вздувшимися венами, и вернулся обратно.

– Ты в порядке? – в ее голосе послышалось неподдельное беспокойство.

– Почему ты так сказала? За что ты меня ненавидишь? – требовательно спросил я, испытывая полный раздрай в эмоциях и мыслях. Нет, меня давно не удивляли внезапные приступы галлюциногенного характера. Я к ним привык, но внутри пульсировало тревожное предчувствие, необъяснимый страх, который застревал в горле горьким комом.

Ника опустила ресницы, обняла меня за шею, скользнула ладонью по напряженной спине, успокаивая окаменевшие мышцы. Тепло ее тела расслабляло, прогоняло оцепенение и страхи, согревало изнутри. Я прикрыл глаза, прижимаясь к Веронике и крепко обхватывая рукой за талию. На меня накатила приятная усталость, мысли неуловимо бежали прочь. Ее губы зашевелись напортив моего уха, произнося нежным шепотом слова, которых я не понимал; их смысл ускользал, погружая меня в спокойный глубокий сон, в котором не было ни одного кошмара. Только яркие сочные видения, полные света и тепла.

Как наяву, я видел залитый солнечным светом зеленый луг и кристально чистое озеро с плывущим по зеркальной глади белыми цветами, и двух девушек в раздуваемых ветром платьях. Они бежали вдоль берега, держась за руки, и беспечно смеялись. На длинные вьющиеся на ветру волосы садились бабочки и стрекозы, птицы клевали зерна с раскрытых ладоней… Они кружились вокруг озера, порхали, как легкокрылые невесомые создания, и их смех хрустальным звоном раздавался в моей голове, дрожал и переливался нежным журчанием, звонким, как бурный поток горной реки и нежным, как прикосновение невидимых крыльев.

Глава 14

Четверг

Я проснулся на кушетке. Один, заботливо накрытый пледом. С глупой несвойственной мне улыбкой и в абсолютной тишине. По комнате ползли угольные, черничные тени, лунный серебристый свет струился на пустующее кресло, в котором совсем недавно сидела хрупкая и загадочная Вероника Божич, глядя на меня своими непостижимыми глазами, в которых скрывалось так много мудрости, нежности, страсти и ярости. «Моя ускользающая лесная фея», внезапно подумал я, и сердце болезненно сжалось, задаваясь вопросом… Почему?

Я резко опустил ноги и встал, мышцы приятно потягивало, по венам циркулировала энергия, и я чувствовал себя абсолютно отдохнувшим. Нащупав на стене выключатель, собрал разбросанные вещи и оделся; заглянул в свой телефон с сотней пропущенных вызовов и сообщений, напомнивших мне о недавних трагических событиях. Реальность мгновенно навалилась на плечи гнетущим поганым предчувствием, уничтожая лёгкую эйфорию, вызванную приятным сном. Часы показывали три часа ночи, и я несколько раз перепроверил, не сбился ли часовой пояс в настройках. Я сто лет не вырубался в незнакомом месте дольше, чем на пять минут, а тут почти полночи, и ни одного приступа парализующих видений.

Я вышел из комнаты, служащей Веронике кабинетом для частной практики, и к своему удивлению нашел ее на кухне. Еще одна полуночница. Я почему-то думал, что Ника ушла спать в свою комнату, бросив меня одного. А она спешила приготовить поздний ужин, или ранний завтрак.

Девушка колдовала у плиты, ловко управляясь с шумовкой и фыркающей маслом сковородой; в простой металлической турке варился кофе, и его аромат разносился по всей кухне, снова повышая градус моего настроения. Вероника стояла ко мне спиной в коротком халатике, поверх которого завязала фартук с босыми ногами и собранными в высокий хвост волосами. Такая простая и естественная, необходимая мне до потери дыхания и грудной боли. Я замер в проходе, любуясь ее лёгкими живыми движениями и невольно вспомнил, как всего несколько дней назад меня жутко бесило присутствие на моей кухне другой женщины; она вроде бы занималась тем же самым, но делала все иначе: неестественно, неискренне, или я никогда не испытывал к ней ничего похожего, что чувствовал сейчас к Веронике Божич. Даже ее имя звучало для меня, как музыка. И меня поражали собственные мысли, хотелось смеяться над проснувшимся во мне влюбленным идиотом.

– Сядешь или так и будешь пялиться? – не оборачиваясь, спросила виновница моего безумия, а я так старался не шуметь, но все равно услышала или почувствовала. Хотелось надеяться на последний вариант, он означал, что мое наваждение взаимно.

– Так пахнет вкусно. Я голодный, как волк. Ты почему не спишь?

– А кто кормить тебя будет? – ухмыльнулась Вероника. Какая заботливая девочка. Заглянув на плиту, я обнаружил, что кормить она меня собралась овощным омлетом без единого куска мяса. Однако в ее исполнении я готов был съесть что угодно.

– Тёма не звонил? – поинтересовалась Ника, накрывая на стол. Я присел на один из стульев. Отрицательно качнул головой. Ника сняла фартук, аккуратно сложила и повесила на спинку стула. Я наблюдал за ней, как завороженный, не в силах оторваться. Ее глаза снова были одного цвета, и их оттенок напомнил мне лесную поляну с зеленой травой возле спокойного чистого озера. Ника села напротив меня.

– Нет, и его номер не отвечает, – с тревожным напряжением ответил я и, протянув руку к кружке с кофе, немного расплескал на стол. – Я думаю, нужно обратиться в полицию. У меня остались связи. Начнут искать быстрее, – я рассуждал чисто логически. Брат не совсем здоров, если не сказать грубее, и до сих пор неясно, что он за безумные идеи вынашивает в своей голове.

– Я уверена, что он придет. Артем никогда не пропускает наши сеансы, – без малейшего осмеяния в голосе ответила Ника, накладывая себе салат, а мне горячий омлет. И ее уверенность мне не понравилась. Слишком яркими и обжигающими были воспоминания о том, как мы бурно и с удовольствием использовали кушетку, предназначенную для приема пациентов.

– Кирилл, если ты сейчас скажешь какую-нибудь гнусность, я выставлю тебя вон и больше никогда не впущу, – словно предугадав направление моих мыслей, предупредила Ника.

– Ты не против, если я дождусь его у тебя? Нам необходимо обсудить все происходящее вместе, – устремив на девушку вопросительный взгляд, озвучил я свое предложение.

– Нет, не против, – к моему несказанному облегчению согласилась Вероника. – Меня, как и тебя беспокоит состояние Артема. И если он согласится поговорить о своих проблемах в твоем присутствии, я возражать не буду. Напротив, поддержу.

– Комплексная терапия, – невесело ухмыльнулся, двигая к себе тарелку с омлетом.

– Поверь, Кирилл, поддержка близких порой творит чудеса. Артем должен поверить, что ты готов его выслушать без скепсиса и агрессии, только тогда он откроется. Я могу успокоить тебя в одном: твой брат не способен причинить кому-то насильственный вред. Разве что себе, и то ненамеренно.

– Что ты имеешь в виду? – напрягся я. – Ненамеренно? Но все-таки может?

– Я про алкоголь, – уточнила Вероника. – Он замкнут и одинок, и все его сложности происходят именно отсюда. Нет общения, понимания, семьи, друзей, любимой девушки. Есть брат, но он смотрит на него, как на ошибку природы, которую необходимо воспитывать и исправлять.

– Воспитанием, по-моему, ты сейчас занимаешься, – нахмурился я. – Моим.

– Не могу понять, чего в тебе больше: упрямства, эгоизма или гордости? – иронично выдала Ника, вяло ковыряясь вилкой в своем салате. Я отпил большой глоток кофе, чтобы запить кусок брокколи. На вкус омлет оказался не хуже, чем на вид, но бекон или котлета не помешали бы.

– Перечисленные качества необходимы, чтобы чего-то добиться в жизни, – заметил я нейтральным тоном. Уверен, Веронике было, что ответить на мое заявление, но она не стала развивать тему. Ссориться и спорить не хотелось обоим.

Мы оба замолчали, сосредоточившись на еде, и периодически обмениваясь взглядами. Ника выглядела слегка задумчивой, погруженной в себя, а я не мог ни на чем сконцентрироваться и думал только о ней. Ее губах, голосе, фантастических глазах и шелковистых волосах; о нежной бархатистой коже и чувственных сосках, которые твердели под тонким халатиком каждый раз, когда я смотрел на них, словно жили свой собственной жизнью, отдельно от хозяйки. Доедая последние кусочки омлета, я пытался угадать, есть ли под халатиком Вероники трусики, или она надела его на голое тело?

Пополнив утраченные калории, я снова был готов заняться с доктором Божич частной практикой на кушетке. Или на кухонном столе. Даже ее спальня подойдет. В памяти всплыли ее хриплые «еще», и меня мгновенно коротнуло, словно от мощного удара током. Встало все, включая волосы на затылке. Даже вилка в руках затряслась. Она спокойно продолжала трапезу, рассеяно глядя перед собой, а я пялился на её оголённые до середины бедра ножки, виднеющуюся в вырезе халата ложбинку между двумя упругими мячиками, которые хотелось смять жадными пальцами. От возникших похотливых образов меня бросило в жар. Джинсы спереди распирало, на висках выступила испарина, мышцы напряглись до треска, до вздувшихся вен. Сердце бахало громче, чем орала автомобильная сигнализация за окном.

– Вкусно? – буднично спросила Ника, наконец-то вспомнив о моем существовании. Я не сразу понял, о чем речь, и голодным взглядом уставился на ее губы, которые Ника словно специально облизала кончиком языка.

– Вкусно, но мало, – севшим голосом произнес я, скользнув по ее телу тяжелым жаждущим взглядом.

– Добавки хочешь? – она с ироний приподняла изящную бровь, распрямляя плечи. Борта халата распахнулись шире, и я едва не застонал, заметив приоткрывшиеся коралловые сосочки. В голове гудело от пульсации крови, я почти не разбирал ее слов, угадывал по движению губ.

– Хочу, – хрипло выдохнул я. Вероника снова загадочно улыбнулась, грациозно встала со стула и ленивой сексуальной походкой направилась ко мне, развязывая поясок халата. Большего приглашения мне и не требовалось. К тому моменту, как она забралась мне на колени, я уже расстегнул джинсы.

* * *

Внезапное, мгновенное пробуждение. Я резко открыл глаза. Оцепенение нарастало стремительно, пространство вокруг дрожало, сужаясь и наваливаясь на меня неподъёмной тяжестью. Мелькающие по потолку угольные тени сливались в центре в пульсирующую клоаку, густыми кляксами стекающую по стенам. Мертвая мгла смотрела мне прямо в глаза, просачивалась внутрь, наполняя животным ужасом и осознанием собственной абсолютной беспомощности. Я остро чувствовал всё свое тело, пальцы рук и ног, подрагивающие веки, раздувающиеся ноздри, волосы, кожу головы, капли пота, стекающие по вискам, натянутые от напряжения сухожилия, окаменевшие мышцы, я чувствовал даже свое сердце, толчками разгоняющее кровь по венам. Я чувствовал все то, на что в обычном состоянии не обращал ни малейшего внимания.

Мое тело было живым, бесконечным, как космос, наполненным планетами и созвездиями, и тьма, распахивающая мне свои объятья, словно чёрная дыра неумолимо поглощала меня… Постепенно, частями.

Я обрывисто осознавал, что все еще находился в кровати рядом с безмятежно спящей Вероникой, я пытался сконцентрироваться на этой мысли, но она неуловимо ускользала под влиянием нарастающего монотонного звона, взрывающего новые волны панического страха. Шум, звон треск, а потом внезапная тишина.

Клубы белого пара вырывающиеся из обледеневших губ; рассеивающий мглу лунный свет и острый, колючий ледяной холод, впивающийся в кожу, пробирающийся до костей, до ломоты в конечностях и судорожной дрожи. Я больше не ощущал свое тело. Только онемение и пронизывающий холод внутри и снаружи. Биение сердца замедлилось, я не слышал его стук, никаких звуков. Убаюкивающая морозная тишина, обволакивающая, умиротворённая, священная. Я погружался в нее, как в единственное спасение из ледяной пустыни. Страх ускользал, оставляя ощущение покоя и безмятежности. Свет померк вместе с последним ударом моего сердца, и я полетел в заждавшуюся зловещую тьму.

– Кирилл! Очнись! Что с тобой? – в женском крике страх и паника, она трясла меня за плечи, ее волосы щекотали мое лицо. Я точно знаю, что от них пахнет жасмином. Я шевелил обмороженными губами, пытаясь дышать, но в моих легких застыл лед. Это больно. Чертовски больно.

По четвергам я замерзаю.

На этот раз я возвращался медленно и тяжело. Возможно, это связно с тем, что я слишком расслабился, забылся. Хуже всего то, что Вероника снова оказалась рядом. На протяжении долгих лет я позволял себе засыпать в одной постели с женщиной только с субботы на воскресенье. Вероятно, это и являлось основной причиной моего длительного одиночества. Я не хотел никого пугать, не хотел лишних вопросов и недоумевающих взглядов. Не хотел, чтобы меня считали психически больным и пытались лечить. Я был уверен, что все под контролем, что я научился справляться с приступами, точнее приспособился к ним.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – спросила Ника, наблюдая, как я натягиваю джинсы, все еще подрагивающими пальцами. Я почти благодарен ей за то, что она дала мне время прийти в себя, прежде чем начала допрос. Повернувшись к девушке спиной, я наклонился за футболкой и быстро надел на себя. Отрицательно тряхнул головой.

– Кирилл, ты был весь ледяной и не дышал. Я думала, ты умер, – обеспокоенным голосом продолжила Ника.

– Я действительно умер, – коротко кивнул, застегивая ремень. – Во сне. Обычный кошмар. – Обернувшись, я взглянул на нее. Она сидела на кровати, обмотавшись одеялом и скрестив перед собой ноги. Лохматая, но ужасно серьезная и сосредоточенная. Я выдавил из себя улыбку, пытаясь развеять возникшее между нами напряжение. Не вышло.

– И часто тебе снятся кошмары? – тихо спросила Ника, пытливо глядя мне в лицо.

– Только не надо включать мозгоправа, хорошо? – я присел на край кровати, прошелся пальцами по ее голому плечику, наблюдая, как нежную кожу покрывают крошечные мурашки. – Ты необыкновенная, Ника. Особенная. С тобой я какой-то другой, ни о чем не могу думать, – подняв голову я посмотрел в ее затуманенные глаза. – Ни о работе, ни о свихнувшемся брате, ни о том, что каждый день умирают мои друзья. Словно весь мир растворяется, Ник. Даже сейчас… Мне надо идти. Действительно надо. У меня три компании, две из которых остались без руководителей, а я не могу себя заставить оторваться от тебя. Такое странное ощущение… – я прервался не в силах подобрать правильные слова, чтобы закончить мысль.

– К чему ты ведешь? – нахмурилась девушка, озадаченно всматриваясь в мое лицо.

– Мне кажется, что я там, где и должен быть, но у меня есть обязательства перед людьми, сотрудниками. Я должен понять, разобраться в том, что происходит. Слишком много странных совпадений.

– Разве, я мешаю тебе разбираться, Кир? – Ника отстранилась и сложила руки на груди.

– Ты спросила меня о … том, что ты увидела сейчас, – я упал спиной на кровать и запустил пальцы в волосы. – Если мы будем вместе, а мы будем, – с нажимом подчеркнул я. – Мне придётся тебе объяснить. Пообещай, что не станешь ставить мне диагнозы, – повернув голову, я взглянул в ее напряженное лицо, которое мгновенно озарилось мягкой улыбкой.

– Я не тащу работу в постель, и тебе не советую, – уверенно заверила Вероника.

– Речь не только о постели, – серьезным тоном уточнил я. – О жизни, вообще. Я должен сказать сейчас, чтобы мы не возвращались к этому вопросу после. Но не знаю, как начать. Все это очень сложно объяснить. Я сам прочитал массу литературы, пробовал лечится, но опыт общения с психологами тоже ничего не дал. Вы называете это состояние сонным параличом, но мои приступы носят строгий хронологический характер, – Ника снова слегка сдвинула брови и придвинулась ко мне, легла рядом. Я уставился на потолок, она – на меня. Не спрашивала, не подталкивала, ждала, когда сам заговорю.

– Мои приступы, – повторил я. – Они сопровождаются очень живыми и яркими галлюцинациями: зрительными, обонятельными, слуховыми. Они образные, словно сон наяву. Я переживаю и чувствую все, что вижу. Приступы повторяются, как по сценарию, из ночи в ночь. И для каждой ночи свой сюжет. Я могу не спать, но это не поможет. Вырублюсь днем и все… случится.

– Что конкретно ты видишь? – осторожно спросила Вероника.

– Смерть, – ответил я и вздрогнул. – Шесть разных смертей. Я умираю… по-настоящему.

– Как ты с этим справляешься? – мягко поинтересовалась Ника.

– Сначала было страшно. Очень, – взволнованно признался я. Пульс подскочил, сердце заколотилось, как оголтелое. Целую вечность я не говорил ни с кем о своих кошмарах. Мне тяжело. Это как вскрыть застаревший шрам, который давно сросся, но все равно продолжает зудеть и беспокоить. – Потом я научился переключаться. На учебу, спорт, работу. Я в армию сбежал только потому что там творились вещи пострашнее…

– Кир…, – она протянула руку и мягко коснулась моего предплечья.

– Нет, – резко оборвал я ее. – Хочу закончить, пока не потерял мысль. Может быть я все-таки свихнулся и ищу кошку в темной комнате, но все четверо моих друзей погибли в схожих обстоятельствах….

– Ты считаешь, что твои сны вещие? – в ее голосе проскользнули настороженные нотки. Сейчас точно решит, что я псих. – Что ты почувствовал то, что произойдёт?

– Я ничего не считаю, – отрицательно тряхнул головой. – Просто все происходящее попахивает массовым помешательством. И началось все с Артема и этих чертовых монет.

– Но твои сны появились раньше, так? – настойчиво спросила Вероника.

Я кивнул и, повернув голову, встретил ее взгляд. Ника подняла руку к моему лицу и пальчиком дотронулась до шрама под бровью.

– Я помню, как он появился, – задумчиво улыбнулась она. – Ничего не происходит просто так. Без причины. У любого действия есть последствия. Это закономерно, правда? Некоторые травмирующие события активируют то, что заложено в нашем подсознании.

– Мои приступы начались не тогда, – возразил я.

– Твои нет, – кивнул Ника, внимательно глядя мне в глаза. – А Тёмины – да.

Я судорожно вздохнул, внутри что-то тревожно натянулось, сердце болезненно кольнуло. Я потер ладонями лицо.

– Я догадывался, что это генетическое отклонение, – пробормотал упавшим голосом.

– Ерунда, Кир, – опровергла мое заявление Ника.

– Тогда, что? – Я вопросительно уставился на нее. Девушка задумалась на долю секунды.

– Если у вас обоих был объединяющий травмирующий фактор, – начала она снова своим мозгоправким голосом, и я понял, что ничего нового сейчас не услышу.

– Например? – я не дал ей закончить. – У нас не было никакой общей детской травмы.

– Этот фактор мог произойти в очень далёком прошлом. Ты можешь не помнить, – уклончиво произнесла Ника. Я с каким-то даже облегчением посмотрел на неё.

– Ты права, – с энтузиазмом согласился я. – Отец был жестким, суровым. Он военный, мама предпочитала не спорить с ним никогда, но скандалы случались. Нам доставалось, но не так, чтобы очень серьёзно. Хотя я действительно мог что-то забыть, и Тёма тоже.

Взгляд Вероники неожиданно потускнел, словно она ожидала услышать что-то совсем другое.

– Ты вроде хотел ехать на работу, решать свои проблемы, – перекатившись на край, она резко встала.

– Что случилось? – я поднялся следом и взял ее за руку.

– Я позвоню, когда Артем приедет, – ответила Ника, высвобождая запястье и натянуто улыбаясь. – Иди в душ. Я сварю кофе, – встав на цыпочки, чмокнула меня в щеку и подтолкнула в сторону ванной комнаты.

Глава 15

Кирилл

В офисе стояла тягостная тишина, словно все пространство было пропитано скорбью. Сотрудники усердно работали, не поднимая головы и не покидая рабочих мест; словно сговорившись, молчали телефоны; монотонный удар по клавишам клавиатуры и писк принтеров – единственные звуки, которые фоном доносились до меня через открытую дверь. Никто не бежал ко мне с пачкой документов на подпись, никто не толпился возле кофейного аппарата, никто не хихикал в комнате для отдыха. Если мне необходима была какая-либо информация или отчет, то я набирал сообщение в офисной программке внутренней связи, и мое требование мгновенно исполнялось – безукоризненно, безупречно, без недочетов.

Я организовал единый центр управления в своём кабинете, который совсем недавно делил со Стасом Чупрасовым. Оказалось, это несложно сделать, если правильно организовать процесс, структурировать разрозненную систему, используя уже имеющиеся наработки и опыт. Я создавал все три фирмы с нуля, я один знал все нюансы, сложности, слабые места и преимущества своего бизнеса.

Первым источником шума и нарушительницей моего уединения стала Маргарита Лихачева, исполнительный директор сети спортклубов Юпитер, хотя, наверное, название «Гера» или «Диана» подошли бы больше, учитывая, что директором является бывшая олимпийская чемпионка по легкой атлетике. Рита вошла немного неровной походкой, закрыла за собой дверь, замешкалась, качаясь, как пьяная. Я недоуменно окинул взглядом обычно ухоженную и стильную даже в спортивной одежде Лихачеву. Сегодня Рита выглядела, мягко говоря, не лучшим образом. Ни грамма макияжа, под глазами глубокие тени, мешковатая одежда, на голове гнездо, взгляд изможденный, нервный, губы искусны почти в кровь.

– Ты проспала? Вид, как с перепоя, – хмуро заметил я. Она опоздала (я взглянул на часы) на три часа и скорее всего еще не в курсе, что я временно забрал ее функции. Лихачева неопределённо тряханула головой, бросила на меня рассеянный взгляд.

– Садись, – кивнул на стул напротив меня. – Я все срочные вопросы решил. После двух уйду, ты сможешь работать? – с сомнением поинтересовался я.

– Да, – как-то не шибко уверенно отозвалась Лихачева.

Пока она шла к столу ее заметно покачивало из стороны в сторону. Прищурившись, я всмотрелся в бледное лицо молодой женщины. Встал из-за стола и встретил ее в двух шагах от стула, в который она намеревалась рухнуть. Именно рухнуть, а не сесть. Если бы я не удержал ее за плечи, она бы врезалась в меня. Она вскинула на меня испуганный взгляд.

– Ты пьяная, Рит? – пристально глядя в мутные голубые глаза, спросил я. Лихачева отрицательно покачала головой и неожиданно прижалась щекой к моей груди. Я изумленно замер.

– Мне плохо, Кир, – отчаянно прошептала она. – Очень, – Лихачева резко отстранилась и подняла голову, провела ладонями по моим плечам, шее, обхватила ледяными пальцами лицо, не отрывая от меня лихорадочного взгляда. Снова прижавшись, она ткнулась губами в мои. Маргарита судорожно и тяжело дышала. Словно только что пробежала пару километров, на лбу блестела холодная испарина. Я мягко уклонился от поцелуя, отстраняя ее за плечи.

– Я не знаю, что случилось, но утешитель из меня дерьмовый, Рит, – дружеским тоном произнес я.

– Не обманывай, Кир. Я знаю, как отлично у тебя получается утешать, – она растянула губы в улыбке, которая, по ее мнению, должна была выглядеть сексуальной, провела пальцами вдоль ряда пуговиц на моей рубашке, потянула узел галстука. Ее бедра недвусмысленно прижались к моим.

– Рит, – холодно окликнул я, прихватывая ее запястье и выразительно глядя на затуманенные глаза.

– Снова «нет»? – она скривила губы в вымученной улыбке, отвела уязвлённый взгляд в сторону. – Зачем ты держишь меня при себе, если больше не хочешь?

– Рит, ты не в себе сегодня. Успокойся, – я, мягко говоря, опешил от ее заявления. Приобняв за плечи, усадил на стул и сам расположился рядом, присев на край стола.

– Маргарит, что значит: «держу при себе»? Я предложил тебе работу, ты согласилась, – напомнил я спокойным тоном.

– И привела тебе сотни клиентов, – в свою очередь высказалась Рита. Что есть, то есть. Не поспоришь. Действительно привела и всячески способствовала развитию бизнеса.

– Я за это благодарен, Марго, – сдержанно улыбнулся. – И ты получаешь неплохой оклад и процент от оборота. Лихачева выразительно вскинула брови, усмехнувшись уголками губ.

– Я рассчитывала на большее, – самонадеянно заявила она.

– Я не обещал большего, – сухо отозвался я.

– Но и не отказывался никогда, если выдавалась свободная минута.

– Послушай, Рит…

– Нет, это ты послушай, – бесцеремонно перебила меня Лихачева, повышая голос до недопустимой интонации. Она явно начала забываться, кто в этом кабинете является руководителем. – Я долго терпела. Сначала была шалава Элла, которая раздвигала ноги перед всеми, кому хотелось на нее залезть. Стас не единственный, – женщина бросила на меня насмешливый взгляд. Тоже мне тайну века раскрыла.

– Ну, ты тоже не святая, Рит, – напомнил я.

– Зато ты не брезгливый, – парировала Рита, вздернув подбородок. – Да, не святая. Но мне не нужен был никто. Сначала назло, думала ревновать будешь, потом забыть пыталась, потом изображала из себя твою подругу, с которой можно переспать без обязательств; полезного и незаменимого сотрудника. Все перепробовала, а как была пустым местом для тебя, так и осталась. Ты даже разового секса больше не хочешь, а я других не хочу. Мне с тобой хорошо.

– Рит, мы вроде все обсуждали, – бесстрастно ответил я на ее эмоциональное признание. – Я говорил, что не создан для серьезных отношений.

– Да, обсуждали, – согласилась Лихачёва. Ну хоть в чем-то мы сошлись. – Уверена, то же самое вы и с Эллой, на которой пробу ставить некуда, обсуждали, но она до последнего к тебе бегала. Разве не так? – яростно спросила Маргарита. Ее лихорадочный взгляд впился в мое лицо.

