Алекс Д

Почти любовь

Пролог

«Мне стоило задуматься… Те образы, что всплывают в нашей голове, когда мы смотрим в глаза женщине, являются отражением чего-то важного и необъяснимого, не до конца осознанного, но уже необратимо пустившего свои ростки где-то глубоко внутри…»

Кравцов

Впервые я встретил Олесю, когда она была смешной пухлощекой малышкой с копной пшеничных кудряшек и россыпью конопушек на носу. Наши отцы много лет вместе работали в центре эстетической медицины. Не самые близкие друзья, но хорошие приятели и коллеги, периодически пересекающиеся за пределами центра.

В тот памятный день нас пригласили в ресторан по случаю юбилея главы семейства Матвеевых, и нам с Олесей пришлось высидеть за одним столом несколько утомительных часов. Все это время шепелявая малявка раздражала меня своей болтовней и явной гиперреактивностью. Мне уже исполнилось целых тринадцать, а ей от силы пять. Она еще картавила, непоседливо вертелась в своем кресле, доставая всех, а особенно меня, пока я с подростковым интересом поглядывал на одну из официанток, обслуживающих банкет.

Я бы и забыл об избалованной соплячке и о том скучном вечере, но мелкая Веснушка (именно так я прозвал ее с нашей первой встречи) умудрилась стать гвоздем программы, засветив мандарином прямиком в поднос понравившейся мне официантки. Все десять бокалов с напитками были поражены одним метким ударом и с грохотом рухнули на пол, забрызгав в полете гостей и саму официантку.

Пока оказавшиеся в зоне поражения отходили от шока и отряхивались, маленькая хулиганка довольно улыбнулась, демонстрируя отсутствие как минимум двух молочных зубов.

– Страйк, – заявила она, обращаясь ко мне и заговорщически пояснила: – Люблю боулинг.

Второй раз я встретил ее через три или четыре года при схожих обстоятельствах. На этот раз семья Веснушки в полном составе приехала в тот же самый ресторан поздравлять моего отца с юбилеем. По злому року нас снова усадили рядом. Она не сильно изменилась, все так же вертелась и отвлекала взрослых своей детской болтовней, но стала чуть выше ростом, и веснушек заметно поубавилось.

Когда на горизонте появилась официантка с бокалами, я непроизвольно напрягся и с опаской взглянул на фруктовую тарелку, в которой на удачу всех собравшихся не оказалось ничего круглого. Не успели гости выдохнуть и расслабиться, как случилось то, чего не ожидал никто. Кудрявая хулиганка достала из-под стола бумажный самолетик и направила его в сторону приближающейся девушки с подносом. Тот угодил ей прямиком в глаз. Вскрикнув, официантка пошатнулась на высоких каблуках и, потеряв равновесие, опрокинула поднос со всем содержимым на меня.

– Снова страйк, – рассмеялась Веснушка, сверкая полным рядом зубов.

– Все еще любишь боулинг? – «обтекая», огрызнулся я.

– Неа, теперь я люблю самолеты, – тряхнув копной пшеничных кудряшек, объявила вредная малявка.

Третий раз мы встретились спустя еще много лет в университетской столовой. Я заканчивал ординатуру, она – второкурсница. Я бы никогда ее не узнал, если бы Веснушка не подсела ко мне сама. К слову, веснушек у нее больше не наблюдалось, круглые щечки пропали, а волосы, выкрашенные в пепельный цвет, идеально-гладкими локонами струились до середины спины. Хулиганистую малявку в симпатичной хрупкой блондинке выдавали только озорная улыбка да мандарин, который она протянула мне в качестве примирительного приза.

– Привет, Страйк. Помнишь меня? – спросила четким и красивым голосом, а я впервые рассмотрел цвет ее глаз и завис, нырнув в темно-зеленый омут с янтарными крапинками.

Совершенно не к месту в голове промелькнули воспоминания из детства, никак не связанные с сидящей напротив девушкой. Я вспомнил, как ездил на все лето к бабушке на дачу. Наш уютный зелёный домик на две комнаты с голубыми резными рамами и крошечной пристроенной кухней, сирень под окном, деревянный забор, печку-буржуйку, уличный душ, печёную картошку, компот из клубники, кусты которой росли на заднем дворе, и старый сарай, где стоял проржавевший велосипед, доставшийся мне ещё от отца. Вспомнил деревенских мальчишек и как мы веселой шумной толпой наводили шороху на всю деревушку. Вкус тёплого козьего молока и мягкого белого батона из местного магазинчика, и тёплый шерстяной плед, которым накрывала меня бабушка, когда я засыпал там, где накрывала усталость. Вспомнил и горечь сожаления, когда приходило время уезжать обратно в город, и единственную осень, что провёл в деревне по давно забытой причине. Мои приятели по шумным играм разъехались, и в деревне стало тихо и малолюдно, но я не скучал, придумав себе новое развлечение. Вспомнил свою первую удочку, подаренную мне соседом дядей Васей, и затянутый тиной деревенский пруд, где пропадал с утра до вечера, чтобы прокормить карасями всех животных, брошенных уехавшими в город соседями. Вспомнил прогнивший мостик и квакающих без устали лягушек, тучи кровожадных комаров, кружащих надо мной, и бабушкины пирожки с капустой, которыми я делился с местной дворнягой, не отходившей от меня ни на шаг. Вспомнил, как к концу сентября вся тина и муть внезапно пропали из пруда, сделав его похожим на изумрудное горное озеро с туристических открыток. Солнце ещё грело, золотые березы и осины любовались на себя в отражении темно-зелёной заводи, позволяя разгулявшемуся осеннему ветру срывать с ветвей желтые листья и бросать их на воду…

– Привет, Веснушка. А как же самолеты? – брякнул первое, что пришло в голову.

Это было по-настоящему странно и необычно. Я совсем ее не знал, но за секунды, что мы смотрели друг другу в глаза, увидел огромный отрезок из своего прошлого. Мне стоило задуматься, почему я напрочь забыл о сидящей рядом со мной подружке и о друзьях, с любопытством наблюдающими, как их никогда не лезущий за словом в карман приятель конкретно залип на блондинке-второкурснице в смешном васильковом платье с рюшами.

Мне стоило задуматься… Те образы, что всплывают в нашей голове, когда мы смотрим в глаза женщине, являются отражением чего-то важного и необъяснимого, не до конца осознанного, но уже необратимо пустившего свои ростки где-то глубоко внутри.

Она мелодично рассмеялась, склонив голову к плечу, и доверительно прошептала:

– Диплом врача не помешает мне летать.

– Действительно, – все еще находясь в необъяснимом ступоре, пробормотал я в ответ.

– Теперь я предпочитаю парашютный спорт, Страйк.

– И как?

– Без страховки, – снова расхохоталась Олеся. – Хочешь попробовать?

Кстати, в том пруду с зеленой водой и жёлтыми листьями я чуть не утонул. Не выдержали подпорки хлипкого мостика, и я провалился в глубину прямо в куртке, тёплых штанах и резиновых сапогах. Плавать я умел, но быстро намокшая потяжелевшая одежда камнем тянула ко дну. Меня спасла прикормленная верная дворняга, устроившая такой лай и вой, что на улицу выбежали все оставшиеся зимовать соседи. Конечно же меня спасли, высушили и обогрели, но я четко запомнил, как в какой-то момент испытал отчаянный ужас и обречённое смирение, заставившее опустить руки и перестать бороться. Оно продлилось доли секунды. А потом совсем близко прозвучали испуганные крики соседей, и инстинкт самосохранения включился заново. Наверное, поэтому я, не колеблясь, ответил:

– Не хочу, Веснушка. Диплом врача мне нужен, чтобы спасать жизни, а не рисковать своей.

– Пфф, а ты зануда, – фыркнула она, окинув меня скучающим взглядом.

Я конечно же захотел доказать наглой зазнайке, что это не так, да так увлекся процессом, что расстался со своей подружкой через пару дней, а уже через пару месяцев мы с Веснушкой в тайне от родителей стали жить вместе.

К счастью, до прыжков с парашютом дело так и не дошло. Наш роман продлился около года, на большее не хватило запала. Моего или ее – судить сложно. Мы слишком по-разному смотрели на многие вещи и жизнь в целом. Она – без тормозов, готовая ввязаться в любую авантюру. Сорваться из дома в три часа ночи, чтобы бежать спасать какого-то щенка из приюта или исчезнуть на сутки в неизвестном направлении, не сказав мне ни слова и игнорируя звонки и сообщения, а потом объявиться как ни в чем не бывало.

Сначала меня удивляло и восхищало ее патологическое стремление помогать всем и вся. Она состояла волонтером в поисково-спасательного отряде и в фонде помощи животным, подрабатывала на добровольческих основах в реабилитационном приюте для бездомных, занималась парашютным спортом, получала высшее медицинское образование и жила со мной. Возможно, именно то, что ее приоритеты были расстановлены в перечисленном порядке, постепенно и неумолимо подвело наши отношения к разрыву, а может быть, причина заключалась совсем в другом. Точнее, в ком-то другом, но об этом позже.

Мы расстались тихо, без скандалов. Мне предложили работу в Питерском онкологическом центре, а Веснушка осталась доучиваться в Москве. Мы потеряли друг друга на три года, а потом снова нашлись…

В четвертый раз жизнь свела нас с Веснушкой в больничной палате. Я долго стоял перед дверью, не решаясь войти. У меня в руках была ее история болезни с подтвержденным диагнозом, а в кармане белого халата чертов мандарин, который я зачем-то туда положил, хотя знал, что цитрусовые ей категорически запрещены. В тот момент этот фрукт казался мне символом солнца, источника жизни и надежды на то, что мне удастся ее вытащить из цепких раковых клещей.

Я зашел бесшумно, осторожно прикрыв за собой дверь, и медленно, все еще страшась неминуемого разговора, направился к кровати, где опутанная капельницами, неподвижно лежала бледная тень от Веснушки. Ее глаза были закрыты, и я решил, что она спит, но уже в следующую секунду понял, что ошибся.

– Привет, Страйк, – узнав меня по шагам, пробормотала она тихо-тихо.

– Привет, – опустившись на стул, я взял ее белую холодную ладонь. – Знаешь, я, кажется, созрел на прыжок с парашютом.

– Без страховки? – уголки сухих губ дернулись, но сил на полноценную улыбку или хотя бы на то, чтобы открыть глаза, у нее не хватило.

– Без страховки не решусь, – поглаживая ледяные пальцы, ответил я. – Только с парашютом и самым лучшим инструктором. Согласна?

– Решил меня угробить, Страйк? – она с трудом разлепила веки, а я снова упал в изумрудно-янтарный омут.

– Вообще-то я здесь с противоположной целью. Поможешь мне?

– Даже не надейся так легко от меня отделаться, – ее глаза совсем не изменились, как и сила духа, заключенная в съедаемом болезнью теле. – Ты принес мандарин, – втянув носом воздух, Веснушка все-таки умудрилась улыбнуться. У меня все внутри оборвалось, к горлу подкатил ком. Ну как так, бл*ь? Как так? Ярость потекла по венам, челюсть непроизвольно сжалась, но внешне я держался уверенно и спокойно. Выдержка, закаленная опытом, не подвела.

– Ага, – киваю с натянутой улыбкой, доставая фрукт из кармана. – Но ты его не получишь, пока не выпишешься отсюда.

– Боишься, что я залеплю тебе мандарином в лоб? – ее веки не выдерживают напряжения и обессиленно закрываются. – Хотя, знаешь, именно это я и сделаю.

– Злишься на меня?

– Размечтался, Страйк, – прошептала устало и совсем тихо добавила: – Тебе не повезло, что злость не сжирает раковые клетки. Придется потрудиться.

– Мы победим, Веснушка, – пообещал я и сдержал слово.

Почти.

Часть 1 Без страховки

Глава 1

«Я чувствовал себя обманутым, одураченным и, как ни странно, обворованным. Что именно Веснушка у меня украла, я понял не сразу и даже не через год…»

Май 2015 Москва

Кравцов

Никогда не думал, что однажды меня так жестко перемкнет на девчонке, которую видел пару-тройку раз в жизни. Даже в дурном сне не мог представить, что этой девчонкой окажется та самая несносная Веснушка – любительница привлечь к себе внимание и устроить шоу при помощи одного единственного мандарина.

Может быть, дело вовсе не в ней, а в чертовом мандарине? Хотя кого я обманываю? Ее винтажное нелепое платье и обескураживающая наглость тоже произвели на меня неизгладимое впечатление.

Нет, ну надо же было так вляпаться! Жил себе спокойно, с самооценкой полный порядок, нехватки в женском внимании нет, внешностью Бог не обделил, с финансами все стабильно. Заканчиваю ординатуру, работаю, занимаюсь спортом, в меру начитан. Не олигарх и не мажор, на клубы и шмотки зарабатываю сам. Если бы я встречался со всеми девчонками из тех, что не прочь прокатиться на моем Ягуаре (машина, кстати, подарок отца), мне бы не хватило дней недели для каждой. Поэтому я поступал проще – выбирал одну на неделю или две. Это как пойдет, а потом, охладев или перегорев, переходил к следующей. С последней – Ленкой Свиридовой – продержался целый месяц. Она очень старалась, в койке выкладывалась по полной, не доставала звонками и ничего, кроме моего регулярного участия в секс-забегах, не требовала, да и внешне вполне устаивала. Еще и на красный диплом идет. В общем, мечта, а не девушка. Мне все друзья завидовали. Да и я сам себе, а потом бац и как отрезало.

Резко, мгновенно. Вот Ленка сидит рядом со мной в университетской столовке, нашептывая на ухо, как планирует «развлекать» этой ночью, а я улыбаюсь от уха до уха, ощущая полную готовность к экспериментам. Как вдруг за наш столик, растолкав локтями моих друзей, усаживается смешно одетая блондинка с открытой задорной улыбкой и шальным огнем в зеленых глазах. Смотрит прямо на меня, без капли стеснения и неловкости. Так, словно мы сто лет знакомы, и она пи*дец как рада нашей встрече. Я сначала опешил, а когда блондинка протянула мне мандарин, окончательно завис.

– Привет, Страйк. Помнишь меня?

Конечно, я ее вспомнил. И так уж вышло, что пока вспоминал, Ленка вместе с моими приятелями-однокурсниками переместилась в параллельную реальность. А мы с Веснушкой остались. Это было похоже на гипноз, в который меня погрузили без спроса.

Неудивительно, что диалога у нас не сложилось. Она меня уделала на раз-два, воспользовалась, так сказать, синдромом внезапности. Обозвала занудой, выставила на посмешище и свалила. Я глазом не успел моргнуть, как преобразившаяся Веснушка исчезла из поля зрения, безжалостно выкинув меня во внезапно поблекший шумный мир, где и Лена Свиридова, и мои друзья стали казаться плоскими и неинтересными персонажами из какой-то чужой, не моей истории.

Я чувствовал себя обманутым, одураченным и, как ни странно, обворованным. Что именно Веснушка у меня украла, я понял не сразу и даже не через год… Осознание придет гораздо позже, а сначала было ощущение раздражения, злости и пустоты, а затем откуда-то взялась навязчивая идея доказать причёсанной чудачке без кудрей и веснушек, что она серьёзно ошиблась на мой счет.

Но для этой, мягко говоря, неблагородной цели мне как минимум нужно было ее найти. Что оказалось не такой уж простой задачей. Я знал ее имя, фамилию и даже отчество. Знал, что Матвеева Олеся Игоревна учится в нашем универе и довольно быстро выяснил курс и номер группы. Я (страшно поверить) выучил ее расписание и каждый день приезжал к концу последней пары, надеясь застать врасплох точно так же, как она меня в столовой. В течение недели я приходил минут за пятнадцать до конца занятий и караулил Веснушку в коридоре возле аудитории. Она само собой ни разу не появилась. Может быть, прогуливала или болела, но мне уже стало казаться, что Матвеева специально издевается, хотя откуда ей знать, что я торчу в универе каждый день, с дебильной надеждой всматриваясь в лица хлынувшей в коридор толпы студентов. Я конечно же мог бы остановить кого-то из ребят и спросить, где их однокурсницу черти носят, а еще мог позвонить ее отцу и спросить номер телефона дочери. Это было бы просто и быстро, но не так, как я бы хотел, хотя и сам не до конца осознавал, что именно мне нужно от Веснушки.

Честное слово, так по-идиотски мне себя чувствовать еще не приходилось. Самое главное я прекрасно понимал, что творю какую-то дичь, бесился на себя, зарекался, что сегодня был последний раз, пытался отвлечься другими девчонками, катал их по городу, поил дорогим алкоголем, тащил в свою съёмную квартиру, а на следующий день за пятнадцать минут до конца последней пары уже был на посту.

К началу второй недели я почти отчаялся, но не смирился. Понедельник, вторник – ситуация не изменилась.

Сегодня среда, половина четвертого. Счастливая ватага будущих медиков минут десять как покинула стены универа. Среди них Веснушки, разумеется, нет. Злой, как черт, выхожу на улицу, с досады закуриваю сигарету и, усевшись прямо на ступенях, ищу в телефонном справочнике номер Игоря Матвеева. Поражение надо уметь принимать достойно, но у меня выходит так себе. Моему отцу Матвеев о звонке наверняка доложит, а тот матери, и начнутся вопросы и дурацкие теории.

– Привет, Страйк, – смеющийся голос невозможной и неуловимой Веснушки звучит прямо надо мной.

Сердце совершает опасный кувырок, прежде чем оголтело забиться под ребрами. Я задерживаю дыхание, тщетно пытаясь отключить взбунтовавшиеся эмоции, чтобы презентовать себя, как полноценного брутала, а не мямлю, путающегося в словах.

– Папа не даст тебе мой номер, но я оценила попытку, – легкий шелест одежды, пряный аромат корицы, и она уже сидит рядом.

Практически плечом к плечу, бессовестно заглядывая в мой телефон. Пока я ищу в своем арсенале заготовленный остроумный дерзкий ответ для зарвавшейся пигалицы, Веснушка протягивает мне… нет, не мандарин, а наполовину съеденную шарлотку.

– Хочешь? – спрашивает она, перекидывая светлую копну волос на одно плечо, и до меня доносится новый запах.

Конечно же цитрусовый. Апельсин, грейпфрут и легкие нотки бергамота. Немного странно, что Веснушка пахнет, как ароматическое масло для сауны, но ей подходит. У меня начинает кружиться голова, словно я и правда оказался в разогретой до ста градусов бане. Адски хочется на воздух и с головой нырнуть в холодный бассейн. Мне однозначно нужно остыть.

– Ну и ладно, мне больше достанется, – пожав плечами, девушка с аппетитом вгрызается в свой десерт.

Повернув голову, я смотрю, как она ест. В голове ни одной адекватной мысли, слова застряли в пересохшем горле. У нее пушистые пшеничные ресницы, капризно вздернутый нос и крошечная родинка на щеке. Раньше я ее не замечал. Наверное, из-за веснушек. Куда, кстати, они пропали? С ними мне было гораздо комфортнее, я их почти полюбил за то, что отвлекали внимание на себя.

– Ты… – все-таки мямлю, безбожно буксуя. А она ведь снова проделала тот же трюк, что и в столовой. Появилась, словно из другого измерения, или затащила меня в свое, опять без спроса.

– Я, Страйк, кто же еще, – жуя свою шарлотку, мычит она. – Курить вредно, – сморщившись, указывает на мою сигарету.

– Жить тоже вредно, – бубню в ответ, демонстративно затягиваясь.

– О, ты умеешь говорить, – Веснушка широко улыбается.

Между ее передними зубами застряли крошки, на губах тоже несколько осталось. Мне дико хочется их стряхнуть, но она делает это сама. Вытирает рот салфеткой, в которую был завернут съеденный кусочек пирога, и отворачивается, хлестнув меня по лицу своими волосами. Я инстинктивно втягиваю их аромат и в шоке от собственных реакций резко отстраняюсь. От греха подальше.

Достав из своей объемной сумки бутылку с минералкой, Веснушка предлагает мне первому утолить жажду. Видимо, мое расшатанное состояние легко считывается, иначе откуда столько понимания и сочувствия в зеленых глазах?

– Дашь мне свой телефон? – сделав пару жадных глотков, возвращаю бутылку Веснушке, жалея, что не она пила первой, тогда я мог бы почувствовать ее вку… Блин, Кравцов, завязывай уже. Совсем головой поехал, что за бред?

– Зачем? У тебя свой есть, а я помогаю только тем, кто находится в сложной жизненной ситуации. Прости, но ты к этой категории ни одной ногой.

– Чего? – я ни слова не понял из того, что она только что мне сказала. Черт, ее платье… Оно ужасное. Кукольно-розовое с оборками на рукавах и подоле, а еще голубой бант на талии и заколки-ягодки в волосах, и туфли… Белые лакированные лодочки, устаревшие на десяток лет. Да меня засмеют, если я где-то с ней появлюсь.

– Ты не только зануда, Страйк, но еще и тугодум, – она смеется так заразительно и громко, что спускающиеся по лестнице студенты начинают с любопытством поглядывать в нашу сторону. – Вижу, что помощь тебе действительно нужна, – Веснушка втыкает в меня еще одну шпильку. – Буду спасать, а то от заикания лечить придется, – бесцеремонно вырвав из моих рук мобильник, она с деловитым и жутко довольным видом забивает в контакты свой номер, подписывая себя настоящим именем, а потом зачитывает подробную инструкцию к действию: – Днем не звони мне, я не отвечу. Можешь писать, если вдруг решишь блеснуть красноречием. Предупреждаю, мат и пьяные звонки не приемлю, голые фотки в полный рост тоже не интересуют. Сразу в бан. И больше не выслеживай меня. Я на свободном обучении. Выловить меня здесь очень сложно. Считай, что тебе сказочно повезло.

– А так можно? – в горле как будто что-то булькает. Не знаю, что за хрень такая творится с моим голосом. Она точно решит, что слабоумный. – Ну, на свободном обучении…, – поясняет «слабоумный тугодум». Все правильно. Я бы такой же вывод на ее месте сделал.