– Не надо сейчас вываливать на меня сплетни и грязь о человеке, которого нет в живых, – ледяным тоном отчеканил я, все сильнее раздражаясь от затянувшейся череды озвучиваемых Лихачевой нелепых претензий.

– Она это заслужила, – ожесточенно бросила Рита. – Ты думал, что знал ее? Что нужен ей? – истерично спросила Лихачева. Проглотив грубый ответ, я встал и вернулся за стол. Рита явно на взводе, а провоцировать ее дальше – себе дороже. Сумасшедший балаган продолжается. Я не сомневался, что все коллеги в офисе навострили уши. Стены-то тонкие.

– Да она тебя терпеть не могла, возненавидела, как только поняла, что ты ее используешь точно так же, как и других баб, которых в упор не видишь. Сунул, кончил и дальше пошел.

– Успокойся, Марго, – гневно рявкнул я. Лихачева вздрогнула и обхватила себя руками. Губы задрожали, глаза заблестели. Черт, только бабских слез мне не хватало.

– А я, может, впервые себя женщиной почувствовала. Влюбилась. Как дура, – гнусаво протянула она. – Как одержимая прибегала по первому щелчку. Стелилась перед тобой, словно тряпка, а тебе плевать. Неужели не видел, что меня ломает, что я горю вся, когда ты рядом?

Я тяжело вздохнул, стиснув челюсть. Рита и сейчас на меня с таким голодом смотрела, словно съесть собиралась. Замечал ли я подобный взгляд раньше? Сложный вопрос. Может и замечал, но не придавал значения. До хрена слишком у меня было таких Лихачевых и Белевских. Проклятье какое-то. Что, бл*дь, с этими бабами творится?

– Рит, мне жаль. Я не знал, что все настолько серьезно. Я уважаю и ценю тебя. Ты красивая и умная женщина…

– Вот только не надо этих банальностей, – не дала договорить Лихачева. – Я знаю все, что ты скажешь, – огрызнулась Маргарита, размазывая по щекам слезы. Она все-таки разревелась. – На самом деле тебе плевать на меня, и на Эллу было плевать. Попользовался и выбросил. «Спасибо за удовольствие, работаем дальше». Но не прокатит, Чернов. Ты заигрался в ублюдочного мачо.

– Я тебя не оскорблял, – стиснув зубы, подчеркнул я.

– Еще бы посмел! Я тоже еще даже не начала. – ухмыльнулась Лихачева. – Ты всерьёз считаешь, что самый умный, изворотливый и неотразимый? Что все вокруг готовы землю грызть за возможность участвовать в твоих бизнес-экспериментах? Такой весь уважаемый друзьями, обожаемый женщинами? Мегакрутой большой босс, на которого все сотрудники смотрят с открытым ртом? Боятся слово поперёк сказать.

– Ты ерунду сейчас городишь, Рит, – зло оспорил я. Она все-таки меня достала. Всему есть предел, а Лихачева перегибать начала, как только в офис зашла. – Я в коллективе всегда устанавливаю простые неформальные отношения.

– О, да очень неформальные, – рвано рассмеялась Маргарита. – Особенно с женской половиной. Но ты многого не знаешь. Ни о своих друзьях, ни о бабах, с которыми спишь.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно прищурив глаза, спросил я. Внутри шевельнулось предчувствие, что сейчас я услышу нечто важное. Рита убрала за уши спутанные локоны, вытерла слезы и посмотрела на меня бесцветным нездоровым взглядом. Сунув руку в карман спортивных штанов, она достала оттуда сложенный пополам конверт и бросила на стол. Тот приземлился на столешницу с глухим ударом. У меня кровь отлила от лица, я физически почувствовал, как на висках проступили вены. В глазах потемнело на долю секунды. Когда туман расселся, я снова увидел зареванное лицо Лихачевой.

– Ты уже знаешь, что внутри, не так ли? – глухо утвердила Маргарита. Весь ее гнев и бравада угасли. Женщину мелко трясло, как в ознобе, даже зубы несколько раз клацнули. Она обхватила себя руками, кусая потрескавшиеся губы. Я молча кивнул, не сводя с нее пристального взгляда.

– Это твоих рук дело, Чернов? Кто раскололся? Элла? У нее кишка тонка оказалась?

Я ничего не ответил, напряженно размышляя над возможными вариантами своего поведения. Взял конверт, откинувшись на спинку анатомического офисного кресла, заглянул внутрь. Да, я знал, что внутри. Пятая монета. И на конверте римская цифра. Схема прежняя, но я до сих пор понятия не имею, кто стоит за всем этим. Достав золотой динарий, я зажал его большим и указательным пальцем. Посмотрел на сжавшуюся Лихачеву ледяным сканирующим взглядом.

– Убери, – хрипло потребовала она, и я крепко зажал монету в кулаке, опустив на стол.

– Говори! – приказал металлическим тоном. Я понимал, что, если стану задавать вопросы Рита поймёт, что мне немного известно и начнет лгать и увиливать, а мне нужна правда, предельно развёрнутые ответы.

– Я не стану унижаться и просить прощения. А знаешь, почему? – Лихачева подалась вперед и положила локти на стол, с вызовом глядя мне в глаза. – Я единственная из всей пятерки участвовала в плане Стаса не ради денег. У меня все есть, Чернов. Не хватало только тебя. А раз ты такой независимый, то будет не так обидно, если тебе тоже придётся немного пострадать.

– Как ты собиралась заставить меня страдать? – саркастично ухмыльнулся я. – Я бы все равно узнал. Или думаешь, брат не сказал мне, что заказал Стасу коллекцию и перевел ему деньги?

– Не сказал! – уверенно заявила Рита, подозрительно прищурившись. – Я знаю, что не сказал. Я была с Артемом в баре, когда у него крыша поехала.

– Ты? – нахмурился я, яростно сцепив зубы и непроизвольно сжав кулаки. – Ты его напоила? – переспросил, все еще не веря в услышанное.

– Да, – нагло кивнула Маргарита. – Он и не собирался пить. Я подмешала ему водку в сок. Всего-то пара глотков. Артем надеялся, что я принесла его заказ и сильно расстроился, узнав, что он таинственно исчез. Действовала по оговорённому плану, еще не знала, что Стас разбился. Элла позвонила, когда мы были в баре. И твой брат совсем расклеился. Потом начал нести полный бред и рухнул в припадке на пол. Меня, наверное, тоже бы накрыло, если бы оказалась и без монет, и без денег.

– Что вы собирались делать с коллекцией? – вибрирующим от ярости голосом спросил я.

– Продать, разумеется. Сделка была назначена в этот же день. Больше трехсот процентов прибыли. Комар носа не подточит. Стас даже собирался вернуть часть денег Артему, как неустойку, но не успел. Удивительно, правда, Чернов? – Маргарита подалась вперед, ее лицо исказила полубезумная гримаса. Как я мог не замечать, что меня окружают сплошные расчетливые лицемеры и помешанные шизофренички? – Монеты пропали, а Стас, который жил этажом ниже тебя вылетел из окна, – визгливо продолжила Лихачева. – Потом Элла решила вскрыть вены, и ты снова оказался рядом. С Оксаной, признаю, вышла случайность. Перебрала баба наркоты и нервы сдали. Она больше всех дергалась. Это же она таскала тебе документы на подпись, которые ты подмахивал не глядя. Привык доверять людям? Напрасно. Здесь тебе не армия, где чтобы выжить приходится прикрывать друг другу спину. Здесь каждый сам за себя. И хочешь открою еще один секрет? Люди самые завистливые, жестокие, алчные и ненасытные твари. Сколько им не дай – будет мало, и они всегда найдут, за что всадить тебе нож в спину. Закон джунглей, милый. Каменных джунглей. А ты, как полный идиот до сих пор сидишь в окопе. Контузия плохо сказалась на твоей мозговой функции, Чернов.

– Я никогда не сидел в окопе, Рит, – бесцветным тоном произнес я. – Всегда шел в наступление первым.

– Герой, – презрительно выплюнула Лихачева, вскидывая подбородок. – Скольких убил, герой? Случайные жертвы наверняка тоже были. Старики, дети, женщины. Без них никак. Кровавые сны не снятся? А как насчет живых трофеев для победителей. Скажи мне, Чернов, красивые жены у твоих врагов были? Сильно сопротивлялись?

– Закрой рот! – рыкнул я, ощущая, как изнутри поднималась звериная ярость. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Ее взгляд потух, и Марго опустила голову, подбородок задрожал. Лихачева была явно не в себе, но ее это нисколько не оправдывало.

– Что за документы, Рит? – взяв себя в руки, я вернулся к волнующему меня вопросу.

– Ты не знаешь? – ее глаза снова возбужденно заблестели. – Так это же самое интересное. Левые договора, платежки. Жадность – непреодолимая штука, Чернов. Эллочка и Стас все подготовили для своего внезапного исчезновения. Юматов тоже не вернулся бы из своей командировки. Оксана – мелкая сошка, тупая, как пробка. Она ничего толком не знала. А я, вообще, никаким боком к этой компашке. Идеальный план. Они осознавали, что рано или поздно ты бы выяснил, что Артема поимели и заработали на его заказе, и заявился бы к ним с вопросами. Поэтому пришлось подстраховаться. Стас, Элла и Иван решили свалить подальше отсюда, прихватив все доступные средства на счетах компаний. Это легко было провернуть, учитывая, что Элла имела доступ ко всем финансовым отчетам и документам. И привлечь их по сути не за что. Подпись везде твоя. Но раз они собирались свалить, значит им было чего бояться, точнее, кого. И не зря, – Лихачева нервно улыбнулась и произнесла абсолютно абсурдную вещь: – Как ты помог Юматову влететь под дальномер?

– Вероятно, ты не в курсе, у Ивана случился инфаркт за минуту до столкновения, – сообщил я стальным тоном. – Поэтому он вылетел на встречку. Ты ошибаешься. Я не имею никакого отношения к смерти Стаса, Эллы, Оксаны и Ивана.

– Четыре случайные жертвы, – недоверчиво ухмыльнулась Рита. – Какое совпадение! И все они хотели кинуть тебя. Да тебя, похоже, сам дьявол охраняет!

– Может быть и так, Рит, – я набережно повел плечами. – Тебе стоит подумать сейчас о себе. Потому что ты последняя. Или кто-то еще есть?

– Пытаешься меня запугать, Чернов? – напряженно фыркнула Лихачева. – Я не пугливая.

– Тебя трясёт от страха, и ты пришла сюда не потому что решила наконец-то облегчить душу или плюнуть мне в лицо, а потому что до ужаса напугана. И ты знаешь, что я не убийца. Скажу больше, Рит. Я понятия не имею, кто рассылает вам монеты.

– Это не ты? – побледнев, она растерянно захлопала ресницами.

– Нет, – глядя ей в глаза, я отрицательно качнул головой. – Элла рассказала мне про коллекцию на следующий день после смерти Стаса, днем позже я нашел ее в ванной с перерезанными венами. Кстати, о вашем грандиозном плане она даже не заикнулась.

– Тогда кто? – в мутных глазах женщины мелькнул страх. В голосе прорезались истерические нотки. – Кто сунул чертов конверт в мой почтовый ящик?

– Подумай, кто еще знал? – постучав ребром динария по столешнице, настойчиво спросил я.

– Никто, – нервно передернула плечами Лихачева. – Артём, Стас, я, Оксана, Иван и Элла.

– Должен быть кто-то седьмой. Артем не брал монеты, я уверен.

– Откуда? Откуда ты можешь быть уверен? У него с головой беда, это невооружённым взглядом видно.

– Когда ты обнаружила конверт? – повысив тон, задал следующий вопрос. Сказал бы я Лихачевой у кого с головой беда, а потом придушил бы вероломную продажную суку. Но она еще не все мне сказала. Придется потерпеть.

Маргарита потеряно смотрела перед собой, видимо, пытаясь переосмыслить свою рухнувшую систему. Ее воспаленный взгляд остановился на моем лице.

– Вчера вечером. Но я несколько дней не заглядывала в почтовый ящик, – едва слышно ответила она. – Подожди… – она нахмурилась. Потерев виски указательными пальцами. – Ты сказал: «я не знаю, кто рассылает вам монеты».

– Да, я так сказал.

– Другие тоже их получили?

– Да.

– Откуда ты знаешь? – она растерянно посмотрела на меня.

– Первую монету нашёл у Стаса, – нехотя начал я. – Я был у него уже после того, как он выпал. Вторая была зажата в руке Эллы, когда я обнаружил ее в ванной. Третью нашел в столе Оксаны. Четвертая была в переданном мне кейсе Ивана среди рабочих документов. Все монеты, кроме первой, запакованы в конверт с римским порядковом номером, – я ткнул пальцем в пятерку на конверте Лихачевой.

– Это точно не ты? – шепотом уточнила она. Я отрицательно покачал головой. – Тогда это Артем, больше некому, – растерянно выдохнула Рита.

– Какой смысл? Даже если он забрал от Стаса монеты, сама понимаешь, при разницы в их физической комплекции Тёма не смог бы вытолкнуть Чупрасова из окна.

– Не мог, – эхом повторила Лихачева.

– И для чего Артему рассылать вам монеты, которые он заказал себе?

– Не смысла… – безучастно согласилась Маргарита, на её скулах вспыхнул лихорадочный румянец.

– Это мог сделать Стас, – предположил я. – Получил монеты и разослал вам. По неизвестным нам причинам. Именно поэтому та монета, что я нашел у него оказалась без конверта.

– Но остались еще две, – напомнила Рита. – И зачем он это сделал? Это бессмысленно.

– Абсолютно бессмысленно, – подтвердил я.

– Проклятое золото, – нервно пробормотала женщина. Ее отрешенный взгляд смотрел сквозь меня. – Все начиналось, как шутка. Стас вообще был уверен, что никакой коллекции не существует. А когда нашел, все как с ума посходили. Что теперь будет?

– Мне придется обратиться в полицию, – сообщил я. – Вы собирались провернуть мошенническую схему за моей спиной. За такие поступки надо отвечать. Чистосердечное признание смягчит наказание. Отделаешься штрафом и условным сроком.

– Без этого никак? Я сама могу заплатить тебе штраф. Мы же ничего не сделали в конечном счёте, – потерянным голосом проговорила Лихачёва. Я ухмыльнулся, поражаясь ее наглости.

– Не сделали, – с горечью бросил я. – Просто четыре человека погибли. Случайно. Без причины.

– Мне и так тошно, Чернов, – зашипела эта змея. – Все из-за теб…

– Я больше не хочу ничего слушать, – я резко встал из-за стола, и она тоже вскочила следом, буквально отпрыгнув в сторону. – Не бойся, не трону я тебя, – презрительным тоном бросил я. – Исчезни. И сделай так, чтобы я никогда тебя не видел. Появишься, я приму меры.

– А полиция?

– Если вскроется что-то еще, то ты узнаешь о моем решении. Повесткой, – ледяным тоном пообещал я.

Глава 16

«Пагубная страсть похоти побуждает человека,

Порабощённого ею, решаться на все,

Пока низведет его до дна адова.»

Иоанн Златоуст

Рита вошла в свою квартиру, яростно захлопнув за собой дверь. Скинув обувь, она прошла в спальню и упала на кровать. Перевернулась на бок, прижала колени к груди. Нервный озноб никуда не делся. Ее по-прежнему колотило, как в лихорадке. Трясло так, что зуб на зуб не попадал. Она приложила ладонь к пылающему лбу. Надо бы выпить жаропонижающее, но у Риты не было сил, чтобы дойти до кухни, где находилась домашняя аптечка.

В голове Лихачевой мелькали обрывки разговора с Черновым: его равнодушный презрительный взгляд, твердый мужественный голос, хлесткие слова, которые стреляли прямо в сердце. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока Чернов слушал, что собирались провернуть те, кому он доверял и считал своей командой. Бесчувственный, толстокожий…

Рита всхлипнула и сквозь набежавшие слезы посмотрела на цветные снимки, прикрепленные к зеркалу на туалетном столике. Она распечатала их со своего телефона, на который снимала Кирилла, когда тот не видел. Их было много – его фотографий. Вот он стоит у окна, вот спит, зарывшись лицом в подушку, вот потеет, тягая штангу, пьет кофе, улыбается кому-то…. Марго сама не понимала, зачем ей столько его фотографий, но это уже было чем-то вроде ритуала. Каждую неделю она обновляла свой алтарь. Как-то одна из подружек Лихачёвой назвала ее помешанной, а Рита разбила ей нос и выставила из квартиры, уволила с работы, а оскорблённая сучка явилась к Чернову и переспала с ним. Шлюха. Все они шлюхи. И она сама тоже.

Рита познакомилась с молодым начинающим бизнесменом Кириллом Черновым на обычной тренировке. Она и подумать не могла, что ее так накроет, затянет, как в болото. Не девочка давно, с опытом и багажом не сложившихся отношений, самостоятельная и самоуверенная, а переклинило на мужике, которому начхать оказалось на ее былые заслуги, на шикарное тело и красивое лицо. А ее с первого раза словно горячей волной накрыло. Рита обычно любила потянуть, помучить ожиданием мужчину, прежде чем в постель пустить. Да и сам секс для нее не был чем-то жизненно-необходимым. Удовольствия она от него получать к тридцати двум годам так и не научилась. Любовников своих не винила. Порой попадались очень даже умелые, но все старания заканчивались ее фальшивыми стонами и имитированным оргазмом, а с Черновым с первого дня в нимфоманку превратилась. Вела себя, как шлюха, и как только не пыталась его интерес удержать. И вроде ничего особенного он не делал. Не лучше, не хуже других. А ее трясло от одного его прикосновения, хотелось еще и еще. И чем дальше, тем хуже. Надоела, наскучила своей навязчивостью.

Пыталась заменить другими, думала, что пройдет, забудется. Не помогло. Ничего не чувствовала, словно выключалась во время процесса. Ее имеют, а она на потолок смотрит и в голове пустота. Ненавидела себя потом, на случайных любовников смотреть не могла. Посреди ночи срывалась и к Чернову ехала. Иногда он пускал и доделывал то, что другие не могли, а иногда дверь не открывал. Рита знала, что он дома, злилась, плакала от обиды. Особенно тошно было от того, что не привыкла она проигрывать. Столько медалей выиграла, сотни конкурентов позади оставила, а простому мужику, бывшему наемнику проиграла по всем статьям. Обошел ее, глазом не моргнув.

Если бы Белевская ей предложила поучаствовать в афере, Рита послала бы ее далёко и надолго. Вообще, случайно всё вышло, словно злой рок какой-то привел ее несколько недель назад к Кириллу в офис за уставными документами, которые хранились у него. В приемной никого не было, Рита спокойно в кабинет зашла, а там вся компания заговорщиков в сборе, за исключением самого генерального директора, и по последним услышанным фразам Маргарита поняла, что намечается что-то противоправное, и обсуждают они вовсе не рабочие вопросы. Видимо, чтобы не ляпнула лишнего, Стас сам предложил Лихачевой поучаствовать в выгодном и не совсем честном деле. Денег пообещали немало, но финансовый момент не играл ключевой роли. Рита совсем по другим причинам согласилась. Вспомнила все свои бессонные ночи, и сколько раз Чернов ее откровенно динамил, развлекаясь с кем угодно и где угодно, но не с ней. Проучить захотелось, насолить, чтобы жизнь медом не казалась.

Ей поручили Артема Чернова охмурить, подпоить немного, а потом объяснить, что проволочка небольшая произошла с заказом. Чтобы деньги вывести из компании, Стасу чуть больше времени требовалось, чем у них было в запасе, вот он и тянул, как мог. А потом все разом посыпалось. Чупрасов разбился, монеты пропали, Элла решила вены вскрыть… Дальше больше: Оксана в Альпах с голым задом на леднике погулять решила, Юматов в аварии погиб. А вчера вечером Маргарита сама конверт с монетой нашла в почтовом ящике. Чуть сердечный приступ не схлопотала. Всю ночь не спала. Мерещилось всякое. Глаза закрывала, и в голове калейдоскопом снимки Чернова, один за другим. И смех его, жуткий такой до дрожи в ушах. Думала до утра не доживет. Свихнется. Поэтому и поехала в офис, решила, что это ей подсознание подсказывает, где искать виновного. Выложила ему всю правду матку с дуру. Идиотка. Насолила, отомстила… Сама себе.

Разрыдавшись от бессильной обиды, Маргарита повернулась на бок, чтобы не видеть обвиняющих насмешливых глаз, смотрящих с фотографий, приклеенных к зеркалу. Стащила с себя футболку, бросила на пол и накрылась одеялом. Несколько минут лежала без сна, слушала тишину, дыхание постепенно выравнивалось, сердце успокаивало свой бег, слезы на глазах высохли. Женщину охватило ощущение покоя, умиротворения. Она и сама не заметила, как вырубилась.

Ей снился невероятно реалистичный эротический сон, наполненный яркими живыми образами, запахами, ощущениями, звуками…. Она часто видела горячие сны после встречи с Кириллом Черновым. Как правило, он играл в них доминирующую роль, использовал ее тело, как хотел, а она позволяла и плавилась от страсти и удовольствия. Вот и сейчас Марго видела, как полностью обнаженный Чернов подошел к кровати, скинул с нее одеяло и быстро избавил ее от остатков одежды. Его мощная фигура в сумраке спальни казалась высеченной из камня, мышцы вздувались от напряжения. Он забрался на кровать, склоняясь над призывно улыбающейся ему женщиной. Мужской взгляд горел нетерпением, горячие сильные ладони властно скользили по выгибающемуся навстречу телу, безжалостно сминали упругие налившиеся груди, грубо разводили стройные женские бедра. Женщина закричала от наслаждения, когда ощутила, как его твердая плоть проникла в нее. Он двигался быстро, мощно, не щадя ее. Марго не жаловалась, от невыносимого наслаждения по ее щекам текли слезы. Каменное твердое тело ее любовника с отлитыми стальными мышцами и выпуклыми шрамами приводило женщину в неистовый экстаз.

Маргарита пылала, горела от невероятного по силе возбуждения. Она впивалась ногтями в его плечи, умоляя никогда не оставлять ее, не останавливаться. Ее бедра двигались навстречу в каком-то безумном отчаянном ритме. Марго дрожала, как оголённый нерв, стремясь приблизить волну ослепительного удовольствия. Только он мог дать ей это неповторимое ощущение полета. Больше никто. И когда до вожделенного оргазма оставались считаные секунды, ее любовник внезапно остановился.

Марго распахнула пылающие веки, прижалась ближе, и телом, и взглядом показывая, как она нуждается в том, чтобы он закончил ее мучения и дал ей наконец взлететь к звёздам. Сквозь розоватую дымку похоти, Марго увидела жесткую улыбку на суровом лице мужчины, а потом ее взгляд упал на длинную атласную ленту в его сильных руках. Женщина пленительно улыбнулась. Она знала, зачем он принес ее. Они уже однажды использовали ленту в своих играх.

Маргарита послушно протянула запястья, но мужчина отрицательно качнул головой. Она поняла, что игра изменилась и согласно кивнула, испытывая еще большее возбуждение от неизвестности. Ее любовник приподнялся и решительными ловкими движениями накинул ленту на тонкую изящную шею женщины, обернул петлей и намотал концы на свои ладони. Она протяжно застонала и прикрыла глаза, когда мужчина снова оказался в ней. Изогнулась навстречу грубым движениям мощных мужских бедер. Языки приближающегося экстаза заплясали на разгорячённой взмокшей коже, проникли внутрь, побежали по венам. Женщина почти приблизилась к грани, застыла в предвкушении, вцепившись в сильные плечи любовника. Еще одно движение, и она закричала, взрываясь от невыносимого удовольствия, и в этот момент ее любовник резко потянул концы ленты; шелковая петля сдавила горло, мгновенно лишая ее дыхания, и одновременно усиливая удовольствие до заоблачных высот. Женщина выгнулась, перед глазами яркими алыми вспышками посыпались бордовые звезды, она пылала и неистово билась в судорогах экстаза. Ее сознание ускользало, тело дрожало, губы приоткрылись в немом хрипе. Последняя достигшая своего пика волна удовольствия обрушилась на нее и накрыла собой, увлекая все дальше и дальше по лабиринтам наслаждения, пока не выбросила в черную ледяную пропасть.

* * *

– Посмотри на меня. Я настоящая. А та девушка в белом платье, и другая в черном – всего лишь сон. В одной заключены твои надежды, в другой – страхи.

– Я не испытываю ни страха, ни надежды. Мои сны не вымысел, не плод подсознания. Они реальны, как давно забытые воспоминания. Я знаю, что должен сделать, чтобы мы снова оказались там.

– Мы?

– Да. Девушка в белом платье… Это ты. Это всегда была ты.

– Ты ошибаешься. Твои сны – иллюзия.

– Это прошлое, которое возвращается к нам, чтобы исправить сотворённое зло, наказать виновных. У нас не будет другого шанса. Разве ты не хочешь освободиться?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Скажи мне, как давно ты начала видеть сны, в которых умираешь? Может быть тебе станет легче, если я скажу, что он тоже их видит…

Глава 17

Кирилл

– Ты рано. Артем всегда приходит минута в минуту, – взглянув на изящные наручные часики, Ника окинула меня задумчивым взглядом. Я закрыл за собой дверь и прислонившись к ней спиной, устало провел ладонями по лицу. Я был морально опустошен и энергетически выпотрошен. Разговор с Маргаритой Лихачевой и все, что она выдала сегодня, лишили меня почвы под ногами, раскачали выстроенную годами систему, которая казалась нерушимой, а на самом деле являлась фикцией. Преданные друзья, незаменимые сотрудники, удобные любовницы – сплошная фальшь и лицемерие.

С ума сойти можно… Я был уверен, что держу свою жизнь и окружение под контролем, и в глубине души считал себя везучим человеком. Наверное, так и было, но, как показал мой горький опыт, иногда достаточно пары дней, чтобы лишится всего, во что ты слепо верил. Без наступления и длительной осады, без единого выстрела и брошенной гранаты мои самые близкие люди в одно мгновение оказались врагами…, а потом погибли.

Надо быть полным идиотом, чтобы продолжать верить в случайность череды последних событий. Артем что-то говорил о наказании за грехи, о жертве. Может быть, не стоит так категорично отмахиваться от его слов? Однако, если мыслить беспристрастно, то я немногим лучше Чупрасова, Белевской, Мишиной и Юматова. Или я тоже скоро пополню список мертвых имен? Кто еще? Рита? Странно, но допуская вероятность ее гибели, я не испытывал никаких чувств. У меня не осталось даже ярости. Опустошение – всё, на что я способен сейчас. Глубокое безграничное опустошение.

– Все настолько плохо? – раздался совсем близко голос Вероники Божич. Тонкий, нежный, обволакивающий теплом. Наклонился, уткнувшись лбом в ее плечо, вдохнул аромат из своих кошмаров и снова почувствовал себя счастливым. Абсурд, скажете… а я больше не удивляюсь и не анализирую. К черту. Обнял Нику за талию. Прижал крепче. Ее ладони скользнули по моим плечам, оживляя застывшие мышцы.

– Ты колдунья, Ник, – приглушенно прошептал я. Провел губами по впадинке на горле, шумно вздохнул. – Вижу тебя, и жить хочется.

– А обычно не хочется? – в ее мелодичном голосе проскользнула улыбка. Отстранившись, я посмотрел в оливковые глаза, глубокие, как болотные топи, берега которых покрыты цветущим изумрудным мхом.

– Я просто жил, не понимая зачем и для чего. Не задумывался ни о чем, – тихо произнес я, и запустил пальцы в распущенные по плечам черные волосы, порывисто привлек к себе, запрокидывая ее голову.

– А теперь знаешь, зачем живешь? – спросила она, и я заблудился в ее пристальном бездонном взгляде. Никогда не видел более красивых необычных глаз. Все в Веронике Божич словно создано для меня. Я околдован женщиной. Одной единственной, впервые в жизни. И мне нужно не только ее тело для удовлетворения низменных инстинктов, а она вся с головы до пяточек, включая каждую случайную мысль, мечты и желания. Я хочу все ее улыбки, смех, страсть, ее сомнения и тревоги….

– Думаю, да, – кивнул я, наклоняясь и целуя ее в тёплые губы. Ника мягко отстранилась, не позволив мне углубить поцелуй.

– Сейчас не время и не место, Кир, – объяснила она, застегивая верхнюю пуговичку на кремовой блузке. Я невольно улыбнулся, скользнув взглядом по строгому приталенному жакету и черным узким брюкам. Уверен, Ника намерено оделась так, чтобы усложнить мне задачу раздевания. Я отлично понимаю ее опасения. Как только мы оказываемся наедине, я веду себя, как озабоченный неандерталец. Но, если быть до конца откровенным, то и Вероника не сильно отстает от меня и, входя во вкус, превращается в распутную амазонку, жадную и ненасытную. В ней действительно что-то есть от языческой колдуньи.

– Я подожду его в комнате с кушеткой, – шлёпнув ладонью по упругой женской попке, обтянутой плотными брюками, я многозначительно подмигнул Веронике, намекая на наш недавний «сеанс».

– Я кофе сварю и принесу, – ни грамма не стушевалась доктор Божич.

– Ты ангел, Ник.

– Как быстро у тебя все меняется, Чернов. То колдунья, то ангел, – усмехнулась девушка, и развернувшись, пошла на кухню. Я не удержался от соблазна проводить ее плавно покачивающуюся подтянутую задницу голодным взглядом. Даже слюна во рту скопилась. Совсем уже одичал.

Вздохнув, я направился в импровизированный кабинет доморощенного мозгоправа. Прошелся по светлой комнате, разглядывая уже знакомую строгую обстановку. Многострадальная кушетка, как магнитом, притягивала мое внимание, навевая яркие воспоминания. Кровь мгновенно вскипела в венах. Меня привычно бросило в жар от возникших в голове эротичных образов.

Расстегнув пиджак, я бросил его на скромный диванчик возле стены. Подошел к окну, и подняв жалюзи, открыл его на режим проветривания. Скользнул взглядом по корешкам книг в стеллаже и задержался возле жутковатой картине, вызывающей у меня смешанные эмоции.

Я неотрывно смотрел на привязанную к деревянному столбу женщину в языках пылающего костра, окружённую торжествующими монахами в темных сутанах и беснующейся толпой зевак. Лицо приговорённой искажала гримаса боли и страдания, которые резко контрастировали с выражением лиц ее палачей. Я глубоко вдохнул, ощущая лёгкое головокружение. Мне казалось, что я слышу запах гари и треск кострища, кровожадные крики людей. Перед глазами внезапно мелькнул размытый образ, который я видел вчера, когда смотрел в глаза Веронике.

Едкий дым, копоть, горький пепел, рыжие языки огня и пылающий взгляд, впивающийся в мое лицо, горячие ладони на моих руках, вспыхивающая мгновенно кожа… Я моргнул, тряхнув головой, изгоняя из мыслей возникшую галлюцинацию. Непроизвольно прижал руку к бешено колотящемуся сердцу. Кожа под рубашкой и моими пальцами горела, словно от ожога, оставленного ускользнувшим призраком.

– Страшное зрелище, правда? – неожиданно раздался за спиной спокойный голос Вероники. Я вздрогнул и резко развернулся. Она стояла в шаге от меня и смотрела на мрачную иллюстрацию.

– Ника, ты предупреждай. Я чуть не умер от инфаркта, – выдохнул я.

– Инфаркт тебе не грозит, – сухо заметила девушка, заставив меня нахмуриться. Она снова не в духе? Чем, интересно, я ее разочаровал на этот раз?

– Всегда думал, что в кабинете мозгоп… психолога, – быстро исправился я. – Должны находится исключительно позитивные и оптимистичные картины, натюрморты, приятные глазу пейзажи.

– У меня есть аквариум для релаксации и расслабления, – бесстрастно отозвалась Ника. – Ты первый, кто обратил внимание на картину. Люди стараются не замечать то, что вызывает неприятные ощущения.

– Я обратил на нее внимание еще в самый первый раз, – ответил я, усомнившись в категоричном заявлении Вероники. Психически нездоровых людей как раз-таки привлекает вся эта мрачная тематика.

– Думаешь, она виновна? – внезапно спросила Вероника и я не сразу понял, о чем речь.

– Кто?

– Девушка, которую сожгли, – пояснила она.

– Я не знаю, – я рассеянно передернул плечами. – Во времена инквизиции погибли тысячи невиновных и неугодных церкви и власти. Казнили, жгли, топили, рубили головы. История хранит множество эпизодов бесчеловечной жестокости и массового истребления во имя какой-либо фанатичной цели. И сейчас мало что изменилось. Войны, терроризм, вирусные эпидемии. Раньше была чума, сейчас СПИД. Времена меняются, но человеческая натура остается прежней.

– Ты так считаешь? – Вероника остановила на мне пристальный, изучающий взгляд.

– Да, – подтвердил я. – Человечество по своей природе стремится к самоуничтожению, следует определённой программе.

– И с этим ничего нельзя сделать? Пустить ситуацию на самотек? – по выражению лица доктора Божич я понял, что она придерживается противоположной концепции.

– Я пробовал вмешаться, – напряженно проговорил я. Внутри неприятно царапнуло от воспоминаний, связанных с боевыми операциями, в которых мне довелось поучаствовать и посчастливилось выжить. Говорить об этом не хотелось совсем. Я без спроса сел в кресло Вероники.

– Если каждый поступит так, как велит ему сердце, в границах своих полномочий, то очень многих страданий и ошибок можно избежать, – озвучила она свою утопическую позицию.

– Это все лирика, Ник, – я с сожалением качнул головой. – Сердце, душа, совесть. Мы живем в обществе, где правит система. Законы, нормы, правила, кодексы.

– Понимаю, – холодно отозвалась доктор Божич. – Следуя твоей логике, девушка на картине виновна. Наверняка по законам и кодексам того времени нашлись доказательства ее вины.

– Если тебя это так задевает, зачем ты купила эту картину?

– Я не покупала, – Вероника заправила за ухо длинный, вьющийся локон черных, как мгла, волос. Наши взгляды столкнулись в возникшем напряженном молчании, которое разрушила резкая трель дверного звонка.

– Артем, – выдохнула Ника, взглянув на часы. – Минута в минуту, как я и говорила.

– Я дождусь здесь. Иди встречай пациента, – натянуто улыбнулся я. Ника коротко кивнула и вышла из комнаты.

Я слышал, как она открыла замок, как в прихожей раздались сначала шаги, а потом приглушенный голос брата, приветствующий Веронику. Я поднялся из кресла и пересел на диванчик у стены, мимоходом вспомнив, что кофе доктор Божич мне так и не принесла.

– Что он тут делает? – не успев переступить порог комнаты, возмутился Артем, метнув в меня негодующий взгляд.

– Тём, не нервничай, – Ника успокаивающе коснулась его плеча, и я напряженно стиснул челюсть. Заставил себя вымученно улыбнуться брату. – И я, и Кирилл очень волнуемся о тебе, – мягким миролюбивым тоном продолжила Ника. – И мы решили, что будет лучше, если вы обсудите все вопросы вместе. Здесь и сейчас.

– Вы решили? – Артем поочередно ткнул пальцем сначала в ее сторону, а потом в мою. – А меня спросить? Мы так не договаривались!

– Артем, не кричи на Веронику, – резко прервал его я. – Это моя идея. Она ни при чём.

– Конечно, ты взломал дверь и оккупировал ее квартиру силой, – съязвил брат.

Я прошелся взглядом по его помятой футболке, всклоченным волосам, вытертым джинсам и стоптанным кроссовкам. Синие глаза с воспаленными белками лихорадочно блестели, лицо осунулось, скулы заострились. В голове пронеслась сказанная не так давно Маргаритой Лихачевой фраза: «Все начиналось, как шутка. Стас вообще был уверен, что такой коллекции не существует. А когда нашел, все как с ума посходили.» Я впервые подумал: что, если золото действительно проклято или обладает определенным энергетическим влиянием на психику человека? Что, если кто-то знал об этом и намеренно разослал монеты? Насколько сильно я свихнулся, если всерьёз размышляю о вероятности подобного варианта?

– Тём, я не собираюсь ругаться, – устало проговорил я, упираясь локтями в колени и подаваясь вперед. Артём взглянул на меня исподлобья, неуверенно прошёл вперед и сел на… кушетку, мать его.

Бросил на Нику быстрый взгляд. Она в этот момент внимательно наблюдала за моим братом. Понятия не имею, почему меня это так бесило. Умом я понимал, что между ними ничего не было и никогда не будет, но когда я видел их, как сейчас – в одном замкнутом помещении, то на каком-то подсознательно-инстинктивном уровне чувствовал некую невербальную связь между ними. Я сам себе не мог объяснить возникшие тревогу и раздражение, но с каждой минутой эти ощущения усиливались и давили на меня. Я чувствовал себя чужим, неуместным, мне не хватало воздуха, в голове снова клубился туман разрозненных мыслей.

– Почему ты не дождался меня вчера, как я просил? Где ты был? И что за срочность заставила тебя сбежать? – требовательно спросил я, заметив, что Артём немного успокоился и готов к диалогу. Вероника, тем временем, села в свое кресло и заняла молчаливую наблюдательную позицию.

– Я не сбегал! Не хотел тебя утруждать своим присутствием, – хмуро ответил Артем, приглаживая растрёпанные волосы пальцами. – Ночевал в общаге. Телефон где-то потерял.

– Тебе лучше пожить какое-то время у меня, – решительным тоном произнес я.

– Звучит, как приказ, а не приглашение, – криво усмехнулся Тема, закинув ногу на ногу и размахивая стоптанным кроссовком. Почему, кстати, Ника не заставила его разуться?

– А ты сам не видишь, что у тебя серьезные проблемы? – осторожно спросил я.

– У меня? – скептически спросил Артем, вскинув бровь и окинув меня выразительным взглядом. Я вдруг задался вопросом, а как много ему известно о ситуации с моими бывшими коллегами и друзьями?

– Тём, я знаю, что Стас собирался тебя кинуть, – вздохнув, произнес я, наблюдая за сменой эмоций на лице брата.

– Неужели доперло? – фыркнул он насмешливо. Как ребенок, ей Богу.

– И не он один. Элла Белевская, секретарша Стаса – Оксана, Ваня Юматов и Маргарита Лихачева. С последней, как я понимаю, ты успел познакомиться.

– Посчастливилось, – саркастично усмехнулся Артем. – Она пыталась вешать мне о том, что посылка застряла где-то на таможне.

– Она подмешала тебе алкоголь? – спросил я.

– Она предлагала мне отсосать в туалете, – усмехнувшись с презрением бросил брат.

– Мог не сообщать мне об этом? – неприязненно поморщился я.

– А что, ревнуешь? Или доктора Божич стесняешься? Она тебе тоже отсасывает? Или не успела еще?

– Артем! – резко подала голос Вероника. Я виновато посмотрел на нее, заметив ее вспыхнувшие щеки. – Что на тебя нашло?

– Тём, я не хочу тратить время на взаимные оскорбления. Наши отношения с Вероникой тебя не касаются. – металлическим тоном произнёс я. – Вернёмся к нашему вопросу.

– Валяй, – снисходительно «позволил» Артем.

– Кинуть собирались не только тебя.

– Я догадывался.

– Как?

– Догадывался и все. Это ты слепой. Не видишь элементарных вещей. Они все хотели что-то от тебя поиметь, а когда не получалось, бесились.

– Стас придумал целую преступную схему, он хотел вывести средства со счетов компаний и скрыться вместе с Эллой, Иваном и с вырученными от продажи коллекции деньгами. Стас все просчитал. Он был в курсе наших хмм… не самых доверительных отношений и знал, что ты не побежишь жаловаться старшему брату.

– Гребаные приспособленцы – прокомментировал Артем. – Вот такие друзья у тебя, братец Кирилл.

– Если бы ты сразу мне рассказал обо всем и обратился ко мне…

– Ты бы меня послал и покрутил у виска, – ожесточенно перебил меня брат.

– Я и сейчас готов сделать то же самое, потому что, хоть убей, но я не понимаю, зачем тебе эти монеты, – я вопросительно посмотрел на него, не рассчитывая, если честно, на адекватный ответ.

– Их у меня нет, – напряжённо напомнил Артем. Мне не понравилась интонация его голоса и то, как он отвел в сторону взгляд.

– А все, у кого они есть, мертвы…. Почти все, – исправился, вспомнив про Лихачеву.

– Что? – изумленным полушепотом спросила Вероника, вмешавшись в наш с братом разговор. Мы оба одновременно посмотрели на нее. Она заметно побледнела и выглядела ошарашенной моими словами. – Монеты нашлись?

– Пять из семи, – быстро ответил я, чувствуя на себе тяжелый пронзительный взгляд Артема. Вероника озадаченно сдвинула брови.

– Где они? – снова спросила Ника.

– У меня, – коротко сообщил я.

– Как они попали к тебе? Это ты их забрал…? – ее напряженный голос зазвучал на октаву выше.

– Ничего я не забирал, – опроверг я резко. – Они попали ко мне уже после того, как разбился Стас. Пятую монету отдала Маргарита Лихачева пару часов назад.

– Она … жива? – с запинкой спросила Ника, изумлённо хлопая длинными ресницами.

– Пока да, – невесело усмехнулся я, с любопытством наблюдая за попавшей под влияние общего психоза доктором Божич.

– Считай, что нет, – уверенно заявил Артем. Я бросил на него укоризненный взгляд.

– Если считаешь, что момент подходит для шуток, то глубоко ошибаешься, – ледяным тоном произнес я. – Остаётся открытым вопрос, где остальные две монеты, и кто разослал первые пять заговорщикам. Ничего не хочешь мне сказать, Тём?

– Думаешь, это я? – Вспылил Артем.

– А кто? – я выразительно посмотрел на брата. – Стас хотел поговорить о тебе, перед тем как сигануть с балкона.

– Еще скажи, что это я его скинул! – огрызнулся Артем. Я отвел взгляд. Конечно, я так не думал.

– Не скажу, – смиренным тоном признал я. Взгляд брата сверкнул гневом, на скулах нервно задергались желваки, кулаки сжались.

– Тогда, что, по-твоему, произошло? Я пришел к Стасу, и он отдал мне монеты, потом его замучила совесть, и он выпрыгнул? Так?

– Если ты был у него, то, возможно, он успел бы тебе сказать….

– Я не был у него, – резко оборвал меня Артем. – Да, я заказал коллекцию, оплатил ее. А дальше… Они попали под влияние….

– Влияние чего? – все больше раздражаясь, спросил я.

– Монет, – негромко выдал Артем.

– Ты издеваешься? – сквозь зубы рыкнул я. – Снова началось?

– У тебя есть другое объяснение?

Я промолчал, не смог найти достойного ответа. У меня действительно не было объяснения. Перевел взгляд на застывшую в напряжении Веронику, которая словно слилась со своим креслом. Меня озарило внезапное предположение, которое я не мог озвучить в присутствии брата.

– Тём, можешь оставить нас с Вероникой на пять минут? Свари пока кофе нам всем, – попросил я. Артём вскинул голову, пронзив меня насмешливым взглядом, издал нечленораздельный звук и резко спрыгнул с кушетки.

– Не терпится уединиться? – насмешливо спросил он. – Прихотнулось, что невмоготу?

– Не мели ерунду! – огрызнулся я, забыв, что не должен повышать голос и раздражаться. Но, бл*дь, это чертовски сложно сделать, когда Артем намеренно провоцирует и выводит меня из себя.

– Артем, пять минут, – мягко вмешалась Ника, кинув на меня укоризненный, осуждающий взгляд. – Я тебя позову.

– Делайте, что хотите. Мне плевать, – развел руками Тёма и пружинистой походкой вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Тяжело вздохнув, я какое-то время собирался с мыслями. Ника выжидающе молчаливо смотрела на меня, потом нервно встала и прислонилась к стене, обхватив себя руками. Я последовал ее примеру и прошел к окну. Выглянул во двор, опираясь ладонями на подоконник. Мы помолчали пару минут из отведённых пяти.

– Он мог забыть? – наконец тихо спросил я.

– О чем? – не поняла Вероника.

– О том, что был у Стаса и забрал монеты?

– Такая вероятность существует, – задумчиво начала доктор Божич. – Но мы не можем знать наверняка.

– Согласись, что последние несколько дней Артем, мягко говоря, ведет себя неадекватно.

– Соглашусь, проблема есть… – неуверенно ответила Ника.

– Почему ты сомневаешься? – с искренним недоумением спросил я. – Все же сходится. Тёма забрал монеты, и поэтому Стас позвонил мне и позвал, чтобы поговорить об Артеме. Когда я пришел к нему, входная дверь была не заперта. И у Белевской тоже. Это все очень странно.

– Может есть кто-то еще? – осторожно предположила Ника. Я тоже, черт побери, об этом сто раз думал. Перебрал самые разные варианты и все впустую.

– Лихачева заверила меня, что никто больше о коллекции не знал, – я резко обернулся и посмотрел на Веронику. Мне не понравилась мелькнувшая в голове мысль, но я должен был озвучить ее. – Ты знала.

– Что ты хочешь сказать? – нахмурилась девушка, отвечая настороженным взглядом на мой прямой и тяжелый.

– То, что сказал. Ты знала, – хлестким тоном повторил я. – Зачем ему понадобились монеты, Ник? Я задаю этот вопрос, наверное, в сто первый раз и так ни разу и не услышал вменяемого ответа.

– Он увидел их во сне, – тихо пробормотала Вероника. Я закрыл глаза и устало провел по лицу ладонями.

– Что за бред? – прошептал отрешенным тоном и бессильно опустился на край кушетки. – Так бывает, Ник? Скажи мне, как психиатр? Так бывает, что приснившиеся вещи материализуются в реальности?

– Бывает, Кир, – ответила она на удивление уверенным тоном. Я не услышал, а почувствовал, как она подошла, встала за моей спиной. Ее волшебные ладони легли на мои плечи и сразу стало легче.

– Ты спрашивал у меня, зачем я купила картину, – начала Ника. Я откинул голову на ее плечо, скользнув рассеянным взглядом по висящей в рамочке на стене репродукции.

– Ты ответила, что не покупала ее, – вспомнил я. Я не мог сконцентрироваться, мысли путались в клубок и разлетались.

– Да, не покупала, – тихо подтвердила Ника. – Мне подарила ее уличная художница, – продолжила доктор Божич, несильно массируя задеревеневшие от напряжения последних дней и ночей мышцы. – Я много раз видела ее за работой. Иногда мы здоровались, перекидывались парой фраз. Обычно она писала пейзажи, иногда людей, а последнюю свою работу по неизвестной причине решила подарить мне. Когда я рассмотрела, что изображено на картине, художница уже испарилась. После я пыталась найти ее, но безрезультатно. Но самое странное не в том, как картина оказалась у меня, а то, что сюжет, написанный незнакомой девушкой, в точности повторял один из моих снов. Словно художница смогла заглянуть в мои мысли и перенести увиденное на холст.

– Один из снов? Ты тоже видишь кошмары? – я хотел повернуться, но Вероника властным движением удержала меня на месте, ее пальцы скользнули в мои волосы, помассировали виски, и меня охватило ощущение лёгкости, вопросы и сомнения растворились в блаженной, расслабляющей эйфории.

– Да, шесть ночей в неделю…. Шесть чудовищных смертей, за которыми вынуждена была наблюдать, но в отличие от тебя, я искала ответы. Я провела собственное расследование, которое в итоге дало результаты. Кирилл, я нашла девушку, изображенную на картине.

– Где? – глухо спросил я.

– В средневековых летописях, – слова Вероники прошли мимо моего сознания, которое постепенно уплывало и растекалось, как мед. – Она действительно существовала и ее на самом деле сожгли, обвинив в колдовстве.

– Как звали эту девушку? – почти беззвучно задал я вопрос, случайно родившийся в голове. Веки отяжелели, и я с трудом держал глаза открытыми, ощущая только волшебные прикосновения пальцев Вероники, живые, согревающие…

– Валери Мартель, – ответила Вероника тягучим, приглушенным голосом. «Валери», эхом пронеслось в затуманенном сознании, и все давно зарубцевавшиеся на теле раны одновременно вскрылись и закровоточили, сердце глухо забилось, стремительно распространяя парализующий яд по венам. От внезапной острой боли перехватило дыхание и потемнело в глазах. Я с силой вцепился в запястья Вероники, лежащие на моих плечах.

– Инквизитора, который вынес приговор, звали Андре Лафонтен. В награду за успешно проведенное дело он получил от местных властей щедрую плату – семь золотых динариев, – то удаляясь, то приближаясь говорил мелодичный женский голос.

Я потерял связь с собственным телом, с окружающей реальностью. Глаза заволокла багряная пелена. Черные хлопья пепла посыпались с неба, я почувствовал его горький вкус на языке, вдохнул ядовитые пары дыма, мои ступни объял адский огонь, проворно поднимаясь выше, кожа пенилась, покрываясь черными струпьями…

«Ты никогда меня не забудешь…»

– Черт побери, – заплетающимся голосом пробормотал я, прогоняя очередное видение. – Как ты это делаешь, Вероник? Это гипноз или какие-то специальные мозгоправские штучки?

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросила Ника. Обволакивающий эффект и певучесть исчезли, и ее голос снова приобрел привычные интонации. Она прекратила массировать мою голову и, кажется, отошла в сторону. Я постепенно остывал, возвращаясь в холодный жестокий мир неприглядной запутанной и непонятной действительности.

– Ты говоришь, прикасаешься, а я словно погружаюсь в транс, – хрипло признался я. – Не могу ни о чем думать. Только слушаю и вижу….

– Что ты увидел, Кирилл? – испытывающе спросила Вероника.

– Эту девушку. И она была чертовски похожа на тебя, – отозвался я глухо. Ника села на кушетку с другой стороны, спиной ко мне, и почувствовав тепло ее тела и цветочный аромат, свойственный только ей и моим кошмарам, я снова начал стремительно терять способность рационального мышления.

– Ты думаешь, что я намеренно применяю гипноз? – с неприкрытой обидой негромко поинтересовалась Ника. – Против твоей воли?

– Нет… – я неуверенно повел плечами. – Может быть…. Ненамеренно. У меня нет объяснения моим ощущениям. Помнишь, я говорил тебе о своих ночных приступах?

– Да, забыть сложно…

– Когда я прихожу в себя, то ощущаю аромат жасмина. Он повсюду. Я вдыхаю его еще несколько часов, после того, как влияние кошмара рассеивается. Аромат жасмина действует, как отрезвляющий сигнал для моего сознания. Раньше…, – я на секунду прерывался, подбирая слова, способные охарактеризовать мои ощущения. – Мне казалось, что обонятельная галлюцинация – это отголосок приступа, но нет. Он сопровождает мое возвращение в реальность.

– Сам по себе жасмин несет положительное значение, Кир, – мягко произнесла Ника, пересела на мою сторону и посмотрев в лицо загадочно улыбнулась. – Целебное, я бы даже сказала, – вдохновенно продолжила она. – С древних времен он известен, как цветок любви, пробуждающий чувственность. Сексуальность. Девушки пользовались благовониями из жасмина, чтобы привлечь к себе любимого. Христиане считают жасмин цветком Девы Марии, символом материнства и женственности. Некоторые народы верят, что если человек хочет попасть в рай, то он должен вырастить куст жасмина.

– Наверное, именно этих мифов начитался Артем, – скептически подытожил я. – Он вообще с детства увлекался ботаникой. Несвойственное для мальчика хобби, не находишь?

– Твой брат нуждается в энергии живой природы, – абсолютно серьёзно возразила Вероника. – Это подсознательное стремление, выражающееся в разной форме. Некоторые сражаются с ним, но в один прекрасный момент бросают все и уходят в лес, чтобы прожить остаток дней в затворничестве и наедине с природой.

– Как много на свете безумцев, Ник, – с иронией вздохнул я.

– Это не безумие, – снова опровергла доктор Божич. – Хочешь я расскажу тебе древнюю индийскую легенду о происхождении Жасмина?

– Давай, – рассеянно кивнул я, поняв, что в принципе ничего не потеряю, выслушав ненужную мне информацию. Звучание голоса Вероники Божич приносило мне куда большее удовольствие, чем сам смысл сказанных ею слов.

– Однажды принцесса Жасмин всем сердцем полюбила Бога Солнца, – с блуждающей улыбкой начала свой рассказ Ника. – Но тот отверг её чувства, и принцесса с горя покончила с собой. И тогда опечалившийся Бог Солнца создал из пепла отвергнутой принцессы красивый благоухающий куст жасмина. Цветки его распускались только ночью, выпуская на волю душу прекрасной девушки и не тревожили при этом бога Солнца.