– Ну, мне можно все, Страйк, – игриво подмигнув, Веснушка резво вскакивает на ноги и снова собирается сбежать, на этот раз милосердно расщедрившись на прощальный воздушный поцелуй. Я ловлю его в кулак, как патлатый придурок из соплежуйской мелодрамы, приближаю к своему лицу и, раскрыв пальцы, запускаю туда облачко сигаретного дыма. Мой жалкий протест остается не замеченным, потому что Веснушки уже и след простыл.

Идиот, мог бы предложить подвезти ее до дома, как всегда опосля приходит умная мысля. Да я много чего мог предложить и сказать, но поезд ушел, точнее ускакал на невысоких каблучках допотопных туфель. Тем не менее шансы проучить вредную зазнайку выросли в разы. Теперь у меня есть ее номер, и больше не придется ошиваться под дверями аудиторий. Надо только кое-что поправить… Разблокировав потухший экран, я захожу в контакты и переименовываю Олесю на Веснушку. Вот теперь все правильно.

Сбежав по ступеням, приободренный и в приподнятом настроении, бодро вышагиваю на парковку. Прикурив еще одну сигарету, прямиком иду к Ягуару. Горький дым неприятно обжигает легкие. Может, и правда пора бросить курить? Выбрасываю сигарету под ноги и медленно вдыхаю полной грудью. Совсем другое дело!

В воздухе стоит запах весны с примесью выхлопных газов. Небо хмурится, намекая на майский дождь, который вот-вот обрушится на город. Открыв дверцу, я запрыгиваю на сиденье и опускаю крышу. Хочу промокнуть до нитки, а потом забраться в горячую ванну и капнуть в воду пару капель эфирного масла с ароматом апельсина, грейпфрута и бергамота. Правда, сначала его придётся купить…

Олеся

– Аделаида Степановна, так нечестно, вы все время выигрываете, – сокрушенно вздохнув, начинаю аккуратно убирать шахматы в коробку. Старушка в кресле напротив удовлетворенно улыбается, собирая вокруг рта глубокие морщинки. Вот уж кому старческая деменция не грозит. В сто лет любому фору даст хоть в карты, хоть в шахматы.

– Это потому, что ты все время отвлекаешься, деточка, а шахматы требуют внимательности и усидчивости, но я тебя не ругаю. Сама была молодой. Ветер да любовь в голове, – похлопав по накрахмаленной скатерти сморщенными пальцами с безупречным маникюром, Адушка, так я называю свою подопечную за глаза, тяжело поднимается и, опираясь на трость, ковыляет к антикварному бельевому шкафу. Ему, наверное, столько же лет, сколько и хозяйке, или даже больше. Трещины, словно морщины, прорезают лакированные дверцы, петли скрипят, как изношенные суставы, а внутри аккуратными рядами сложены опыт и мудрость.

Удивительно, как предмет мебели порой гармонирует со своим владельцем. Старый Адушкин шкаф, словно сундук со сказками, хранит в себе бесконечное множество захватывающих дух историй. И похоже, сейчас меня ждет еще одна. Я не против, устраиваюсь поудобнее и в предвкушении наблюдаю за аккуратной маленькой старушкой. С виду никогда бы не дала Аделаиде Степановне ее почтенный возраст. В ясном уме, всегда одета как на выход, с прической, накрашенными губами и подведенными бровями, а клюка только в этом году появилась. Она рассказывала, что еще прошлой зимой на лыжах каталась, и у меня нет причин сомневаться в ее словах.

Нащупав в кармане потемневший от времени ключик, Адушка подносит его к заветной скважине и оборачивается с хитрым прищуром:

– Я говорила, что надевала это платье на первое свидание с моим офицером? – она имеет в виду мой сегодняшний наряд, в котором мне на удивление комфортно. Платье и правда сшито словно на меня и выглядит совсем, как новое. А то, что оно из другой эпохи, для меня несомненный плюс. Безумно нравятся мне вещи с историей и люди, умеющие рассказывать истории так, как это делает Адушка.

– С тем, что потом стал полковником? – кивнув, уточняю я.

– Полковником был второй муж, – поправляет Аделаида Степановна, показав на фото в рамке на единственной свободной от пыльных ковров стене. Я предлагала Аделаиде отправить ковры в химчистку, но она наотрез отказалась. Без объяснения причин. – Мы прожили вместе тридцать восемь лет, – продолжает она свой рассказ. – Для кого-то целая жизнь, а для меня, как мгновенье, годы пролетели. Иногда ругались так, что стены дрожали, но я всегда знала, как держать его в кулаке, – боевая офицерская вдова демонстрирует мне сжатый кулак. – Вот он у меня где был.

– А что случилось с первым мужем?

– Погиб в сорок втором, – отвернувшись, горько вздыхает Адушка и снова скрежещет ключом в замочной скважине. – Федор был летчиком, одним из лучших. Настоящий ас, но война, Лесечка, не делит людей на лучших и худших, все гибнут, без разбора. И стар, и млад, и рядовой, и генерал, перед снарядом все равны. Богу-то сверху виднее, кто ему вперед нужнее.

Я молчу и слушаю, не влезая со своим мнением. Где Адушка с сотней лет опыта и мудрости за плечами, а где я, девятнадцатилетняя студентка, которая и жизни-то толком не видела.

– Мы с Федей мало прожили. Если посчитать, то даже года не выйдет. Я горевала по нему, но больше по себе. Живым всегда тяжелее.

– А офицер откуда взялся? – немного запутавшись, любопытствую я.

– А офицера, Лесечка, я любила так, как не любила обоих мужей сразу. И вот это платье я надела на наше с ним первое и последнее свидание, – Адушка поворачивается ко мне с вешалкой, на которой я вижу изумительное белое платье в крупный горох. Длинное, приталенное, с рукавами-фонариками, глубоким декольте, прикрытым кружевами ручной работы, и широким подолом. – Нравится? – лицо старушки светится от нахлынувших воспоминаний, глаза горят, а губы кривятся в задумчивой улыбке. Она даже помолодела, скинув пару десятков лет.

– Очень, – восторженно выдыхаю я. – Оно невероятное, Аделаида Степановна, как из советского журнала мод.

– Я та еще модница была. Не зря же училась на портниху. Мои подруги от зависти локти кусали, но я на заказ так ни одной и не сшила, хотя просили слезно.

– Вы сами шили свои платья? – изумленно открываю рот, не в силах оторвать взгляд от вешалки. Ужасно сильно хочется потрогать ткань, погладить пальцами кружева, ощутить, как шуршит подол при ходьбе.

– Сама, больше никто так не умел, – приосанившись, горделиво отвечает Адушка. – Примеришь? Тебе должно быть в пору, но сразу предупрежу, что оно только для особенного мужчины. Счастливое платье, Лесечка. Бери не пожалеешь, – щедро предлагает Ада, заставив меня покраснеть от смущения.

– Я не могу… не удобно. Вы и так мне на прошлой неделе подарили платье, – провожу ладонями по коленям, разглаживая складки на розовом подоле. – Я в нем сегодня такой фурор произвела, все прохожие оглядывались.

– Бери, говорят, – бурчит Аделаида Степановна, зыркнув на меня грозным взглядом. – Ишь какая гордая. Не может она.

Прогрохотав тростью, женщина приблизилась ко мне и всучила в руки счастливое платье, а потом погрохотала обратно к шкафу, распахнула шире и, покряхтев, нагнулась к нижним полкам, а я аж зажмурилась от удовольствия, вцепившись в наряд обеими руками. Ну как тут отказать? Особенно, если очень сильно хочется прямо сейчас нарядиться и покружиться вокруг себя.

– И туфли еще возьмешь, и сумочку, и брошь где-то была. Мамина с орхидеей, – перечисляет Адушка, доставая одну коробку за другой.

У меня голова кругом идет, когда мы начинаем рассматривать, что в них припрятано. Глаза разбегаются, словно передо мной сокровища рассыпали, а это и есть сокровища. В те года немногие могли себе позволить подобное изобилие.

– Не хочешь носить, выкини или в музей сдай. Мне, старухе, все это барахло хранить не за чем, – время от времени бормочет под нос Аделаида Степановна.

– Какая же вы старуха…

– И не льсти, Олеська, выгоню, – грозит Адушка, а сама улыбается, глядя, как я бережно перебираю в пальцах бусы из белого стекляруса. – Подумаешь, другую девчонку пришлют за старухой присматривать. Она уж точно разберется, куда мое богатство выгодно пристроить. А вот и брошь. Серебряная, – в мою ладонь ложится украшение тонкой ручной работы. Красивое, глаз не оторвать. Настоящее произведение искусства. Каждый лепесток вырезан со скрупулёзной точностью и голубые капельки росы совсем, как настоящие. – Да не бойся ты. Стекло это. Я еще не совсем из ума выжила, чтобы драгоценности разбазаривать. Брошь отец мой делал. Он у меня ювелиром был потомственным. Руки золотые, а сердце больное. Умер рано, я в школу только пошла. Мать белугой ревела, а потом попрятала все его подарки, я вот сохранила. Тебе отдам, может сгодится.

– Я ничего не возьму, если про своего офицера не расскажете, – положив брошь в коробочку, упрямо трясу головой. – Даже не уговаривайте, и угрозы ваши не сработают. А еще я чай вам заварю с мятными пряниками. Будете?

– Ну что с тобой делать, любопытная стрекоза? Неси свой чай, а потом так и быть расскажу тебе про моего Ганса, – беззлобно ворчит Адушка, откидываясь на спинку кресла и устремляя взгляд в окно, за которым разыгралась первая майская гроза.

Упругие струи дождя без устали барабанят в дребезжащее стекло, создавая особенный уют в небольшой комнатке с тусклым желтым светом, пестрыми коврами и черно-белыми фотографиями на стенах. Я расставляю на столике фарфоровые чашки из ленинградского сервиза, сохранившегося почти не тронутым с советских времен, незаметно двигаю блюдце с пряниками поближе к хозяйке квартиры. Свежие, мягкие, ароматные. Аделаида Степановна еще в первую встречу предупредила, чтобы я не вздумала покупать имбирные, шоколадные и с прочей начинкой. Только мятные и точка. Как тут было не запомнить. С суровой и боевой Адушкой шутки плохи. До меня от нее отказались пятеро соцработников и одна наша девчонка из благотворительной программы универа. Пришлось мне принять огонь на себя и пытаться искать общий язык со сложной сварливой старушкой. Мы с ней не сразу с поладили, сложно человеку в таком возрасте, прожившему в одиночестве много лет, посторонних людей в свой дом пускать, даже под предлогом помощи. Но нельзя человеку стареть в одиночестве, сердце черствеет. Да и надо то было всего ничего. Немного терпения, внимания и участия проявить. Не прошло и двух недель, как недоверчивая бабулька оттаяла. Я теперь к ней, как к родной, иду, а она мне, как родной, радуется.

– Познакомились мы, Лесечка, на свадьбе, в мае сорокового. Я девчонка совсем, семнадцать лет, а ему уже хорошо так за двадцать. Невеста Арина Воронова моей соседкой была, а он, значит, жених. Вот так мы с Гансом и встретились. Как взглянули друг на друга, так и полюбились. Он за всю свадьбу на невесту и десяти раз не посмотрел, с меня глаз своих черных, окаянных не сводил. Я, дура глупая, и растаяла. Красивый, статный, плечи, как у богатыря, и улыбка, как у кота мартовского. Как тут голову не потерять? – Аделаида Степановна замолкает на самом интересном, хитро посматривает на меня, наблюдая за реакцией. Неторопливо макает в чай мятный пряник, откусывает, тщательно разжёвывает, чаем запивает…

– Адушка Степановна, а дальше что? – заерзав от нетерпения, спрашиваю я. – Почему Ганс-то? Немец что ли?

– Ганс Леманн. Чистокровный немец, – кивает старушка, а потом начинает говорить, заставив меня забыть о времени и бушующей непогоде за окном. – Он в Москву учиться приехал, заканчивал последний курс, хотел здесь обустроиться, семьей решил обзавестись, корни пустить, а я ему как снег на голову прямо на свадьбе свалилась. Адушка…, так он меня и называл. Ласково так, что душа пела. Мы тайком с ним по закоулкам встречались. Скрывались ото всех, маялись, страдали. Ганс с Ариной разводиться собирался, опостылела она ему. И развелся бы, да не успел. Война нагрянула. В августе сорок первого его в Германию выслали, а я осталась, – Аделаида Степановна горестно вздыхает, протирая платком повлажневшие глаза. – Платье, что у тебя в руках, я два раза всего надела. Первый, когда мы с ним о свидании сговорились, а второй, когда на поезд его провожала. Арине он не сказал, что уезжает, а при проводнице меня женой называл, я и была ему женой по сердцу и душе. Мы на перроне, как дети, плакали, обнимались до хруста костей, целовались, пока дыхания хватало. Ганс писать мне обещал, но какие тогда письма могли быть? Он для наших враг, фашист, а я русская. Выжить бы и с голоду не умереть и то счастье.

– И вы так больше никогда не встретились? – любопытствую с замиранием сердца. Так растрогалась, что у самой глаза на мокром месте.

– Никогда, – качает головой Адушка. – Ни одной весточки с тех пор. Погиб, наверное, как многие в ту страшную войну. Офицер же, воевать поди отправили. Я тогда для себя решила, Лесечка, что раз не судьба нам, значит, дальше надо жить.

– Но не забыли его?

– Не забыла, – всхлипывает грозная боевая вдова полковника. Слезы катятся по напудренным щекам, и я вместе с ней рыдаю. – Увез немецкий офицер мое сердце в фашистскую Германию, да там и похоронил где-то рядом с собой. Я и живу так долго, Лесечка, оттого, что болеть больше нечему. Окаменела словно изнутри, но ты меня жалеть не вздумай. Я хорошую жизнь прожила и мужей своих уважала и ценила, виду ни разу не подала, что они мне не любы. Все у меня было, и любовь, и счастье, и война, и голод, и победа, и мир успела посмотреть, и людей достойных на своем веку встретила. Деток только Бог не дал, а в остальном грех жаловаться.

– А может быть, он выжил? Вдруг какие-то письма сохранились…

– Не может и не вдруг. Мы с Гансом в другом мире встретимся, а в этом я его отпустила, – отрезает категоричным тоном Аделаида Степановна. – Скажи-ка мне лучше, как французский Мартын твой поживает?

– На личном фронте без изменений, – уклоняюсь от прямого ответа. К сожалению, моя любовная история куда банальнее только что услышанной. Виктор Мартен действительно француз по отцу и по совместительству мой куратор в благотворительном фонде «Содействие», куда я вступила в качестве волонтера три года назад. Два из них тайно сохла по высокому знойному красавчику куратору, но, когда чудо случилось и Вик обратил на меня свое внимание, я слегка растерялась. Реальность не совпала с моими розовыми мечтами, разочаровав по всем направлениям. После того, как мы переспали, Виктор заявил, что не готов к серьезным отношениям, но не против иногда «отдохнуть» вместе, без обязательств и претензий. Возможно, его напугала моя девственность, и он решил, что я теперь непременно потребую от него поход в ЗАГС, а может, просто не хочет ограничивать свою свободу одной девушкой. Впрочем, это даже к лучшему. Я благодарна Виктору, что избавил меня от иллюзий еще на старте, потом было бы больнее и обиднее.

– Даже не вздумай мое платье на свидание с лягушатником надевать, – снова ворчит Адушка. Мягко улыбаюсь старушке, думая о том, что Вик бы даже иногда «отдыхать» со мной расхотел, если бы я явилась на встречу в наряде Аделаиды Степановны. – Прибереги его для кого-то стоящего, – доверительным шепотом добавляет пожилая женщина.

– Приберегу, – обещаю я, в глубине души очень сомневаясь, что этот «стоящий» когда-нибудь появится.

В общежитие я возвращаюсь с большим пакетом и блуждающей улыбкой на губах. На душе и грустно, и одновременно светло. Хочется взять блокнот и быстрее записать всё, пока не забыла. Ох и офицер, ну и Адушка. Вот это история бы вышла! На разрыв сердца. Кино можно смело снимать. Как же сильно надо любить, чтобы больше восьмидесяти лет помнить? Как Адушка сказала? «Похоронил мое сердце рядом с собой». Я чуть слезами не умылась. И больно, и завидно, и страшно. Такая любовь не каждому дана, для нее смелость и характер нужны. Слабый человек не вынесет, сломается, а я бы смогла. Точно бы смогла, лишь бы взаимно, по-настоящему.

Убрав подарки в шифоньер, аккуратно снимаю промокшее платье и вешаю его на плечики, и цепляю крючком за дверцу. Туфли ставлю в тумбочку, они, как ни странно, сухие. Варька, моя соседка по комнате, снова ночует у своего парня, и я могу спокойно растянуться на своей кровати в одном нижнем белье. Закрыв глаза, закидываю руки за голову и под аккомпанемент затихающего дождя снова и снова прокручиваю в памяти услышанную историю. Горько-сладкое послевкусие настолько осязаемое, что даже вечерний кофе приходится отменить, и я впервые за долгое время не планирую список своих дел на завтра, остаюсь в настоящем моменте, в вечернем сумраке, обласканном выскользнувшей из-за туч луной. В груди кипит и плачет, и снова мечтать хочется, но уже не о своем красавце кураторе. Сигнал доставленного сообщения нарушает мою ночную меланхолию, и я лениво тянусь за телефоном.

Неизвестный номер: Мне нравились твои веснушки. Куда дела?

Черт, Страйк. Совсем про него забыла. Вот идиот, неужели ничего умнее придумать не мог? Прицепился же на мою голову. Хотя, если взглянуть на него объективно, он очень даже ничего, и это еще скоромно сказано. Кравцов из породы мужиков, которым нет нужды заморачиваться поиском девушки для разового «отдыха», они сами под него штабелями ложатся, а потом, наверняка, добавки просят. У Страйка еще в подростковом возрасте был «кобелиный» взгляд, из-за которого от моих метких попаданий пострадали две официантки. Он мне, кстати, жутко не нравился. Высокомерный, тщеславный говнюк. Сейчас Кравцов точно такой же, совсем не изменился, но отстреливать его девок желание отпало. Мне немного льстит, что я) наконец-то привлекла его внимание, и самую чуточку любопытно, чем может закончиться наше общение, если, конечно, я ему отвечу. Страйк – точно не тот «стоящий» парень, о котором толковала Адушка, а еще один любитель свободных отношений мне не нужен. Виктор в этом плане гораздо удобнее и безопаснее. К тому же Вик моложе Страйка лет на пять, а значит, не так безнадежен. С другой стороны, я никому ничего не должна. Виктор сам предложил «без обязательств». Мне девятнадцать – это возраст, когда можно и нужно совершать ошибки, набивать шишки и творить всякие глупости. Потом можно просто не успеть…

Тяжело вздохнув, я на свой страх и риск все-таки записываю номер Кравцова в контакты.

Я: Веснушки сами кончились. Насчет «нравились» не верю. Помню, как ты брезгливо морщился и нос воротил каждый раз, когда меня видел.

Страйк: Тебе показалось, Веснушка. Ты была очень милым ребенком. Просто я тогда выбирал девушек постарше, а избалованные малявки самую малость раздражали.

Я: Ты безнадежен, Страйк. Доброй ночи, – пишу, а сама улыбаюсь от уха от уха.

Страйк: Подожди. Вторую попытку можно?

Я: С чего бы?

Страйк: Ты не шутила про прыжки с парашютом?

Я: Нет, а ты решил попробовать?

Страйк: Честно? Мне слабо. А ты смелая. Если не против, я хотел бы посмотреть, как ты прыгаешь.

Я: Ты меня даже не разглядишь, Страйк. Это провальная вторая попытка.

Страйк: Третью можно?

Я: Валяй. Я сегодня добрая.

Страйк: У меня вторую неделю бессонница. И все из-за тебя.

Я: Мне тебя пожалеть? Ты же врач, выпиши себе снотворное.

Страйк: Лучше пожалеть. Так меньше вреда для здоровья. Мне, чтобы работать, ясная выспавшаяся голова нужна. Ты, вообще, в курсе, что я людей лечу?

Я: Уже? А я думала, что ты до сих пор утки из-под больных выносишь и перевязками занимаешься, – быстро строчу я, высунув от усердия язык.

Страйк: Я ординатуру заканчиваю через месяц, и третий год работаю в онкологическом отделении. Пока в должности помощника хирурга, жду перевод с повышением, – исчерпывающе отвечает Кравцов после непродолжительной заминки, и я тоже на время подвисаю. Неудачная шутка получилась, но он сам виноват.

Я: Серьезный выбор. В онкологии врачи выгорают быстрее, чем где-либо, – спешно реабилитируюсь я.

Страйк: Так я уже начинаю тебе нравиться? – он добавляет подмигивающий смайл и сердечко. Боже, сколько лет этому горе-ординатору? Интересно, он со своими пациентами такой же? Или это только мне повезло непонятно за что?

Я: Скажем так, третья попытка дала надежду на то, что четвертая не провалится.

Страйк: Лесь, может я что-то пишу не так, но клянусь, что впервые так долго переписываюсь. Я в этом полный ноль. Научи, исправлюсь.

Я: Кто тебе разрешил сокращать мое имя? Ты меня удивил, Кравцов. Считала, что у тебя опыта немного побольше, чем полный ноль.

Страйк: С опытом все нормально, ОЛЕСЯ. Кстати, ты знаешь, что мы тезки?

Я: Тебя Олесь зовут?

Страйк: (смеющийся смайл) Твое имя происходит от древнегреческого Александра, что означает защитница. Не благодари.

Я: Ты это только что загуглил?

Страйк: Нет, мою старшую сестру звали Олеся. Ее крестили, как Александру.

Я: Звали?

Страйк: Она умерла. Давно.

Я: Похоже, на этот раз я постоянно пишу что-то не то. Прости, не знала…, – внутри появляется щемящее чувство. Неловкость, растерянность, глубокое сочувствие. Почему мои родители никогда не говорили, что у Кравцовых была дочь? Они не могли об этом не знать.

Страйк: Мы об этом не распространяемся, – с тяжёлым сердцем я читаю ответ на свой мысленный вопрос.

Я: Что случилось? Можешь не отвечать…

Страйк: Давай закроем тему, – просит Кравцов, и мне становится еще больше не по себе.

Я: Мне правда неловко, – признаюсь открыто и абсолютно искренне.

Страйк: Все нормально. Чем занимаешься? – он к счастью меняет тему, и я с облегчением выдыхаю.

Я: Валяюсь в кровати и переписываюсь с очень странным парнем.

Страйк: Может, прогуляемся? Странный парень приедет в любое место. Только свисни.

Я: Свисток потеряла… – бросаю взгляд на часы. Половина одиннадцатого. – Почти ночь. Кравцов, ты ненормальный?

Страйк: Не поверишь, сам каждый день задаю себе этот вопрос. Тогда завтра?

Я: Завтра не получится, буду занята до вечера.

Страйк: А когда ты не будешь занята до вечера?

Я: Ты подозрительно настойчив. Мне надо волноваться?

Страйк: Очень хочу, чтобы ты волновалась из-за меня, ОЛЕСЯ.

Я: Какой-то дешевый подкат, Кравцов, и вовсе необязательно мое имя писать заглавными буквами. Давай на сегодня закончим. Устала дико, глаза слипаются, пальцы не слушаются. Доброй ночи и крепкого здорового сна.

Страйк: Спасибо, буду спать, как младенец. Напишу завтра, Веснушка.

Я вряд ли отвечу, – ухмыляюсь про себя и прячу телефон под подушку. Закрыв глаза, по привычке пытаюсь воссоздать в памяти лицо своего парня, но воображение на этот раз вероломно дает сбой, и вместо сероглазого шатена, по которому одержимо сохну больше двух лет, я вижу самодовольную наглую физиономию Кравцова с заносчивой ухмылкой и похабным взглядом черных глаз. И снова меня охватывает этот странный мандраж, как во время переписки. Глупая улыбка растягивает губы, в животе предательски теплеет. Стыдно признаться, но в нем есть что-то такое… Не, так не пойдет!

Прочь из моих мыслей, Страйк!

Брысь, я сказала!

Ну, пожалуйста…

Ладно, хрен с тобой. Оставайся. Все равно ты никогда не узнаешь, что я с тобой творила этой ночью. В своих фантазиях, разумеется.

Глава 2

Кравцов

– Слушай, я для кого этот центр развивал? Столько лет и сил угробил? Ты хоть понимаешь, кто наши пациенты? И какие деньги ты можешь там зарабатывать? На кой хрен ты в онкологию поперся? Хирурга, бл*ь, гинеколога в нашей семье еще не было. Выделиться решил? Тебя пока до серьёзных операций допустят, поседеть успеешь, а тут все уже готово. Приходи и работай, – лютует отец, меряя шагами гостиную. Мама только за сердце хватается, вжавшись в спинку белоснежного кожаного дивана. Ничего нового. Как Кравцов-старший беснуется, остальным только по углам прятаться остается.

– Пап, давай не начинай. Тебе о моем решении давно было сказано. Я еще и в аспирантуру пойду, а ты дальше силикон в сиськи и задницы закачивай и панику не разводи на пустом месте, – мне каким-то чудом удается не сорваться и выдержать спокойный уверенный тон.

Вот тебе и отцовская гордость, и поддержка. Зашибись у нас семейка. Мать всю жизнь в анестезиологах продержал, хотя она могла покруче карьеру построить, но нет, Сереже надо помогать, а Сережа хрен на нее забил. Живет на две семьи и в ус не дует. Главное, все в курсе, включая законную жену, но делают вид, что это норма в современном обществе.

– Ир, ты посмотри на этого идиота, – изрыгает отец гром и молнии, а на деле впустую сотрясает воздух. – Ученую степень он захотел. Напомнить, кто тебя содержал, за учебу платил, пока ты по клубам и бабам шарился? А теперь самостоятельный стал? Не припозднился, Саш? Я в твои двадцать семь частный медицинский центр уже открыл, дом этот отстроил, дерево посадил и сына родил, а ты до сих пор на папкиной машине ездишь, герой.

– Сам родил или помог кто? – потерев переносицу, остужаю отца ледяным взглядом. К подобным выбросам «праведного негодования» родителя мне не привыкать. Манера воспитания у него такая, как котёнка в каждый угол носом тыкать и попрекать. Если в рот ему не смотришь и не киваешь, значит, дурак. Дед дома в семье такой же бешеный был, зато в клинике психиатрии Корсакова его запомнили как исключительно внимательного психиатра. Яблоко от яблони, как говорится, но я надеюсь, что подальше упал.

– Сереж, ну пусть Саша попробует…, – пугливо мяукает мама с дивана. Заступница, блин, выискалась.

– А ты вообще рот закрой, пока я с сыном разговариваю. Это ты из него недомужика вырастила, пока я на вас всех пахал, – как и ожидалось, матери тоже щедро «прилетает».

– Мать не трогай, – уже по привычке принимаю мамину сторону, встаю между ними, загораживая собой. – Она ни дня без работы не просидела. Меня и в декрете левые тетки няньчили, пока она тебе в задницу дула. Но ты и при таком присмотре умудрялся пациенток и медсестер над своим столом нагибать.

– Саша, ты как с отцом… – ошарашенно шепчет мама.

Вот и жалко ее, и встряхнуть иногда хочется, да только бестолку все. Они оба, как в броне, дальше которой видеть ничего не хотят.

– Воспитали сынка на свою голову! – побагровев, рявкает отец, а у самого глаза трусливо бегают. Правда она такая, слушать тяжело, а опровергнуть аргументов не придумал еще. Остается только на оскорбления переходить, да кулаками махать.

– Уж какой есть. Не устраиваю, пусть Юлька твоя нового родит. Может, успеешь еще воспитать, а я как-нибудь сам, – высказавшись, с чувством неимоверного удовлетворения толкаю стеклянную дверь на террасу и выхожу из смердящей лицемерием гостиной.

Закуриваю, упираясь локтями на перила, смотрю на цветущий сад. Денек изумительный выдался, на небе ни облачка, солнце жарит, соловьи поют, сирень и жасмин благоухают. Если бы один старый мудак настроение не подпортил, в Завидное бы с друзьями на шашлык рванули, а теперь никакого желания. Понесло же идиота в выходной предков навестить. Вместо душевных семейных посиделок дерьма ведро вылили, стою, обтекаю, видом, сука, любуюсь. Сквозь трели птиц и шелест листвы слушаю доносящиеся из дома вопли отца и рыдания матери. Классно отдыхаю, всем на зависть.

Минут через пять маме все-таки удается его угомонить, и он как обычно ее парламентёром отправляет, разгребать все, что наворотил.

– Саш, ты не сердись на него. Сережа не со зла. У него неделя сложная выдалась. Зашивается. Игорь в отпуске, а весной наплыв клиентов. Кому грудь, кому талию. Время такое. Купальный сезон на носу, – чуть осипшим от слез голосом заступается она за своего кобеля. – Он отойдет, знаешь же. Я горжусь тобой очень. Правда, горжусь, – последние фразы шепотом, чтобы отец не услышал.

– Знаю, мам, – ухмыляюсь с горечью, выпуская в сад струйку дыма. – Поеду к себе, наверное. Звони, если на него опять накатит. Приеду, разберусь. И прекрати уже стелиться перед ним. Смотреть не могу, как он ноги об тебя вытирает, до дыр уже стер.

– Я не стелюсь, Саш, – оскорбляется мать, а я вспоминаю седину в ее волосах и до ломоты в кулаках хочу прибить одного стареющего козла. – У твоего отца не всегда был тяжелый характер. Это он после Олеси озлобился, а до этого хорошо же жили.

– Да не жили вы хорошо. Мне-то хоть не ври. Хочешь, я тебя заберу? – поддавшись порыву, предлагаю я. – У меня две комнаты, сам домой только спать прихожу, отдохнешь, развеешься, себя в порядок приведешь, и отец, может, одумается, соскучится.

– Не могу я без него, сынок, – обняв меня со спины, говорит она то, что я и так знаю. – И тебе обузой быть не хочу. Ты молодой еще, не понимаешь много. Твой отец знаешь какой бывает… Редко, правда, но лучше так, чем одной.

– Подумай хорошо, мам, – настаиваю я. – Мое предложение бессрочное. В любое время. И ты не одна, я у тебя есть.

– Спасибо, милый, – поцеловав меня в плечо, всхлипывает мать. – А отец… он ведь тоже без меня не выживет. Я это точно знаю. Поэтому и терплю.

– Странные вы, родители, – тяжело вздыхаю я. – Но других уже не будет. Поэтому и терплю.

– Язвишь, – слышу ее улыбку и немного расслабляюсь. – Останься на ужин. Матвеевы придут. Игорь барбекю приготовит, я плов сделаю.

– Одни придут? – ощутив предательский толчок в груди, интересуюсь чуть севшим голосом.

Веснушка, зараза бесячая, второй день подряд меня игнорирует. Ни трубку не берет, ни на сообщения не отвечает. Или цену набивает, или я не такой уж охеренный, как заверяли мои бывшие.

– Вроде одни, – растерянно отвечает мать. – Отец остальных друзей всех распугал, а Игорь держится, потому что деваться некуда. Работают вместе.

– Понятно, – разочарованно говорю я. – Нет, все-таки поеду, а вы тут сами.

– Зря, хорошо бы посидели. Ночевать бы остался, в бане попарился. Ты когда в своей комнате спал в последний раз?

– В прошлый новый год, когда вы с отцом в Европу гоняли, – припоминаю я, невольно улыбаясь. Отметили мы с друзьями тогда на славу. Полдома разнесли, еле успели к приезду родителей все следы замести. – Извини, мам, телефон, – почувствовав вибрацию мобильника в кармане джинсов, оборачиваюсь и показываю взглядом на дверь. Мама понимающе кивает и выходит с террасы.

Друзья, наверное, меня потеряли. Договаривались в пять в Глобусе закупаться, а сейчас уже шестой час. Тяжело вздохнув, готовлюсь отбиваться и, не взглянув на экран, отвечаю на звонок.

– Как твоя бессонница, Кравцов? Не разбудила? – жизнерадостно щебечет в динамике мелодичный голосок Веснушки.

Ну ни хрена себе, а я уже в утиль себя списывать собрался. Решил, что хватку потерял и харизму где-то пропил. А нет, рано еще список женских имен прорежать. Совсем скоро новое добавится.

– Да, нет. В магазине стою, свисток тебе выбираю, – сегодня у меня с голосом полный порядок. То ли переписка помогла, то ли на отце натренировался. – А ты, смотрю, свой нашла. Свистнешь или все-таки геолокацию скинешь?

– А если я поболтать? – спрашивает Веснушка сквозь смех. Рассмешить получилось, осталось очаровать и соблазнить. А жизнь-то налаживается, и вечер обещает быть не совсем пропащим.

– Болтай, – благосклонно разрешаю я. – Минут пять у меня есть.

– Я тут слышала краем уха, что мои к твоим в гости собрались… – начинает она издалека.

– Есть такое дело, – слегка напрягаюсь я.

– Ты же про меня ничего лишнего не сболтнул?

– Смеешься, Олесь? – да она охренела. Нашла, блин, сплетника. – Ты со своими много чем делишься?

– Ну мало ли…

– Что значит мало ли?

– Ты сегодня какой-то злой, – тоном миротворца замечает Матвеева. – Случилось что?

– Ага, – киваю я. – Ты случилась.

– И как? Тяжелый случай?

– Неоперабельный, – скорбно выдыхаю.

– Ладно, уговорил, – хохочет Олеся. – Лови геолокацию, а то помрешь еще, а мне живи с этим грузом.

Я не верю своим ушам, а потом и глазам. Она действительно отправляет свое местоположение. От меня до нее гугл-карты рисуют тридцать минут езды. И даже пробок нет. Для вечера субботы – это фантастическое везение. Мне однозначно сегодня прет. Скандал с отцом мгновенно забыт, не попрощавшись с родителями, почти вприпрыжку несусь к машине, опасаясь, что, если не поспешу, Олеся передумает. С нее станется. Шальная на всю голову.

Выехав за территорию коттеджного поселка, запоздало вспоминаю, что сгоряча хотел вернуть отцу ключи от Ягуара. Хорошо, что удержался. Хрен ему. Это моральная компенсация за безрадостные детство и юность. Через пару минут я уже мчусь по МКАДу, пытаясь придумать, куда поведу Веснушку. Как назло, в голову ничего оригинального не идет. Ресторан – банально, в парк – скучно, к себе – рано. Пока гадаю, перебирая варианты, она снова звонит.

– Буду у тебя через тринадцать минут, – отчитываюсь я.

– Я как раз в кофейне кекс доедаю, а мы, вообще, куда пойдем или поедем? – уточняет она, судя по звукам, не переставая жевать.

– Меня друзья в Завидном ждут, – выдаю, как на духу. Пошлет, так пошлет, сама пусть тогда программу развлечений выбирает. – Мы там шале у озера на сутки сняли. Баня, купель, шашлык, места красивые.

– Знаю, была там, – беспечно отзывается Олеся. – Раз друзья ждут, надо ехать.

– Ты не против?

– Нет, – в ее голосе слышится удивление. – Или вы там проституток планировали?

– Спятила? Стал бы я тебя звать.

– Ну кто тебя знает, – усмехнувшись, тянет Олеся. – В наше время ничему удивляться нельзя.

– Ты же услышала, что мы на сутки едем? – уточняю на всякий случай. – То есть с ночёвкой.

– Я не глухая, Саш. С ночевкой, так с ночевкой. Я давно на природе не была, подышу свежим воздухом, высплюсь, утром птичек послушаю. Ты, кстати, не храпишь?

– Нет, – обескураженно отзываюсь я. – Ты со мной спать собралась?

– А там кровати свободные есть?

– Нет, – теперь я в полном ступоре. Она прикалывается или всерьез?

– Значит, с тобой придется спать, – невозмутимо заявляет Веснушка. – Да не бойся, Кравцов, насиловать не буду. Я девушка порядочная, – снова смеется и сбрасывает вызов.

Все-таки угодив в стихийную пробку, я паркуюсь у кофейни с опозданием на десять минут. «Порядочная девушка» ждет меня на тротуаре в короткой юбке, босоножках на высоченной платформе и в топе с надписью: «Дам подержать за 100$». Не выше, не ниже, а через всю грудь. И, похоже, лифчика под топом нет. Трындец, она точно издевается. Заглушив двигатель, ошалело пялюсь на нее минуты две или больше, прохожие головы сворачивают, кто-то даже проверяет бумажник на наличие долларов, а она, стоит как ни в чем не бывало, улыбается, жвачку жует. На одном плече рюкзачок, на сгибе локтя джинсовый пиджак и боевой раскрас на лице а-ля Клеопатра со стрелками до висков и красной помадой.

Может, уехать, пока не поздно? – приходит здравая мысль. Чую, добром все это не кончится. Она мне уже мозг взорвала. Страшно представить, что дальше будет. Но в итоге любопытство и азарт берут верх над здравым смыслом. Да и отступать я не привык, тем более добыча сама в руки идет.

Опустив стекло, я сигналю заждавшейся девчонке в образе сексуальной фантазии дальнобойщика. Отыскав меня взглядом, Олеся расплывается в широченной белозубой улыбке, приветственно машет и легкой, несмотря на внешне тяжелую обувь, легкой походкой направляется в мою сторону. Два парня азиатской внешности свистят ей вслед, бабулька с лысой собачкой под мышкой осуждающе качает головой, и только один остановившийся посреди тротуара мужик обращает внимание на меня и, подняв руку, показывает «класс», оттопырив вверх большой палец. Кивнув мужику, я переключаюсь на покачивающуюся при ходьбе надпись на груди Веснушки, мысленно гадая, как она додумалась не только купить эту похабщину, но еще и надеть, и выйти в люди.

– Мои глаза выше, Саш, – остановившись перед машиной, смеющимся голосом напоминает Олеся. Мда, глаза и правда выше, но эта провокационная надпись и то, что под ней, нехило меня завели, а еще ноги у нее бесконечные и талия такая, что ладонями можно обхватить. Руки чешутся проверить последнее предположение и заодно забраться под широкий, но короткий топ. Там размер второй, не меньше. Самое то. В яблочко, как говорится. За сто баксов можно подержать? Да без проблем. Я парень не жадный.

– Ягуар, еще и желтый. Для съёма девчонок – беспроигрышный вариант, – Олеся продолжает меня безжалостно троллить, а я достаю из бардачка зеленую сотенную купюру и с нахальной улыбкой протягиваю в окно.

– Сто баксов за «подержать», – ухмыляюсь, откровенно уставившись на высокую грудь Олеси. Она не теряется, с деловым видом берет сотню и, проверив на свету водные знаки, по-хозяйски убирает в карман короткой юбки. – Спасибо за взнос на приют для бездомных животных, – Веснушка хлопает по карману. – Шестой за сегодня, – добавляет хвастливым тоном.

– Шутишь? – я вопросительно вскидываю бровь.

– Нет, я сама серьезность, – Леся смеется, отрицательно качая головой, и, отогнув краешек кармана, демонстрирует сложенные купюры. Моя сотня там точно не единственная. Я раздражённо хмурюсь, начиная догадываться, что меня развели, как последнего лоха. – Не переживай, Саш. «Подержать» сейчас устрою. Не при всех же, – заговорщически подмигивает Олеся и, резво обогнув Ягуар, забирается на соседнее сиденье. – Ну, вот теперь мы одни, – она снова одаривает обезоруживающей улыбкой.

– Одни, – киваю я, выжидающе глядя в мшисто-зеленые глаза, чуть ли не потирая руки в предвкушении.

Мой взгляд предательски сползает на ее губы. Они обычные, не идеальной кукольной формы, но с красной помадой оказывают на меня какое-то парадоксальное воздействие. Терпеть не могу целовать накрашенные губы, но Олеськины, несмотря на обильность покрытия, не отталкивают, а напротив, вызывают грязные и пошлые фантазии на ее счет. Отрицать бессмысленно – Веснушка меня возбуждает, не до потери пульса, срыва башки и звона в яйцах, но до вполне ощутимого дискомфорта в джинсах.

– Глаза закрой, – требует девушка-загадка.

– Так нечестно, – возмущаюсь я.

– Почему нечестно? Про «посмотреть» речи нет, – пожимает плечами Олеся. Так и есть, даже придраться не к чему. – Закрой глаза и протяни мне ладони, – повторяет она с дополнением. – Или я верну тебе сотню.

Делать нечего. Приходится играть по ее правилам. С тяжелым вздохом я жмурю веки, ощущая себя полным кретином, и вытягиваю вперед обе растопыренные пятерни, готовые ухватится за уверенные «двойки» под топом Олеси. Ну хоть так, как крот, наощупь, а детали можно и дофантазировать.

– Какой послушный доктор, – посмеивается Олеся.

Понятия не имею, что на уме у этой сумасшедшей, но минуту, как минимум, она ничего не делает и не двигается. Я слышу ее ровное дыхание, дышу цитрусовым ароматом, мгновенно пропитавшим салон моего автомобиля, и жду сам не зная чего. Внезапно раздается какое-то шуршание, и по ошибке я воспринимаю звук за шелест одежды, но уже через считанные секунды горько разочаровываюсь.

– А вот и награда для героя, – взяв меня за запястья, Олеся уверенно разворачивает мои ладони так, чтобы в них могло что-то поместиться, и это что-то вовсе не упругая голая двойка…, а две апельсиновые карамельки в бумажных фантиках.

– Это какой-то прикол? – праведно гневаюсь на веселящуюся шарлатанку.

– Неа. Все честно, без подставы, – утверждает Олеся, наблюдая, как я раздражённо бросаю карамель в бардачок. – Зря, конфеты вкусные. Кстати, присмотрись внимательнее. Видишь рядом со знаком бакса две конфетки? – Бессовестная манипуляторша растягивает ткань на топе, проводя пальцами по танцующим буквам. В горле резко пересыхает, горячая пульсация в паху усиливается, принимая болезненный оттенок. Конфетки есть, Олеся не соврала, но смотрю я на выступающие через ткань вершинки сосков, умирая от желания попробовать именно их, а не дурацкие карамельки.

– Вижу, на бабочек больше похожи, – отвечаю низким тоном, выдавшем меня с потрохами. – Так и напрашиваются, чтобы их поймали. Могу зубами, если руками нельзя. Только скажи.

Но Олеся ничего не говорит, внезапно растеряв свое язвительное остроумие. Мы застываем в сантиметрах друг от друга, и за мгновенье атмосфера в салоне раскаляется до температуры кипения. Воздух становится густым и вязким, спираль напряжения раскручивается по нарастающей, пока не начинает опасно искрить. Мы встречаемся взглядами, одновременно делая глубокий жадный вдох, первый за прошедшую минуту. Она приоткрывает губы, взволнованно сгрызая с них помаду, забавно хмурится, рассматривая меня с каким-то новым обескураженным выражением, и больше не улыбается от уха до уха, а скорее, выглядит испуганной и растерянной. До скрежета зубов наивной и невинной. И этот ее непосредственный открытый взгляд отрезвляет меня быстрее, чем ушат с ледяной водой. Я вспоминаю, кто передо мной, вытравливая из головы похотливые мысли. С физиологией дела обстоят сложнее, но я справлюсь. Веснушка – не та девушка, которую можно в первый день знакомства отыметь в машине и без сожалений выставить на улицу, но я, чёрт подери, был дьявольски близок к тому, чтобы именно так и поступить.

– Тебя отец не учил, что дразнить взрослых дядей опасно? – прячу злость на самого себя под едкой иронией.

– Это ты что ли взрослый? – она скрывает свою нервозность за дерзким тоном, быстро накидывает на себя джинсовый пиджак, наглухо застегивая его на груди. А вот это мудрое решение.

– Я старше на восемь лет, Олеся. Давно не мальчик из песочницы, и подобные игры могут завести нас не туда. Понимаешь? – сухо интересуюсь я, отворачиваясь от притихшей девушки, и завожу своего зверя. – Пристегнись, пожалуйста.

– Ты меня сейчас напугать пытаешься? – Олеся натянуто смеется, щелкая ремнем безопасности. – Не слишком ли пацанская машина для взрослого дяди?

– В самый раз.

– Кто-то еще не наигрался в крутого мачо местного разлива?