– По-божественному эгоистично, однако, – пришел я к довольно циничному выводу. – Есть у тебя в арсенале что-то более позитивное?

– Да, – кивнула Ника. – Существует еще одна интересная легенда, по которой в куст жасмина превратился ангел, спустившийся к людям, чтобы сделать мир прекраснее и светлее.

– Последняя мне больше нравится. Хотя тебе, наверное, как девушке ближе влюбленные принцессы и Боги, – усмехнулся я.

– Мне ближе ангелы, Кир, – я услышал ответную улыбку в ее голосе. – Как видишь, все поверья и мифы несут в общей сложности позитивный смысл.

– И это все охренеть, как странно, – пройдясь пятернёй по всклоченным волосам, проговорил я.

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь? – устало ухмыльнулся я. – Ты пользуешься духами с нотками этого цветка. И знаешь кучу легенд о нем…

– Ты ошибаешься. Я не пользуюсь духами, – с улыбкой возразила Ника. – У меня аллергия на любые синтетические, искусственные духи, крема и лосьоны.

– Значит ты пробуждаешь во мне галлюциногенный эффект, обостряешь мой психоз, – нервно рассмеялся я.

– Ты не пробовал взглянуть глубже, Кир? – серьёзно спросила Ника. Почему психиатры так любят все усложнять? – В свое подсознание, которое пытается говорить с тобой знаками и символами, но ты упорно не слышишь его. Ты закрываешься из-за упрямства, гордости, привычки контролировать и подвергать детальному анализу все происходящее в твоей жизни. Наше сознание гораздо шире, чем мы можем себе представить, оно хранит в себе то, что мы могли забыть….

– Ник, я не из тех, кто стремится к духовному развитию и копается в себе. Я реалист, материалист, я атеист, в конце концов, – сухо ответил я, предчувствуя очередную лекцию о самопознании и скрытых смыслах.

– Ты просто боишься увидеть то, что не можешь объяснить, – категорично возразила доктор Божич. – Боишься потерять контроль и привычные рамки реальности. Ты хочешь быть единственным хозяином своей жизни.

– Мы и есть единственные хозяева своей жизни, – уверенно парировал я. – А все, кто думают иначе, жалкие трусы, выбравшие путь рабов в стаде таких же, уповающих на чью-то волю, прощение или благодать. Не говори мне, что я боюсь. Я сбился со счета, сколько раз находился на грани жизни и смерти.

– Я не считаю, что ты боишься смерти, – после короткой паузы снова заговорила Вероника. – Жить гораздо страшнее, чем умирать. Тебе это известно, как никому другому.

С этим сложно поспорить. Тут она бесконечно права. Попала в яблочко. С первого выстрела.

– Я умираю каждую ночь, – произнес я.

– И возвращаешься, – продолжила Ника за меня, правильно подхватив мысль. – Не пытался задуматься, почему? Что все это значит?

– Снова пытаешься меня «лечить»? – со скрытым раздражением спросил я. – Разве это важно сейчас? Мои сны, мифы об отвергнутых принцессах, сожжённые на костре инквизиции ведьмы?

– Ничего нельзя отрицать, пока не доказано обратное, – философски заметила Вероника. – Я хочу показать тебе кое-что, но ты должен пообещать мне…

– Что угодно, если ты снимешь блузку, – с хрипотцой проговорил я.

– Вот видишь, ты снова возвращаешься в область знакомых тебе животных инстинктов. Тебе там комфортнее, – Вероника тяжело и даже как-то обречённо вздохнула.

– Думаешь? – скептически спросил я.

– Знаю, – Ника невесело усмехнулась и встала с кушетки.

Я сразу почувствовал себя покинутым, рой мрачных мыслей закрутился в голове. Я наблюдал, как она бесшумно подошла к стеллажу с книгами и достала обычный бумажный скоросшиватель. Темные шелковистые локоны скрывали изящную спину, невесомо колыхаясь при каждом движении своей прекрасной обладательницы, вызывая невольные воспоминания о том, как совсем недавно я нетерпеливо зарывался пальцами в эти густые красивые волосы, как целовал их горячими губами, вдыхая неповторимый дурманящий аромат. С глупейшей влюбленной улыбкой одержимого идиота, я наблюдал, как виновница моих эротических грез обернулась и неторопливо пошла ко мне. Я неотрывно смотрел в ее глаза, все глубже падая в колдовской изумрудный омут. Когда Ника остановилась в паре шагов от меня, я забыл напрочь, о чем мы говорили минуту назад, и почему она выглядит такой встревоженной и неуверенной.

– Очнись, Кир. Мне нужно, чтобы ты думал, а не глазел на меня, как влюбленный мальчишка, которому не терпится содрать с меня одежду, – протягивая мне папку, строгим тоном произнесла доктор Божич. Что за черт? Почему она злится? Разве ей не должно льстить, что я голову теряю, когда смотрю на нее? Что за странная женщина мне досталась?

– Ты такая серьёзная, словно собираешься мне открыть многовековую тайну вселенского заговора, – легкомысленно ухмыльнулся я, забирая протянутый скоросшиватель.

– Этой тайне гораздо больше лет, – произнесла Ника и присела рядом, но не касаясь меня. Я ощущал исходящее от нее напряжение и невольно тоже как-то весь подобрался.

– Открой, – подтолкнула меня Ника, заметив мое колебание. Я все никак не мог решиться. Словно все во мне противилось тому, чтобы заглянуть внутрь. С тяжелым чувством я все-таки открыл папку. Первым я увидел ксерокопию, сделанную из какой-то книги. В верхней части располагалось изображение, подозрительно похожее на то, что висело на стене в рамочке.

– Это что? – нахмурился я. По спине прошёлся холодок, мышцы непроизвольно напряглись.

– Я же говорила, что нашла ее. Девушку из сна, – напомнила Ника. – Валери Мартель. Одна из жертв священной инквизиции. Была приговорена к сожжению в провинциальном городке, недалеко от Тулузы. Приговор вынес инквизитор Андре Лафонтен. Сам он погиб от рук разбойников спустя короткий период времени. – Ника резко умолкла, пока я продолжал слепым взглядом пялиться в расплывающиеся строчки. – Листай дальше, – приказала доктор Божич. Я автоматически перевернул страницу, впав в состояние прострации, когда все происходящее вокруг кажется не более чем играми разума, обманом подсознания. На следующей ксерокопии было изображение казни через повешение. Снова женщина, с петлей на шее. Кровь в венах превратилась в лед, волоски на затылке встали дыбом. Я физически ощутил, как медленно, но уверенно на меня накатывает необъяснимый страх.

– Это Мария Мартинез, деревенская травница. Испанская инквизиция выдвинула ей обвинение в ереси. Судью, выносившего приговор, звали Карлос Санчес. Она была приговорена сначала к повешению, а потом к сожжению. Это не жестокость. Судья проявил милость, позволив девушке распрощаться с жизнью до того, как ее отправили на костер. Но судьба оказалась немилосердна к нему. Он умер от неизвестной инфекции спустя несколько дней, – Ника перевернула страницу, у меня начался тремор рук, в горле пересохло. На третьем листе меня ожидал еще один оживший кошмар. Палач с занесённым топором и положившая на плаху голову коротко остриженная девушка с оголенной шеей.

– Это снова Франция. Конец шестнадцатого века. Николь Дюпон, отшельница. Обвинение идентичное предыдущим – ересь, колдовство, связь с Дьяволом. Инквизитор, Габриэль Ромен, продержал девушку в заточении несколько месяцев. Это был первый случай, когда казнь была исполнена до оглашения приговора. Инквизитор затягивал дело и по приказу местных властей Николь вывезли за пределы города и там обезглавили под крики ликующей толпы. Ромен попытался призвать к ответу исполнителей, и обезумевшая толпа забила его камнями до смерти. Потом было длительное разбирательство, но оно не имеет никакого отношения к делу. Обеих смертей можно было бы избежать, если бы Ромен признал девушку невиновной, но увы…, – Ника безжалостно открыла следующую черно-белую страницу. Перед глазами поплыл туман, чернильные тени просочились в голову, складываясь в жуткие и на удивление реалистичные кровавые картинки. Знакомые… Я словно пересматривал чёрно-белый фильм… на повторе, каждый кадр я уже видел раньше.

– Германия. Семнадцатый век, – голос Вероники набирал высоту. – Маргарет Адлер, лекарь. Обвинение в использовании магии выдвинули женщины, чьи мужья якобы погибли от лечения Маргарет. Ее дело вел инквизитор Арман Матис. Множество свидетелей дали показания против девушки и ее вина считалась полностью доказанной, но суд каждый раз по неизвестным причинам откладывался. В середине зимы Маргарет сбежала из городской тюрьмы, но истощенная пытками и без теплой одежды не смогла далеко уйти. Она замерзла в нескольких километрах от места своей предполагаемой казни. Арман Матис был убит на пороге собственного дома еще до того, как придали земле тело сбежавшей узницы. – Вероника сделала паузу, шумно втянув воздух. Я практически оглох от звенящего гула в ушах. Мне хотелось бы не слушать то, что говорила доктор Божич, но ее голос, звучавший в моей голове, препарировал меня наживую.

– Ты считаешь, Кирилл? Маргарет была четвертой, – сквозь багровую пелену я увидел, как Ника перевернула следующий лист. Закрыл глаза, но увиденный кадр уже отпечатался в мозгу. – Номер пять – Мария Энзо. Валенсия, конец восемнадцатого века. Инквизиция уже упразднена, но старые порядки остались. Обвинение – отравление троих малолетних детей, влиятельной и уважаемой в городе госпожи Ферро, приютившей сиротку Марию Энзо. Возмущенные преступлением горожане перехватили обвиняемую, когда ту доставляли в суд. Маргарет утопили в реке, сбросив с моста со связанными руками и камнем на шее. Судья Габриэль Лазарро погиб через несколько дней от тех же симптомов, что и дети госпожи Ферро. Вероятнее всего это была чахотка.

– Вероника прекрати! – я схватил ее за запястье, когда она взялась за следующую страницу. – Откуда ты все это взяла?

– Номер шесть, Кирилл, – Ника уверенно откинула мою руку, ее глаза неестественно горели разноцветным пламенем. – Грета Рихтер. 1914 год, – произнесла она высоким хлестким голосом. – Восточная Пруссия. Первая мировая война. Ожесточённые бои немцев с вторгшейся русской армией. Деревенская целительница Грета выхаживала раненых русских солдат в подполье своего дома. Когда данный факт вскрылся, благодаря доносу местных жителей, немецкий командир Макс фон Гутьер приказал доставить предательницу в полевой военный штаб. Спустя две недели заключения, Грета совершила побег. Генерал фон Гутьер сам участвовал в поимке беглянки. Ее настигли быстро, но живой девушка не сдалась. Грета Рихтер сорвалась с обрыва и разбилась насмерть. Немецкий командир был убит в этот же день во время боев с противником.

– Что все это значит, Ник? – схватив девушку за плечи, я с тревогой всмотрелся в сверкающие глаза. – Что ты себе придумала? Откуда все эти данные?

– Летописи, хроники, заметки из газет, очерки, вспоминания. Я потратила годы на то, чтобы найти каждую из шести девушек, чьи смерти я наблюдала во снах, и я нашла… – каждое новое слово повергло меня в еще больший шок. Создавалось впечатление, что отпустившее меня наваждение обрушилось на Веронику, заполонило ее разум пеленой безумия.

– Зачем, Ника? – задыхаясь, бормотал я, встряхнув свихнувшуюся целительницу душ за хрупкие плечи. Вьющиеся пряди упали на ее раскрасневшееся лицо, спрятав от меня лихорадочно блестящие глаза.

– А ты не понимаешь? Не видишь связи? – воскликнула Ника. – Ты сам сказал, что умираешь шесть ночей в неделю.

– Да, но разговор состоялся только утром. И как мои сны могут быть связаны с погибшими в разные времена женщинами?

– На самом деле ты видишь не свои смерти, Кирилл. Ты чувствуешь, как они умирают. Одна за другой, потому что виновен.

– Как я могу быть виновен? – я пораженно всмотрелся в по-прежнему тонкие и совершенные черты лица доктора Божич, сделав для себя неутешительное открытие. Безумие может носить совершенный лик, одурманивать и соблазнять. Безумие способно заставить полюбить себя. Вот она – причина моей больной одержимости, острой, яркой, внезапной и непреодолимой – сумасшедшая и восхитительная сексуальная доктор Божич, которая с первого взгляда окунула меня в омут своих иллюзий. – Я понятия не имею, кто они такие! Опомнись, Вероника. Что за бредовая идея? Что ты пытаешься мне доказать?

– Слишком поздно что-либо доказывать! – внезапно севшим голосом проговорила доктор Божич, опустив голову. – Все началось с огня. Потом виселица, топор и плаха, холод, вода, обрыв. Шесть смертей. А теперь сверь их с тем, как умирают твои друзья. Все происходит в обратном порядке. Цикл закрывается, процесс запущен…

– Ты сошла с ума, Ника! – пораженно просипел я, обхватывая ладонями ее лицо и заглядывая в широко распахнутые глаза.

– Первый сбросился с высоты, вторая вскрыла вены в ванной, третья замёрзла, четвёртому оторвало голову во время автомобильной аварии… – принялась перечислять Ника.

– Остановись! – я готов был умолять, но в расширенных зрачках доктора Божич полыхал пожар, я видел рыжие отблески, чувствовал, как жидкий огонь струится по коже в местах соприкосновения наших тел. Ее безумие заразно. Или мое. Мы оба сошли с ума или попали под воздействие какого-то психотропного препарата. Может быть кто-то намеренно отравил нас? Я искал оправдание поведению Вероники Божич, я искал объяснение собственным сомнениям и пугающим мыслям, я пытался спрятать проснувшиеся страхи и забыть мелькающие в воспоминаниях призраки прошлого.

– Остановись, – прошептал я, порывисто прижав ее к себе. Сердце бешено колотилось, когда она доверчиво положила голову на мое плечо, обвивая торс руками, а успокаивающе провел ладонью по ее волосам. Пропустил их между своими пальцами. Я хотел бы понять, как от разговоров о принцессе Жасмин мы скатились к трэшевой сцене из психологического триллера.

– Восемь лет, шесть ночей в неделю я видела тебя, – проговорила она очень тихо, но я услышал, снова ощутив нервную дрожь в конечностях и табун мурашек вдоль позвоночника.

– Что? – выдохнул я, судорожно сглотнув.

– Как и ты, я думала, что это всего лишь сны, визуализация страхов, – безжизненно-глухим голосом ответила Ника. – Ты испугал меня тогда, в нашу первую встречу и я находила объяснение схожести лиц палачей несчастных жертв именно в нашем неудачном знакомстве. Я боролась, я пыталась забыть, я пила транквилизаторы, но сны возвращались, и ты неизменно – в каждом из этих снов. Я влюблялась в других, выходила замуж, хотела жить, как все нормальные люди, но смерть из моих кошмаров просочилась в реальную жизнь. Мой первый муж сгорел в своем загородном доме. Поехал продавать его, задержался и остался на ночь. Утром на месте дома осталось пепелище. Мы были женаты три месяца. Я думала случайность, загорелась проводка. Несчастный трагический случай. Через два года я смирилась с болью и снова отважилась на отношения с моим коллегой. Он был старше, мудрее, рядом с ним мои страхи успокаивались, но наш брак продлился всего две недели. Мой муж погиб в аварии. Его автомобиль вылетел в кювет и взорвался. Именно тогда я начала понимать, что все неслучайно. А потом на пороге квартиры появился Артем. Я не хотела его принимать, но он настаивал, говорил, что нуждается в помощи. Я не могла отказать. Я люблю людей, Кирилл, я люблю этот мир. Весь люблю, не деля его на черное и белое. Я хотела бы жить, как все – обычной жизнью, но мне не дано. Никому из нас троих не дано. Когда Артем заговорил о своих проблемах, я ушам не поверила. Я думала, что это совпадение. И даже когда он сказал, что ты купил квартиру в нескольких сотнях метрах от меня, я тоже все свалила на случайность. Я искренне пыталась помочь твоему брату. Но потом…. После нескольких сеансов, все встало на свои места.

– Что встало на свои места, Ника? – хрипло спросил я. Все внутри болезненно натянулось, мышцы окаменели, челюсть свело от напряжения.

– Все началось с огня и огнем закончится, – игнорируя мой вопрос, монотонно прошептала Ника. Она застыла в моих руках и внезапно отстранилась. Яркие разноцветные глаза взглянули в мои, и я ощутил горький привкус пепла на губах.

– Что с тобой произошло, девочка? – с горечью спросил я, мое сердце болезненно сжалось от незнакомого пряного чувства. Мог ли я испугать ее настолько сильно восемь лет назад? В голове не укладывалось подобное. Я же ничего толком не сделал…

– Каждый раз больнее, я знаю, – ее распахнутые красивые и бездонные глаза светились сочувствием, а мое сердце обливалось кровью от жалости к ней – Веронике Божич. – Это бремя вины. Ты действительно меня любишь, и от этого все еще страшнее. Для нас обоих.

– А ты? – я снова обхватил ее лицо растопыренными пальцами. Я не знаю, на что надеялся, когда задал следующий вопрос. Возможно, все еще пытался хвататься за ускользающую иллюзию, удержать в руках образ, который сам придумал и отчаянно полюбил. – Ты меня любишь?

– Разве можно любить того, кто стал твоим проклятием? Я ненавижу тебя, – она ударила. Не физически. Словами, взглядом, правдой, которую я увидел, прочитав в ее глазах. Так откровенно она еще на меня не смотрела.

Я поверил. Она ненавидит.

Любит весь мир и людей, а меня – нет.

Меня – нет.

Она вбила себе в голову историю, в которой я злодей, который ответственен за гибель шести девушек. Практически маньяк, которого судьба или некая другая сила наказывает за сотворенное зло. Но я не верю в перевоплощение душ и кармические последствия прошлого. И глядя на Веронику Божич, я видел перед собой одинокую красивую девушку, поверившую в вымышленные страшные фантазии. Ее влечение ко мне – это не страсть, а проявление ярости. Гнев иногда обретает окраску нездоровой похоти, он проникает в кровь взрывной дозой адреналина и пробуждает низменные инстинкты. Когда-то в древности амазонки, прежде чем убить врага мужского пола, вступали с ним в сексуальную связь. Мифические нимфы заманивали в непроходимые лесные чащи случайных путников, соблазняли и оставляли умирать, русалки и сирены зазывали нежными песнями моряков и утаскивали в пучину…. История и мифология содержат сотни примеров, когда сексуальное желание используется, как оружие, но я никогда не думал, что столкнусь с подобным в реальной жизни.

Она резко встала, неотрывно и пристально глядя мне в глаза, и я поднялся следом. Папка соскользнула с моих колен, и черно-белое свидетельство жестоких смертей рассыпалось по полу. Вероника Божич искала доказательства реального существования своих кошмаров восемь долгих лет, в то время, как я от своих сначала бежал, а потом свыкся и старался не думать. Неудивительно, что она нашла. В мире давно не осталось ничего оригинального. Все в истории циклично, как и в наших снах, фантазиях, потаённых страхах, мечтах и даже в ночных кошмарах. Чтобы я ни сделал, мне уже не исправить укоренившийся в ее глазах образ мучителя и главного злодея.

– Ты говорила, что я тебе нравлюсь…, – вспомнил я, все еще пытаясь цепляться за соломинку. Ника вздрогнула, обхватила себя руками и отступила назад.

– Зло обладает удивительным качеством, Кирилл, – уголок ее губ нервно дернулся. – Оно умеет нравиться, вызывать желание, но стоит прикоснуться, и ты понимаешь, чем придётся платить за удовольствие.

– Я не оно, Ника, – жестко возразил я, сделав шаг вперед, и Вероника Божич испуганно вжалась в стену. У меня даже в мыслях не было угрожать ей. Я хотел понять, уловить хотя бы какую-то взаимосвязь между параноидальными фантазиями доктора Божич и происходящим в моей жизни сумасшествием. – Я человек из плоти и крови, такой же, как и ты, – мягко продолжил я, сделав еще один шаг по направлению к ней. – Такой же, как Артем. Скажи мне, какое он имеет отношение к нам с тобой? Зачем ты его втянула? Причем тут монеты, Ника? Ты попросила Артема найти их?

– Она ни о чем меня не просила, – громко произнес Артем. Я резко обернулся на его голос. Брат стоял в проеме, широко расставив ноги и сверлил меня воинственным взглядом. – Не ищи виноватых вокруг, Кир. Посмотри в зеркало, – он прошел в комнату и остановился в метре от меня, и мой тщательно подавляемый гнев вернулся, спалив дотла остатки сдержанности и самоконтроля.

– Артём, включи, наконец, мозги, – рявкнул я. – Она сумасшедшая. Все, в чем доктор Божич пыталась тебя убедить – полный бред. Ты подвержен влиянию, а она обладает определенными навыками внушения.

– Тогда почему ты не поддаешься? И как объяснишь это? – Артем быстро вытащил что-то из заднего кармана джинсов и швырнул мне в лицо. – Я нашел его утром в почтовом ящике. Ты уже знаешь, что внутри. – прошипел брат, пронизывая меня обвиняющим яростным взглядом. Я уставился на упавший с глухим звоном бумажный конверт без адресатов и почти неразличимой римской шестёркой в левом вернем углу. Внутри меня разлился ледяной ужас. Я оцепенел, потеряв на мгновение дар речи и способность связно мыслить. – Или ты думаешь, что я сам себе его отправил? – спросил брат резким тоном и шестерёнки в моей голове снова начали бешено вращаться.

– Когда ты проверял почту в последний раз? – я вопросительно посмотрел в обвиняющие глаза Артема. Он тряхнул головой, нервно улыбнувшись.

– Давно. Мне не шлют письма, только квитанции, – ответил брат, и я заметил мелькнувшую в его взгляде неуверенность и тревогу. Перед мысленным взором пронеслись события последних дней: погибшие при странных обстоятельствах друзья и вчерашние единомышленники, по факту оказавшиеся предателями, а потом, безумное объяснение доктора Божич наших с ней общих кошмаров, на которые мы смотрели под разным углом; непонятно откуда возникшая коллекция монет и так же загадочно исчезнувшая; слова брата о жертвах и возмездии, искуплении грехов и возвращающиеся по одной монеты, следом за которыми следовала очередная смерть.

«Проклятое золото римлян», – мелькнули в голове слова, то ли мои, то ли Маргариты Лихачевой. Животный страх со всего размаха ударил в солнечное сплетение и запустил в кровь чистую смесь ярости и гнева. Я перевел на Веронику Божич испепеляющий взгляд. Она безучастно смотрела на меня. Ни одной эмоции на бледном лице, словно восковая застывшая кукла. Все мои благие намерения и сочувствие по отношению к ней испарились, когда опасность зависла над моим братом. Я больше не сомневался, что именно она стояла за нездоровыми фантазиями моего брата. Ей ничего не стоило внушить Артему, нуждающемуся в банальном внимании, любую чушь, которую он воспринимал за истину в первой инстанции.

Молниеносно приблизившись, я схватил ее за горло и впечатал в стену.

– Оставь его в покое! – заорал я, сам не ожидая от себя подобного всплеска ярости. Вероника вцепилась когтями в мое запястье, Артем подскочил сзади и пытался оторвать меня от свихнувшегося психиатра, которая тряслась от страха. – Отвали от него. Слышишь меня? Что тебе нужно от нас? – рычал я, продолжая сжимать пальцы.

Ника перестала сопротивляться. Хватая воздух губами, она распахнула глаза, в которых я увидел свое исказившееся от гнева лицо.

«Не ищи виноватых вокруг. Посмотри в зеркало.» Звуки и цвета погасли одновременно, время остановилось, ядовитый чёрный туман проник в сознание, выталкивая меня из знакомой реальности и бросая в другую: суровую черную, кровавую….

Я увидел их всех. Одну за другой, как в жутком калейдоскопе.

Все началось с огня… Валери Мартель. Мария Мартинез, Николь Дюпон, Маргарет Адлер, Мария Энзо, Грета Рихтер. Я почувствовал все, что пережили они в момент своей смерти, их боль ворвалась в мое тело, вывернула наизнанку душу. Я посмотрел в глаза каждой, я видел их, я их знал.

«Это бремя вины. Ты действительно меня любишь, и от этого всё еще страшнее».

Я любил их всех, по-своему любил, жестко, эгоистично, безжалостно, с каждым разом сильнее. Я менялся, но упрямство и гордыня оказывались сильнее. Я был виновен …

Сейчас я смотрел в глаза задыхающейся Вероники Божич, и в ее подернутых дымкой расширенных зрачках видел отражение того самого чудовища, которое она видела в своих кошмарах. Я был неподвижен и неумолим, как скала. Удары брата сыпались на мои плечи и спину, но я не чувствовал, не слышал, в голове кричали в предсмертной агонии измученные пытками девушки… Разноцветные глаза Вероники Божич вспыхнули, прежде чем она опустила ресницы, и я ощутил тонкий дурманящий аромат, окруживший меня сладковатым облаком.

– Нет… – прохрипел я. Тряхнул головой, прогоняя видение, отказываясь ему верить. – Ты сошла ума. Ты, а не я, – отшатнулся, разжав пальцы.

Кулак Артёма наконец достиг цели, я почувствовал мощный удар в плечо и полетел на пол, ощутимо ударившись спиной. Резко сел, продолжая сверлить неотрывным взглядом сползающую по стене задыхающуюся Веронику Божич. Девушка не плакала, не кричала, она просто пыталась дышать, инстинктивно хватаясь руками за окровавленную шею. Я растерянно посмотрел на свои ладони, не понимая, как мог так сильно поранить ее. Но это была не ее кровь, а моя. Давно зарубцевавшиеся шрамы от осколочных ранений на моих ладонях вскрылись и кровоточили. Я не понимал, как это возможно. Сознание не справлялось с обрушившимся на меня безумием, и я отключился.