Ягуар с мягким рокотом срывается с места. Я выразительно хмыкаю, не удостоив ее ответом. Пусть сколько угодно брызжет ядом, мне известна причина вызывающего поведения. Мне не привиделось сексуальное притяжение между нами. Мы оба его почувствовали несколько минут назад, но в отличие от меня, Олеся пока не готова признать очевидное. Что ж, подождем. Спешить нам некуда. До утра еще много времени, и я собираюсь использовать его по полной.

– Саш, расскажи, кто там будет? – спустя десяток километров пути, Олеся первой прерывает молчание, убавляя громкость ритмичного трека.

– Напряглась, малышка? – ухмыляюсь я, бросив на девушку насмешливый взгляд, и откровенно пошлю: – Боишься, что с тремя взрослыми дядями твой наглый язычок не справится?

– Я же сказала, что не боюсь тебя, Кравцов. – порывшись в своем рюкзачке, она достаёт влажные салфетки и, опустив зеркало, тщательно вытирает губы. – У меня плохая память на имена. Не хочется попасть впросак, – закончив, поясняет Веснушка.

– А мне кажется, что ты прощупываешь почву и начинаешь жалеть, что опрометчиво согласилась поехать со мной, – не унимаюсь я. – Вдруг у нас мальчишник, Лесь? Трое мужчин и ты одна, да еще и в такой говорящей футболке. Друзья мне только спасибо скажут за приятный длинноногий бонус.

– У меня обычные ноги. Платформа у босоножек высокая, – невозмутимо отвечает Веснушка, рассеянно глазея в окно.

Как будто и правда не волнуется. Выдержка у девчонки что надо. Другая бы уже заистерила и заставила бы меня развернуть машину. Скосив взгляд на едва прикрытые юбкой стройные бедра и острые коленки, я готов с ней поспорить насчет обычности ее ног. Фигурка у Веснушки отпад, гибкая и точеная, как статуэтка. Обычно я предпочитаю более сочные формы, а-ля песочные часы, но случались в моей постели и худощавые девчонки. Вкусы и предпочтения иногда подстраиваются под обстоятельства и конкретного человека. Конкретно Олеся Матвеева меня нехило вштыривает, а это и есть самое главное в подборе партнерши для секса.

– Олег и Макс Богдановы. Родные братья. Макс мой ровесник, учились в одном классе, потом вместе в МГМУ Сеченова поступили. Макс будет со своей девушкой Яной, Олег старше нас на два года – с женой Мариной, – снисходительно отвечаю на просьбу Олеси и коротко рассказываю о своих друзьях.

– Макс и Яна, Олег и Марина, – прилежно повторяет Олеся. – А ты собирался один поехать? Пятым лишним? – тут же любопытствует она. – В столовой ты был с брюнеткой, или, скорее, она с тобой.

– Ленка – отработанный материал, – равнодушно отзываюсь я. – Планировал взять кого-нибудь другого. Выходные без секса – это время, потраченное впустую, – снова провоцирую Веснушку, но та стойко держится.

– И все равно с кем?

– Почему? У меня есть личные критерии выбора и список желающих, – пожимаю плечами, с улыбкой поглядывая на задумчиво нахмурившуюся Веснушку. – Но сегодня все пошло не по плану.

– В списке желающих меня точно не было, – повернув голову, она озадаченно изучает мой профиль.

– Правда? – ухмыльнувшись, смотрю ей в глаза, замечая вспыхнувшие на щеках розовые пятна, говорящие куда больше любых слов.

– Мне нравится тебя дразнить, хотя ты и считаешь, что это заведет нас не туда, – с непосредственной искренностью отвечает Олеся. – Я думаю, мы можем стать друзьями, Кравцов.

– Ага, лучшими, – смеюсь над ее наивностью, возвращая взгляд на дорогу. – С подругами я еще не трахался, Веснушка. Может быть, потому что у меня их никогда не было. Но давай попробуем. Вдруг понравится.

– Друзья для души, а не для тела, – выдает она, и я ржу, как конь. Надувшись, Олеся отворачивается от меня и до конца поездки обиженно молчит. Я не чувствую ни малейших угрызений совести, наоборот, меня-таки распирает от удовольствия и волнительного предвкушения.

Мы приезжаем в самый разгар сабантуя. Парни заметно на веселе после распитой бутылки вискаря, девочки балуются шампанским, горячий шашлык уже на столе, рыба еще на гриле, баня топится, от купели под открытым небом в воздух поднимаются клубы пара.

Я быстро знакомлю друзей со своей новой спутницей, и уже через час Олеся своя в доску, словно сто лет тусуется в нашей компании. Не знаю как, но за короткий отрезок времени Веснушка умудряется задвинуть меня на второй план и очаровать всех, включая не очень жалующую моих пассий Маринку. Когда-то давно, еще до замужества с Олегом, у нас с ней пару-тройку раз было, но об этом известно только нам двоим. Тем не менее Марина до сих пор ревностно относится к каждой девушке, которую я знакомлю с друзьями. Точнее относилась – до появления Олеси.

– Мальчики, мы париться. Без нас не пить и не сплетничать, – игриво грозит нам с парнями Яна. – Олесю тоже забираем, – обнимая Веснушку за плечи, она уводит ее в сторону бани. Марина уже там, встречает подружек шампанским и пьяно хохочет.

– Вам не поплохеет? – кричит вдогонку Олег. – Шампунь в парной лучше снаружи принимать, а не внутрь.

– Помощь потребуется – позовём, – хихикает Яна, демонстративно захлопывая за собой дверь.

Расположившись на мягких диванах вокруг кострища, мы с друзьями курим кальян и доедаем шашлык под крепкие напитки и мужские разговоры. Макс, как обычно, травит больничные байки, Олег отпускает пошлые беззлобные шуточки в адрес закрывшихся в бане девушек, а я расслаблено потягиваю из стакана холодный виски и изо всех сил стараюсь не опьянеть.

– Колись, Кравцов, где такую забавную малышку откопал? Ей восемнадцать-то есть? Не встрянешь за совращение? – глумится Макс.

– Есть. Девочка взрослая, – поясняю я и затягиваюсь кальяном.

– Я бы не сказал, – вставляет Олег. – Без обид, но синий чулок с душой нараспашку не твой формат, Сань.

– В каком смысле? – раздражаюсь я, поперхнувшись дымом. Олеся странная немного, ладно, пусть не немного, но уж точно не синий чулок.

– В прямом. Я давно тебя знаю, выучил уже твой типаж.

– Да отвали ты от него, Олег. Может, Кравцова теперь прет от девочек-одуванчиков, – хохмит Макс. – Они, между прочим, самые отмороженные на голову. Зажигают похлеще опытных. Поэтому я одобряю. Один раз живем, грех не оприходовать такой свежачок.

– Свежачок? – вопросительно подняв бровь, смотрю на захмелевшего Макса.

– Ленки твоей точно посвежее будет, – оба друга срываются в пьяный ржач, чем начинают меня изрядно подбешивать. Свиридова-то тут причем? Мы вроде разбежались без претензий. Или я чего-то не знаю?

– Да не парься, Сань, – хлопает меня по плечу Олег. – Макс ей присунул разок, вот и радуется, как ребенок.

– Серьезно? – недоверчиво пялюсь на младшего Богданова. – Когда успел?

– После того, как ты ее послал, она ко мне пьяная приперлась, хотела выяснить, есть у тебя кто или нет, – поясняет Макс, закидывая в себя порцию виски. – Я сказал, что в душе не е*у, а Ленка разревелась. Пришлось утешить.

– Ну ты козел, – ухмыляюсь без особого сожаления. Ленка – пройденный этап, и ее нравственный облик меня волнует мало. Хреново, конечно, что по рукам пошла, но это только подтверждает правильность моего решения. Все просто на самом деле. Нет бабы – нет проблем. – А Янка где была?

– К родителям в свой Мухосранск на выходные ездила, – небрежно отзывается Макс. – А я оба дня Свиридову жарил. Ухх она какая, с огоньком. Такую ты девку, Кравцов, просрал.

– Зато ты вовремя подобрал, – цинично замечаю я, ничуть не удивившись выходке Макса. Он из нашей компании самый всеядный, а Янка у него или слепая, или замечать ничего не хочет.

– Слушаю вас и завидую, – с притворным сожалением вздыхает Олег. – Нахера я так рано женился?

– Сейчас Марина вернется и объяснит, – насмешливо бросаю я, поворачиваю голову в сторону бани как раз в тот момент, когда оттуда выбегают распаренные и раскрасневшиеся девушки в полотенцах. С громким смехом они несутся прямиком к купели. Олеся вперед всех, светлые волосы собраны в пучок на макушке, довольная улыбка до ушей, щеки горят. Парни одновременно сворачивают шеи, когда все три банщицы оказываются на бортике купели.

– Интересно, они голышом нырять будут или слабо? – пожирая девчонок взглядом, рассуждает вслух неугомонный Макс.

– На Маринку мою голую поглазеть хочешь? – Олег шутливо отвешивает ему братского леща по затылку.

Шутки шутками, а я почему-то напрягаюсь, наблюдая за тем, как Олеся развязывает узел на своем полотенце, медленно разводит края в стороны и поворачивается к нам спиной. У меня даже в горле пересыхает, а Макс подается вперед, ерзая от нетерпения. Зря Олег волнуется, его не Маринка вовсе интересует, и не Яна, которую он голую сто раз видел. Ловлю себя на мысли, что тоже не прочь хорошенько вмазать Богданову-младшему и не дружеского, а воспитательного леща. Тем временем Олеськино полотенце падает к ее босым ступням, открывая умопомрачительно-горячий вид на изящное точеное тело в крошечном белом купальнике, состоящем из одних веревочек. С моих губ срывается невнятное ругательство. Не знаю, сколько ткани и что она прикрывает спереди, но сзади – это просто отпад башки. Марина и Яна тоже бросают свои полотенца на землю, но на их фоне Веснушка смотрится еще сексуальнее. Гибкая, хрупкая, почти невесомая, но при этом чертовки женственная. А талию и правда ладонями обхватить можно.

– Беру свои слова про синий чулок назад, – возбужденно сопит Макс. – Кто бы мог подумать, что у бледной худышки такая задница зачетная. Ну, давай, детка, повернись, покажи нам сиськи.

– Заткнись, Богданов, – толкаю друга в плечо и тычу пальцем в его подружку. – Яну видишь? Вот она покажет все, что хочешь.

– Жалко, что ли? Я одним глазком, – намеренно дразнит меня Макс. Но его эротическим фантазиям не суждено сбыться. Сосчитав до трех, девушки, так и не оглянувшись в нашу сторону, ныряют в купель, подняв волну брызг.

– Облом, – смеется над приунывшим братом Олег, а я, облегченно выдохнув, плескаю себе немного алкоголя в стакан. – Не вешай нос, Макс, сейчас быстро накупаются и вылезать начнут.

Черт, об этом я как-то не подумал. Поперхнувшись горьким пойлом, ставлю стакан на стол и снова переключаю фокус внимания на плескающихся русалок. Девчонки весело хохочут, брызгаясь и зазывая нас присоединиться.

– Давайте-ка тоже попаримся, – предлагаю я, решительно вставая с насиженного места.

– Пошли, – охотно соглашается Олег. Максу не остаётся ничего другого, как последовать за нами, тоскливо оглядываясь на резвящихся в воде полуголых купальщиц.

Олеся

Выходить из купели оказалось не так приятно, как нырять в нее. Жаркий майский день давно закончился, сменившись вечерней прохладой, земля остыла, свежий ветерок пронизывает до костей. Я зябко ежусь, кутаясь в мокрое полотенце, зубы стучат, тело покрылось гусиной кожей. Сейчас бы опять в баньку погреться, но она временно оккупирована мужчинами. Они, конечно, будут не против, если я присоединюсь, но рисковать все же не стоит, да и девочки не поймут.

– Замерзла? – с добродушной улыбкой спрашивает Марина. Я согласно киваю, растирая плечи руками. – Но круто же, согласись? Не жалеешь, что приехала?

– Нет, тут здорово и вы заводные и классные, – делаю искренний комплимент.

Марина мне правда очень понравилась. Веселая, простая, без короны на голове и поговорить есть о чем, кроме шмоток и клубов. Они с Олегом шикарная пара. Оба высокие, спортивные, яркие. Он – шатен с зелеными глазами, она – черноглазая брюнетка с сочными формами. Дети красивыми будут. Макс с Яной на мой субъективный взгляд не так гармонично смотрятся, да и вообще не похожи на влюбленных. Он весь вечер на меня пялился, даже не скрываясь от своей девушки. Как-то это неправильно, но кто я такая, чтобы совать нос в чужие отношения.

– А Яна куда делась? – задаю вопрос, оглядевшись по сторонам.

– Вон, идет, – показывает Марина на спускающуюся с крыльца дома подругу.

– Ну, как вы, живые? – приблизившись, Яна протягивает мне банный халат с капюшоном. Длинный и теплый, как раз то, что нужно. Второй отдает Марине, а третий накидывает на себя. – В карманах тапочки. Они одноразовые, потом можно выбросить.

– Спасибо, – благодарю трясущимися губами.

Мы быстро одеваемся и перебираемся поближе к огню. Занимаем свободный диван напротив того, что облюбовали парни. Оголодавшие после купания девчонки набрасываются на еду, открывают очередную бутылку шампанского. Третью или четвёртую по счету. Я уже сбилась. Мне за ними при всем желании не угнаться. Только один бокал осилила, после которого до сих пор в голове шумит и в сон клонит.

– Давай самую капельку, за компанию, – уговаривает Марина, наполняя бокал для меня и двигая в мою сторону. Отпираюсь как могу, объясняя, что ещё один глоток, и я вырублюсь прямо на улице, а им всем придётся тащить мою тощую тушку в дом.

– Ничего страшного, Кравцов взвалит на плечо и поволочет в свою берлогу, – легкомысленно смеётся Янка и добавляет заговорщическим тоном: – Мы вам комнату на первом этаже оставили. Самую удобную, между прочим. С гостевой ванной и выходом на террасу.

– Кравцов, как всегда, в малине, – закатив глаза, фыркает Марина. – Олег над ним больше, чем над собственной женой и братом трясётся. А Сашка мог вообще не явиться. Не раз всех обламывал. Честно говоря, не понимаю я дружбы в одни ворота.

– Не нагнетай, Марин, – отмахивает Яна. – Был бы Кравцов херовым другом, вы бы с Олежкой даже до ЗАГСа не дошли, – девушка бросает на подругу многозначительный взгляд. Глаза у нее и правда, как у лисы Алисы, хитрые, раскосые, выразительные, и волосы ярко-рыжие, собранные на затылке в густой хвост. Огненная девчонка, парни таких любят, но Максим, похоже, свое рыжеволосое счастье пока не оценил.

– Почему? Саша отговорить мог? У Олега своей что ли головы на плечах нет? – недоумеваю я. Девчонки переглядываются, потом смотрят на меня и дружно хохочут.

– Ну ты наивняк, Леся. Детский сад, штаны на лямках. – задыхаясь от хохота, Янка вытирает выступившие слёзы.

– А что я такого сказала? – спрашиваю, смущённо глядя на веселящихся подруг.

– Ты точно сюда с Кравцовым приехала? – Маринка заливается ещё сильнее.

– Ей бы больше Смоленский подошёл. Скажи, Марин? – хватаясь за живот, обращается к подруге Янка.

Я не злюсь на них и не обижаюсь. Смеются – значит весело. Волшебные пузырьки из шампанского действуют. Жаль, что у моего организма на алкоголь совсем другая реакция. Или сплю, или плачу.

– А кто такой Смоленский? – интересуюсь для поддержания беседы.

– Вадик Смоленский тоже из нашей компании, но появляется редко. Олег, Сашка и Смоленский ещё со школы дружат. Вадим – жуткий ботан, но зато к нему с любым вопросом обратиться можно. Поможет, выручит, подскажет, – объясняет Яна. – Кстати, он до сих пор девственник. Вот кому-то повезёт, – хохочет девушка, и я тоже непроизвольно улыбаюсь. За компанию.

– Чем повезёт-то? – уточняю, не совсем уловив в чем подвох.

– Ну ты приколистка, – почти плачет Маринка. – Вас точно со Смоленским надо познакомить. Он бы тебе сейчас такую лекцию развернул, до утра бы слушала.

– Лесь, скажи, а как тебя в Кравцова нашего вляпаться угораздило? – интересуется Яна. В бане меня Марина уже пытала на эту тему, но я умудрилась незаметно «съехать». А сейчас под прицелом двух любопытных пар глаз отмолчаться точно не получится.

– А почему вляпаться? – я все-таки пытаюсь увести разговор в сторону.

– Ты, как почемучка, Олесь. Мы уже смеяться устали, – жалуется Марина. – А вляпаться – это потому, что Кравцов, как мужик, дерьмо редкостное. Каждый месяц новая баба, знакомиться устали. Больше двух раз ни одну не видели. Нет, вру. Ленка сегодня четвёртый раз должна была приехать, но появилась ты, – она окидывает меня красноречивым взглядом. – И очень нас всех удивила.

– Зачем ребёнка пугаешь, Мариш? Вдруг у них любовь. Чистая и светлая, как в кино, а ты в грязной обуви по нежным чувствам, – выдаёт Яна, прыснув в конце от смеха. – Ты не слушай Маринку, Лесь. И меня не слушай. Тебе Кравцов только на пользу. Наивности поубавится и ума бабского прибудет. К тому же гинекологи, говорят, трахаются, как боги. Да, Марин?

– Ничего особенного, – мрачно отзывается брюнетка и залпом допивает шампанское из бокала.

– Да ладно, мне-то не заливай. До сих пор на Кравцова слюни втихаря пускаешь, – Яна толкает подружку плечом, и до меня частично доходит, что они имеют в виду. У Марины и Страйка есть своя история, судя по всему, случившаяся до Олега. Я не удивлена, но странные они тут все, конечно.

– А кто гинеколог-то? – слегка запутавшись, спрашиваю я. – Стра… Кравцов же вроде онколог.

– Хирург-онколог, – важно поправляет Марина, давая понять, что знает о Саше куда больше, чем я. – По женским половым органам. Вот такие дела.

– Специализацию, конечно, он выбрал себе специфическую… – комментирует Яна. – Насмотрится на работе ужасов, и неровен час, ориентацию сменит, – она и тут находит повод посмеяться.

– А мне кажется, что это очень смелый выбор, – говорю серьёзным тоном.

– Его отец так не считает, они из-за этого постоянно срутся. Папашка Сашку в пластическую хирургию отправлял, хотел, чтобы сын по его стопам пошел, «Амели» после него возглавил, а Саша по-своему сделал, – рассказывает Марина, наполняя свой и Янкин бокалы. Мой – по-прежнему до краев, нетронутый. – Кравцов хоть козел и бабник, но Олег говорит, что он врач от бога. Его единственного на третьем курсе в хирургическую бригаду взяли к самому Маковецкому. Слышала такого? Один из лучших онкологов страны. Прикинь, уровень? Скоро и к нашему Кравцову запись на пять лет вперёд выстроится.

– А так и не скажешь. Кравцов на врача совсем не похож. Бывает же такое несоответствие, – разводит руками Яна и бросает на меня хитрющий взгляд. – Ну так как, врут слухи про особые умения мужиков-гинекологов в сексе или нет?

– Понятия не имею, мы до этой стадии отношений не дошли, – передергиваю плечами, задирая ноги на диван и прижимая колени к груди. – Но мне кажется, что к профессии секс не имеет особого отношения.

– Серьезно или шутишь? – девушки снова переглядываются, на этот раз удивленно. – У вас совсем-совсем ничего не было? – им больше не смешно, и я из категории забавной дурочки плавно перешла в какую-то новую. Теперь на меня смотрят не с покровительством, а с настороженностью.

– Серьезно, – киваю я. – Совсем ничего, – расправляю широкий халат так, чтобы накрыть им не только колени, но и озябшие ступни. Разговор становится малоприятным, все больше смахивая на обмусоливание сплетен.

– А знакомы давно? – любопытствует Яна, рассматривая меня совсем другим взглядом. Я начинаю подозревать, что у любвеобильного Страйка и с этой девушкой имеется незакрытая страница засекреченной истории.

– С пяти лет, – выкладываю, как на духу, и только увидев вытянутые лица девчонок, осознаю, что дала маху. В первую очередь, против самой себя. Судя по тому, что ребята дружат давно, они могут знать, пусть даже условно, моего отца. Мне категорически не нужно, чтобы до моих родителей дошло, что я встречаюсь с сыном Кравцовых. Во-первых, между нами действительно нет ничего серьезного, а во-вторых, они со стопроцентной гарантией решат вмешаться из самых искренних родительских побуждений, и этого я боюсь больше всего.

– Моя мама раньше работала в «Амели», и нашу семью пару раз приглашали на корпоративы, – вру на ходу, ставя себе мысленную пометку предупредить Страйка.

– Да ладно, – расплывается в улыбке Яна. – Так это у тебя ещё с детства? Офигеть!

– Что с детства? – не понимаю я.

– Что-что? Любовь, – беззлобно раздражается Яна. – Очень неудачный объект для воздыханий ты выбрала, Лесь, но хотя бы опыту наберешься. В этом плане лучше Кравцова только мой Макс. Такой же бл*дун и пи*дабол.

Я туманно улыбаюсь, не собираясь оспаривать версию Яны. Пусть думают, как хотят, и мне в роли наивной дурочки гораздо комфортнее.

– Грубовато ты о своём парне, – смеётся Марина. – Но в точку. Самого порядочного я отхватила. Олег у меня святой на фоне друзей. Лесь, тебе лет сколько? – резко меняет она тему.

– В ноябре двадцать будет, – отвечаю без заминки. Марина кивает каким-то своим мыслям. – А тебе?

– Двадцать пять, – вздохнув, словно ей сорок, признается она.

– Старушка, – подтрунивает над подругой Яна. – Мне ещё три года до твоего юбилея.

– Учитесь где-то? – интересуюсь я, радуясь, что диалог перетек в другое русло.

– Я закончила в том году. Работаю архитектором в департаменте. Тоска смертная. Скорее бы в декрет, – сетует Марина.

– В чем проблема? – мягко улыбаюсь я и даже немного завидуя. Давно заметила, чем благополучнее у некоторых жизнь, тем охотнее они себе сложности придумывают. – Возраст у тебя подходящий. Чем раньше начнёте, тем быстрее дети вырастут и здоровее будут.