Глава 18

Пятница

Я отчаянно гребу руками, пытаясь прорваться сквозь черную толщу ледяной воды. Надо мной ни малейшего просвета, только тьма и бьющийся в ушах пульс и нарастающий гул. Мое сердце надрывно колотится, воздуха в лёгких почти не осталось, но агония и ужас заставляют бороться, сопротивляться неминуемому концу. Я ничего не вижу, и каждый новый рывок истощает запас физических сил, голова кружится от кислородного голодания, вода проникает в ноздри и затекает в горло. Все движения оказываются бессмысленными, словно, что-то неумолимо держит меня на месте, неподъёмной тяжестью тянет ко дну. Я барахтаюсь все медленнее, оцепенение охватывает ослабевающие конечности, и я отчаянно кричу, впуская в легкие поток ледяной воды. Адская боль взрывается в голове, раскалывая меня на части. Я зову тьму, я впервые делаю это осознанно, но смерть не спешит, она наслаждается моими мучениями. Я умираю медленно, практически до конца оставаясь в сознании….

Я пришел в себя от сильнейшего приступа влажного кашля. Сел на кровати и схватился за грудную клетку, пытаясь безуспешно вдохнуть воздух и одновременно избавиться от накопившейся в легких влаги. Горло драло и все внутри жгло от острой боли, до тех пор, пока приступ кашля не сошел на нет. Я обессиленно рухнул на подушки, невидящим взглядом пялясь в потолок. Во рту сохранился противный привкус речной или озерной воды…

По пятницам я всегда тону.

Мрак кошмара рассеивался очень медленно, оставляя привычный цветочный аромат, пропитавший все окружающее меня пространство. Я тяжело, с надрывом дышал и был полностью дезориентирован. Мелкая дрожь чередовалась с крупной, в онемевшие конечности постепенно возвращалась чувствительность, а вместе с ней простреливающая мышцы острая колющая боль.

Способность мыслить связно вернулась через несколько мучительных минут. Оглядевшись, я понял, что нахожусь в своей квартире, но не имел ни малейшего представления, как здесь оказался. Я лежал полностью одетый на кровати, в окно пробивались тусклые лучи лунного света. Через прозрачный тюль я наблюдал звездное небо и полный, золотой нимб луны. Он напомнил мне… Напомнил… Сунул руку в карман и нащупал круглую монету. В другом нашел ключ от машины и телефон. Достал мобильник и взглянул на дисплей. Два часа ночи. Ладони пронзило неприятное тянущее ощущение, я списал его на фантомные боли, которые порой случались во время дождя или плохой погоды.

– Охереть, – вслух просипел скрипучим голосом. Я сел, свесив ноги вниз. Голова трещала, словно с похмелья. Я действительно нехило нахлебался, но не алкоголя… Потерев пальцами виски, сосредоточенно пытался вспомнить, как попал домой. Пустота, абсолютная. Ни одного проблеска. Последнее воспоминание связано с Вероникой, и ее обволакивающим голосом, который словно лился со всех сторон, проникал в мысли. Она говорила абсурдные вещи, но в тот момент я не сомневался, я верил, словно поддавшись наваждению, а потом все исчезло. И ее голос, и комната, и сама доктор Божич.

Что она сделала со мной?

Кто из нас сошел с ума? Я, Вероника или мой брат? Или все трое? То, что она сказала мне… То, что я запомнил перед тем, как вырубиться… Вероника Божич не психиатр, она сумасшедшая. Или искусная лгунья, использующая гипнотические навыки ради каких-то своих целей. Меня бросило в пот, когда я продолжил думать дальше, складывать недостающие пазлы вместе. Вопрос – зачем, зачем она это делает? Чего хочет? Как во все это оказался втянут Артем? Сейчас я готов придушить ее своими руками, вытрясти из нее всю душу и заставить говорить.

Я с трудом встал на ноги и шатаясь дошел до гардеробного шкафа, где в выдвижном ящике хранил монеты. Достал из кармана шестую и бросил к остальным. Монеты звонко звякнули, столкнувшись, и я непроизвольно стиснул челюсть. Может, выбросить их к чертям? Швырнуть прямо с балкона вниз и забыть обо всем случившемся, как о страшном сне?

Я почти решился, когда вдруг услышал на кухне какое-то шевеление. Повернувшись, хотел было пойти на разведку, когда в проеме возникла худощавая и долговязая темная фигура. Сердце екнуло, по спине пробежали мурашки, я резко подобрался, шагнул вперед и … облегчённо выдохнул, узнав в зловещем незнакомце брата.

– Тема, бл*дь, ты меня точно угробить решил, – хрипло проговорил я.

– Сдрейфил, солдат? – напряженно спросил Артем, щелкнув выключателем. Я прищурился от вспыхнувшего искусственного света.

– Где она?

– Кто? – Артем с фальшивым недоумением уставился на меня.

– Только не надо снова идиота включать, Тём! – рявкнул я, сжимая кулаки. – Вероника Божич. Наш шизанутый мозгоправ.

– Ты сбавь тон, Кирилл, – жестким тоном осадил меня брат. – Дома она. Где ей еще быть? После того, что ты учудил, она нас обоих на порог больше не пустит.

– Я учудил? – вибрирующим от закипевшего внутри праведного гнева спросил я. – Я?

– Угомонись, Кир. Ты сейчас сам на психопата похож, а это вроде как моя ниша, я ее тебе пока не готов уступить, – саркастично отозвался Артем, чем выбесил меня еще сильнее. Он еще, сучонок, постебаться надо мной решил?

– Не смешно! – грозно рыкнул я.

– Ты, что, не помнишь ничего? – Артем недоверчиво прищурился. М-да, похоже мы действительно поменялись местами. Теперь это я неуравновешенный неадекватный брат.

– А что я должен помнить, по-твоему? – огрызнулся я, непроизвольно сжимая кулаки, и меня пронзила острая, совсем не фантомная боль, а самая что ни на есть настоящая. Я разжал пальцы и взглянул на багровые шрамы с запёкшейся кровью на своих ладонях. А потом вспомнил… Всё. Почти всё. Меня бросило в холодный пот, я обессиленно сел на край кровати. Тёма, тем временем, прошел к незакрытому гардеробному шкафу и бросил в выдвинутый ящик шестую монету.

– У меня для тебя плохие новости, Кир, – стоя ко мне спиной, бесцветным голосом произнес он. – Пока ты был в отключке, мне не спалось, я решил телик на кухне глянуть. Там удивительные экстренные новости показывали. Несколько часов назад бывшую олимпийскую чемпионку Маргариту Лихачеву нашли повешенной в ее квартире.

– Что? – я вскинул голову и Артем резко развернулся, мрачно глядя на меня.

– Рита повесилась в спальне на шелковой ленте. Такие обычно используют для сексуальных игр, – окончательно добил меня Артем.

Я закрыл пульсирующими от боли ладонями лицо, но спрятаться от пугающей действительности не получилось. Я не ребенок, и этот трюк давно не работает. Я отлично помнил эти чертовы ленты, и то, как мы с Ритой их использовали…

– Ты все еще веришь в случайные совпадения? – пробился сквозь нарастающий гул в ушах голос моего брата. – Или думаешь, что это я или Вероника ходим и убиваем всех потихоньку, подсовываем монеты? И в Альпы сгонять успели мы тоже вдвоем, а здесь своих двойников оставили. В это же проще поверить, да, Кир?

– Дай мне подумать, Тём. Помолчи, – попросил я севшим голосом, в горле пекло и царапало, словно я снова дыма наглотался. Вспомнил, что не курил целую вечность.

– Ника ничего не знала о коллекции, это я, – проигнорировав просьбу, напористо продолжил Артём. – Она не верила мне, думала, что я псих. Ты тоже так думал.

– Сейчас она так не думает, – опустив ладони, я изучающе взглянул в сосредоточенное и вполне разумное и адекватное лицо брата. Представлять, как сейчас выгляжу я сам, совершенно не хотелось. – Как мы попали домой? Я помню, что пытался … что я…

– Душил ее, да, – безжалостно закончил за меня Артем. – Ты был невменяемый. Ника сказала, чтобы я отвез тебя домой и не оставлял ни на минуту.

– Почему? – растерянно спросил я. – Что я мог сделать?

– Например, вернуться к ней и закончить недоделанное, – озвучил он довольно бредовое предположение.

– Ты всерьез думаешь, что я способен убить Веронику? – изумился я, недоверчиво глядя на Артема.

– Ты бы видел себя вчера со стороны, тоже бы поверил, – отозвался брат. Я отвёл взгляд, и мы замолчали. Надолго. Слов и связных мыслей не осталось, как и логических объяснений, и новых версий. Я встал и поплёлся на кухню, сварил себе кофе, закурил в открытое окно. Артем сидел за столом, вращая в пальцах кружку против часовой стрелки. Напряжение усиливалось, тишина давила на барабанные перепонки. Предчувствие неминуемой трагедии витало над нашими головами.

– Они все умерли, Кир. – сдавленно произнес Артем, первым решившись начать разговор. – Все, кто получили эти гребаные монеты.

– Не заставляй меня напоминать, с кого все началось, Тём, – мрачно отозвался я. – Кто решил продать квартиру, чтобы прикупить себе эту чудную коллекцию?

– Я следующий, Кир, – вполголоса отозвался брат. – Ты уже знаешь, как это произойдет?

Я отвернулся и посмотрел в открытое окно на сверкающий ночными огнями город и летящие по трассе автомобили.

– Это же бред, Тём, – схватился за переносицу пальцами, пытаясь остановить волну накатывающегося беспомощного гнева.

– Может быть, но этот бред способен убивать, – напомнил Артем. Мне нечем было крыть. Бред, безумие, шизофрения или массовое помешательство, но люди действительно умирают. Один за другим, своеобразно дублируя смерти из моих приступов, но в обратном хронологическом порядке.

У меня остался всего один сон… И одна монета, которая непременно появится, как шесть предыдущих.

– Ника права, мы должны держаться вместе. Надо пережить этот день, и может быть, все само остановится, или мы проснемся утром и поймём, что находились в медикаментозном дурмане последнюю неделю.

– Оба, – вопросительно поднял бровь Артём, скептически усмехнувшись.

– У тебя есть другие варианты? – раздраженно спросил я. Черт, мне и так непросто воспринимать всю эту сверхъестественную чушь всерьез… Меня ломает изнутри от того, что я не могу найти другого, приземлённого объяснения… Я не хочу вариться в этом безумии, но, похоже, у меня нет выбора.

Артем отрицательно покачал головой. Я затянулся сигаретой, задумчиво глядя на него.

– Завтра жертв быть не должно, но осталась еще одна монета… Где она черт возьми? И кому предназначена?

– Или тебе или Нике.

– Значит отправитель кто-то из нас. И это не я, Тём, – уверенно заявил я.

– Ты так в этом уверен? – скептически усмехнулся Артём. – Ты не помнишь, как добирался вчера до дома.

– Тём, прекрати, – осадил я его стальным тоном. Затушил сигарету и дернул из пачки следующую. – Объясни, что ты собирался с ними делать, когда тебе вообще пришла в голову вся эта идея с коллекцией и как она вообще возникла, черт побери?

– Ты же снова не поверишь ни одному моему слову, – нахмурился Артем. Я оперся спиной на подоконник, затягиваясь сигаретой и выжидающе глядя на брата сквозь сизый дым. Но он колебался, не доверял мне. Я отчасти понимал его сомнения. Поэтому решил начать первым.

– Вероника сказала, что начала видеть кошмары, после того, как я пытался изнасиловать ее восемь лет назад.

– Надо же ты начал называть вещи своими именами. Раньше это было слетел с катушек, перегнул палку…

– Тём, – резко оборвал я брата. – Мы сейчас говорим о другом.

– Почему же? Травмирующие события могут являться провоцирующим толчком. Я хорошо усвоил одну из теорий доктора Божич во время наших сеансов.

– Мои приступы начались раньше, и я не могу назвать их полноценным сном. Я не сплю, когда все это начинает происходить.

– Значит, твои спровоцировал какой-то другой стресс.

Я ненадолго задумался и в памяти всплыла моя первая девчонка, деревня и неадекватная бабка, которая выгнал меня практически в чем мать родила. Без денег и вещей. Стресс? Вряд ли. Но испугался я тогда знатно. Так что теория вполне вероятная. С этим разобрались, идем дальше.

– Мои хмм… видения и те, что видела Ника, похожи. Они охватывают одни и те же события, но в своих Вероника видит еще одно действующее лицо – меня. А кого видишь ты?

– Её.

– Поясни.

– Ты меня понял. Я вижу ее. На лесной поляне в светлом платье, она бежит вдоль озера и смеется. Она выглядит точно так же как сейчас. Светящиеся глаза, темные волосы… За ней следом бежит вторая девушка. Вокруг поют птицы, пахнет лесом, влажной травой и цветами. Есть одно но… Очень странное. И я долго не понимал, я считал, что не являюсь участником сна, что вижу его со стороны.

– Почему? Что не так?

– Вторая девушка – это я. Ты когда-нибудь видел себя во сне в теле противоположного пола?

– Нет, – немного опешив, я отрицательно качнул головой.

– Вот я и не смог сразу разобраться. Хотя это очевидно, что у души нет пола.

– А ты… ну, это…

– Нет, я нормальной ориентации, Кир. Когда я встретил Веронику в университете, то видимо подсознательно почувствовал некую связь с ней и спутал это чувство с влюблённостью.

– М-да… – я растерянно почесал подбородок.

– Я к чему говорю все это… Я, в отличии от вас, видел прекрасный сон, Кир. Очень красивый и яркий, но он плохо заканчивался.

– Как? – с тяжёлым сердцем спросил я.

– В конце я видел вторую девушку, лежащей на камнях с переломанными костями. Прости, не могу о ней говорить, как о себе. Мне до сих пор не по себе от этого. Она умирала, захлёбываясь кровью. Последний кадр перед тем, как я просыпаюсь – это разжимающийся окровавленный кулак и падающие из него на землю золотые монеты, одна за другой. Семь штук.

– Я ничего не понимаю.

– И я не понимал, но во мне зародилась какая-то уверенность, что я должен получить эти монеты. Я постоянно об этом думал. А потом обратился к Стасу.

– И что ты собирался делать с ними?

– Отдать Веронике, – ответил Артем. Я прищурился, сканируя брата пристальным изучающим взглядом, нехорошее чувство колыхнулось в груди. – Не спрашивай меня почему, Кир. – мотнул головой Артем и быстро добавил: – Она ни о чем таком не просила.

– А теперь позволь мне усомниться и спросить: А ты уверен? Ты вообще половину дней находился в отключке. Где гарантии, что это не она с помощью гипноза или прочей дребедени ввела тебя в это состояние? Она показывала тебе свою папку с погибшими девушками?

– Да.

– Когда? В тот день, когда ты явился к ней, решив, что тебе снова двадцать? Или в тот, когда я оставил вас здесь, а, вернувшись, увидел тебя изображающим мраморный памятник?

– Кирилл, мои провалы начались задолго до того, как я начал посещать приемы Вероники, и ты не знал о них, потому что не интересовался, и тебя никогда не было рядом. Ты работал и тратил свое время на людей, которым ничего не стоило предать тебя за пару миллионов.

– Ну не пару, Тём, – с мрачной иронией возразил я. – Как выяснилось цена преданности гораздо выше.

– Ты думаешь, тебе одному сложно поверить в то, что происходит нечто неподвластное логике и здравому смыслу? – с жаром продолжал гнуть свою линию Артем. – Ника тоже растеряна и боится. Мы, в отличие от тебя, поняли раньше, что оказались втянуты в нечто сверхъестественное.

– Проклятие? – скептически спросил я. – Ты думаешь, что это проклятие? Двадцать первый век на дворе, Тём.

– Неважно какой, – тряхнул головой брат. – Искупление, кармический долг, кара, проклятие. Определений может быть много, Кир. Но мы столкнулись с силой, которой невозможно управлять, с которой нельзя договориться. Нам необходимо понять, что мы должны сделать, как исправить то, что сотворили в прошлых жизнях.

– Сумасшествие какое-то, – меня коробило от каждого произнесённого Артемом слова. Корежило и трясло. Я не верил и не хочу верить ни в какие силы, проклятия и магию. Но, черт, похоже, что моего мнения никто не спрашивал. – Ладно, – сквозь зубы бросил я. – Допустим. Валери Мартель была ведьмой. Андре Лафонтен ее сжёг, и она прокляла его. Причём тут монеты? И ты, мать твою?

– Она не ведьма, Кир. Никогда не была, – горячечно возразил Артём. – Ведьма – это пристанище темной энергии. Валери – она свет, она способна исцелять одним прикосновением. Неужели ты не чувствуешь?

«А есть еще одна интересная легенда, в которой ангел, спустившийся к людям, чтобы сделать мир прекраснее и светлее, превратился в куст жасмина.

Мне ближе ангелы, Кир».

Да, так я и поверил. Ангелы не трахаются, как голодные амазонки.

– К тебе она тоже прикасалась? – мгновенно вскипел я. – Как именно?

– Иди к черту, Кир, – рыкнул на меня брат. – Я никогда не хотел залезть ей в трусы, в отличие от тебя. Это у вас с ней давняя незаконченная история нездоровой одержимости. Если человек способен осознанно сотворить нечто подобное, в чём я сомневаюсь, то зачем ей самой снова и снова обрекать себя на страшную мученическую судьбу? Она мазохистка? Ты представь, какой выброс энергии должен быть, чтобы устроить повторяющийся семикратно цикл смертей? – Артём выжидающе посмотрел на меня. Я не знал, что ответить. Понятия не имел, какая такая энергия, и что еще за семикратный цикл. – А монеты…. Инквизиторы получали плату за завершенные процессы. Ровно семь золотых динариев получил Андре Лафонтен за жизнь невинно осуждённой Валери Мартель.

– И поэтому ты решил вернуть их Валери… Тьфу, Веронике? – сухо уточнил я. Какая-то логика в поступках брата начала прорисоваться в моей голове, несмотря на всю абсурдность ситуации.

– Да, – уверенно подтвердил он.

– И думаешь, что это остановит цикл?

– По крайней мере, выровняет весы. Монет семь, и они как олицетворение смертных грехов, – пустился в философию Артем. – И влияют на тех, кто прикасается к ним, взывают к тем низменным грехам, которые преобладают в них.

– Шесть монет из семи уже у меня, Тём, – не скрывая своего скепсиса в отношении услышанного напомнил я. – И вроде как не пустился во все тяжкие и не чувствую никакого влияния.

– Ты являлся их обладателем, поэтому они не действуют. Именно Лафонтен, совершая свои преступления, зарядил монеты разрушительной энергией. Это воплощение последнее, Кир. Другого шанса не будет. Никто не знает, пробовали ли мы что-то исправить, освободиться… И сейчас ты не должен пытаться обвинять Веронику, которая, как и все мы, стала жертвой грехов прошлого.

– А что я по-твоему должен сделать? Вернуть ей проклятое золото? А что потом?

– Может быть, сделать ее счастливой? – неожиданно выпалил Артём. Я поперхнулся воздухом и прочистил горло.

– Ты смеешься? – саркастично спросил я, ощущая, как предательский горький комок собирается в горле. Я бы хотел, черт побери. Я бы все для нее сделал, если бы был уверен, что не Вероника стоит за всем парадом безумия. – На костях своих друзей? Зная, что тебе угрожает опасность?

– Не друзей, а предателей, Кир, – отрезвляющим тоном напомнил Артем. И он чертовски прав. – А я еще жив и пока не собираюсь умирать, – он криво улыбнулся, и я вдруг отчетливо почувствовал его страх. И свой собственный.

У меня скрутило внутренности от мысли, что Артем действительно может оказаться следующей случайной жертвой. Я не допущу, найду способ защитить брата, чтобы ему ни угрожало. Не понимая и отрицая природу тех сил, с которыми мы имеем дело, я готов принять вызов и ответить на него. Мое преимущество во всей этой дикой истории – отсутствие боязни собственной смерти. Человек, умирающий каждую ночь самыми разными способами, перестает думать о своей неотвратимой кончине, как о чем-то ужасающем. Терять себя не страшно – гораздо страшнее терять тех, без кого твоя собственная жизнь не имеет никакого смысла.

– У меня есть один вариант, как мы можем выяснить, кто рассылал конверты с монетами, Тём, – внезапно меня осенила абсолютно очевидная мысль, которая почему-то до этого не приходила в голову. Видимо слишком много шокирующих событий разом, отправивших аналитический разум в уверенный нокаут. У меня даже сердце забилось быстрее, когда я понял, что мы фактически в шаге от разгадки. Уму непостижимо, что я не догадался раньше, словно пелена на глазах… А, может, и была она, пелена эта?

– В подъезде у Эллы Белевской и Маргариты Лихачевой установлены камеры видеонаблюдения. Я знаю, сам видел. Я попрошу своих ребят из «Фемиды» добыть мне все записи с субботы по четверг, именно с той локации, откуда видны почтовые ящики. Это займёт какое-то время. Но до обеда парни точно справятся. Мы посмотрим их вместе и выясним, кто из нас прав, а кто ошибается. Хорошо?

– Да, здравая мысль, – согласился Артем, как-то даже приободрившись и расправив плечи. Я выдохнул, почувствовав временное облегчение. Хоть какая-то зацепка, которая может нас привести к логической развязке всей этой мистической галиматьи.

– Все будет в порядке, Тём, – ободряюще пообещал я. – Поедешь со мной в офис. Нам лучше держаться вместе, пока во всем не разберемся. Я займусь делами, а ты записями, когда они появятся. Война войной, как говорится, а работу еще никто не отменял.

* * *

Утро выдалось напряженным. Со всех сторон на меня сыпались вопросы, требующие немедленного решения и ответов. Хаос, суета, испуганные, потрясённые лица сотрудников. И, как ни странно, в безумной круговерти обрушившихся на меня событий, я смог немного отвлечься, переключившись на режим автопилота.

Я разгребал накопившуюся текучку с небывалой энергией, погрузившись в планомерное и скрупулёзное решение рабочих моментов. Секретари едва поспевали летать из кабинета в кабинет, предоставляя мне отчет за отчетом, кофе лился рекой и поставлялся мне литрами, офисные телефоны трезвонили, ни на минуту не умолкая. Все клиенты разом вспомнили о невыполненных или просроченных заказах. Я обсуждал каждый случай в частном порядке.

Артем находился рядом. За столом, за которым раньше работал Стас. Записи видеокамер из подъездов Эллы и Марго доставили весьма оперативно. В десять утра Тёма уже приступил к просмотру. Я периодически отвлекался от трудовой рутины и бросал на брата внимательный вопросительный взгляд. Тёма, почувствовав, что я смотрю на него, поднимал голову из-за монитора.

– Пока ничего. – напряженно отзывался он, отчаянно пытаясь скрыть свою нервозность.

– Не спеши, Тём. Главное, не пропусти. Никуда он от нас не денется, – уверенно заверял я брата. – Или она, – добавлял про себя и снова с головой окунался в рабочий процесс.

Весь персонал трех компаний стоял на ушах из-за случившегося с Маргаритой Лихачевой. Разумеется, у правоохранительных органов тоже возник вполне объяснимый интерес к моей персоне. Я ожидал очередного вызова по повестке, но следователь заявился сам. Утешало то, что я успел найти документальные доказательства вынашиваемых планов Стаса и Эллы, липовые договора, доверенности, находящиеся в обработке платежки и … уничтожил всё до того, как следователь, Фёдоров Максим Иванович, попросил выделить ему кабинет, где учинил поголовный допрос сотрудников. Я догадывался, что публичность Маргариты Лихачевой привлечет куда больше внимания к ее делу, чем к предыдущим смертям. И если бы вскрылось, что против меня готовилась махинация, я бы мгновенно оказался в числе главных подозреваемых. Мотив у меня весьма веский. Разумеется, что никаких доказательств моей причастности следствие бы не нарыло, но потаскали и нервов бы потрепали немало.

Я не сомневался в том, что коллеги доложат Федорову, что вчера мы с Маргаритой разговаривали на повышенных тонах, но мне скрывать нечего и особого волнения его присутствие в стенах офиса не вызвало. Меня вызвали на допрос последним, и в целом Федоров вел себя достаточно сдержанно и тактично, задавая четкие конкретные вопросы. Он явно подготовился и избежать расспросов о череде предыдущих трагических происшествий не удалось. Я знал каждого из погибших, с двумя из трех женщин состоял в интимной связи, один из мужчин являлся моим давним другом. Мы все были, так или иначе, связаны. Они работали на меня, а, я как глава трех фирм, оставшихся без исполнительных директоров, не мог не вызывать подозрения со стороны следствия.

Как и предыдущие следователи, Федоров спрашивал не состоят ли сотрудники в какой-либо организации, связанной с религией или тренингами личностного роста. Секты самой разной направленности, прикрывающиеся порой высокими идеалами и жизнеутверждающими лозунгами, в наше время – распространенное явление. Но надо понимать, что взрослая сформировавшаяся личность – это не ищущий себя подросток, который легко попадает под влияние псевдодуховных учителей и наставников. Сложно представить и допустить то, что в сравнительно небольшом коллективе четверо взрослых человек попали под воздействие религиозных фанатиков. Гибель Ивана Юматова не является самоубийством и его нельзя причислить к остальным, хотя я бы поспорил. Как ни крути, но Юматов довел себя до инфаркта неправильным образом жизни и чрезмерным злоупотреблением алкоголя и жирной пищи.

Ответив на все вопросы Федорова, я проводил его до лифта и наконец вернулся в свой кабинет, надеясь, что Артему удалось вычислить нашего мистического «почтальона», но меня ждал неприятный сюрприз. Рабочий стол, за которым я оставил брата, пустовал. Нахмурившись, я выглянул в приемную, где разбирала ворох накопившихся бумаг новенькая секретарша, которую прислал утром отдел кадров. Её имя напрочь стерлось у меня из памяти.

– Артем Сергеевич давно вышел? – спросил я. Девушка подняла голову и растерянно взглянула на меня сквозь линзы очков. – Молодой человек, который работал в моем кабинете, – пояснил я.

– Да, он сказал, что ему нужно срочно ехать по делам, – смущенно пролепетала безымянная секретарша.

– По делам? – напряженно переспросил я, ощущая, как внутри все сжимается от неприятного предчувствия. – Не сказал куда?

– Нет, – ответила девушка. – Меня Юля зовут, – представилась она повторно. Смышлёная девчушка, на автомате отметил я.

– Давно?

– Минут пятнадцать назад, – сообщила Юля.

– Спасибо, – бесцветным тоном пробормотал я и вернулся в свой кабинет, торопливо набирая номер брата.