– Да, знаю, – соглашается Марина. – Сашка то же самое говорит, а Олег хочет подождать ещё год. Им с Кравцовым пообещали хорошие места в питерском многопрофильном онкологическом центре. Переезжать с маленьким ребёнком сложнее будет. Решили немного повременить.

– Олег тоже онколог?

– Да, во взрослой гематологии. Очень не…, – Марина отвлекается, не успев закончить мысль.

Дверь парной с грохотом открывается, выпуская троих голых парней, с гомерическим ржачем несущихся к купели. Сверкнув задницами и мускулистыми спинами, троица дружно прыгает в воду.

– О, наши герои напарились! – оживляется заметно опьяневшая Яна. – Как интересно они выбираться будут? – ухмыляется она. – Мужской стриптиз заказывали, девочки?

– Пойду в дом, вынесу им тоже халаты, а то от них всего можно ожидать, – Марина качает головой, с улыбкой глядя на веселящихся парней сквозь дымовую завесу затухающего костра. – Как соберутся вместе, так детство в одном месте играет, – ухмыляется она, поднимаясь с дивана.

– Эх, зря она суетится, я бы посмотрела, – заявляет Яна, когда Марина скрывается из поля нашего зрения. – Ничего нового я там не увижу, но все равно эстетически кайфану. Повезло же тебе, Леська, – завистливо протягивает она. – Ночью не теряйся. Выжми из него по максимуму. Кравцов – редкий экземпляр. Во всех смыслах.

– А недавно в один голос говорили, что не повезло, – припоминаю с безобидной улыбкой. – Но ты не волнуйся, я разберусь, что мне делать с этим редким экземпляром.

– Сомневаюсь, – одарив меня скептическим взглядом, заключает Яна. – Нравишься ты мне, Олеся. Хорошая девчонка, добродушная, наивная и совсем зеленая… – вздыхает чуть ли не с сожалением. Ну надо же, какая заботливая. Сейчас еще и советы дружеские начнет раздавать. – Ты на Сашку больших планов не строй, Лесь, – подтверждает она мои догадки. – Развлекись, приятно проведи время… и забей, лучше первая, чтобы не так обидно было.

– Ян, у меня вообще-то парень есть, – сообщаю, устав слушать о том, какой Страйк мега-бабник и как быстро меня кинет. Словно я дура слепая и не вижу очевидных вещей. – Он сейчас во Франции, но скоро вернется, – поймав недоверчивый взгляд Яны, добавляю поспешно.

Придумываю, само собой. Никуда Вик не уезжал, только собирается. Завтра. А сегодня мы должны были встретиться в той кофейне, откуда меня потом забрал Страйк. Я отменила свидание в последний момент и, честно говоря, сама не до конца понимаю, зачем позвонила Кравцову под дурацким предлогом и потом согласилась поехать сюда. Наверное, захотелось удивить, сломать сложившийся в его голове шаблон. По старой памяти. Есть в нем что-то, разжигающее во мне… азарт, если это можно так назвать.

– Ваш Кравцов мне не интересен в долгосрочной перспективе. Так что расслабься, никуда он от вас не денется, – говорю Яне чистую правду.

– Слышали мы уже такие песни, – усмехнувшись, иронично отзывается она. – Потом будешь сопли на кулак наматывать.

– Что вы тут наматывать собрались? – плюхнувшись между нами, спрашивает Максим, обняв нас обеих за плечи. Увлекшись разговором, мы с Яной не заметили, как он подкрался. Подняв голову, я натыкаюсь на хмурый взгляд Страйка, усевшегося на диван напротив. На нем такой же халат, как у меня, но сидит совершенно иначе. Если я в своем тону, то Кравцову размер подошел впритык. За прошедшие годы с нашей последней встречи Страйк заметно возмужал. Особенно это бросилось в глаза, когда я наблюдала за его голым забегом. Не качок, но спортивными тренировками, судя по широченным плечам и крепким мышцам, похоже не пренебрегает.

– Леску на удочку наматываем. На рыбалку собрались, – отвечаю Максу с невинной улыбкой.

– Один карась уже клюнул, – ухмыляется Кравцов, намекая на своего друга.

– Речной карась костлявый, можно подавиться, – парирую я, глядя в темные глаза Страйка.

– На хрена тогда такая рыбалка? – Саша явно чем-то недоволен, но мне плевать. Я приехала развлекаться, отдыхать и дышать чистым воздухом. Пока все идет по плану, и Страйк при всем желании не испортит мне настроение. Даже если будет сильно храпеть ночью или руки распускать. Ни то ни другое меня не напугает. Кравцов – красивый взрослый мужик, как он сам выразился, и я, благодаря рассказам Яны и Марины, примерно догадываюсь, чего от него ожидать, когда мы останемся в комнате одни. Я пока не решила, стоит ли дать ему… по морде или попробовать вкусить прелести «свободных» отношений. Вовсе не назло Виктору, не позвавшему меня с собой в Париж, а чисто из любопытства.

– А мы просто на бережке посидим, а еще лучше полежим, – опуская руку мне на талию, выдает Богданов-младший.

– Макс, ты Олеську не лапай, а то тебе Сашка руки вывернет, – в шутку бросает Яна. Он и бровью не ведет, уставившись на меня самодовольным похабным взглядом.

– Так я исключительно по-дружески, – широко улыбается парень, и его ладонь нагло сползает мне за спину. – Ты же не против, Олесь? Давай на озеро прогуляемся? Там ночью красиво, тихо, птички поют.

– Лягушки квакают, комары жужжат, – продолжаю скептическим тоном. – Куда Марина и Олег делись? – отодвинувшись подальше от разгорячённого нетрезвого парня, перевожу диалог на нейтральную тему.

– Спать пошли, супружеский долг не ждет. Что будешь пить, цыпленок? – спрашивает Макс, опуская взгляд на мои губы, и снова наседает, сокращая расстояние.

– Олеся не пьет, и тебе уже хватит, – Яна тянет его за локоть в обратную сторону, но он отмахивается от девушки, как от назойливой мухи. Придвигается ко мне вплотную и дышит перегаром в лицо.

– Отвали, Каштанка, не видишь, мы разговариваем, – откровенно хамит Макс, опуская свою загребущую лапищу на мою задницу.

Янка чуть не плачет от обиды, Кравцов бездействует, заняв наблюдательную позицию, а мне уже совсем не весело. Вопросительно вскинув брови, я гневно смотрю на Страйка, мысленно посылая ему сигналы SOS, а этот козел равнодушно ухмыляется, давая понять, что и пальцем не пошевелит, чтобы угомонить своего напористого друга. «Я тебя предупреждал», – кричит его насмешливый взгляд.

Ладно, хрен с тобой, сама разберусь.

– Я бы водки выпила, Макс. Принесешь? – заявляю с лучезарной улыбкой. Кравцов давится своим виски, а Янка смотрит на меня, как на Иуду.

– Так это в дом идти надо, – теряется парень, озадаченно чешет репу и наконец переключается на свою подружку. – Яныч, сгоняешь по-быстрому? Бутылка в холодильнике.

– Хрен тебе, придурок, – огрызается девушка. – Сгоняй сам.

– Не ругайтесь, я схожу. Одна нога там, другая – здесь, – торопливо вскакиваю с дивана и быстро улепетываю в сторону дома. Возвращаться, само собой, не собираюсь.

– Я с тобой, – вызывается неугомонный Макс, тоже подрываясь. У меня сердце в пятки падает. Вот же прилипала.

– Сел на место, – слышу резкий оклик Страйка. Да неужели. Никак голос прорезался, мысленно язвлю я. – Мозги включи, Богданов, и перед Яной извинись. Я спать пошел. До завтра.

– Пока, Саш, – пищит в ответ Янин тонкий голосок.

Выдохнув с облегчением, я замедляюсь у крыльца и уже без спешки поднимаюсь по ступеням. Открыв дверь, прохожу в тускло освещенный холл. Замешкавшись, растеряно кручу головой, пытаясь понять, в какую сторону идти. Девчонки вроде говорили, что нам оставили комнату внизу.

– Направо, – подсказывает из-за спины догнавший меня Кравцов. Я на автомате замечаю, что от него пахнет дымом от костра, табаком и крепким виски. Так себе коктейль, но мне неожиданно нравится. После неприятного инцидента с пьяным Максом, я уже не уверена, что ночевка со Страйком такая уж безобидная идея. Не зря же люди говорят: Скажи мне, кто твой друг… Может, ну его, любопытство мое. Поэкспериментирую с кем-нибудь другим, менее опасным.

– Показывай дорогу. – оглянувшись через плечо, я натянуто улыбаюсь, стараясь не выдать внутренних противоречий, и отступаю в сторону, позволяя Кравцову стать моим проводником.

– Не ссы, Веснушка, не съем, – разгадав мою браваду, ухмыляется Страйк и окидывает меня ленивым взглядом с головы до ног. К счастью, халат скрывает все части тела, за исключением возмущенно пылающих щек и шеи.

– Подавишься, – нахохлившись как боевой воробей, огрызаюсь я, вызывая у Кравцова снисходительную улыбку.

– Пойдем, паникерша, – взяв меня за руку, со смешком произносит Кравцов и уверенно тянет за собой.

Глава 3

Кравцов

Включив в спальне свет, я направляюсь прямиком к огромной кровати, оставив Олесю на пороге. Развалившись звездой на широченном матрасе, издаю блаженный стон.

– Классный сексодром. Опробуем, Лесь? – приподнявшись на локтях, хищно улыбаюсь и хлопаю ладонью по покрывалу рядом с собой. – Дверь закрой и прыгай ко мне, – низким голосом приглашаю ее присоединиться.

Веснушка растерянно шарит взглядом по комнате в поисках альтернативного спального места и недовольно поджимает губы, не обнаружив ни одного подходящего варианта. Кроме громадной постели из мебели в спальне есть только пара кресел и кофейный столик. Шкаф для одежды и прикроватные тумбочки не в счет.

Прикрыв дверь, Олеся нервно сует руки в карманы безразмерного халата и нерешительно шагает вперед. Проходит в середину комнаты и снова останавливается, глядя на меня с недобрым прищуром. Оробела девочка. Напряглась вся. Вдруг и правда съем и даже не подавлюсь. Смешная. В машине она была куда смелее и когда светила задницей с веревочками у купели тоже совсем не тушевалась. Про топ с похабной надписью я, вообще, молчу.

– Ты чего притихла, Веснушка? – бессовестно подтруниваю над застывшей девчонкой, отрываюсь за свои двухнедельные мучения. – Сегодня твоя очередь дар речи терять?

– Зато тебе, смотрю, виски язык развязал, – взяв себя в руки, дерзит Олеся и неторопливо приближается к кровати, садится на самый край, на меня демонстративно не смотрит, устремив заинтересованный взгляд на приоткрытую стеклянную дверь на террасу. – Я там посижу, ты не против? Сон еще не нагуляла, – объясняет она свое желание и, резко поднявшись, бессовестно сбегает.

– Так надо было на озеро с Максом соглашаться, – бросаю ей вслед и, выругавшись, нехотя сползаю с постели и топаю за Веснушкой.

– Яна бы нас обоих там и утопила, – отзывается Леся, юркнув за дверь.

Я захожу следом. На террасе свежо, в открытые окна задувает ветер. Заметив на столике пепельницу, достаю сигареты и, чиркнув зажигалкой, закуриваю. Олеся любуется на звездное небо, сидя в плетенном кресле из ротанга и кутаясь помимо халата еще и в один из двух пледов, предусмотрительно оставленных для гостей. Сажусь во второе точно такое же кресло, через стол от Леси. Двигаю к краю металлическую пепельницу, затем зажигаю антимоскитную свечу.

Мы какое-то время молча созерцаем окружающие нас красоты ночи. Слышно, как шелестит листва и стрекочут насекомые, где-то совсем близко раздаются трели соловьев и каких-то других птиц. Небо безоблачное, все в звездах, еще и полнолуние. Свеча воняет лимоном и чем-то специфическим, а от Леси веет уже знакомым мне бергамотом и грейпфрутом. Романтика одним словом, а мы сидим, как два идиота, понятия не имея, о чем разговаривать.

– Жалеешь, что приехала? – начинаю не с самого удачного вопроса.

– С чего ты взял? – она переводит на меня удивленный взгляд. – Тут красиво и компания веселая, а Максим просто перебрал. Я на пьяных чудаков не обижаюсь.

– Макс и трезвый себя так ведет, – ухмыляюсь в ответ. – На самом деле он безобидный.

– А ты безобидный, Страйк? – провокационно допытывается Олеся.

– С какой целью интересуешься? – сбросив пепел, коварно улыбаюсь я.

– С целью поддержания диалога, – прямолинейно отвечает Веснушка. – Твои подруги активно предупреждали меня на твой счет, почему-то решив, что я в тебя отчаянно влюблена, – она смеется искренне и звонко. Весело ей, блин.

– Значит, ты им понравилась, – недобро хмыкнув, предполагаю я. – Купальник откуда взяла? – перевожу тему.

– Марина свой запасной дала. Понравился? – хитро прищурившись, любопытствует Леся.

– И не только мне, – затушив сигарету, говорю я. – Ты всегда так себя ведешь в незнакомых компаниях?

– Ориентируюсь по ситуации, – она пожимает плечами. – Намекаешь на то, что я сама Макса спровоцировала?

– Нет, – качаю головой. – Просто нужно быть осторожнее.

– Скромнее, ты хочешь сказать?

– Ответственнее, – конкретизирую я. – Хотя, о чем мы говорим, ты же любительница прыжков с парашютом.

– Без страховки, – добавляет она, не отводя взгляд. Воздух между нами начинает вибрировать, вырабатывая статическое напряжение.

– Опасное увлечение, Веснушка, – говорю предательски севшим голосом.

– Жить тоже опасно, Страйк, – она встает, оставив плед в кресле, и, ни сказав ни слова, планирует бросить меня в прокуренном одиночестве.

Покинув насиженные позиции, Олеся отступает в сторону предыдущей локации, откуда меня благополучно умудрилась выманить. Причем действует не открыто и честно, а бесшумно крадучись за моей спиной. Я мог бы ее остановить, схватить за руку, усадить на колени, стащить с худых плеч мешковатый халат, а потом и набор верёвочек, из которых состоит одолженный Мариной купальник. Мог бы зацеловать до потери дыхания и трахнуть прямо здесь, не вставая с места, а потом взять голую и сдавшуюся на руки, отнести в кровать и повторить пару раз для закрепления результата. Но вместо этого я тупо сижу, пялясь на подмигивающие в бархатистом мраке ночи звезды, и курю очередную сигарету.

Все это максимально странно, нелепо и до смешного глупо. Даже не знаю, как воспринимать очередное бегство. Понятия не имею, что делать дальше и нужно ли, вообще, что-то делать, и я совершенно не уверен, что Олеся с готовностью ответит на мои поползновения. Точнее уверен, что ответит, но, возможно, не совсем так, как я ожидаю. Может и кулаком по морде съездить и по яйцам коленом – с нее станется. Талантом удивлять и шокировать Веснушка обладала еще в беззаботно-беззубом детстве. Сейчас я даже прогнозировать не берусь, что она может выкинуть, если ощутит потребность нокаутировать меня чем-нибудь эдаким. В отместку за наглость.

Кстати, я совершенно не удивлюсь, если Олеся в плане секса совершенно неопытна. Может, до сих пор хранит свою девственность для кого-то особенного, а я на эту роль по многим причинам ну никак не гожусь. Все ее чудаковатое поведение, нелогичные поступки и даже провокационный топ – весьма своеобразный и нестандартный способ самовыражения и своего рода защитный барьер между самой собой и создаваемым образом. Мне любопытно заглянуть за маску, но в то же время совершенно не хочется пудрить девчонке мозги. Как ни крути, но разница в восемь лет ощущается. Я все-таки привык иметь дело с женщинами постарше. А с Олесей… Хрен его знает, что за розовые единороги обитают в голове девятнадцатилетней вертихвостки?

Наверное, не стоило мне приглашать Веснушку, но поздно пить боржоми. Она уже здесь и сама по себе не рассосется. В конце концов, не вести же ее домой посреди ночи?

Выкурив еще одну сигарету и выждав для порядка пару минут, я возвращаюсь в спальню, предварительно убедив себя в том, что переспать с девушкой, не занимаясь сексом, это тоже круто. Новый опыт, незнакомые ощущения и никаких неловкостей утром и щенячьих глаз, и раздражающих вопросов, типа «когда ты мне позвонишь?».

Как и предполагалось, Олеся уже заняла свою половину кровати, ту, что ближе к ванной комнате, чтобы было куда бежать в случае моего вероломного нападения. Свернувшись под одеялом калачиком, она усердно делает вид, что крепко спит или и правда спит. Вечер был насыщенным на эмоции и впечатления. Я, честно говоря, тоже не прочь вырубиться и желательно без похабных сновидений, чтобы ненароком не проснуться в перевозбуждённом состоянии и не натворить дел.

Окинув спальню взглядом, нигде не вижу признаков снятого Веснушкой халата, а значит, Веснушка улеглась в нем, причем поверх чужого купальника, что только укрепляет сделанные выводы о ее неготовности к взрослым играм. Я такой хренью страдать не собираюсь. Гашу везде свет, после чего снимаю халат и, бросив его на стул, ложусь в кровать, как обычно, голый. Личная свобода и комфорт превыше заморочек недооценившей свои силы гостьи. Я съехал от родителей в восемнадцать лет не для того, чтобы в чем-то себя ущемлять.

Растянувшись на своей половине, укладываюсь на живот, обнимая подушку, и пытаюсь уснуть, ни разу не скосив взгляд на закутанную в одеяло, словно в кокон, гусениц… Веснушку. Она мерно сопит, и я начинаю склоняться к мысли, что никакое это не притворство. Вымоталась девочка, а я со своими грязными мыслями чуть было не испортил ей отдых.

Между мной и Олесей метра полтора, если не больше, в этом и состоит прелесть громадных отельных кроватей. Можно потрахаться от души, а потом крепко выспаться, забыв о существовании партнерши. Для блюстителей личного пространства – самое то. Я как раз из тех, кого раздражают обнимашки после секса. Кайфанули и разбежались, каждый в свою постельку. Даже курить предпочитаю один, чтобы не вытягивать из себя тисками вымученные темы для разговоров. Тишина и одиночество – вот необходимые условия для восстановления потраченной мной энергии, а иначе это уже не отдых.

Только по этой причине я минут десять прислушиваюсь к звукам заснувшего дома и шелесту чужого дыхания на другой половине кровати, ворочаюсь с бока на бок в поисках комфортного положения и никак не могу отключить мозг. Олеся далеко, рукой не дотянуться, но мне один хрен не уснуть. Почти отчаявшись, я замечаю, что простыни приятно-охлаждающие, хрустящие новизной и настолько белоснежные, что светятся в темноте, от наволочки пахнет чем-то приторно-сладким, одеяло слишком теплое, и, если бы я лежал в постели один, оно давно бы оказалось где-то в ногах.

Перевернувшись на спину, тяжело выдыхаю, устремляя взгляд вверх и какое-то время почти рассматриваю деревянные крепления и балки под самым потолком. Сна по-прежнему ни в одном глазу. Может, снова сходить покурить на террасу, прихватив с собой банку холодного пива? Или подумать о чем-нибудь нудном и неприятном, чтобы организм включил защитный режим и послал мне желаемое забвение. Например, об придурке отце и его тиранических замашках контролировать всех и вся или о несчастной матери, безропотно терпящей измены и унижения, или о Ленке Свиридовой, охотно расставившей свою рогатку для моего друга в тот же день, как я ее бросил.

Нет, это все не то, понимаю я, и начинаю думать о двадцатилетней пациентке, которая умерла на операционном столе в эту пятницу. Ее смерть не стала огромной неожиданностью, главный хирург расценивал шансы девушки примерно сорок на шестьдесят. Сорок – на положительный исход операции. Она знала о рисках и все равно согласилась, очень хотела жить…, а не доживать в болезненных муках, с метастазами, распространяющимися по всему телу. В памяти всплывают окаменевшие от горя лица родителей в тот момент, когда Маковецкий скорбно сообщил, что их дочь пополнила ряды неблагоприятной статистики.

Сорок на шестьдесят… У моей сестры шансы были выше, и она точно так же хотела жить и боролась до самого конца, но все равно проиграла. Мы все проиграли, позволив ей уйти.

– Саш, а почему гинекология? – зашуршав одеялом и выглянув из своего кокона, абсолютно бодрым голосом интересуется Олеся. Надо же, сам не заметил, как от созерцания потолка переключился на рассматривание крепко спящей, как мне казалось, Веснушки.

– Так получилось, – пожав плечами, я поворачиваюсь на бок. Она делает то же самое, не сокращая даже на сантиметр полутораметровой дистанции. – А если честно, то на спор.

– Глупо, – фыркает она, едва заметно улыбаясь.

– Глупо, – соглашаюсь я, замечая, что в лунном свете ее рассыпавшиеся по подушке волосы кажутся серебристо-платиновыми, а широко распахнутые глаза – бездонно-темными, утратившими привычную зелень с янтарными всполохами.

– С кем спорил? – приподнимаясь на локте, пытает меня любопытная Веснушка.

– С Олегом. Это был даже не спор. Он взял меня на слабо, а я повелся, как пацан, – усмехнувшись, вспоминаю я.

– Не жалеешь?

– Не жалею, – отзываюсь спокойным тоном. – Я давно заметил, что самые важные решения в жизни чаще всего принимаются спонтанно. Долгосрочные планы, амбициозные цели – все это прекрасно, но редко работает так, как надо.

– Реальность вносит свои коррективы, даже если ты прешь напролом, – понимающе кивает Олеся. – Моя бабуля говорила: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

– И ты не рассказываешь?

– Неа. Даже от себя скрываю, – смеется она. – Кстати, это правда, что врачи отрицают религию?

– Не все, – отвечаю я. – У нас в больнице есть часовня, и могу тебе с уверенностью сказать, что туда захаживают не только пациенты и родственники.

– Ты захаживаешь? – пристально глядя мне в глаза, спрашивает Веснушка.

– Нет, – коротко бросаю я, снова переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. – Странные ты вопросы задаешь, Олеся. Сама из семьи врачей.

– Мне было интересно твое личное мнение, – признается Веснушка. – Не напрягайся, Страйк, я тоже атеистка.

– А я думал, что ты альтруистка. Не перепутала понятия?

– Нет, но они связаны между собой, – серьезно выдает Олеся. – Ладно, не буду тебя парить, это долгая и нудная тема.

– Сойдет в качестве колыбельной, – усмехнувшись, я поворачиваю голову и выжидающе смотрю на нее. Олеся сменила позу и теперь сидит, привалившись спиной к изголовью и подобрав к груди колени. Одеяло сползло до уровня подмышек, открывая обзор на хрупкие плечи и выступающие ключицы.

Черт, никакого халата на ней нет и купальника тоже. Эта молниеносная мысль прошибает меня насквозь, уничтожая последние надежды на здоровый целомудренный сон. Я аж подскакиваю, ощущая прилив энергии сразу во всех местах, но особенно в том, что скромно прикрыто одеялом. Трэш, мы оба голые в одной кровати, но вместо того, чтобы предаться разврату, беседуем о религии. Ну не идиоты ли?

– Что? – удивляется Олеся, уловив исходящие от меня сексуальные вибрации.

– У тебя там ничего нет? – севшим голосом задаю вопрос, показывая на одеяло.

– Знаешь, это даже звучит обидно. Кое-что есть, пусть и не такое выдающееся, как тебе бы хотелось, – фальшиво возмущается Веснушка, пристально изучая мое лицо, потом медленно соскальзывает взглядом вниз, рассматривает мои плечи и пресс так же скрупулёзно и вдумчиво.

– У меня разносторонние вкусы, Лесь. Не переживай, ты вписываешься, – «успокаиваю» я и сажусь, чтобы облегчить Веснушке задачу, позволив оценить под новым ракурсом все, что находится выше пояса. Мне стесняться абсолютно нечего. Я даже в пятнадцать не страдал от дурацких подростковых комплексов. На хрена, спрашивается? Мордой уродился, рост выше среднего, мышечный тонус в порядке, бицепсы, трицепсы на месте, рельефный намек на пресловутые кубики имеется, ниже пояса тоже все в пределах нормы, с техникой и выдержкой проблем не замечалось. Никто до сих пор не жаловался. Надеюсь, что и Олеся останется довольной и удовлетворенной. И не только бесплатным просмотром моего великолепного мужественного тела (да-да, от скромности не умру). Тем более ей наверняка и сравнить-то особо не с кем.

– Скажи честно, Кравцов. Ты действительно собирался просто спать? – ошарашивает меня Олеся, потянув край моего одеяла на себя. Ее взгляд неотступно следует за сползающей тканью и без намека на стеснение останавливается на моем половом органе, находящемся в состоянии полуготовности. Странно, что он вообще не упал на полшестого. Я сейчас чувствую себя объектом для детального изучения анатомии, а не брутальным самцом.

– Неплохо, но после рассказов Яны и Марины я ожидала большего, – нагло заявляет малолетняя стерва.

– Каких еще рассказов? – раздраженно уточняю я, впервые в жизни испытывая острое желание прикрыть свои причиндалы от оценивающего женского взгляда.

– Разных, они только о тебе и болтали, – ухмыляется она, взглянув, наконец, мне в лицо. – С Мариной все понятно, а с Яной я до конца не уверена. Подозреваю, что инцидент намечался, но что-то пошло не так, и в итоге секса не случилось.

– Ты о чем вообще? – фальшиво недоумеваю я, повторяя за Олесей маневр с одеялом. Теперь ее очередь оголиться под моим искушённым взглядом, и я уже предвкушаю, как совсем немного ей отомщу.

– Можешь не отвечать. Я сама додумаю.

– Мне расскажешь? – интересуюсь я, сосредоточенно пытаясь вытрясти девушку из одеяла, но моя задача оказалась сложнее, чем у Олеси. Она умудрились обмотаться дважды. Точно, как гусеница.

– Неа, – Олеся заливисто хохочет над моими провальными попытками и хлестко бьет меня по рукам. Больно, между прочим, и обжигает. Придвинувшись, я дергаю сильнее, вызывая у Олеси очередной приступ веселья. В процессе возни с одеялом расстояние между нами ощутимо сократилось. Настолько ощутимо, что я буквально нависаю над ней, но Леся все равно упорно держится за чертово одеяло. Даже сиськи не выпрыгнули, несмотря на все мои старания.

– Снимай, – требую грозным тоном у заигравшейся Веснушки. Мне не смешно, не весело и не забавно. Я злой, возбужденный и совсем не расположен к долгим прелюдиям.

– Попроси вежливо, – издевается наглая пигалица, продолжая хохотать, как умалишённая.

Супер, таких придурочных у меня точно не было. Надеюсь, что оно того стоит, и Веснушка не преподнесёт больше никаких сюрпризов. Например, залитых девственной кровью простыней и утренней истерики на тему «ты обязан на мне жениться».

– Хватит, Лесь, – упираясь локтем в матрас, обхватываю свободной рукой ее скулы и несильно сжимаю пальцы. – Прекрати ржать. Пожалуйста.

– Ладно, – она подозрительно быстро затихает, глядя на меня с непосредственным любопытством.

Я застываю, обескураженный мгновенной сменой ее настроения. Она молчит, не дергается, не пытается скинуть с себя и вообще не двигается, заняв пассивно лежащую подо мной гусеничную позицию. Словно выжидает удобного момента, чтобы опять вывести меня из себя, а я бы хотел наоборот. Ввести себя в нее, и как можно скорее. Может быть, тогда весь этот затянувшийся цирк закончится, и я перестану думать о ней сутками.

– Чего ты хочешь? – ослабив хватку, осторожно провожу пальцами по ее щеке. Судя по диаметру ее зрачков, скорости и глубине дыхания, наши желания обитают в одной плоскости интересов. – Только честно, – убираю прилипшую к губам светлую прядь за ухо и снова ласково глажу нежную кожу. На ощупь она, как шелк, хочется прикасаться еще и еще.

– А ты? – уходит она от прямого ответа.

– Я первый спросил, – склонив голову, хрипло шепчу в теплые губы и, поддавшись соблазну, пробую их, лизнув языком. Сладкие и вкусные. – Если тебя что-то напрягает, тоже можешь мне сказать, – говорю, прежде чем она придумает очередной язвительный выпад.

– Все отлично, Саш. Честно. – заверяет Олеся. Она неподражаема. – Можешь продолжать.

– Уверена? – недоверчиво уточняю я. Веснушка кивает и даже кладет ладони на мои плечи, но это так… В общем, понимаю, что просто обязан задать еще один неловкий вопрос. – У тебя было … – начинаю, осекаясь в середине фразы. – С мужчинами… раньше? – бинго, я справился. Ура. Можно выдохнуть.

– Думаешь, я жажду осчастливить тебя своей невинностью? – в глубине широченных зрачков проскальзывают искорки смеха. – Расслабься, Кравцов. Одеяло – это единственная преграда, которую тебе придется преодолеть.

– Тогда все и правда отлично, – я с облегчением улыбаюсь, хотя она явно пыталась меня задеть своим небрежным высказыванием. – Поможешь мне? С одеялом.

– Без проблем. Только слезь с меня сначала, – пожав плечами, отвечает Олеся.

Скатившись в сторону, я даю ей возможность наконец-то избавиться от всего лишнего и заодно вовремя вспоминаю, что оставил презики в кармане своего халата, смирившись, что они не пригодятся. Резво спрыгнув с кровати, в темноте нащупываю стул, а потом и нужный карман.

– Покурить решил? – удивленно интересуется Леся, включая светильник над прикроватной тумбочкой. – Классная задница, кстати.

– Спасибо, знаю, – самодовольно ухмыляюсь я, оглядываясь через плечо. – Это не сигареты, – подняв руку, демонстрирую зажатую между пальцами стандартную упаковку презервативов. – Покурить меня тянет обычно после основного забега, но с тобой может и в процессе накрыть, – смех застревает в горле, потому что в этот момент долбанное одеяло наконец-то улетает на пол.

– У тебя бывает еще и не основной забег? Я запомню, – абсолютно голая Олеся соскальзывает с кровати и с кошачьей грацией направляется ко мне.

Зависнув, я ошалело таращусь на самые роскошные сиськи из всех, что мне приходилось видеть, трогать, лизать, сосать и даже трахать. Бл*ь, это тройка. Натуральная, упругая, стопроцентная, идеальная, вызывающе покачивающаяся тройка с маленькими аккуратными бесстыдно торчащими сосками. И все это богатство двигается ко мне на бесконечно-длинных стройных ножках, между которых прячутся аккуратные гладкие губки без единого волоска. Не сомневаюсь, что внутри она так же идеальна, как и снаружи. Все сомнения на ее счет улетают в топку. Черт, да это пир же для любого перфекциониста. О*уеть, я и мой член в настоящем шоке. Мы оба окаменели от восторга. Даже во рту пересохло, и яйца зазвенели от напряжения.

– Ты вообще настоящая? – севшим до неузнаваемости голосом спрашиваю я, запуская пальцы в облако белокурых шелковистых волос. Как в песне, бл*ь. Еще немного и стихами заговорю.

– Нет, я твой сон, – мурлыкает Олеся, чувственно улыбаясь, и я тону в темно-зеленых омутах, увязаю глубже, чем тогда в столовке. Где-то на подкорке отчаянно ревёт тревожная сирена, но я вырубаю ее, сосредоточившись на угодившем в мои порочные лапы совершенном и прекрасном создании. – Нравится сон? – подразнивает меня Леся, выдергивая упаковку с резинками из моих онемевших пальцев.

– Пи*дец, как. Боюсь проснуться, – выдаю как на духу и опускаю руки на ее талию. Расставляю пальцы и пытаюсь сомкнуть, проверяя свою теорию. Пусть с небольшим усилием, но у меня получается. Капец. Ну все, кажется, я конкретно влип.

– Боишься проснуться с лягушкой? – она хрипло смеется, откинув голову назад.

– Хуже. Один, – говорю я и рывком поднимаю ее над полом. Легкая, словно пушинка. Олеся обхватывает меня ногами, крепко цепляясь пальцами за плечи, старательно пряча коготки, чтобы случайно не поцарапать. Такая мелочь, а меня торкает до глубины души. Я подтягиваю Олесю еще выше, пока ее грудь не оказывается в аккурат напротив моих губ. С утробным рыком втягиваю в рот твердую вершинку, кайфуя от собственных ощущений и ответного приглушенного женского стона. Она что-то невнятно бормочет, хватает меня за волосы и несильно стягивает на затылке, подставляя свою грудь под мой голодный рот. А я и рад стараться. Дразню, посасываю, щелкаю языком, жадно прикусываю и тут же зализываю тугие соски. Сначала один, потом второй и так по кругу. Никогда не был фанатичным обожателем сисек, а теперь вот стал. Олеськина грудь определенно войдет в список моих личных фетишей. Причем абсолютно заслуженно.

Через пару минут одной игры с сосками становится недостаточно. Я несу свою невесомую ношу к кровати, укладываю на спину в самый центр и секунд десять даю себе на визуальный экстаз, прежде чем приступить к физическому. Задыхаясь, она тоже смотрит на меня затуманенным похотью взглядом. Без намека на смущение Олеся раздвигает ноги в недвусмысленном приглашении. Такая откровенная и раскрепощенная в своих желаниях, что у меня окончательно рвет крышу. Накрываю ее тело своим и жадно целую горячие губы, раздвигаю языком и толкаюсь внутрь. Она отвечает не сразу, шокированная напором, и пока подстраивается, я остервенело имею ее рот, глубоко и пошло, упиваясь дурманящим вкусом и тихими, ласкающими слух стонами. Олеся постепенно втягивается, и мы отрываемся на пару, устроив неистовый трах нашим трущимся друг о дружку языкам. Прерываюсь, только когда у обоих кончается кислород в легких. Необходимо пополнить запас, иначе мы не доживем до секса.

– Давай резинки, детка, – прошу прерывистым шепотом, дыша как после пробежки. Олеся слегка напугана, но гораздо больше возбуждена, дрожащими пальцами протягивает заветную коробочку. Встав на колени между широко расставленных женских ног, я торопливо вскрываю упаковку, достаю один из трех презервативов, отрываю зубами кусочек фольги и суетливо облачаюсь в латексные доспехи. Процесс максимально простой и быстрый, но мне он кажется бесконечным. Черт, я еще никогда так долго не надевал защиту. Это все она, кудесница леса Олеся. Тааак, вот опять песни в ход пошли, смеюсь я над собой, неотрывно пожирая алчным взглядом острые коралловые соски, изящную линию плеч, тонкую талию, плоский подрагивающий живот и идеально-гладкий лобок. Теперь, когда вопрос с девственностью решен, она уже мне не кажется ни зажатой и ни неуверенной. Теперь я даже жалею, что вот это все не только для одного меня, и это пи*дец как странно. Я ее еще даже не трахнул, а уже включаю собственника, что мне в принципе не свойственно.

– Дыру прожжешь, Кравцов, – комментирует Олеся мой одичалый голодный вид и шумно втягивает воздух, когда я дотрагиваюсь до ее промежности.

– Здесь? – мои пальцы медленно двигаются по нежным набухшим от притока крови складочкам, безошибочно нащупывая нужные точки. Она отзывчивая, только немного смущается, но с этим я справлюсь быстро. – Или здесь? Где горячее, Лесь? – мои пальцы ловко и умело перемещаются от одной эрогенной зоны к другой, не сосредотачиваясь на какой-то одной, а поочерёдно дразня особенно чувствительные участки скопления нервных окончаний. Большинство парней знают только о существовании клитора, да и то далеко не все. Я на их фоне нахожусь в заведомо выигрышной позиции. – Здесь тоже прожигает, да, Лесь? – продолжаю свои исследования, наблюдая за сменой ярких эмоций на порозовевшем от возбуждения лице. Это и есть моя маленькая месть за хамское «я ожидала большего». Большего ей никто не даст.

– Ты трахать меня, вообще, собираешься? – она злится, потом сдавленно всхлипывает, жадно хватая губами раскаленный воздух.

– Обязательно, – заверяю с порочной усмешкой, проталкивая два пальца в восхитительно узкую вагину. Олеся потрясенно распахивает глаза, когда, согнув пальцы, я начинаю ритмично растирать самую неуловимую и труднодоступную точку женского удовольствия. Загвоздка в том, что эта овеянная легендами и спорами ученых эрогенная зона развита не у каждой женщины и даже не у каждой второй. Треть моих бывших любовниц не были способны испытывать вагинальный оргазм, и отличные знания женской анатомии тут совершенно ни при чем. Судя по тому, как Олеся все хаотичнее елозит своей красивой попкой по хрустящим простыням, издавая при этом низкие горловые звуки, нам с ней повезло, но она вряд ли позволит мне использовать это преимущество прямо сейчас.

– Прекрати, хватит… – умоляет она, дрожа всем телом, и я выполняю ее просьбу, хотя мог бы продолжить и подарить Олесе незабываемый яркий оргазм. С чувствительной и страстной девушкой это не сложно сделать и не займет много времени. Я одинаково хорош и подкован как в теории, так и в практике, но главное заключается совсем не в технике пальцев или удачной позе проникновения. Секс с вибратором тоже доставляет удовольствие, но люди в большинстве своем нуждаются в живых, реальных эмоциях. В моем понимании именно в этом состоит разница между техничным и качественным сексом.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я, заметив на себе почти свирепый взгляд.

– Нет! Хочу тебя убить, – в подтверждение своих слов Олеся несильно ударяет ступней в мой пресс. Поймав точеную лодыжку, закидываю себе на плечо и, подсунув ладони под ее ягодицы, резко дергаю на себя. Ахнув от неожиданности, она сминает в кулаках простынь и блаженно прикрывает веки, ощутив первый осторожный толчок.

– Больше не хочешь? – хрипло смеюсь я, неторопливо проникая глубже, постепенно растягивая под свои габариты. Олеся трясет головой и инстинктивно выгибает спину, когда мой член медленно покидает тугие влажные тиски ее внутренних мышц. Я не гигант, но она слишком напряжена, и напористый жёсткий темп может доставить ей дискомфорт вместо ожидаемого удовольствия. – Расслабься, Лесь. Доверься мне. Я знаю, что делать, – мягко сжимаю ладонью ее грудь, перекатывая между пальцев камушек соска, и, изрядно вспотев от вынужденной сдержанности, снова неспешно вхожу, на этот раз до конца и сразу обратно, потом опять внутрь, чуть быстрее, постепенно наращивая скорость и глубину толчков.

Мне пи*дец как сложно держать себя на привязи. Хочется отключить контроль и оторваться по полной, выжав из хрупкого тела все соки, но вместо этого я нежно оглаживаю плоский живот, уделяя особое внимание впадинке пупка, опускаю руку ниже, ритмично растираю пальцами налившуюся головку клитора. Олеся издает шипящий звук и тоже включается в процесс, начиная двигаться синхронно.

Мы размеренно и неторопливо трахаемся, никуда не спеша, балансируя от нижней грани удовольствия к средней. В этом тоже есть сообразный кайф. Мучительный и болезненный, для мазохистов в самый раз, но в качестве исключения можно и потерпеть. Олеся очень тихая, сосредоточенная на ощущениях своего тела, настоящая, никаких громких пошлых стонов и фальшивых оргазмов, как в дешевой порнушке. Ей определённо все нравится, но мне нужно больше. Ощутив полную ее вовлеченность, я прерываюсь сменить позицию. Закончим мы по классическому сценарию. Первый раз никаких экспериментов, чтобы не спугнуть неопытную партнёршу. Оторвемся потом, когда Олеся научится доверять, отпустив внутренние рычаги контроля.

Опустив стройную ножку на матрас, я накрываю ее покрытое испариной тело своим, глубоко и порочно целую горячие сухие губы, пока они не становятся такими же бесстыдно мокрыми, как внизу. Я снова дразню ее, задевая головкой члена наружные скопления нервных окончаний, раскачиваюсь взад-вперед, не проникая внутрь. Олеся сдавленно стонет мне в рот, сердито цапнув зубами за язык, сексуально выгибается, упираясь пятками в мои ягодицы.

– Я тоже больше не могу, – хриплю в зацелованные губы и вхожу в нее скользящим движением, горячо, влажно и глубоко. Охеренно просто, и с каждым толчком все круче и мощнее. Острое удовольствие током проходит по позвоночнику, пронизывает каждую мышцу тянущим наслаждением. Черт, это всё. Меня накрывает. Тормоза летят к херам, и я набрасываюсь на распятое подо мной тело, утоляя разгулявшийся голод быстрыми резкими толчками. – Твою ж…Пи*дец, Леська. Горячая такая, маленькая… – я хриплю, матерюсь, рычу и несу всякую пошлую хрень между жалящими остро-сладкими поцелуями. Мы оба задыхаемся, двигаясь все быстрее и быстрее, стремительно приближая вожделенную разрядку. Ее пальцы до легкой боли впиваются в мышцы моей спины, зеленые глаза неотрывно смотрят в мои. Я готов кончить только от этого поплывшего взгляда, но каким-то чудом еще держусь. Пару минут, больше не вывожу. Она тоже. Сдается первой, ее мышцы пульсируют, начиная бесконтрольно сокращаться вокруг моего члена.

– Вот так, да. Умница, – хрипло выстанываю в открытые губы, ворую ее дыхание, отдавая взамен свое. Разгоняюсь и прямиком в пропасть, рваные жесткие толчки, сумасшедший кайф, удовольствие мощное, запредельное, простреливающее насквозь.

– Вот это мы зажгли, Веснушка, – бормочу спустя несколько минут, ровно столько мне понадобилось, чтобы восстановить дыхание и вернуться в реальность. Приподнимаясь на локтях, смотрю в ее покрывшееся бисеринками пота лицо, замечая пятьдесят оттенков смущения на пылающих щеках. – Понравилось? – прищурившись, спрашиваю я.

– Было приятно, – выдавливает она, опуская взгляд в область моего подбородка. – Ты очень…, – запинается, пытаясь подобрать подходящее определение. – Активный… и шума от тебя много.

– А зачем сдерживаться, если приятно? – улыбнувшись, целую Олесю в висок. – Пойдем со мной в душ, – скатившись в сторону, резво встаю с кровати и бодро направляюсь в ванную комнату. Она не спешит присоединиться, оставаясь в кровати. Я не настаиваю, решив дать ей еще несколько минут, чтобы прийти в себя.

Не переставая улыбаться своим порочным мыслям, выбрасываю использованный презик в урну и забираюсь в душевую кабинку. Включив максимальный напор, встаю под освежающие струи воды, наслаждаясь ощущением легкой эйфории и расслабленности. Во мне нет ни капли усталости, я полон сил и энергии обучать свою скромную тихую любовницу азам грязного и бесстыжего секса до самого утра.

Однако все мои наполеоновские планы приходится свернуть и отложить на неопределённый промежуток времени. К моменту моего возвращения из душа Олеся спит как убитая, распластавшись нагишом по центру кровати. Обломщица, блин. Ладно, пусть отсыпается, утро не за горами. Доживу.

Глава 4

Кравцов

Утром я просыпаюсь в громадной кровати совершенно один. Ни лягушки, ни Веснушки, ни принцессы, и даже след от головы на подушке успел остыть. Проглотив раздражение, переворачиваюсь на спину и потягиваюсь, разминая затекшие мышцы. Комната залита солнечным светом, день снова обещает быть по-настоящему летним. Дверь на террасу слегка приоткрыта, и вместе с бодрящим сквозняком в спальню залетают пряные запахи свежей листвы. Птицы поют еще громче и заливистее, чем вчера. Где-то недалеко квакают лягушки. В самом доме тихо. Ни голосов, ни звуков шагов. Наверное, друзья устроили завтрак на природе или решили прогуляться по территории гостиничного комплекса и Веснушку мою забрали. Надеюсь, Макс ее не обижает, иначе придется провести внушение в воспитательных целях, а то он в последнее время совсем берегов не видит.