Куда его опять понесло? Говорил же, что надо держаться вместе!

Окинул кабинет цепким быстрым взглядом, стремительно прошел к столу, с досадой заметив оставленный братом вибрирующий мобильник. Выругавшись, сбросил вызов и, стараясь не поддаваться надвигающейся панике, сел в опустевшее кресло. Дернул мышкой, выводя экран из спящего режима и потрясенно замер. Взгляд застыл на последнем стоп-кадре, который высветился на дисплее. Волосы на затылке встали дыбом, мышцы оцепенели, рубашка под пиджаком мгновенно намокла от холодного пота. Дрожащими ладонями я провел по горящему, как в лихорадке, лицу. Зажмурился, прогоняя мельтешащие перед глазами цветные точки и снова уставился на экран. Судорожно вздохнул и опять закрыл глаза, протер их, чтобы убедиться, что не оказался в очередной галлюцинации. Сердце грохотало в груди, пульс зашкаливал, в ушах нарастал звон. Ватными пальцами вцепился в край стола, ощущая, как пространство вокруг начинает бешено вращаться.

Но нет… Мне не померещилось. Я узнал бледно-зеленые стены в подъезде Эллы Белевской. Узнал квадратную чистую площадку и ряд стальных почтовых ячеек, я узнал профиль человека, опускающего в отверстие для корреспонденции с номером квартиры Эллы белый конверт.

Этим человеком был я.

Глава 19

«Нет хуже греха, и ничего нет ужаснее и пагубнее духа уныния».

Преподобный Серафим Саровский

«Уныние заведомо не имеет мотивационной силы. Оно характеризуется наибольшей двигательной заторможенностью и снижением работоспособности».

(с)

Выскочив из офиса, Артем хотел взять такси, но в последний момент передумал и решил поехать на метро. Он вдруг вспомнил, как погиб Иван Юматов и рассудил, что безопаснее передвигаться по многолюдным местам. С опаской оглядываясь по сторонам, парень поспешил к ближайшей станции. Он практически бежал, сердце барабанило в груди так, что болели ребра, мысли хаотичным роем метались в голове вокруг последнего оглушившего его открытия.

Артем действовал интуитивно, запрыгивая в последний вагон первого попавшегося поезда метро, полагая, что потусторонние силы, с которыми он имеет дело, не станут убивать десятки невинных людей, чтобы добраться до него. Может быть, это несколько наивно и самонадеянно, но других вариантов у него попросту не было.

Опираясь спиной на закрытую дверь вагона, он поднял взгляд на схему следования поезда на противоположной стене. Пригладил пальцами взъерошенные волосы, снова с тревогой огляделся по сторонам, поочерёдно всматриваясь в лица других пассажиров. Страх внутри усиливался в геометрической прогрессии, пробирался под кожу, просачивался в потаенные уголки сознания, чтобы угнездиться и закрепиться там. Артем не мог определить причину и источник леденящего кровь ужаса. Это ощущение носило ядовитый, неотвратимый характер. Гнетущее предчувствие неизбежной трагедии. Молодой человек быстро и поверхностно дышал, пот каплями стекал по вискам, перед глазами плыл серый туман, пальцы мелко дрожали, словно он снова подсел на героин. Его качало из стороны в сторону, хотя вагон ехал ровно и практически бесшумно. Механический дикторский голос объявлял названия станций, но Артем с трудом разбирал слова. Разговоры пассажиров, биение сердца, шорохи, дыхание кого-то рядом – все это соединялось в оглушительный нарастающий гомон.

Артем случайно зацепился воспаленным расфокусированным взглядом за парочку пенсионеров, безмятежно дремлющих на сидениях. Ссутулившаяся маленькая старушка доверчиво положила голову на плечо своего мужа, на морщинистом лице которого блуждала умиротворенная улыбка. Прожитые годы счастья и горьких потерь дрожали в их добела поседевших волосах; уцелевшая под градом ударов судьбы, любовь теплилась в уголках усталых губ. Артём не мог оторвать от них взгляда, ощущая, как внутри разверзается бездна горечи и сожаления.

В какой-то момент обзор на пенсионеров заслонил здоровенный бугай с татуированными руками и тоннелями в ушах, сквозь которые были видны рекламные афиши на стекле. И Артема внезапно захлестнула обжигающая волна отчаяния и тоски. По самому себе, по потерянным зря годам, нереализованным возможностям и профуканным перспективам. Вся его никчёмная, пустая жизнь за пару секунд пролетела перед глазами. Больше времени и не понадобилось.

Вспоминать, по большему счету, Артёму было нечего. Он вдруг осознал, остро и ясно, насколько бездарно и впустую тратил свое время, предаваясь жалости к себе и поискам совершенного мира, где-то за пределами этого – реального, часто черно-белого и жестокого, немилосердного и почти всегда несправедливого. Взглянув словно со стороны на самого себя, запертого в стенах родительской квартиры и упивающегося своим одиночеством, и непохожестью на остальных, сетующего в глубине души на равнодушие старшего брата и своих бывших коллег. Артем Чернов вдруг до кричащего отчаяния в сердце понял, как сильно на самом деле хочет жить. Не завтра, не когда-нибудь, не в какой-то волшебной несуществующей вселенной, не в далёкой галактике и даже не в воображаемом и таком реальном сне, а здесь и сейчас – в жестокой и порой неприглядной реальности.

Артем знал только одного человека, с которым мог бы поговорить, поделиться тем, что сейчас чувствовал. Вероника Божич. Она всегда знала, что его терзает, словно смотрела прямо в душу. Ника с первого сеанса предупреждала Артема об опасности погружения в собственное воображение и отрицание действительности. Тёма не прислушался и в итоге оказался легкой мишенью, он точно знал, какой из грехов активировала полученная монета.

Мы не должны бежать от жизни, а только навстречу ей. Наперегонки с ветром и распахнув объятия. В этом и скрывался глубинный смысл его снов. Лесная поляна, залитая солнечным светом, журчание чистой воды, яркие краски цветущих растений, пение птиц, сладкий аромат свободы и безмятежности, беспечный смех ускользающей девушки – это олицетворение самой жизни, но догоняя неуловимое, Артем на самом деле преследовал мечту, нечто несуществующее, ненастоящее, искал забвения, приют от действительности, которая его не устраивала. Иллюзии тем и опасны, что очень часто ведут нас к краю пропасти, за которой только тьма и забвение. Перед внутренним взглядом Артёма вспышками мелькали обрывки чужих или его воспоминаний…. Он собирал их, как недостающие пазлы, складывая воедино. Виски сжимала дикая боль, в горле пересохло, каждый новый вдох давался тяжелее предыдущего. Артём едва не пропустил нужную ему станцию и выскочил из вагона, когда двери уже начали закрываться.

От метро Текстильщики молодой человек добирался хорошо знакомым ему маршрутом. Пара остановок на троллейбусе до улицы Чистова, несколько минут торопливой ходьбы, и он оказался перед зданием МНРПЦ наркологии.

Неисправимый крен его жизни начался не отсюда. Он остановился и задрав голову, посмотрел на знакомые окна клиники, в которой когда-то проходил курс лечения от героиновой зависимости. Артём смутно помнил, как оказался там и что за причины вынудили его вколоть первую дозу.

Не любопытство, как в большинстве случаев и не скука, не пресыщенность, не стремление раскрасить серые будни. Его путь в МНРПЦ не был длинным. Кирилл обнаружил Артёма после пары месяцев регулярного употребления. Это был итог, последствие… Но что стало спусковым крючком? Точкой отсчета? Когда он совершил первые шаги в пропасть по собственной воле, обвиняя в последующем и стремительном падении кого угодно, только не себя.

Тогда Артему казалось, что он познал настоящий ад. Несколько месяцев, проведенные в тумане и беспамятстве, в лихорадочной агонии и разрывающей внутренности боли, в ненависти и презрении ко всему миру. Артем как никогда был близок к краю.

Темные, тяжелые периоды случаются у каждого, но его преступление было страшнее потому, что он осознавал ответственность. Артем понимал, чем рискует и что готов потерять. Он не хотел просыпаться, двигаться, потерял смысл, позволив апатии, неуверенности в себе, ощущению ненужности и одиночеству, пересилить и затмить первородный основной инстинкт, который заставляет нас жить, двигаться, сражаться.

Артем выбрал лёгкий способ борьбы с тем, что ему не принадлежало – с собственной жизнью.

Мы не по своей воле приходим в этот мир, каким бы отвратительным и недружелюбным он нам не казался, и когда покидать его, тоже решать не нам.

Так когда же замкнутый фантазер Артем Чернов, смотрящий на окружающий мир широко распахнутыми восхищенными глазами, разучился мечтать? Когда похоронил первую собаку, которую он подобрал во дворе? Или чуть позже, в тот страшный день, когда погибли родители? Или, когда остался наедине с самим собой в оглушающе пустых стенах квартиры? Имеют ли значение причины, оправдания, если мы ни черта не делаем, чтобы исправить ситуацию?

Артем излечился от одной зависимости и погрузился в другую. Он не искал выход, а погряз в жалости к себе, тоске, утонул в своих снах, которые являлись всего лишь новой инъекцией от реальности. Он ступил на шаткий путь, ведущий от уныния к одному из самых страшных преступлений против человеческой души, Бога, природы. Артём был уверен, что однажды уже совершал его… несколько жизней и столетий назад.

– Тём? Артем, посмотри на меня, – кто-то схватил его за руку и с силой развернул к себе. Погруженный с головой в свои мысли, Чернов не сразу понял, кто перед ним. – Ты в порядке? – сквозь прояснившийся туман на него смотрели оливковые глаза доктора Божич?

– Да, – рассеяно кивнул он. – Откуда ты…

– В окно увидела, – обеспокоенно вглядываясь в застывшее лицо молодого человека, быстро ответила Вероника. – Мне Кирилл звонил. Сказал, что ты уехал куда-то один. Он волнуется.

– Волнуется он, – сипло пробормотал Артем, криво ухмыляясь. Повел затекшими плечами, прогоняя оцепенение. Прошёлся беглым взглядом по доктору Божич. В белом халате и с тугим пучком на затылке она выглядела старше. Он помнил ее совсем девчонкой и много лет искренне считал, что влюблен в нее и поэтому его не интересуют другие девушки. Вероника Божич тоже стала его щитом от равнодушия. В действительности ему никто не был нужен. Он не нуждался в людях, потому что искренне считал, что ему нечего им предложить.

– Тём, как ты себя чувствуешь? – не отрывая от Артёма Чернова пристального профессионального взгляда, спросила Вероника.

– Да в порядке я, – отмахнулся он, и развернувшись, обессиленно опустился на скамейку возле главного входа в клинику. Ника молчаливо села рядом. Он чувствовал ее настойчивое внимание, понимал, что должен объясниться, но не знал с чего начать.

– Почему ты уехал? Как добрался сюда, помнишь? – мягко спросила Ника. Артем неопределённо тряхнул головой.

– Я дееспособный, Ник. И в своем уме, – хмуро ответил он. – По-крайней мере в данный момент.

– Объяснишь мне, что между вами произошло? У меня есть несколько минут. Как раз обеденный перерыв, – все таким же ласковым голосом продолжила доктор Божич. Артем сцепил зубы, проглатывая раздражение. Не на нее он злился, не на нее… Она тем временем достала мобильный из кармана халата. Догадавшись, кому Вероника собирается звонить, Артём резко перехватил ее руку.

– Не звони ему, – отчеканил он, бросив на нее прямой и твердый взгляд. Ника озадаченно нахмурилась, но телефон убрала.

– Он сам сюда приедет, если я не перезвоню, Тём, – мягко произнесла она. – Что случилось?

– Это он, – коротко бросил Артем мрачным тоном.

– Он? – Ника сдвинула брови, недоуменно глядя на бледного парня. – Тём? Что ты пытаешься сказать?

– Это Кирилл. Он рассылал монеты, – просипел Артем. Ника отпрянула, недоверчиво уставившись в посеревшее лицо Чернова. Тёма подтвердил свои слова обречённым кивком.

Кирилл

Я не мог этого сделать. Я не мог. Немыслимо, невозможно, абсурд, повторял я про себя, пока гнал свой БМВ к дому Вероники Божич. Я не мог… Я должен был помнить хоть что-то, обрывки, нечеткие вспышки, искаженные кадры, но мозг отказывался предоставить доступ в засекреченные отсеки моего персонального безумия.

– Я не мог, – сворачивая на второстепенную дорогу, пробормотал вслух, до скрежета стиснув зубы. Мог и сделал, шепнуло подсознание. Разум отрицал саму вероятность подобного, но я привык доверять своим глазам. Я видел себя на записи, видел дату и время. Та самая ночь после гибели Стаса, я был пьян, развлекался с безымянной тренершей из своего фитнес-центра, после вырубился, под утро снова случился приступ.

И все же… Даже наглядные доказательства ничего не объясняли. Голова взрывалась от вопросов и несоответствия тех фактов, которые мне были известны, с теми, что открылись час назад. Измученный разум подкидывал версии одна страшнее другой. Я сошел с ума, у меня раздвоение личности, я в коме и вижу один бесконечной кошмар или умер и нахожусь в состоянии предсмертной агонии. Мозг отрицал вероятность, что вся эта чертовщина действительно происходит здесь и сейчас. И именно я являюсь центром бесовской свистопляски, катализатором и организатором.

Сжав руль до хруста в костяшках, я едва не застонал вслух, когда на меня обрушилась еще одна оглушающая мысль. Это я их всех убил… Даже если не помнил, в бреду, под влиянием психического расстройства – можно придумать сотни оправданий они не изменят главного – пятеро моих друзей погибли после того, как получили чёртовы монеты. Но, несмотря на наглядные факты и неслучайные совпадения, я по-прежнему отказывался верить в то, что какие-то золотые динарии, какими бы древними они не были, способны убить. Если только они не отравлены, не пропитаны ядом…. Но даже если и так, я держал их в руках, они хранятся в моей квартире и со мной, бл*дь, ничего не происходит. Совсем ничего.

А ведь, не считая последней недели и ночных кошмаров, мне чертовски везло по жизни. Все давалось играючи и легко, за что бы я ни взялся. Спорт, учеба, служба, карьера, бизнес, деньги, женщины. Во время боевых операций я всегда оказывался в немногочисленном числе выживших счастливчиков. Я сумел смириться и свыкнуться даже с ночными приступами. И не только я замечал благосклонность фортуны. Знаю, что многие мне завидовали, но мне было плевать, брал все, что могу, не оглядываясь назад, не слушая советов, не думая о том, каким меня видят другие, забивал на чужое мнение, пренебрегал чувствами окружающих. Я не любил никого. Даже собственного брата воспринимал, как обузу. Сердце дернулось в груди, когда я вспомнил, как Артем швырнул мне в лицо конверт с монетой. Неужели я сделал это? Послал смерть младшему брату? За что? Зачем? Как я вообще узнал о гребаной коллекции? Стас рассказал? Или я сам….

Что происходит, черт? Как я докатился до этого?

Вывод из всего этого напрашивается только один. Я действительно свихнулся и нагородил хреновую кучу дерьма, которую теперь вряд ли смогу разгрести в одиночку и без помощи профессионалов. Мне светит психушка, но, черт… я где-то слышал, что психи никогда не признают себя таковыми. Так может я не один из них? Тогда кто? Кто я, бл*дь, такой?

«– Вы знаете, как выглядит Дьявол?

– Я смотрю на него…»

Я услышал это отчётливо, словно сам произнес вслух. Меня бросило в жар, потом сразу в холод, волоски на затылке зашевелились. Резко притормозив на обочине, я взглянул на себя в зеркало. Не знаю, что я хотел там увидеть. Может быть, рога и красные глаза, но на меня смотрело мое собственное лицо: изможденное, осунувшееся; с темными кругами под глазами и полопавшимися на белках капиллярами. Я выглядел, как конченый псих. И если бы мне пришлось выбирать между Дьяволом и шизофреником, я не уверен, что весы склонились бы ко второму варианту. В сотый раз за сегодня провел дрожащими, вспотевшими ладонями по пылающему лицу и резко одернув их, взглянул на грубые воспалившиеся рубцы.

Это безумие, безумие…

Все мои приступы отличались реалистичностью, так, может быть, я застрял в одном из них? Закрыв глаза, ударился затылком о спинку сиденья, тщетно пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Я всматривался в темноту за плотно зажмурившимися веками, требуя у нее ответа.

И черная мгла услышала зов, раскрыла свои ледяные объятия, затягивая в непроглядную бездну, приглашая присоединиться к пиру проклятых. Нечеловеческие страдания, душераздирающие крики мучеников, смерть, агония, гнев, ярость, реки крови, стекающие с раскрытых ладоней и боль, живая, пульсирующая, бесконечная боль… Я ощутил свою причастность во всем царящем вокруг безумии. Я создал ад. Собственными руками. Пришло время расплаты, и я летел в самое пекло, сквозь сменяющие друг друга кровавые образы, все ступени чистилища, одна за другой открылись мне, погружая глубже, к началу, к истокам.

Я снова оказался там. В центре пылающего кострища. Огонь расступился, и я видел только сверкающие глаза Вероники Божич, Валери Мартель и других…, я провалился в них. В них не было ярости, злобы и гнева, в них не было боли и страданий. Голубое прозрачное озеро и живописные берега, покрытые свежей зеленью и цветущими жасминовыми деревьями. Она улыбалась, а на моих щеках горели слезы. Обжигающая стена пламени сошлась за спиной, отрезая путь к спасению. Моя душа и сердце кровоточили. Черный пепел осыпался с неба. Едкий дым застилал глаза. Ее тонкие белые пальцы обхватили мои протянутые ладони.

«Тело умрет, но душа будет помнить, и она будет платить…, – горячий порыв ветра принес тихий шепот, хрустальным звоном зазвучавший в моей голове. Я увидел ее лицо так отчётливо, так ярко. Ника Божич стояла передо мной в облаке огня и дыма. В разноцветных глазах сверкал страх и мольба.

– Быстрее! – яростный крик ударил, словно кнутом по обожжённой коже.

Я все еще ощущал жар от прикосновения ее пальцев, когда горящие искры и пепел закручиваясь в огненный вихрь, заключили нас в пылающий круг. Боль, агония, треск, свист, крики все исчезло.

Она отпустила меня…

Я резко открыл глаза. Аромат жасмина наполнил все пространство автомобильного салона, ворвался в ноздри, проник в горло, оставил сладковато-медовый вкус на языке. Исцеление, облегчение, нежность… Любовь… А потом резкое осознание, что я должен спешить, а вместе с ним тревога и страх. Быстрее, быстрее, настойчиво звучал в голове ее голос. Она позвала меня. Не знаю, как, но Вероника Божич сделала это.

Через пятнадцать минут я уже парковался возле подъезда доктора Божич, без остановки набирая ее номер, но тот упорно молчал. Домофон тоже не отвечал; я набирал все квартиры подряд, пока мне не открыли, и буквально взлетел на этаж Вероники. Колотил кулаками в дверь, как ополоумевший. Не дождавшись ответа, сбежал по ступеням вниз, обошел вокруг дома, снова поднялся. Паника мешала мыслить здраво и искать варианты. У меня хватило ума только на то, чтобы позвонить в клинику, в регистратуру, где работала Ника. Там мне ответили, что доктор Божич отпросилась до конца дня и уехала полтора часа назад.

В припадке отчаянной паники я собирался выбить дверь, когда мой мобильник ожил. Я достал его дрожащими пальцами и с леденящим душу ужасом уставился на экран. Звонили с незнакомого номера. Сердце рухнуло вниз, мышцы парализовало. Привалившись плечом к запертой двери доктора Божич, я ответил на звонок.

– Кирилл Сергеевич? – взволнованно спросил женский голос.

– Да, – незнакомым, гаркающим, хрипящим голосом ответил я.

– Ваша квартира горит. Пожарные уже выехали…

Глава 20

Все началось с огня и огнем закончится… монотонно звенели в памяти, недавно сказанные Вероникой Божич слова. Я слышал только их. Все остальные звуки исчезли, растворились.

Я крепко сжимал ее тонкие пальцы, всматриваясь в бледное лицо, скрытое кислородной маской. Отсутствующий, затуманенный взгляд Вероники был устремлен куда-то сквозь меня. Я не знаю, что она сейчас видела и хотел бы вырвать ее из кошмара или разделить его с ней. Она позвала меня… Но я не успел. Чувство всеобъемлющей вины разрывало грудную клетку, сжигало дотла и боль была такой же, как в последнем видении, когда я ощущал, как лопается и обугливается моя кожа. Наклонившись, я прижал ее холодные пальцы к своим горячим пересохшим губам.

Звуки, запахи и границы реальности постепенно восстанавливались. Ее ладонь пахала дымом, хотя пламя пожара практически ее не коснулось. Но даже сейчас, я чувствовал сквозь едкий запах горькой гари тонкий и нежный сладкий аромат белоснежных цветов. Скорая помощь, не останавливаясь на светофорах, неслась по трассе в ближайшую больницу. Суетящийся вокруг Вероники врач тщетно пытался оттеснить меня в сторону, заверяя, что никакой опасности для ее жизни нет. Откуда им знать? События последних дней четко показали, что ни в чем и никогда нельзя быть уверенным. Опасность есть, она за нашей спиной, идет по пятам, дышит в затылок.

Я посылал врачей к черту, продолжая держать руку Ники в своей. Никакая сила сейчас не могла меня оторвать от нее. Достаточно смертей и потерь. Не отпущу. Если придётся, буду спать под дверями её палаты. Не отдам ни Богу, ни Дьяволу, даже если последний я сам.

Я заплатил слишком высокую цену за преступления, о которых не помнил. В момент пожара они оба находились в моей квартире. Артем и Ника. Я не успел… Я даже не знал, что они там и зачем они там… В памяти всплыло накрытое клеенкой тело моего младшего брата, когда его загружали на носилках в катафалк. В груди вспыхнули праведный гнев и ярость, но у меня не было сил противостоять и бороться.

Почувствовав, как Ника едва ощутимо сжала мои пальцы, я открыл глаза и посмотрел в ее – наполняющиеся слезами.

– Все закончилось, – прошептал я хрипло, снова прижав ее ладонь к своим губам. Ника дернулась, судорожно вздохнув и отрицательно качнула головой, опустив ресницы. – Мы едем в больницу, все будет хорошо, – убеждал я ее, понимая, какими нелепыми сейчас ей кажутся мои слова. Она пережила невероятный шок, от которого еще не скоро оправится. Мы оба… не скоро оправимся.

– Ты в безопасности, – добавил я тихо. По спине прошел озноб, и резко подняв голову, я посмотрел в лицо врача, пристально наблюдающего за мной.

– Вашей девушке повезло. У нее несильное отравление парами угарного газа, которое купируется в течение суток при должном лечении, – произнес он. – Мы успели вовремя.

– Спасатели сработали оперативно, – коротко кивнул я.

Но, если бы я приехал раньше, то никто бы не пострадал. Пока я звонил в дверь квартиры Вероники и метался вокруг ее дома, драгоценные минуты были потеряны. Они стоили моему брату жизни….

– Вы были правы, – я наклонился к Нике и прошептал так, чтобы только она могла услышать. – И Стас, и ты. Я не должен был оставлять его. Ни в восемнадцать лет, когда бросил одного после смерти родителей, ни сегодня днём.

Вероника, повернув голову, взглянула на меня блестящими глазами, ручейки слез потекли по щекам. Она сжала мои пальцы крепче, когда я прижался щекой к ее волосам. До отчаяния вдруг хотелось снять с нее маску, подхватить на руки и унести подальше отсюда. Так далеко, где никто и никогда не сможет найти и потревожить нас.

– Прости меня. Это я во всем виноват, – прошептал я хрипло. Сердце забилось в груди оглушительно и больно. Я смотрел на нее целую вечность и знал ровно столько же. Она не могла мне ответить, но я и не ждал… В ее глазах я – первоисточник кошмара, в который оказались втянуты судьбы многих людей, а выжить удалось только нам двоим. Я вдруг четко осознал причины моего необычайного везения. Судьба берегла меня, одаривая многими благами, которых я не просил, но лишь с одной целью…. Ударить больнее сейчас. Если бы вся моя жизнь была сплошным страданием, я бы не хотел так отчаянно сохранить ее. Чем выше гора, с которой ты летишь в пропасть, тем меньше шансов на спасение. Я забрался очень высоко, и мое стремительное крушение с каждым новым днем набирало обороты.

В приёмном покое Веронику все-таки от меня оторвали. Ее отвезли на общее обследование, а я остался один в больничных коридорах, где потерянно бродил из угла в угол, не находя себе места. Я мерял нервными шагами коридор, мотался из стороны в сторону, натыкаясь на медперсонал и пациентов. Измученный, оглушенный, я не справлялся с нагрузкой, а сердце и душа разрывались на части от понесенных потерь. В какой-то момент я снова упустил связь с реальностью, погрузившись в бесконечные воспоминания последних трагических событий. Я искал ответ, объяснение, оправдание – и не находил. Я хотел понять, как атеист и скептик, вроде меня, оказался в эпицентре мистической заварушки с проклятым золотом – и не понимал. Я пытался убедить себя в том, что не сошел с ума и со временем смогу найти логическую версию произошедшему – и сам себе не верил. Я думал, что самое страшное с нами уже произошло – и ошибся.

Спустя пару часов мои скитания закончились. Веронику перевели в палату, лечащий врач после подробного допроса заверил меня, что уже утром я смогу её увезти домой. Домой…. Странно осознавать, что у меня самого больше нет дома, нет брата, а впереди неизвестность и похороны…

Квартира выгорела не полностью и подлежит восстановлению, но был уверен, что жить в ней больше не смогу.

Я должен разобраться в том, что там произошло. Что случилось в течение пары часов, которые прошли от моего последнего звонка Веронике, когда я просил ее перезвонить мне, до звонка консьержа с сообщением о пожаре.

Какого черта их с Артемом понесло в мою квартиру, что они там искали?

Я оказался на месте через несколько минут. Бежал бегом, бросив машину. Полиция, спасатели и пожарные уже прибыли. У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда я услышал, как Ника кричит и просит о помощи, барабаня в запертую дверь. Мои попытки открыть ее своим ключом ни к чему не привели, замок был заблокирован изнутри.

То, что я увидел, когда спасатели вскрыли дверь в горящую квартиру, повергло меня в ужас. Раскаленный едкий дым клубами повалил на площадку. Надев защитную маску, я, вопреки требованиям пожарных оставаться на месте, ворвался внутрь вместе с ними. Задыхающаяся, обессилевшая Вероника лежала в коридоре, прикрывая лицо мокрым полотенцем. Она показывала пальцем в сторону моей спальни. Из-за закрытой двери уже вырывались языки пламени. Ника хрипло кричала, что Артем там, что его нужно вытащить оттуда…. Но было слишком поздно. Комната выгорела дотла и в ней остались все тайны и секреты, которые мы с Артемом так и не успели раскрыть, все слова, которые не успели сказать…

Я любил его. Родители давно погибли и любить мне по факту было больше некого. Артем – единственный, кому было не плевать на меня, кто никогда не завидовал, ничего не ждал, кроме меня самого…. Он нуждался во мне, в моем одобрении, в близком человеке рядом, хотя бы иногда. А я… Однажды вытащив его из героиновой зависимости, решил, что выполнил долг и пошел дальше покорять вершины, оставив неудобного, сложного, странного брата наедине с самим с собой. Нет, не проклятые монеты убили его, а я сам. Своим равнодушием, неверием, отрицанием.

Я бросился туда, прямо в пламя, но меня удержали, остановили. Я опоздал. Я видел, как его выносили…. Парня, который не сделал в жизни ничего плохого, предпочитая вымышленным иллюзиям серую недружелюбную реальность. И я виноват даже в этом. В том, что не показал, что жизнь может быть интереснее и ярче грез. Но что я мог рассказать ему? О том, как умирал каждую ночь и заполня свои дни бурной деятельностью лишь для того, чтобы не думать, не анализировать, не позволить безумию углубиться в моем подсознании? Оказалось, что я сам не жил, а сейчас, когда каждый день умирают мои близкие и друзья я понял, что хочу, очень хочу жить.

Это осознание особенно остро ощущалось, когда я смотрел на Веронику, затерявшуюся под белым одеялом на больничной койке. Она все еще не могла говорить и тяжело дышала в кислородную маску. Я сидел рядом на стуле, как верный сторожевой пес, не задавая вопросов, в полнейшей тишине. Мы молча смотрели друг на друга, она безмолвно плакала, а я вдыхал аромат жасмина и перебирал пальцами ее шелковистые волосы.

Глава 21

Суббота

Для каждого дня недели, кроме воскресенья, у моего подсознания заготовлен свой кошмар. Сюжет не меняется с шестнадцати лет. Именно в этом возрасте у меня начались повторяющиеся ночные приступы. Они не появились мгновенно. Все началось с воскресенья. Я запомнил, потому что утром мне нужно было ехать на важные спортивные соревнования. После неудачного казуса с девчонкой, когда нас застукала ее полоумная бабуля в летней пристройке, я попал домой почти под утро и сразу вырубился. Первые розоватые отблески рассвета уже заглядывали в спальню, когда я внезапно открыл глаза. Комната была в черном дыму, языки пламени пожирали обои, картины, ковры, подбираясь ближе… Все казалось настолько реальным, что я чувствовал запах гари, слышал треск, с которым огонь распространяется по спальне, обжигающий жар, горечь во рту и нестерпимую боль в тот момент, как пламя добралось до моего тела. Я не мог кричать, не мог пошевелиться… Я сгорал заживо, задыхался, широко раскрытыми глазами глядя в пылающий потолок. Агония была мучительной, невыносимой… Я рычал сквозь стиснутые зубы и продолжал гореть, запах горящей плоти и черная пелена перед глазами… А потом тьма, безмолвие, тишина….

Очнувшись от кошмара, я несколько минут непрерывно кричал, все еще ощущая невыносимую боль, судорожно вдыхая обожжёнными легкими едкий дым, к которому примешивался едва уловимый цветочный аромат.

Несколько лет спустя я научился сдерживаться и проглатывал рвущиеся из груди крики, научился отделять начинающийся приступ от реальности, но это никак не помогало бороться с ужасом и болью.

Первым, кого я видел после того, как я возвращался в действительность, был Артем. Его спальня находилась рядом. И даже когда я перестал кричать по ночам, он все равно приходил. Я не понимал, откуда он знает, что со мной происходит, но приходя в себя, каждый раз видел его рядом со своей кроватью. Иногда он просто смотрел, иногда держал за руку. И мне становилось легче. Мы никогда не говорили об этом. Наверное, я стыдился того, что брат был свидетелем моей слабости, или просто избегал любых разговоров о том, чего не мог объяснить и понять. К тому времени, как погибли родители, к первому кошмару добавились еще пять, оставив мне лишь одну ночь на полноценный сон без страха и смертей. В тот момент, когда я почувствовал, что не справляюсь с захватывающим меня безумием, измученный бессонницей, я бросил все, включая брата и пошел служить в армию. Я думал, что распорядок, постоянный стресс и физическая нагрузка помогут мне, но чуда не свершилось. Пять лет в аду, сделали меня жёстче, закаленнее, злее, они научили меня принимать страх и боль хладнокровно, не пуская их разрушительные ростки в душу. Научившись стрелять в противника, не испытывая при этом ни капли сострадания, я обрел своеобразное лекарство от кошмаров – бесчувственность. Смерть перестала быть катализатором страха. Она превратилась в обыденность. Именно так я привык к своим приступам и смирился с ними, как с чем-то неприятным, но неизбежным… Пока кошмарные видения не воплотились в реальность.

Смерть перестала быть безликой, и я снова начал чувствовать. Оказалось, что умирать во снах гораздо легче, чем наяву терять близких и друзей… даже если они предали, даже если никогда не были моими друзьями. За чертой смерти все их грехи и преступления перестали иметь значение, оставив только лучшие воспоминания. Чудовищнее всего и болезненнее, оказалось потерять брата, осознавая, что большая часть ответственности и вины лежит на мне. Еще утром мы, казалось, наконец-то нашли общий язык, стали единым фронтом, а спустя несколько часов я навсегда его потерял.

Лицо Артема, скуластое, всегда немного хмурое и задумчивое постоянно мелькало у меня перед глазами, даже когда я смотрел на задремавшую Веронику. Меня пытались выгнать на ночь из палаты, но я настоял, точнее, заплатил и остался. Я боялся оставить Веронику даже на минуту, а еще больше боялся уснуть и увидеть очередной кошмар, который бы означал, что ничего не закончилось, и завтра утром кто-то седьмой получит монету. Звучит абсурдно, учитывая, что именно себя я видел на записях видеокамер, на которых отчетливо запечатлено, как я кладу конверт в почтовый ящик. Значит, я должен знать, кто будет следующим…. Но я не знал, не имел ни малейшего понятия. Мне страшно, что это Ника. Что я мог приговорить и ее тоже. Так откуда тогда, чёрт возьми, эта одержимая потребность находиться рядом и защищать ее?

Погрязнув в своих тяжелых размышлениях, я сам не заметил, как уснул прямо на стуле, нагнувшись вперёд и положив голову на кровать Вероники.

По субботам я лечу в пропасть и разбиваюсь.

Но на этот раз все иначе. Сюжет впервые изменился. Никакой скованности и оцепенения, просто сон, в котором я всего лишь безучастный зритель.

Вокруг ночь, черная, беззвездная. Ни одного звука, ни шороха ветра. Перед каменной оградой стоит девушка в длинном платье и накидке с капюшоном. Внизу глубокая пропасть, и она заворожённо и нерешительно смотрит туда, периодически оглядываясь назад, словно кого-то ждет. Очень давно и отчаянно ждет. Я чувствую ее одиночество и тоску. Она полна горечи и печали. Когда девушка в очередной раз оборачивается, внезапный порыв ветра сбрасывает капюшон с ее головы, и я вижу заплаканное лицо. Мелькнувшая в синих глазах надежда быстро гаснет, когда она понимает, что за спиной никого нет, некому её остановить, протянуть руку помощи, некому разделить ее одиночество. Несколько секунд девушка всматривается в темноту, прислушиваясь к звукам ветра, а потом резко отворачивается, подходит к самому краю и, расставив руки, бросается вниз. В пропасть… Сквозь свист и пробирающий холод ветра. Глухой удар и отчаянные крики птиц, взмывших в ночное небо, а потом тишина, звенящая, жуткая… Мрак беззвездной ночи рассеивается, пропуская лучи лунного света, в их тусклом сиянии я вижу золотой блеск в судорожно сжатом кулаке. Один за другим расслабляются окровавленные пальцы, из которых на каменную насыпь падают сверкающие монеты…. Я поднимаю взгляд к лицу девушки, и застыв от ужаса, понимаю, что сюжет снова изменился. На меня смотрят синие мёртвые глаза моего брата, хорошо знакомые мне черты лица неподвижны, и на нем та же одежда, в которой я видел его в последний раз. Я кричу его имя, бросаясь вперёд…

И просыпаюсь.

– Снова сон? – обеспокоенно спросила Вероника осипшим голосом, ненадолго сняв кислородную маску. В окно ярко светило солнце, а значит, я проспал всю ночь, и кошмар настиг меня только утром.

– На этот раз действительно сон, – я успокаивающим жестом дотронулся до её щеки.

– Артем сказал мне, – прохрипела Ника, пристально глядя мне в глаза. Я догадывался, о чем она пытается спросить, но у меня ни одного вразумительного ответа, кроме того, что я больной на голову придурок, страдающий краткосрочной потерей памяти. Совсем недавно я обвинял брата в том, что он симулирует подобные симптомы, чтобы не нести ответственность за содеянное, а теперь сам оказался на его месте.

– Надень кислородную маску. Врач не давал разрешения снимать ее, – мягко потребовал я, так и не ответив на реплику Вероники. Она нехотя послушалась. Внимательно оглядев ее, я облегчённо вздохнул. Ника выглядела гораздо лучше, чем вчера.

* * *

После завтрака заявился, знакомый мне еще по делу Стаса, следователь. Он вошел в сопровождении лечащего врача Вероники, и по его мрачно-напряженному выражению лица я сразу понял, что разговор будет длинный и неприятный. К сожалению, я не запомнил имя и звание следователя. Он представился повторно.

– Капитан юстиции, Фурманов Олег Андреевич. Я могу вам задать несколько вопросов? – спросил он, поправляя дешёвый пиджак и буравя меня изучающим, цепким взглядом. Я переплел пальцы Вероники со своими, с беспокойством заглянув в бледное, осунувшееся лицо. Она вряд ли сейчас способна отвечать на заготовленный капитаном перечень вопросов.

– Вероника может снять маску на полчаса, – обратился доктор ко мне, потом посмотрел на невысокого, тучного следователя. – Постарайтесь уложиться в озвученное время и по возможности не волновать пациентку.

– Полчаса, – повторил я слова доктора, ответив на настойчивый взгляд следователя. Врач бесшумно ретировался, а я хмуро кивнул на свободный стул у пустующей койки. Ника высвободила пальцы и потянула вниз кислородную маску. Первый вдох получился хриплым и тяжелым. Я с тревогой повернулся к ней и протянул стакан воды с трубочкой.

– Спасибо, – едва слышно просипела она. Я приподнял подголовник кровати, позволяя девушке принять полусидящее положение.

– Тебе удобно? – спросил я и она благодарно кивнула, вымученно улыбнувшись.

– Я могу начать? – кашлянув, следователь привлек к себе наше внимание.

– Да, пожалуйста, – взглянув на нежелательного визитера, ответил я. Мужчина снова прочистил горло и достал из лежащей на коленях папки чистые листы формата А4 и ручку.

– Начнем с вас, Кирилл Сергеевич, – официальным тоном начал Фурманов. – Погибший Артем Чернов – это ваш брат?

– Да.

– Он находился в вашей квартире с вашего разрешения?

– Да, я сам дал ему ключи, – подтвердил я.

– В вашей квартире имелись какие-либо нарушения пожарной безопасности? Неисправная проводка, например?

– Нет, квартира новая. После ремонта. При покупке она была застрахована и тщательно осмотрена специалистами, в том числе из пожарной инспекции, прежде чем договор был подписан. Перепадов и скачков напряжения не замечал. Артем никогда не курил. Поэтому вариант случайного поджога тоже можете смело отсеять.

– Страховщики, несомненно, проведут собственное расследование и составят заключение – относится ли данный случай к страховому возмещению или нет. Я здесь для того, чтобы выяснить причины инцидента. Как я понял из ваших слов, вероятность несчастного случая вы отрицаете. Так?

– Меня там не было, – уклончиво ответил я.

– Где вы находились на момент пожара? – задал капитан следующий вопрос, неотрывно наблюдая за мной сканирующим взглядом. Я посмотрел на Веронику, она безучастно и рассеянно смотрела перед собой.

– Я находился на соседней улице, – сообщил я и продиктовал адрес. – Мне позвонила консьержка, сообщив, что в моей квартире произошло возгорание и я сразу направился туда. Остальное вам известно.

– Кто живет по адресу, который вы назвали?

– Вероника Божич, – быстро ответил я. Ника, резко приподняв голову, осмысленно взглянула мне в глаза. – Мы разминулись. Я поехал к ней, а она с Артемом ко мне, – убедительно и уверенно соврал я.

– Какие отношения связывают вас? – следователь поочерёдно посмотрел на меня, потом на Веронику.

– Близкие, – коротко сообщил я.

– Вероника, – Фурманов обратил свое пристальное внимание на Нику. – Вы действительно являлись лечащим врачом Артема Чернова, когда несколько дней назад он попал в клинику с острым алкогольным отравлением?

– Да, – кивнула она, настороженно глядя на следователя.

– Вы были знакомы раньше?

– Да.

– У вас были интимные отношения с обоими? – провокационный вопрос поверг Веронику в шок. Открыв рот, она изумленно уставилась на Фурманова.

– Что за дебильные вопросы? – мгновенно вспылил я.

– Я делаю свою работу, Кирилл Сергеевич, – абсолютно спокойно отреагировал капитан юстиции. – Я обязан рассмотреть все возможные варианты.

– Нет, не было. Только с Кириллом, – хриплым, но отчётливым голосом ответила Вероника, устремив на следователя ледяной взгляд. – Артем был моим пациентом и другом.

– Мне так же известно, Вероника Андреевна, что Артем Чернов в прошлом лечился от наркологической зависимости и проходил длительную реабилитацию в той же клинике, где вы сейчас работаете, – лаконично произнес Фурманов, пытливо глядя на доктора Божич.

– Да, – подтвердила Ника.

– Скажите мне, как доктор, – следак сделала небольшую паузу, на протяжении которой настойчиво сверлил Веронику тяжелым взглядом, – у Артема Чернова оставались проблемы психического характера, когда он повторно оказался в больнице?

– Да, но он отказался от дальнейшего лечения, – пояснила Вероника.

– Теперь я вынужден задать главный вопрос, – прервавшись на минуту, чтобы записать предыдущие показания, продолжил следователь. – Вы знаете, что послужило причиной пожара? – он поднял на Веронику пронзительный взгляд. Она заметно побледнела, сжав пальцы в кулаки. – Вы были с ним вдвоём в квартире. Я правильно понимаю?

– Да… вдвоем, – кивнула она и посмотрела на меня. В ее глазах застыло нечитаемое выражение, уголки губ нервно дернулись. – Мы ждали Кирилла, – осторожно добавила Вероника, переводя взгляд на Фурманова.

– Можете описать поминутно, что происходило до того, как начался пожар?

Ника опустила голову и темные пряди частично закрыли ее лицо. Я ждал ответа с тем же напряжением и нетерпением, как и следователь, но в отличие от него, я понимал, как сложно Веронике снова проходить сквозь пережитый ужас.

– Попробую, – проговорила она глухим обречённым шепотом, и пока Ника собиралась с мыслями, мои мышцы одеревенели от напряжения, лоб покрыла холодная испарина.

– Мы вошли в квартиру около трех часов дня. Я осталась в гостиной, а Артем направился в спальню, чтобы… – она запнулась, прочистила горло и продолжила: – Чтобы переодеться. Он отсутствовал минут десять, может чуть дольше. Потом вышел и попросил меня сделать ему чай. Я отправилась на кухню, а когда вернулась, дверь в спальню была закрыта. Я постучалась… – Вероника снова сделала паузу, взволнованно и шумно вздыхая, я ободряюще сжал её руку, но она выдернула пальцы, даже не взглянув на меня.

– Артём не открыл? – подсказал следователь. Вероника отрицательно качнула головой, схватила с тумбочки бутылку с водой и сделала несколько глубоких глотков.

– Я попыталась открыть, но дверь была чем-то заблокирована изнутри, – вырвалось у нее хриплое признание.

– Это был комод. Вы не слышали, как он его двигал, когда находились на кухне?

– Нет… – качнула головой Ника. – В гостиной работал телевизор, но… кажется, я его не включала.

– Значит, это Артем включил, чтобы заглушить шум?

– Не знаю. Не уверена, – сбивчиво ответила Ника. Фурманов задумчиво посмотрел на нее, а потом быстро сделал несколько заметок на исписанном листе.

– Что было дальше? – спросил он, подняв голову.

– Я снова постучала и стала звать его.

– Он не отвечал?

– Нет. Я вообще не слышала никаких звуков из-за двери. А потом почувствовала запах дыма и испугалась.

– Вы пытались убежать? Позвать на помощь? – продолжал сыпать вопросами следователь. Ника сжалась, я видел, как задрожали ее плечи.

– Не сразу. Я растерялась, – нервно тряхнув головой, ответила она, убирая за уши спутанные пряди. – Несколько минут я пыталась открыть дверь, а когда дышать стало слишком тяжело, я побежала к входной двери. От испуга у меня не получилось справиться с замками.

– Вы закрывали дверь, когда вошли в квартиру или Артём?

– Он, но какое это имеет значение? – Вероника подняла на следователя испуганный взгляд.

– Замок был неисправен, – сухо сообщил он. – Случайно или намерено мы выясним. Поняв, что оказались в ловушке, вы пытались позвонить кому-нибудь?

– Нет, – отрицательно качнула головой Ника. – Все происходило слишком быстро, я растерялась. Задымление стало плотным, я почти ничего не видела, голова кружилась. Я стучала в закрытую дверь, звала на помощь. Потом услышала сирены пожарных. Почувствовав, что теряю сознание, я легла на пол, прижав мокрое полотенце к лицу. Когда в квартиру проникли пожарные, дверь в спальню, за которой находился Артем, уже горела.

– Вы считаете, что Артем Сергеевич совершил поджог? – задал следователь контрольный вопрос. Ника вцепилась пальцами в пододеяльник.

– Да, – выдохнула она. – Уверена, что он это сделал.

– Вам известна возможная причина?

– Психическое расстройство и на его фоне возникшая бредовая идея о необходимости самоуничтожения, – ответила она бесцветным, отрешенным тоном.

– Вероника вы подтверждаете слова Кирилла Сергеевича, что Артём не страдал никотиновой зависимостью? – выдержав паузу, задал Фурманов следующий вопрос.

– Он никогда не курил. Это правда, – недоумевающе взглянув на следователя кивнула Ника.

– Но для того, чтобы устроить пожар, как минимум нужны спички или зажигалка.

– К чему вы клоните?

– Вы дали ему зажигалку, Вероника?

– Что вы несете? – вмешался я, резко поднявшись на ноги. Следователь невозмутимо посмотрел на меня.

– Не надо так нервничать, Кирилл Сергеевич. Я никого ни в чем пока не обвиняю, а пытаюсь разобраться, – официальным, бесстрастным тоном ответил Фурманов. Ника, прижав руку к груди, учащенно дышала, перебегая испуганным взглядом от меня к невозмутимому следователю с потной раскрасневшейся рожей.

– Вероника, вы сами сказали, что у Артема Чернова имелись проблемы психического характера. Как друг и тем более профессиональный врач, вы должны были настоять на лечении.

– Я пыталась…, – беспомощно начала оправдываться Вероника.

– Или решили извлечь выгоду из нестабильного состояния пациента? – хищно прищурился Фурманов. – Вы знали, что ваш любовник, Кирилл Чернов, очень обеспеченный человек? А его младший брат был не так успешен, не так ли?

– Я не понимаю, – беспомощно пролепетала Ника, растеряно взглянув на меня.

– Вы задаете некорректные вопросы, Олег Андреевич, – стальным тоном произнес я, сделав шаг в сторону следователя.

– Я объясню, Кирилл Сергеевич, – невозмутимо ответил Фурманов. – Не так давно Артем Сергеевич продал квартиру, а вырученные средства перевел через компанию своего брата третьему лицу.

– Когда вы успели… – нахмурившись, спросил я, ощутив, как неприятный холодок пробежал вдоль позвоночника.

– Навел справки после гибели Стаса Чупрасова, проявил, так сказать, инициативу, – самодовольно сообщил следователь. – Мне удалось выяснить, что деньги от продажи квартиры Артему понадобились для покупки коллекции древних монет, которую разыскало для него детективное агентство «Фемида», исполнительным директором которой являлся погибший Стас Чупрасов. При обыске, в его квартире, в целях следствия, оперативники изъяли личный ПК Чупрасова, на котором была обнаружена переписка с множеством коллекционеров, в которой он обсуждал продажу монет из коллекции по отдельности. Могу сказать, что суммы там назывались внушительные. Смею предположить, что Чупрасов не собирался передавать коллекцию Артему Чернову. – Ника изумлённо распахнула глаза, и следователь резко повернулся и посмотрел на меня. – Он передал ее вам, – уверенно заявил он, выговаривая каждое слово. – А потом случайно выпал из окна. Вы служили, Кирилл Сергеевич? – Фурманов вопросительно выгнул бровь.

– Да, – с долей недоумения ответил я.

– Пять лет, четыре из них по контракту, – продемонстрировал Фурманов свою поразительную осведомленность. – Горячие точки, боевые операции, серьезная физическая подготовка и стальные нервы.

– На что вы намекаете? – ледяным тоном осведомился я.

– Ни на что не намекаю, Кирилл Сергеевич. Я озвучиваю известные мне факты, – повёл плечами Олег Андреевич. – Идем дальше. На том же персональном компьютере Чупрасова фигурировала переписка еще с тремя вашими, скоропостижно погибшими, коллегами. Элла Белевская, Иван Юматов, Маргарита Лихачёва.

– Вы забыли Оксану Мишину, – заметил я сухо. Фурманов снисходительно кивнул.

– Она была его секретаршей. И подозреваю, что диалоги с Мишиной были благополучно удалены с рабочего сервера компании, принадлежащей вам. В попавшей в распоряжение следствия переписке подробно изложена схема готовящейся махинации. Ваши коллеги собирались вывести средства со счетов трех компаний через подставные фирмы-однодневки, – следователь самодовольно улыбнулся, видимо считая, что раскрыл тайну века. Самонадеянный идиот. – Я бы на вашем месте чертовски разозлился и захотел отомстить предателям.

– Если вы так дотошно изучили все обстоятельства, то должны знать, что все смерти носили случайный характер, – нейтральным тоном заметил я, сохраняя невозмутимое выражение лица.

– Да, – быстро кивнул Фурманов. – И это очень странные совпадения.

– Я ничего не знал о готовящейся махинации, никому не собирался мстить, – уверенно заявил я.

– И о коллекции золотых монет, которую приобрел для вашего брата Стас Чупрасов и не собирался ее в последствие ему передавать, вы тоже не знали? – скептически уточнил Фурманов.

– Нет, – уверенно ответил я.

– Какие у вас были взаимоотношения с братом? – капитан резко сменил тему.

– Обычные. Как у всех.

– Как у всех? – Фурманов снова впился в меня сканирующим взглядом. – Мы, например, с моими братом и сестрой поделились бы столь серьёзными фактами из своей жизни. Артем продал квартиру, которая была приобретена вашими родителями, обратился в фирму, принадлежащую вам, а вы ничего не знали?

– Представьте себе, – отчеканил я. – Так бывает.

– Не представляю. Поэтому и спрашиваю, – следователь оскалил зубы в хищной усмешке. – Значит, вы ничего не знали… – протянул он, неторопливо раскрыв кожаный портфель, достал оттуда фотоснимок, который протянул мне. – Как объясните это, Кирилл Сергеевич?

Я снова опустился на стул, взял фотографию и взглянул на нее. Внутри все похолодело, когда я увидел на снимке проклятые римские динарии, собранные в полиэтиленовый пакет для улик. Ника наклонилась ко мне, чтобы тоже посмотреть на фото и почти сразу отпрянула, шумно втянув воздух.

– Смотрю, девушка узнала монеты, – озвучил свое наблюдение Фурманов. Огромным усилием воли, я сохранил хладнокровие и сдержанность.

– Где вы их нашли? – требовательно спросил я.

– Не совсем верная постановка вопроса, Кирилл Сергеевич, – ухмыльнулся следователь. – Где ваш брат нашел монеты из своей коллекции, которую так и не получил?

– Можете говорить яснее? – теряя терпение, потребовал я конкретики.

– Монеты были изъяты криминальным экспертом при осмотре тела. Погибший сжимал их в кулаке, – сверля меня взглядом, произнес Фурманов. Я закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими на меня противоречивыми эмоциями. Ника закашлялась и приложила маску к лицу, следователь молчал и ждал ответа. А я…Я вдруг отчетливо увидел, как умирал мой брат, и моя собственная душа горела вместе с ним.

Я все еще находился в прострации, когда следователь вновь переключился на Нику.

– Давайте теперь поговорим откровенно, Вероника. Вы состояли в сговоре с Артёмом Черновым, у которого был конфликт с братом?

– Зачем? – сипло спросила опешившая Ника. – Я не понимаю…

– А я объясню, доктор Божич, – ехидно улыбнулся Фурманов. – Вы хороший психиатр, я навел справки и ваша репутация среди коллег безупречна. И убедить в чем-либо психически нестабильного молодого человека не составило бы для вас большого труда.

– Зачем? – снова напряженно-звенящий голосом повторила Ника. – Зачем?

– Ради денег, доктор Божич. Материальный мотив – по статистике самая распространенная причина преступлений. А коллекция стоит весьма недешево. Давайте я попробую изложить реальную картину случившегося, доктор Божич, – Фурманов зловеще усмехнулся. – Итак, Вы вошли в квартиру Кирилла Чернова с целью забрать коллекцию, которая по факту принадлежала Артему. Он считал, что не совершает ничего предосудительного и просто хотел взять свое. Именно Вы, Вероника Андреевна, дали Артему зажигалку и приказали поджечь квартиру.