Эх, надо вставать. Электронные часы на прикроватной тумбочке показывают пятнадцать минут одиннадцатого, а это означает, что я продрых почти до обеда. Редкая роскошь для меня, но зато наконец-то выспался. Нехотя выбравшись из-под одеяла, босиком шлепаю на террасу, прихватив по пути свой халат. Набрасываю на ходу, достаю сигареты. Кто-то предпочитает начинать свое утро с горячего крепкого кофе, а я вот так – с отравления организма никотином.

Затянувшись дымом, устремляю рассеянный взгляд в горизонт. Вчера мы с Лесей любовались на звезды и полную луну, а при свете дня с террасы открывается живописный вид на озеро. Издалека вода кажется лазурно-голубой, пологий берег, насыпной белый песок. Летом тут настоящее раздолье, можно и накупаться, и на гидроциклах погонять, и…

– Мы, значит, всей толпой ждем, когда его величество соизволит оторвать свой зад от кровати, а он тут загорает на балконе с сигареткой, – раздается за спиной насмешливый голос Олега. Оглянувшись, я делаю приветственный жест рукой и предлагаю присоединиться. Богданов тоже закуривает, плюхнувшись в кресло из ротанга. – Нам в двенадцать выселяться. Ты в курсе? – напоминает он.

– Успеем, еще полтора часа, – беспечно пожимаю плечами. – Завтрак я проспал?

– А сам как думаешь? – ухмыляется Олег. – Неслабо тебя рубануло на свежем воздухе. Ночь бурная была?

– Не твое дело, – обрезаю на корню обсуждение личных подробностей. – Олеся с девчонками? – развернувшись, спрашиваю я. Богданов удивленно хмурится, вытаращившись на меня, как на седьмое чудо света.

– Она тебя не разбудила, что ли?

– Нет, – настороженно отвечаю я. – А должна была?

– Вообще-то да, – кивает Олег.

– Не понял…

– Уехала твоя Олеся, Саш. Семи утра еще не было. Я в туалет вставал, в окно увидел, как она в такси садилась.

– Зашибись, – бросаю я, откровенно охренев. Мда, так жестко меня еще не кидали. Все-таки отчебучила Веснушка…, но зато обошлось без серьезных утренних разговоров на тему счастливого совместного будущего. Все, как и хотел – классно потрахались и разбежались, но почему тогда меня мучает подозрение, что я где-то очень сильно облажался?

Олеся

– Какие хорошенькие, – заглядывая в коробку с пятью полосатыми котятами, умиляюсь я. Им недели две, не больше. Совсем крошечные, беспомощные и наверняка голодные, как настоящие тигры.

– Тот, кто их выбросил на помойку, так не считает, – с негодованием вздыхает Антонина Федоровна, тяжело опираясь одной ладонью на кухонный стол, а второй наливая в чашки кипяток из чайника. – Ничего в людях человеческого не осталось. Зверье сплошное. Как только рука поднялась. Пятерых живьем в мусорку, – возмущается пенсионерка.

– Хорошо хоть не утопили, – нахожу я единственный положительный момент в сложившейся ситуации. – Вы правильно сделали, что мне позвонили.

– Я как их увидела возле бака, сразу поняла – надо Олесе звонить, она точно найдет, куда малышню пристроить.

– Разберемся, – уверенно киваю я, делая фото котят и написав емкое информативное сообщение с пометкой SOS, бросаю его в общий волонтёрский чат. – Пока чай пьем, кто-нибудь ответит. Сейчас по приютам животных в притык, но будем надеяться, для наших тёплое местечко найдется.

– Олесь, я бы и сама с радостью, но не могу. Бой и Герда кошек на дух не переносят, – женщина кивает на закрытую дверь в единственную комнату, из-за которой раздается звонкий лай двух дворняжек, тоже однажды преданных и брошенных бывшими хозяевами. Спасибо Антонине Федоровне, что не отказала, когда пару лет назад я попросила ее взять двух щенков на передержку. Уговор был на неделю, а Бой и Герда остались у нее навсегда. Теперь сложно даже представить, что не так давно этой бодрой и активной пенсионерке требовалась помощь социального работника. Когда есть о ком заботиться, о своих болячках меньше думаешь. Да и вообще, любовь к братьям нашим меньшим исцеляет.

– Не переживайте, теть Тонь. Если совсем никто не откликнется, к родителям на дачу отвезу. Они как раз там, присмотрят за малышами пару дней. – я присаживаюсь на кухонный табурет, поставив коробку на пол, заглядываю с надеждой в чат. Пока все печально. Три отказа от самых крупных приютов, и еще двое уточняют наличие мест. Вздохнув, тянусь к кружке с красным чаем и, подув, делаю осторожный глоток. – Каркаде? – угадываю вкус. Да и цвет тоже говорящий.

– Да, мне врач посоветовал пить. Говорит, что сахар понижает, – отвечает Антонина. – Ну и я пью, хотя ты знаешь, сахара у меня, тьфу-тьфу, полгода не подскакивали.

– Вы – большая молодец, теть Тонь, – хвалю я и всей душой радуюсь за бывшую подопечную, как за саму себя. – Вам может лекарства какие купить? Сбегаю быстренько, пока здесь.

– Тебе своих забот мало? Мы после обеда с Боем и Гердой на прогулку пойдем и все сами купим. Ты чай то пей, Лесь. И вот еще – угощайся, – Антонина Федоровна пододвигает ко мне вазочку с конфетами, судя по фантикам, на глюкозе.

– Спасибо, – поблагодарив, открываю одну и целиком засовываю в рот. – Ммм, с орешками. Вкуснятина, – не прожевав, мычу я, и тянусь за следующей.

– Ты голодная? Давай я тебе бутерброд сделаю, – спохватившись, предлагает Антонина.

Мне жутко стыдно, но я соглашаюсь. С самого утра скачу, как ошалелая. Сначала в общежитие на такси, потом переоделась и бегом к Адушке, оттуда сразу сюда – мохнатых брошенцев выручать. Позавтракать так и не получилось, а сейчас обед почти.

Намеренно отключаю мысли о экспериментальном сексе с Кравцовым и своем трусливом бегстве, убираю их подальше, в самый захламленный уголок подсознания, где пылится все, что вызывает чувство внутреннего дискомфорта. Мне не нужен лишний геморрой, с лихвой хватает запутанной истории с Виктором. Вляпываться в очередные бесперспективные отношения я не хочу, не могу и не буду. Было и было, любопытство удовлетворено, сравнительный анализ проведен. Точка.

– Ты какая-то бледная, Олесенька, не приболела случаем? – обеспокоено интересуется Антонина Федоровна, нарезая хлеб и колбасу.

От внимательного заботливого взгляда хозяйки мне немного неловко. Знаю, что тетя Тоня от чистого сердца тревожится, считая меня чуть ли не ангелом невинным, а я вон чего вычудила. Вошла во вкус, называется. Один парень еще не уехал, а я уже со вторым отожгла не по-детски. До сих пор тянет и ноет в причинном месте. Страшно представить, что бы было после дополнительного забега. Кравцов ведь намекал не в шутку и явно не собирался останавливаться. Слава богу, я вовремя вырубилась и утром незаметно срулила, пока Страйк храпел в обе ноздри. Ну нафиг такие опыты. Мне все его гинекологические навыки даром не сдались. Пусть на других дурах практикуется, а я не такая, жду трамвая, и вообще, девушка порядочная и высокоморальная. Подумаешь, один раз споткнулась, с кем не бывает?

– Не выспалась, – снова заглядываю в свой телефон, ощущая, как щеки заливает стыдливый румянец. Два пропущенных звонка от Виктора. Надо бы ответить, пожелать удачного полета, но, хоть убейся, не могу и все тут. Не знаю, кому как, но мне, видимо, прелести свободных отношений никогда не постичь. Чувствую себя грязной, распущенной и добровольно использованной. Вот что бывает, когда не в тот трамвай садишься, но тут главное спрыгнуть на следующей остановке. У меня вроде бы получилось.

– Небось с кавалером до утра гуляла, – протягивая бутерброд с толстым куском сыра и колбасы, хитро подмигивает мне Антонина Федоровна. Эх, знала бы эта святая женщина кого прикормила…

– Угу, – мрачно киваю я, жадно вгрызаясь в угощение. Телефон снова дает о себе знать. Не Виктор, к счастью. Угомонился или вылетел уже. С ним разберусь позднее. Сейчас главное котят пристроить. Провожу пальцем по экрану, открывая чат, и ликующе мычу с полным ртом. В одном из питомников готовы принять всех пятерых. Я так бурно радуюсь, что едва не давлюсь крошками. Откашлявшись, запиваю остатки бутерброда теплым чаем и чувствую, как энергия постепенно возвращается в мое хилое тельце.

– Отличные новости, теть Тонь. Везу наших полосатиков в Бирюлево, – бодро сообщаю я хозяйке квартиры.

– Так далеко же! – всплеснув руками, качает головой Антонина Федоровна.

– Ничего страшного, доберемся, – успокаиваю сердобольную старушку. – У вас пеленки одноразовой нигде не завалялось? Подстелить бы мелким, а то таксист ругаться будет, если сиденье испачкаем.

– Есть. Две хватит? – суетливо копошась в кухонном ящике, спрашивает Антонина и протягивает мне неполную упаковку. – Все бери. Пригодятся.

– Спасибо, теть Тонь, лишние в приют передам, – искренне благодарю я, порывисто обнимая добрую женщину.

Потом мы вместе осторожно достаем писклявых малышей, застилаем дно коробки впитывающими непромокаемыми пеленками и возвращаем трясущихся от страха котят обратно. Вот теперь можно и такси с легким сердцем и чистой совестью заказывать. Оставляю заявку сразу в двух приложениях и терпеливо жду. Минуту, две, десять. Ценник поднимается в геометрической прогрессии, а желающих отвезти меня в Бирюлево как не было, так и нет.

Через пятнадцать минут ожидания первое приложение присылает сухой отказ. К сожалению, свободных машин нет. Ну и идите лесом. Такого ценного пассажира профукали, я бы еще и на чай дала. Вся надежда на второе такси. И дернул же черт сдать мою родненькую Киюшеньку на диагностику. Сама бы быстро скаталась туда-обратно, а после бы еще и к родителям успела на дачу заехать. В пятницу обещала, что навещу на днях, и пропала до воскресенья. Нехорошо получилось. Они наверняка сильно соскучились и страшно волнуются за меня. Им не обязательно говорить об этом, я просто знаю и все.

У меня лучшие в мире родители, и я каждый день просыпаюсь с мыслью о них, даже находясь далеко. Наша связь гораздо глубже и сильнее, чем в обычных семьях. Мы пережили слишком многое, проросли друг в друга, став единым организмом, но, когда пришло время оперившемуся птенцу выпорхнуть из гнезда, они не стали держать клетку закрытой. Наверное, я разбила им сердце, решив уйти во взрослую жизнь, но они позволили мне сделать этот первый самостоятельный шаг, заняв наблюдательную позицию в тылу, чтобы в случае малейшей опасности прийти на помощь.

Все, кто кричат о безусловности родительской любви, не говорят главного. Страх потери поселяется в сердцах родителей одновременно с всеобъемлющим чувством узнавания в момент первого контакта. Именно страх заставляет людей совершать эгоистические поступки. Лично я не знаю, что может быть сильнее страха потери. Неважно, боитесь ли вы потерять собственную жизнь или боитесь потерять родного человека, мозг будет искать способ защитить нервную систему от потрясения, выстроив оборонительную крепость вокруг объекта страха, и сделает все, чтобы он оставался под контролем и никогда не покинул стены убежища.

Поверьте, я знаю, как исправно и бесперебойно работает этот защитный механизм. Проверила на собственной шкуре, и, если честно, быть объектом постоянного страха своих родителей совсем не круто. Скажу больше – это тяжкое созависимое состояние. Их страх проникает в тебя, становится твоим собственным, и однажды наступает момент, когда ты перестаёшь понимать, чего ты боишься больше: причинить страдание им или самой себе.

Мои родители и правда самые лучшие. Немногие способны проложить мост через глубокий ров оборонительной крепости ради глотка свободы и счастья своего ребенка. Мои сумели. Они давно уже не обрывают мой телефон, не строчат беспокойные смс, пытаясь выяснить, где и чем живет их блудная дочь, не приезжают без предупреждения, не устраивают семейные посиделки с целью выманить меня на свою территорию и почти полгода не поднимают вопрос о покупке квартиры, хотя их изначально приводило в ужас мое желание жить в общаге, и мы долго и упорно спорили на эту тему.

Они позволяют мне жить так, как хочу я, и это дорогого стоит, говоря об их любви ко мне больше любых громких слов и денежных дотаций. Наш путь к взаимному пониманию и доверию был долгим, сложным, извилистым и тернистым. Было много маминых слез, суровых отповедей отца и моих демонстративных хлопков дверью. Не сразу, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, маленькими шажками, голыми ступнями по острым камням, через боль и страх мы мучительно медленно продвигались вперед. Вместе, пока я наконец не увидела свет. Не тот, что видят в конце тёмного тоннеля во время клинической смерти. Мой свет был совсем другим, я выгнала тьму из своего сердца и внезапно осознала, что сама могу стать солнцем для кого-то, кто еще не нашел дорогу и вслепую бредёт в темноте. Именно так ко мне пришло понимание того, чем я хочу заниматься и ради чего живу.

Стоит ли говорить о том, что родителям было не просто смириться и отпустить меня в свободное плавание, но точно знаю, в глубине души они понимают, почему я одержима идеей сделать этот мир лучше. Лучше не в глобальном смысле, а в масштабах собственных возможностей. Отдавая все, что у нас есть, мы получаем больше, гораздо больше. Жаль, что немногие это понимают, но я безумно счастлива, что у меня есть круг единомышленников, где никому ничего не нужно доказывать и объяснять.

– Олеся, телефон звонит, – сквозь плотный туман мыслей пробивается голос Антонины Федоровны. Она протягивает мне мобильник, и я отвечаю, не глядя на экран, еще не до конца вынырнув из глубокой задумчивости.

– Привет, динамщица. Представь себе, просыпаюсь утром, а красавицу с потрясными сиськами как ветром сдуло. Ты бы хоть лягушачью кожу оставила, что ли? – раздается в трубке низкий мужской смех. Я уже почти согласна на Виктора, но это Страйк. Невозможно не узнать его нагловато-развязный тон, который он использует, когда чем-то недоволен. В конкретном случае, Кравцов не доволен моим утренним бегством.

Пересилив острое желание скинуть вызов и бросить его номер в блок, я напоминаю себе, что Страйк, по сути, не сделал мне ничего плохого. Он просто был собой, таким, как есть: раскованным, напористым, уверенным в своей крутости и уникальности. Стопроцентный нарцисс со всеми вытекающими. Я не испытывала особых иллюзий на его счет, отлично представляя, с каким психотипом имею дело, но кое в чем Александр Кравцов все-таки удивил. Он не такой жлоб, как я думала, и в сексе не эгоист, что присуще большинству самолюбивых нарциссов. Пожалуй, теперь я немного, совсем чуть-чуть, самую капельку понимаю Марину, за спиной мужа бросающую на его лучшего друга голодные взгляды.

– Знаешь, как-то не пришло в голову выпотрошить лягушку, – отвечаю я. Не весело и не игриво. Никакого флирта, иначе от него будет трудно отделаться.

– Могла просто разбудить. Вместе бы уехали, – уже серьезнее, с намеком на претензию говорит Кравцов. Я морщусь, словно съела что-то кислое. Ну да, конечно, так и поверила, что мы бы просто встали утром и уехали. Без интенсивной разминки прямо в постели или в душе, или где-нибудь еще. Спасибо, мне с лихвой хватило одного раунда.

– Я занята сейчас. Ты чего-то хотел, Саш? – спрашиваю напрямик, решив не тратить ни его, ни свое время. На мгновение в динамике воцаряется оглушительное молчание. Я слышу шум автотрассы и его нервное дыхание. Скорее всего, он стоит в пробке на пути домой, и не зная, чем себя занять, решил позвонить мне, а я такая вредная колючка отказываюсь его развлекать. Обидно, досадно, но ладно…

– Я не понял, Веснушка. Ты меня посылаешь?

А ведь и правда не понимает. Не привык, не знает, как реагировать на нестандартную ситуацию. Ничего, справится, все однажды случается в первый раз. Теперь молчу я, давая ему самостоятельно сделать очевидный вывод, но у нарциссов, как правило, имеются определенные сложности с критическим мышлением.

– Олесь, что не так? Все же нормально было? – в его голосе звучит напряжение с толикой удивления. – Если я чем-то тебя обидел, то извини.

– Не парься, Кравцов. Чем ты мог меня обидеть? Отлично отдохнули, как-нибудь повторим, – жизнерадостно выдаю я. Вру, разумеется, но он поверит. Мужики, вообще, народ доверчивый. Им кажется, что это они чемпионы по навешиванию лапши на наивные женские уши, а мы тоже кое-что умеем.

– Когда? – не сдается Страйк. – Я сегодня совершенно свободен. Готов примчать, куда скажешь.

Блин, кажется, вчерашняя история повторяется, а мне, честно говоря, повторять совершенно не хочется. И не потому, что все было совсем плохо, просто не вижу смысла продолжать. Еще одного свободолюбивого пользователя я не потяну ни морально, ни сексуально. Раскрепощённые, темпераментные мужики хороши только в бульварных романах, а в реальности от них сплошной геморрой. Я за романтику и доверие, за простоту и стабильность, за общность интересов, принципов и целей, за осознанность и духовность, а не вот это всё… Вик, конечно, тоже не подарок, но с его тараканами я давно знакома и не теряю надежды, что однажды смогу их приручить. По крайней мере, мы занимаемся одним делом и смотрим в одну сторону. Пока этого фундамента достаточно для дальнейшего развития, а Кравцов… Это Кравцов. Будущее светило хирургии, Комплекс Бога и все такое. Не про меня и не для меня.

– Олесь, ты там еще? – теряет терпение мой одноразовый любовник. – Что у тебя пищит?

– Ничего, помехи, наверное, – рассеянно бубню в трубку, бросая быстрый взгляд на коробку с жалобно мяукающими комочками шерсти, потом смотрю на Антонину Федоровну, и меня вдруг прошибает молниеносная идея, как доставить брошенцев в Бирюлево быстрее и дешевле, чем на такси. Зачем переплачивать, если подвернулся халявный вариант? Лучше оставлю сэкономленные деньги малышам на корм. – Слушай, а ты точно абсолютно свободен?

– Как ветер, – воодушевленно отвечает Кравцов. – Куда подъехать?

Я отправляю свое местоположение, с трудом сдерживая клокочущий в горле злорадный смех. Порядочные высокоморальные девушки тоже иногда бывают немного суками и чуток стервами.

– Ни хрена себе, я совсем близко, – обрадованно восклицает Страйк, не подозревая, какая подстава его ждет. – Через десять минут буду у тебя.

– Сгораю от нетерпения, – я мрачно ухмыляюсь, удивляясь, как легко этот доморощенный бабник заглотил крючок.

– Ну что, Лесенька, кавалер тебя отвезет? – дождавшись, когда я закончу разговор, с любопытством интересуется Антонина Федоровна.

– Ага, – киваю я. – Только он не кавалер, теть Тонь.

– А кто же тогда? – удивляется женщина.

– Да так, один знакомый гинеколог, – передернув плечом, подхватываю картонный домик с котятами и танцующей походкой направляюсь к входной двери. Антонина Федоровна плетется следом. – За малышей не волнуйтесь, я их в хорошие руки передам, – говорю на прощанье. – Вы берегите себя, теть Тонь. Звоните мне, если помощь понадобится или просто так.

– Позвоню, деточка. Храни тебя Бог, – погладив меня по плечу, хозяйка квартиры выпускает меня на площадку и осеняет крестом в дорогу.

Жаль, мои руки заняты коробкой, иначе я бы не поленилась и сфотографировала вытянутое лицо Страйка в тот момент, когда его взгляд останавливается на мне. Кстати, если быть предельно честной с самой собой, Страйк внешне очень даже ничего. Не в моем вкусе, но посмотреть приятно. Чисто эстетически. Без всяких тайных желаний.

Страйк стоит в позе брутального мачо, вальяжно опираясь на боковую дверь своей тачки для съема меркантильных дур. Модные джинсы с протёртостями, швейцарские часы на запястье, белая футболка известного спортивного лейбла и светлые конверсы из последней коллекции сидят на нем идеально и подчеркивают именно то, что должны. В правой руке букет белых лилий. Охренеть, он еще и цветы припер. В целом, выглядит круто, этого не отнять, но выражение изумления и шока на лице портит все впечатление. Все-таки здорово, когда удается поразить мужское воображение, тем более такое избалованное, как у Кравцова.

Честно, я даже не берусь гадать, что поразило его больше. Моя мега-стильная причёска из двух длинных косичек, как у прилежной первоклассницы, или дизайнерский мешковатый спортивный костюм в крупную черно-белую клетку, или брендовые зеленые кеды с розовыми шнурками. Скорее всего, весь образ в комплекте, и я совру, если скажу, что выбирая одежду для выхода, не отдаю себе отчет в том, как буду выглядеть в глазах знакомых и случайных прохожих. Нет, это вовсе не попытка привлечь внимание или как-то выделиться из толпы, или желание блеснуть оригинальностью. Чудаков в Москве и без меня с лихвой хватает. Все гораздо банальнее. Это просто весело и мне нравится, что мой вид вызывает у людей улыбки. Неважно, что за ними стоит. Насмешка, недоумение, ирония или осуждение. Главное – эмоции. Я дарю их абсолютно искренне, от души, ничего не требуя взамен. Но есть и еще одна веская причина. Мне часто приходится бывать в детских домах-интернатах и больницах, общаться с детьми, оказавшимися в тяжелой ситуации, чья жизнь не отличается буйством красок и впечатлений. Я для них, как персонаж из мультфильма, весёлый, забавный и понятный, и они обожают меня точно так же, как и я их – совершенно безвозмездно и с распахнутой настежь душой.

Страйк давно вышел из возраста, когда Пеппи из известного мультика по сказке Линдгрен казалась маленьким мальчикам симпатичной. В двадцать семь мужчины предпочитают взрослые фильмы с пометкой 18+ и чулки с кружевной резинкой, желательно в комплекте с корсетом и поясом с подвязками. Представляю, как его сейчас корежит от разрыва шаблона, и даже немного сочувствую.