– Зачем? Какой во всем этом смысл? – изумленно прошептала Ника.

– Никакого смысла, – очнувшись, металлическим тоном вмешался я. – Абсолютно никакого. Мой брат действительно не курил, в отличие от меня. Зажигалка находилась на прикроватной тумбочке, рядом с пепельницей. Еще одна на балконе. Ваши обвинения нелепы и беспочвенны. Я в глаза не видел коллекцию, которую приобрел Артем. Да, сделка прошла через мою фирму, но Вы сами только что сказали, что Стас готовил мошенническую схему, о которой я, повторюсь, ничего не знал. Монеты в квартиру принес мой брат сам и совершил поджег в приступе психоза. Вероника Божич, и я всего лишь жертвы обстоятельств, пострадавшая сторона, – закончив свою уверенную речь, я в упор посмотрел на Фурманова.

– То есть вы все отрицаете? – побагровев от недовольства, уточнил следователь.

– Вы меня услышали. Я понятно донес свою позицию? – холодно осведомился я. Фурманов покраснел сильнее. Широкие ноздри раздувались от негодования.

– Более чем, – сквозь зубы бросил он.

– Есть вопросы?

– Непременно появятся, когда я получу результаты экспертизы.

– Вот тогда и поговорим. А сейчас вам лучше уйти, полчаса, одобренные лечащим врачом, давно истекли.

Одарив меня свирепым взглядом, Фурманов сунул мне на подпись записанные вручную показания. Я досконально и тщательно изучил каждое слово. Убедившись, что у следователя хватило благоразумия не записывать свои нелепые предположения, поставил росчерк и передал страницы на подпись Веронике, также посоветовав детально прочитать. Фурманов скрипел зубами от негодования, краснел, пыхтел, ворчал, что мы отнимаем у него рабочее время и когда, спустя сорок минут, получил свой протокол обратно, поспешно покинул палату, пригрозив, что в течении недели мы оба получим повестку для повторного допроса.

* * *

– Что нам теперь делать? – после пяти минут напряжённой тишины прошептала Ника. Я повернулся к ней всем корпусом и вопросительно посмотрел в разноцветные глаза.

– Дождемся результатов анализов на наличие токсинов в крови и, если врач решит, что опасность миновала, я отвезу тебя домой, – ответил я. – К тебе домой. И останусь, – добавил уверенно.

– Кир, я не об этом, – Вероника с досадой прикусила губы. Отвела взгляд в сторону, тщательно подбирая слова, чтобы продолжить. – Артем не нашел седьмую монету. А теперь и остальные оказались в руках полиции.

– Значит, этот мудак был прав, и вы с Темой действительно не чай пришли ко мне попить? – обхватив пальцами подбородок девушки, я развернул ее лицо к себе.

– Артем сказал, что это ты рассылал конверты, – ответила она тихо. – Он просматривал записи с камер видеонаблюдения.

– По моей просьбе, – напомнил я.

– У тебя есть этому какое-то объяснение? – Ника с затаенной надеждой посмотрела на меня.

– Нет, – тяжело вздохнув, я отрицательно качнул головой. – Понятия не имею, как я оказался на этих гребаных записях. Но не стану отрицать, что на них зафиксирован именно я.

– Ты ничего не помнишь? – догадалась проницательная доктор Божич.

– Нет. Чистый лист. Поставишь мне диагноз с ходу, док? – с горечью спросил я.

– Ты не сумасшедший, – не колеблясь, ответила Вероника. – Или я дерьмовый психиатр.

Я порывисто прижал ее к себе, заключив в объятья, и она обняла меня в ответ, доверчиво положив голову на плечо.

– Не представляешь, как мне важно было это услышать, Ника, – выдохнул я, целуя ее в висок. – Я почти поверил в то, что свихнулся или страдаю раздвоением личности.

– Нет, раздвоение личности тут не причём, – она крепче вцепилась в меня и напряглась всем телом, когда я провел ладонями по ее спине.

– Все еще ненавидишь меня? – тихо спросил я и затаил дыхание, ожидая ответа.

– Не могу, – призналась Ника и меня сразу отпустило. – Хотела бы, но не выходит. Я хочу помочь тебе, но не знаю как.

– Я справлюсь, Ник. Я помогу нам обоим, – уверенно заверил я.

– В этом и заключается твоя проблема, Кир, – вздохнула Ника. – Ты хочешь все контролировать и даже когда обстоятельства против тебя, ты все равно придерживаешься своей позиции. Из гордости и упрямства. Ты не умеешь проигрывать и просить о помощи….

Она хотела что-то добавить еще, но не успела. В палату забежала медсестра и быстро увела Веронику на процедуры. Я с трудом удержался от того, чтобы последовать за ними, но понимал, насколько глупо это будет выглядеть со стороны.

В ее отсутствие я сделал несколько обязательных звонков. Самым тяжелым для меня оказалось общение с ритуальным агентством. Я обсуждал какие-то детали и до конца не осознавал, что все происходит в реальном времени, по-настоящему, что я действительно через два дня буду наблюдать, как моего младшего брата закапывают в землю. Это первая за долгие годы потеря, которая пробила мое сердце насквозь. В какой-то момент на меня накатила жгучая волна ярости, бессмысленной и ядовитой, потому как направить и излить ее было не на кого. А потом я словно оцепенел, включил режим автопилота, настроив курс и выбрав необходимые программы для оптимального функционирования.

* * *

После обеда пришли утренние результаты анализов, которые полностью удовлетворили лечащего врача Вероники и после недолгих уговоров, он оформил выписку и отпустил нас домой с рекомендациями по восстановлению и лечению. К этому времени к больнице пригнали мой автомобиль, о чем я заранее побеспокоился, чтобы не попасть к нерадивому таксисту, который намеренно бы тянул время и петлял, чтобы содрать с нас побольше. Мы оба чертовски устали и были морально и физически вымотаны. Вождение отчасти помогало отвлечься от мечущихся в голове мыслей. Я включил ненавязчивый трек на минимальную громкость, чтобы тишина не казалась такой давящей на нервы.

– Ты не против, если я останусь у тебя на несколько дней? – спросил я, когда почти половина пути осталась позади. Ника неопределённо повела плечами. – Или навсегда, – добавил тише. Вероника наконец-то отреагировала, я почувствовал, как ее взгляд остановился на мне.

– Извини, но я сейчас не готова думать о будущем, – рассеянно отозвалась она. – Не уверена, что оно у нас есть, – конец фразы меня просто добил.

– Ника, будущее и настоящее только в наших руках. И мы способны им управлять, менять, делать выбор. Только прошлое исправить нельзя. Ты считаешь иначе? – напряженно спросил я.

– Мне страшно, Кир, – искренне призналась Вероника. – Твои друзья тоже были уверены, что управляют своим будущим. И где они сейчас? А Артем?

– Не говори о нем, пожалуйста, – стиснув зубы, попросил я.

– Почему? Ты собираешься снова просто вырезать случившееся и жить дальше?

– А ты предлагаешь мне погрязнуть в поиске мифически-фантастических причин и закончить свои дни в психиатрической клинике под твоим наблюдением и контролем? Может это именно то, чего ты хочешь? – резко и запальчиво спросил я. – Ника, я действительно не знаю, что произошло, как я оказался на записях видеокамер и что стало причиной моих кошмаров. И не хочу знать, понимаешь? Наверняка, ты слышала избитую цитату: «Если долго всматриваться в бездну, то она начнёт всматриваться в тебя»? Может в этом есть доля истины? И ошибка многих в том, что они пускают в себя эту бездну, поддаются безумию, психозу…

– Или сами являются этой бездной, – перебила меня Вероника. Я стиснул челюсть, удерживая себя от грубого ответа.

– Я сегодня солгал следователю, Ник, – сказал я, притормозив на светофоре. Мы обменялись долгими взглядами.

– В чем? – Она посмотрела на меня с настороженным недоумением.

– Я не оставлял на тумбочке ни спички, ни зажигалку. Одна всегда лежит у меня в кармане, вторая в бардачке. Отсюда следует, что или Артем пришел уже с заложенной мыслью о поджоге и подготовился, или зажигалку дала ему ты.

– Ты спятил? – опешив, изумленно выдохнула Ника, на что я сухо заметил:

– Утром ты уверяла меня, что я не сумасшедший.

– Ты обвиняешь меня в убийстве твоего брата? – дрогнувшим голосом спросила Ника. Мы подъехали к ее дому. Припарковавшись у подъезда, я всем корпусом повернулся к Веронике.

– Я такого не говорил, – устало возразил я. – Но меня там не было, Ник. А ты была. Все началось с огня, огнем и закончится. Твои слова? Уверена, что не говорила их Артему? – она ошеломлённо уставилась на меня, а потом расплакалась. Но не истерично, как это делали многие женщины из моего прошлого, а тихо и по-настоящему.

– Извини, черт. Я перегнул, – прошептал с запоздалым сожалением. Потянулся к ней, чтобы обнять. Но Ника решительно оттолкнула меня. По ее щекам ручьями текли слезы. Вспомнив, что в бардачке у меня завалялась пачка бумажных платков, я дернул его на себя и не рассчитав силу практически выдернул из панели.

– О Господи, – прошептала Ника, первой увидев то, что находилось в бардачке поверх пресловутой пачки с салфетками. – Боже, – всхлипнула она снова, прижав к губам ладонь.

Внутри прямоугольного ящичка лежал девственно-белый бумажный конверт, единственным темным пятном на котором была выведенная в уголке римская семерка. Заледеневшими пальцами я поднял конверт, по весу понимая, что он не пустой.

– Вот и седьмая, – хрипло пробормотал я, заглядывая внутрь и вытряхивая на ладонь золотой динарий. – И, похоже, она не для тебя, Ника, – мрачно подытожил я.

– Кир, – Ника дотронулась до моего локтя, и я перехватил ее взгляд, по-прежнему устремленный вглубь выдвинутого бардачка. Почти не дыша, я протянул руку, чтобы взять со дна обуглившуюся зажигалку. Я сжал ее в кулаке вместе с чёртовой монетой и едва не взвыл от боли. Зажигалка все еще была раскалённой, словно ее только что вынули из огня. Разжав пальцы, я выронил зажигалку и монету. С глухим стуком они упали мне под ноги. Какое-то время и я, и Ника не двигались, окаменев от шока.

Чуть позже, когда волна потрясения схлынула, мы перерыли все, достали даже коврики, отодвинули сиденья, но так ничего и не нашли.

Глава 22

Опасность гордыни состоит в том, что она рождается из греха и порождает другие грехи.

(с)

Мы несколько часов просидели на уютной маленькой кухне Вероники, напротив друг друга, за пустым столом и в полнейшей тишине. Она смотрела на меня отсутствующим взглядом, а я курил, стряхивая пепел в чайное блюдце.

Ни у нее, ни у меня не осталось слов, чтобы обсудить случившееся в машине. Мне бы хотелось притвориться, что я не видел ни конверт, ни зажигалку, стереть из памяти, как один из своих слишком реалистичных кошмаров. Я осознавал, что если погружусь в анализ и осмысление ситуации, то окончательно увязну в безумии. Подсознательно я отсекал то, что объяснить не способен и считал это единственным правильным выходом.

– Когда я была совсем девчонкой, – внезапно заговорила Ника, прислонившись спиной к стене и обхватив себя руками за плечи. – Я думала, что похожие сны видят люди предназначенные друг другу судьбой…. Я была страшно романтичным подростком, – Ника горько улыбнулась.

– Возможно, так и есть, – я ухватился за ее мысль, пытаясь найти хотя бы что-то позитивное в происходящем абсурде.

– Нет… – она тряхнула головой и перевела на меня задумчивый глубокий взгляд. – Это что-то другое, – в расширившихся зрачках мелькнул страх, и затушив сигарету, я встал. Приблизившись к Нике, присел рядом с ней, положив ладони на ее колени.

– Давай попробуем посмотреть на ситуацию под другим углом, – осторожно начал я. – Исчезновение последней монеты, на мой взгляд, является хорошим знаком. Нет монеты, нет проблем, разве не так?

– Или исчезновение монеты означает, что цикл закончился, – в ее взгляде мелькнула надежда и я облегченно выдохнул. Ника положила свои ледяные пальцы поверх моих ладоней.

– Вот видишь, ты тоже это понимаешь, – произнес я, заглядывая в красивые изумрудно-голубые глаза. – Возможно, всему происходящему есть какое-то здравое объяснение, – продолжил ровным тоном, физически ощутив ее напряжение. – Послушай, Вероник, мы можем бесконечно рассуждать о влиянии потусторонних сил, вмешивающихся в нашу жизнь, но здесь и сейчас, кроме нас двоих, нет никого и ничего. Я не чувствую в себе никаких нездоровых желаний. Только скорбь и ярость, но они вполне естественны, учитывая ситуацию.

– Ты предлагаешь просто забыть обо всем и жить дальше? – недоверчиво спросила Вероника, скользнув изучающим, медленным взглядом по моему лицу.

– Именно, – утвердительно кивнул я. – Нам необходимо решить первостепенные проблемы, Ник, а они непременно возникнут, если Фурманов копнёт глубже и выяснит, что Артем неоднократно приходил к тебе домой не кофе выпить.

– Боже, как ты можешь думать об этом сейчас? – изумилась Ника.

– А когда думать, Вероник? Когда этот сыщик явится сюда с обыском и найдёт записи твоих неофициальных сеансов с пациентами и с особым усердием изучит те, на которых Артем рассказывает о приснившейся ему коллекции? Или, когда найдет твой древний архив с весьма неоднозначным содержанием? Как думаешь, что подумает следователь, когда сопоставит свои находки с трагическими случайными смертями шестерых человек?

– Он ничего не сможет доказать….

– Ты понимаешь, что нас обоих могут выставить шизофрениками и сектантами? На твоей карьере и моем бизнесе придется поставить жирный крест.

– Мне все равно, Кир. Я просто хочу знать, что все действительно закончилось, что наши ночные кошмары закончатся и больше не будет никаких жертв.

– Ника, посмотри на меня. – я заключил ее лицо в ладони. – Я позабочусь о тебе. Пару дней назад Артем сказал мне одну фразу, которой я тогда не предал значения.

– Что за фраза? – тихо спросила Ника.

– Он сказал, что я должен сделать тебя счастливой, и это поможет восстановить равновесие, изменить курс повторяющейся истории, – я переплёл наши пальцы, с нежностью глядя в растерянные глаза Вероники. – Я собираюсь заняться именно этим – делать тебя счастливой каждый день на протяжении всей нашей долгой жизни. Ты хочешь этого? Или продолжишь копаться в прошлом и искать причины, проблемы и трагедии в древних проклятиях? – мягко спросил я.

– Ничто не исчезает бесследно, Кирилл, – с горечью проговорила Ника. – Все, что мы совершаем сегодня, сейчас, каждая мысль и поступок влекут за собой последствия, влияющие на то, какой будет наша жизнь завтра. И если вчера ты был убийцей, то сегодня одного желания стать праведником явно недостаточно.

– Я и не собирался никогда быть праведником, Ник, – иронично улыбнулся. – Предлагаю начать новую страницу истории. С этой минуты, с чистого листа, не оглядываясь назад.

– И ты сможешь? Забыть обо всех, кого потерял за последнюю неделю?

– Смогу, – уверенно подтвердил я. – Не сразу, болеть будет еще долго, но я справлюсь. Если ты будешь рядом.

– А, если я попрошу тебя уехать со мной? Куда-нибудь подальше отсюда? Начать с чистого листа можно по-разному. Я бы могла продать квартиру и купить домик где-нибудь в тихом месте, чтобы рядом были река или озеро, много растительности и мало автомобилей…

– В глуши существуют те же проблемы, что и в мегаполисе. И люди не менее злые и жестокие, чем здесь. Я не собираюсь бросать свой бизнес, слишком много усилий положено, Ника. Бегство – это удел слабых, а я привык выигрывать.

– А если противник тебе не по силам?

– Такого еще не случалось… – ухмыльнулся я, мягко растрепав ее волосы. Она улыбнулась трогательной и уязвимой улыбкой, которую я порывисто и нежно накрыл своими губами. – Единственный достойный для меня противник – это я сам, – прошептал приглушённо, обнимая Веронику за талию и привлекая к себе. Я чувствовал, как тревожно и быстро колотится ее сердце напротив моего. Моя пугливая лесная колдунья, обладающая богатой фантазией. Я сжал ее крепче в своих объятиях, пытаясь передать частичку своей уверенности в завтрашнем дне.

– Больше никаких кошмаров, – пообещал я Веронике Божич….

Глава 23

Воскресенье

Нет, не Бог карает нас за совершенные грехи, хотя многим удобно думать именно так.

Мы сами выбираем себе наказание.

Никто, кроме нас…

С субботы на воскресенье я не вижу снов.

Так было до этой ночи…

Треск, нарастающий, хрустящий, плотный, обступающий со всех сторон. Я распахиваю глаза и это последнее движение, которое смогу сделать в ближайшие несколько минут… или часов. Восприятие времени размыто. Я могу только смотреть, слышать, осязать, вдыхать. Скрежет усиливается, пробираясь в мою голову, я чувствую, как меняется пространство. Очертания комнаты смазываются, плывут, обрастают живыми тенями, ржавыми вспышками. Запах гари распространяется с молниеносной скоростью, и я понимаю, что сгущающаяся тьма – это черный дым, отравляющий легкие едким ядом. Я вижу, как вспыхивают обои, шторы, как огоньки пламени ползут по полу, мебели, добираются до постели, крадутся по простыне. Ржавые, юркие, оставляющие чёрный след и осыпающийся пепел – повсюду, на моем лице, волосах, губах, во рту. Я дышу им, горло дерет, но парализованные мышцы не позволяют откашляться, выплюнуть едкий привкус, сделать вдох. Паника нарастает, пока сознание мечется, а тело бездействует. Кровать превращается в пылающий факел, я в эпицентре огненного кратера. После приходит боль. Раздирающая, живая, обжигающая, я чувствую, как шипит и лопается кожа, как сочится кровь из вздувающихся пузырей. Пронизывающая адская боль, моя плоть горит и плавится, пламя сжигает изнутри, вопль застревает в горле, лёгкие кипят и взрываются… но я продолжаю дышать, я чувствую всё… Настолько реально, что сердце в какой-то момент не выдерживает, замирает и черная мгла прорывается в мое сознание, отключая его.

А потом я резко проснулся, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем и пылающей кожей. Несколько минут я еще ощущал ментальную боль от ожогов. Пытался отдышаться. Мой голос сорван, словно я кричал, долго и отчаянно.

Хрипло зарычал от пронзающих тело спазмов, острых, словно тысячи острых игл, одновременно впивающихся в одеревеневшие мышцы. Я пытался убедить себя, что мои ощущения нереальны. Галлюцинация. Сон. Всего лишь чертов сон.

И в какой-то момент мне это удалось. Тени на потолке больше не таили в себе никакой угрозы. Тепло женского тела рядом со мной усиливало ощущение реальности. Аромат жасмина смешивался с другим специфическим трудноулавливаемым запахом. Он усиливался, становился гуще, плотнее. Все сложнее было вдыхать его опустевшими лёгкими, горло перехватило стальной петлей, в мыслях плыл туман. Это стояние напоминало… Знакомые симптомы токсического отравления, поразившие органы чувств и дыхания, подобно сильнейшему наркотику. Я был уверен, что это метан…

С усилием заставил себя повернуть голову и замер в неверии. Распахнутые немигающие разноцветные глаза Вероники смотрели прямо на меня. С животным ужасом, отчаянием, болью и отрешенностью. Тонкие запястья, перетянутые веревкой, привязаны к изголовью, рот заклеен широкой полоской скотча, по щекам ручьями лились слезы, хрупкое тело содрогалось от шока. Неподвижная, парализованная страхом с застывшим остекленевшим взглядом, обречённо прикованным к моему лицу.

Концентрация бытового газа в воздухе нарастала, перекрывая нежный аромат цветов. Я протянул руку, собираясь содрать скотч с нежных губ, но Ника резко дернулась и в ужасе замычала в кляп, пытаясь отодвинуться настолько, насколько позволяла веревка. Кто это сделал? Я? Почему она смотрит на меня, как на монстра из преисподней? Что происходит? Вопросы рождались в отравленном сознании и тут же гасли в облаке ядовитых паров метана. Всё происходящее казалось очередным кошмаром, но с новой недостающей седьмой сюжетной линией.

Опустив взгляд, я перестал дышать, увидев зажатую в своей ладони зажигалку, именно ту, что мы не смогли найти в машине… Несколько раз моргнул, силясь вернуть контроль над телом и разумом, но ни черта не вышло. Отравляющие пары метана проникли в голову, стирая мысли, накрывая сознание дьявольским покрывалом и выпуская того, кто всегда был внутри и ждал своего часа.

Ошеломленный и раздавленный, я словно в замедленной съёмке наблюдал, как неумолимо поднималась моя рука с зажатой в кулаке зажигалкой. Я обреченно смотрел на оцепеневшую от ужаса Веронику, сам подыхая от рвущей меня на части боли: острой и всепоглощающей, не похожей ни на что, испытанное мной ранее. Ни один кошмар, ни одна смерть не могли сравниться с тем раздирающим чувством, что я испытывал сейчас, когда нажимал большим пальцем на кнопку поджига.

Пламя вспыхнуло мгновенно, отразившись огненным смерчем в изумрудно-голубых глазах, неистово сверкнуло в глубине темных зрачков. Огонь распространялся мгновенно, жадно поглощая все на своём пути и превращая спальню в огромный, пылающий факел. Невыносимый жар, черный дым, тлеющий пепел и тьма, наполненная рыжими всполохами, обступающая со всех сторон. Ад раскрыл свои объятия. Он слишком долго ждал …

Я держал в объятиях неподвижную Веронику Божич, когда ее сердце сделало последний удар. С моих губ сорвался глухой отчаянный стон, тоже последний…

Она уходит первой.

Всегда.

А я следую за ней…

* * *

– Вы знаете, как выглядит Дьявол, Валери?

– Я смотрю на него….

Эпилог

«Самая изощрённая хитрость дьявола состоит в том, чтобы уверить вас, что он не существует!»

Шарль Бодлер.

Капитан юстиции Фурманов Олег Андреевич несколько раз подряд перечитал полученное от экспертов-криминалистов заключение по факту очередного пожара в квартире Божич Вероники Андреевны. И хотя работа специалистов была проделана быстро и скрупулёзно, следователя Фурманова не оставляло ощущение, что он упустил нечто важное.

Исходя из изложенных в отчете исследований, можно было сделать уверенный вывод, что причиной пожара стало возгорание паров бытового газа. При осмотре места пришествия эксперты установили, что все четыре конфорки газовой плиты на момент пожара были открыты.

Данный факт указывал на умышленные действия одного из двух погибших, которых обнаружили прибывшие пожарные в полностью выгоревшей комнате, где и находился установленный экспертизой очаг возгорания. Положение тел погибших Чернова и Божич указывало на то, что они не пытались спастись, что тоже наталкивало Олега Андреевича на неутешительный вывод. Если бы Фурманов не разговаривал накануне с обоими, то мог бы списать случившееся на психическую нестабильность оных.

Надо признать, что Кирилл Чернов произвел на следователя весьма неоднозначное впечатление, но неадекватным его назвать сложно. Вероника Божич тоже не была похожа на шизофреничку с маниакальными бредовыми идеями и к тому же сама являлась врачом психиатром. Но самым странным для следователя стала еще одна находка криминалистов, а именно – недостающая золотая старинная монета, принадлежащая коллекции, обнаруженной на месте другого пожара….

Фурманов с головой погряз в изучение всех обстоятельств странного и запутанного дела, пытаясь найти неуловимый ответ или какую-либо важную зацепку, которые могли бы объяснить череду случайных смертей и несчастных случаев. Следователь постоянно думал об этих монетах, прокручивая в мыслях известные ему факты, связанные с их появлением. Проходя мимо хранилища улик, он часто ловил себя на мысли забрать чертову коллекцию, рассмотреть со всех сторон, подержать в руках… Словно это могло как-то помочь в поиске ответов на мучающие его вопросы.

Спустя несколько недель, Фурманов начал страдать бессонницей. Еще через неделю, он съехал из квартиры, в которой прожил со своей семьей в счастливом браке немало лет, и поселился в съёмной комнате недалеко от отделения, в котором работал. Близкие и знакомые заметили, что Олег Андреевич стал нервным, дерганным, агрессивным. Он не отвечал на звонки, отказывался общаться со своими взрослыми детьми. Коллеги тоже отметили значительные изменения в поведении капитана. Следователь Фурманов стал все чаще срываться и повышать голос не только на подследственных, но даже на руководство.

По вечерам Олег Андреевич задерживался дольше всех, запираясь в своем кабинете, ссылаясь на нехватку рабочего времени и накопившиеся дела, а по утрам приходил первым. За полгода он сильно сдал и значительно потерял в весе, что объяснялось хронической бессонницей. Лекарственные препараты помогали мужчине только на пару часов и, отключаясь, он видел похожие, странные, реалистичные сны, после которых вскакивал в холодном поту.

Однажды ночью, задержавшись в очередной раз в отделении, Фурманов совершил профессиональное преступление, зафиксированное установленными в участке камерами. На записях отчетливо было видно, как Олег Андреевич, проникнув ночью в хранилище, совершил хищение улики, обозначенной, как «золотые монеты, римские динарии, семь штук».

Утром следующего дня следователь Фурманов был обнаружен мертвым на тротуаре возле дома, в котором снимал комнату. Согласно заключениям экспертов, Олег Андреевич выпал из окна, с высоты шестого этажа. Свидетелей в ходе расследования выявлено не было. Гибель следователя зафиксировали, как несчастный случай. Пропавшие из архива старинные драгоценные монеты ни при погибшем, ни в личных вещах Фурманова обнаружены не были.

КОНЕЦ

Content

Алекс Д
Куда приводят грехи

Пролог

Глава 1 Воскресенье

Глава 2

Глава 3 Понедельник

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7 Вторник

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11 Среда

Глава 12

Глава 13

Глава 14 Четверг

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18 Пятница

Глава 19

Глава 20

Глава 21 Суббота

Глава 22

Глава 23 Воскресенье

Эпилог