Расправив плечи, я резво сбегаю с крыльца подъезда и с широченной улыбкой направляюсь к желтому спорткару с откидной крышей.

– Решил прокатить меня с ветерком? – невинно интересуюсь я, останавливаясь напротив ошеломленного Кравцова.

Он ожидаемо теряет дар речи, пряча глаза за темными очками, и, мгновенно растеряв всю свою крутость, воровато озирается по сторонам. Что, Страйк, не доросла я для подружки плейбоя? А как же красавица с классными сиськами? Или это о ком-то другом? – мысленно ехидничаю я.

– Цветы мне? Спасибо, но на будущее – лилии не люблю. Захочешь порадовать, купи гвоздики. Красные. – сообщаю доверительным шепотом и, обогнув Ягуар, по-хозяйски открываю пассажирскую дверь, и плюхаюсь на сиденье. Поставив на колени коробку, деловито пристегиваюсь и терпеливо жду, когда Кравцов отомрет и сядет за руль.

Минута, две, три. Резко хлопает водительская дверца, и он нервно опускается в водительское кресло, букет демонстративно швыряет назад, как ненужный веник, рваным движением заводит мотор. Меня буквально накрывает волнами мужской агрессивной энергии, даже волоски на руках и затылке встают дыбом. Кажется, я чуток переборщила, но Кравцов еще неплохо держится. Только челюсть скрипит от негодования и скулы заострились, что об них можно порезаться. Не могу отказать себе в удовольствии и искренне любуюсь напряженным профилем. Нет, все-таки Страйк не сексапильный красавец из рекламы Gillette, но харизма у него ого-го. Так и прет… из ушей. Злой, как черт. Надо бы как-то подлизаться, а то выкинет из тачки вместе с коробкой, а нам с брошенцами в Бирюлево попасть позарез надо.

Пока я придумываю, как усмирить грозного огнедышащего дракона, спорткар выезжает из двора на второстепенку. Может, водички предложить? Пусть остынет. Жаль, не прихватила с собой бутылку минералки.

– Куда едем? – кисло спрашивает Кравцов, нажимая кнопку на панели управления. Крыша с автоматическим жужжанием опускается, скрывая нас от любопытных глаз прохожих.

– Правильно, Страйк, незачем себе репутацию портить. Машина заметная, вдруг кто узнает, потом устанешь оправдываться, – невинно замечаю я. Он хмуро косится на меня, потом на коробку, и переключается на дорогу. Мои пушистики, к счастью, притихли, словно учуяв опасность.

– Куда едем? – мрачным тоном повторяет свой вопрос.

– В Бирюлево, мне туда очень срочно надо, – я лучезарно улыбаюсь, игриво пробежав пальцами по обтянутому футболкой мужскому плечу. Один раз, второй, спускаюсь чуть ниже, уже откровенно ощупывая крепкие бицепсы. Кравцов скрипит челюстью, но терпит.

– Подсказать, где еще потрогать? – грубовато бросает он.

Я разочаровано вздыхаю и с сожалением убираю руку. Фу, какой пошлый. Надувшись, собираюсь убить его игнором, но взгляд так и ползет туда, где Кравцов предлагал потрогать. Не так, чтобы в лоб, но намек я поняла правильно.

– В коробке не взрывчатка случайно? – он смотрит на меня как раз в тот момент, когда я сосредоточенно разглядываю его ширинку. Кстати, нет там ничего особо выпуклого. Ну вот и не расстройся, а я-то думала, что Кравцов прилетел ко мне на крыльях пламенной страсти, сгорая от желания войти в пещеру наслаждения своим нефритовым жезлом. – Мои глаза выше, – Страйк насмешливо повторяет мою вчерашнюю фразу. Я неторопливо поднимаю взгляд на его лицо, отмечая, что он немного расслабился, и даже смешинки появились в наглых глазах. – Так что мы везем в Бирюлево, Веснушка? – Кравцов кивает на коробку на моих коленях.

– Секретный груз, – загадочно заявляю я и добавляю шепотом: – Тебе лучше не знать. Так безопасней.

– Я серьезно, Лесь. Нам ехать больше часа, – раздражается Страйк.

– Похоже, что я шучу? – напускаю на себя оскорбленный вид. Кравцов нервно потирает переносицу, сосредоточившись на вождении.

– Если там что-то запрещенное… – он не успевает закончить мысль, потому что из коробки доносится жалобное голодное мяуканье. Проснулись, мохнатые предатели. Причем все сразу. – Кошки, что ли? – морщится Страйк, словно речь идет не об очаровательных пушистых созданиях, а о хвостатых грызунах с красными глазами.

– Котята, – поправляю я. – Крошечные совсем. Их одна добрая женщина из мусорного бака достала.

– А ты причем? – искренне недоумевает Страйк.

– Я везу малышей в приют для животных.

– Не ты, а я.

– Мы, – упрямо поджимаю губы. – Доброе дело, между прочим, делаем.

– О да, – иронично тянет Кравцов. – Я и забыл, что ты из благотворительной программы. У вас там все такие странные? Или ты эксклюзив? – язвит он, намекая на мой внешний вид.

– Тебе что-то не нравится? – я безмятежно улыбаюсь в ответ. – Вчера вроде был всем доволен, комплименты отвешивал, а сегодня я вдруг странная стала. Ты уж определись.

– Вчера ты голая была, Лесь, – нагло заявляет Страйк с пошлой усмешкой. – Без обид, но без одежды ты мне однозначно нравишься больше.

– Какие обиды, Саш? – отзываюсь с самым невозмутимым видом. – Мой парень то же самое говорит.

Кравцов ухмыляется, словно его позабавила сама мысль о том, что у меня может быть парень.

– Ну-ну, что еще он говорит? Или у вас без разговоров? Жёсткий секс и ничего лишнего? – он ржет в голос, откровенно надо мной насмехаясь. Вот козел!

– Примерно так, – серьезно отвечаю я. Хрен он меня достанет. – Свободные отношения с правом налево. Удобно, между прочим. И без лишнего головняка. Он мне рассказывает о своих приключениях, я ему. Обсуждаем вместе, смеемс…

– Лесь, завязывай со своими сказками. Не смешно, – небрежно обрывает меня Страйк. – Зря стараешься. На меня это не действует.

Ну ни фига себе заявочка. Самомнение у кого-то выше шпиля останкинской башни. Как ему такому о*уенному еще памятник при жизни в форме гордо стоящего фаллоса не поставили?

– Что именно на тебя не действует? – сухо уточняю я.

– Ты же меня на ревность развести пытаешься, – самодовольно отвечает мистер проницательность. Описаться можно.

– А ты, значит, не поддаешься? – любопытствую, пряча улыбку.

– Женщины обычно изменяют со мной, а не мне.

– Да ты альфа-самец, Саш, – саркастично восклицаю я. – Мне сказочно повезло изменить с тобой.

– Твой воображаемый парень может тобой гордиться, – смеется Кравцов.

– Я ему передам, когда он вернется из Парижа.

Глава 5

Кравцов

– А ты познакомь нас, Веснушка. Раз вы оба такие продвинутые и свободные, то проблем не будет. Вместе обсудим, посмеемся, сравним. А там глядишь и тройничок намутим, – подкалываю Олесю. Я, разумеется, прикалываюсь, расчётливо целясь в девичью скромность (где-то она все-таки прячется). Веснушка брезгливо морщится и ни на тон не розовеет. Смутишь ее, как же. Робкие фиалки не одеваются, как артистки бродячего цирка. А я, наивный, думал, что после образа мечты дальнобойщика меня ничем не удивить. Хрен там. Веснушка не повторяется.

– Фу, Кравцов. Я, конечно, подозревала, что ты без тормозов, но это перебор, – фыркает циркачка. Нет, у нее реально театральный талант. Его бы в позитивное русло, далеко бы пошла.

– Слабачка, – насмешливо бросаю я. Она недовольно супится, но прикусывает свой дерзкий язык. Правда ненадолго. Я даже расслабиться не успеваю.

– Саш, а ты животных любишь?

– Кошек?

Неспроста этот вопрос. Чую подвох, морально готовлюсь дать отпор.

– Не только. Кошек, собачек, птичек, – расширяет список Веснушка. Точно неспроста.

– Я женщин люблю, Лесь, – отшучиваюсь я. – А на домашних животных у меня аллергия.

– Серьезно?

Я уверенно киваю:

– Мама как-то попыталась мелкую собачонку завести, а я весь с ног до головы пятнами покрылся. Чесался без остановки. Ужас. Подумали, что лишай, а нет. Аллергия на шерсть.

– Сочувствую, – искренне отзывается Веснушка.

Смешная. Вот уж с кем точно не соскучишься. Кошки, собачки, птички, котята в коробке. Француза какого-то себе выдумала, свободные отношения. Фантазерка. В таком обмундировании к ней ни один мужик в здравом уме не подойдет. Я и сам уже сто раз пожалел, что решил продлить общение. На хрена, вообще, позвонил? Еще вчера было ясно, что Веснушка слегка с придурью. Даже не слегка, а основательно так.

– А ты к чему спросила, Лесь? – интересуюсь я.

– Подумала, может, ты захочешь пожертвование на содержание питомника внести, – пожимает она плечами. – Машина у тебя крутая, явно не бедствуешь, сто баксов за две конфетки не пожалел. А тут, можно сказать, дело жизни и смерти.

– Ты еще и благотворительными сборами занимаешься?

– У меня полно обязанностей. Кто-то должен всем этим заниматься? Почему не я?

– Без проблем, – обречённо выдыхаю я, понимая, что Веснушка просто так с меня не слезет. – Сколько нужно?

– А сколько не жалко? – задает она встречный вопрос. Вот зараза. Мало дашь – жлоб, много – выпендрежник.

– Пять тысяч налички есть. Устроит? – предлагаю наугад.

– Вполне, – удовлетворённо отзывается Леся и требовательно тянет руку.

– Прямо сейчас? Может, когда доедем?

– Вдруг передумаешь, – непринуждённо бросает Веснушка.

– Ты за кого меня принимаешь? – фальшиво возмущаюсь я.

– Мне будет неудобно просить второй раз.

Повернув голову, я встречаю ее прямой упертый взгляд и сдаюсь.

– Бумажник в бардачке. Возьми сама, Лесь.

Как можно отказать девчонке с косичками в нелепом мешковатом костюме и зеленых кедах? Со смеху умереть можно. Смотрю на нее, и яйца сжимаются. Такое ощущение, что я ночью малолетку совратил, сбежавшую с детского утренника. Именно так она сейчас и выглядит. Сплошной антисекс. Чувствую себя конченным извращенцем, потому что несмотря ни на что, хочу еще разок трахнуть эту сумасшедшую. Или не разок. Как пойдет…

Олеся тем временем воодушевленно извлекает из бардачка мой слегка потёртый кожаный бумажник, но вместе с ним, как назло, вываливается гора блестящих фольгированных квадратиков. Нет, это вовсе не новогодние конфетти. Бл*ь.

– Ого, – смешно округлив рот, выдыхает Олеся. – Я смотрю, к твоей шмаровозке прилагается соответствующий минибар.

Шмаровозка? Это она про мой Ягуар? Обнаглела в доску.

– Что плохого в том, что я забочусь о своем здоровье? – Леся что-то неразборчиво мычит в ответ, быстро собирая рассыпавшиеся по полу гондоны и засовывая их обратно, не забывая прокомментировать надписи на упаковках.

– Ультратонкие, со вкусом банана, сверхчувствительные, с пупырышками, ребристые… – деловито перечисляет она. – Слушай, Кравцов, а ты очень основательно и с воображением подходишь к вопросам своего здоровья. Коллекцию собрал на любой вкус.

– Нравится? – спрашиваю с ухмылкой. – Выбирай любой, подарю.

– Спасибо, ты такой щедрый, – умиляется Леся, открывая мой бумажник. Изучив содержимое, вытаскивает две пятитысячные купюры и с наглым видом пихает себе в карман. – Это компенсация за моральную травму, – поясняет она. – Даю слово, что всё до копейки передам в фонд помощи бездомным животным.

* * *

Мы добираемся до приюта минут через сорок. Леся предлагает мне пойти с ней, но я воздерживаюсь, сославшись на срочный звонок, который мне, хоть умри, но нужно сделать прямо сейчас. Окинув меня красноречивым уничижительным взглядом, Веснушка в обнимку с мяукающей коробкой выскальзывает из машины и удаляется в сторону невзрачного одноэтажного здания с выцветшей нечитаемой вывеской. Она не успевает дойти до пошарпанной двери, как та резко распахивается, и в проеме появляется высокий худощавый парень с дредами и татуированными руками, одетый в рваные джинсы и футболку с черепами. Одной рукой он перехватывает у Олеси коробку, бегло заглядывая внутрь, а второй по-свойски обнимает за талию, что-то ей говорит, белозубо скалясь и слишком низко склоняясь к ее радостно сияющему лицу. Они несколько секунд оживленно разговаривают, обмениваясь игривыми взглядами, после чего татуированный неформал уводит мою Веснушку в подозрительного вида помещение. Дверь за ними с грохотом закрывается, а я, уронив челюсть, пораженно пялюсь в пустоту.

Проходит без малого полчаса, прежде чем Олеся снова появляется в поле зрения и танцующей походкой направляется ко мне. Выглядит жутко довольной и чертовски юной. Я как завороженный пялюсь на ее смешные кеды с розовыми шнурками, пытаясь представить, как вчера отреагировали на Лесю мои друзья, если бы она заявилась в таком виде. Как минимум покрутили бы у виска, как максимум – всерьез обеспокоились бы моим психическим состоянием. Леся резво запрыгивает в машину, одаривая меня счастливой улыбкой.

– Спасибо огромное тебе, Саш. И за то, что подвез, и за пожертвование. Я, правда, не ожидала от тебя таких подвигов, – умудряется она одновременно и похвалить, и уколоть.

– Это еще почему? – хмуро отзываюсь я.

– Да, просто вырвалось. Ты просто супер, Страйк, – отмахивается Веснушка и достает из кармана безразмерных штанов раздражающе-пиликающий телефон. Зажимает гаджет плечом, отвечая на вызов, и одновременно пихает мне в руки крупный мандарин.

– Да, мам… Уже выезжаю. Буду у вас часа через полтора… Все, пока. Люблю вас, – закончив короткий разговор, поднимает на меня кающийся просящий взгляд. – Саш, я совсем забыла, что обещала родителям приехать. Подбросишь? Или мне такси вызвать?

– Я не против съездить с тобой к твоим родителям. Наши семьи давно дружат. Почему бы нет? – вкрадчиво говорю я, поняв, что меня развели, использовали и часа через полтора планируют кинуть.

– С «давно дружат» ты погорячился, Саш. Скорее, наносят друг другу визиты вежливости, – скуксившись от моего предложения, отвечает Леся, наблюдая, как я лениво и с удовольствием очищаю мандарин. По салону моментально разносится цитрусовый бодрящий аромат, ощутимо поднимая настроение.

– Я не против нанести твоим родителям визит вежливости.

– Я против, – категорично заявляет Веснушка, отказываясь от протянутой половинки мандарина. – Думаю, что нам не стоит появляться вместе. Точнее, я в этом уверена на миллиард процентов.

– Почему? – небрежно любопытствую я.

– Потому что ты намного старше, а я для моих родителей все еще их маленькая девочка, – озвучивает Веснушка сомнительный аргумент.

– Мы скажем, что случайно встретились, – предлагаю я компромисс. Леся пренебрежительно фыркает, бракуя мою гениальную идею.

– Они не поверят.

– Ты за себя боишься или за меня? – смакуя сладкий фрукт, уточняю я.

– Не хочу проблем, – нервно дернув себя за косичку, признается Олеся. – Зачем нужны лишние вопросы, разговоры. Ты не знаешь, что ли, как это бывает? Мама начнет волноваться, отец спрашивать, насколько серьёзны твои намерения. Тебе оно надо?

– Может, мы друзья?

– Ага, а они с луны свалились. С такими, как ты, не дружат, Страйк, – звонко смеется Олеся. Ее тонкий стеб начинает меня понемногу подбешивать.

– Значит, я подожду в безопасном месте, пока ты освободишься, – пожимаю плечами, доедая последнюю сладкую дольку. Зря она отказалась. Мандарин очень даже съедобный.

– Я хотела остаться на ночь.

– У меня? – широко улыбаюсь я.

– У родителей, – Олеся смотрит на меня, словно я сказал какую-то дикую дичь.

– Ты шутишь? – я все еще не верю, но судя по выражению ее лица, она абсолютно серьезна. – Охренеть, Лесь. У меня нет слов.

– Я все-таки вызову такси, – вымученно бормочет Олеся и утыкается в свой телефон, явно вознамерившись заняться именно тем, что озвучила.

– Как хочешь, Веснушка, – отзываюсь равнодушно.

– Ну, я пойду? Не буду тебя задерживать, – она отстёгивает ремень, смущенно заглядывая мне в лицо.

– Иди. – мрачно киваю я.

Не возражаю, не отговариваю, не обещаю позвонить, не прошу ее мне написать. Смотрю, как она неуклюже выбирается из машины, расстроенная, несчастная, дико обиженная, и не чувствую ничего, кроме глухого раздражения. Цирк уехал, клоуны остались. Точнее, одна клоунесса… в зеленых кедах. А мне уже по барабану. Достала. Пусть катится, куда хочет. На такси, пешком, ползком – мне глубоко плевать. Лимит моего терпения исчерпан. Я отказываюсь понимать все ее шарады и заскоки. Она забавная, смешная, с чувством юмора, под одеждой полный порядок, секс у нас был классный, но на этом можно поставить точку. Будем считать, что наши тараканы не ужились. Бывает… С этой мыслью, я опускаю на глаза темные очки-авиаторы, завожу мотор и резко срываюсь с места, поднимая шинами облако пыли и оставляя позади нелепую девчонку с косичками.

В тот момент мне казалось, что наши с Веснушкой пути больше никогда не пересекутся. Не было ни сожаления, ни особой обиды, ни каких-либо претензий. Она такая, какая есть – словно с другой планеты, где обитают розовые единороги и отважные феи, способные одним взмахом волшебной палочки спасти сказочный мир. Моя реальность разительно отличается от той, в которой живет Олеся, и даже не в силу разницы в возрасте. Ей вполне комфортно в своем измерении, а я не хочу тратить свое время на то, чтобы вытащить Веснушку оттуда и открыть глаза на действительность. Олесе это не нужно, как и мне.

Эпизодическое помутнение закончилось.

Мне больше неинтересно.

Глава 6

Неделю спустя

Кравцов

– Мам, этого следовало ожидать. Я давно тебя предупреждал и предлагал переехать ко мне, – одной рукой обнимая за плечи рыдающую мать, второй протягиваю ей кружку с теплым чаем. Сейчас бы ей больше помог глоток коньяка, но она наотрез отказалась. Спиртное в моей семье категорически не приемлют, а вот предательство и распутство давно стало допустимой нормой.

– Куда? В твою съёмную квартиру? Ты один тут едва помещаешься, – всхлипывает мама, поднимая голову и окидывая взглядом небольшую комнату, соединённую с кухней. Есть еще спальня, но она совсем крошечная и вмещает в себя только кровать и гардеробный шкаф. – Это все твое упрямство и дурацкая гордость, Саш, – она неожиданно переводит стрелки на меня. – Сколько раз отец предлагал купить тебе квартиру в новостройке?

– Ты забываешь про условия, – прохладно напоминаю я. – Папа ничего просто так не делает. Квартиру он предлагал, как аванс, если я соглашусь работать в «Иштар». Ты правда хочешь, чтобы твой сын до конца жизни занимался пластикой женских половых губ и делал операции по уменьшению размеров влагалищ?

– Центр предлагает широкий спектр пластических процедур, – смутившись, отвечает мама. – Совсем необязательно делать то, что ты перечислил.

Сделав глубокий вдох, я уговариваю себя учесть ее тяжелое моральное состояние и не усугублять положение ненужными спорами.

– Я планирую построить себе карьеру в другом направлении, мам. Давай закроем этот вопрос. Я думал, что ты меня понимаешь и поддерживаешь, – без упрека говорю я. Встав с дивана, иду к барной стойке и под осуждающим взглядом матери наливаю в стакан виски. – У меня сегодня выходной, – зачем-то оправдываюсь, поднося стакан к губам.

– Я надеялась, что ты поедешь к отцу и поговоришь, – произносит подавленным голосом.

– О чем? – нахмурившись, я в некотором недоумении смотрю на мать. Стакан на всякий случай отставляю на столешницу, а сам усаживаюсь на высокий барный стул.

– Ты его единственный сын, – опухшие от слез глаза загораются лихорадочным блеском. – Он должен прислушаться к твоему мнению.

– Мам, отцу всегда было плевать на мое мнение, – возражаю я излишне резко, но зато честно. – Почему ты решила, что сейчас он сделает исключение? Даже если случится чудо, ситуация все равно уже не рассосется сама собой. Какой у Юльки срок?

– Двадцать недель, – с рыданием в голосе выдает мама. – У них девочка будет. Они уже и имя придумали. София… – закрыв лицо ладонями, она горько плачет, заставляя мое сердце сжиматься от жалости к ней и ненависти к отцу и его шлюхе.

– Ты же сама все понимаешь, – мягко говорю я. – Это должно было рано или поздно случиться. Пока ты закрывала глаза и притворялась идеальной понимающей женой, Юлька методично обрабатывала отца.

– Я думала, что это очередное увлечение, – хлюпая носом, сипло объясняет она свою пассивную позицию.

– Он три года ее содержит не скрываясь, водит по ресторанам, возит на моря. Я пытался его образумить, но это бесполезно.

– Он хочет развестись, – выдавливает мама и снова заливается слезами. – Притащил ее в наш дом. Они сейчас там… празднуют. Он меня выгнал.

– Урод, – мрачно рычу я, возвращаясь к матери на диван. Забрав кружку из ослабевших пальцев, крепко обнимаю ее, позволяя выплакаться на моем плече. – Я здесь только ночую, мам. Диван, на котором мы сидим, полностью в твоём распоряжении.

– Я не могу… не хочу быть тебе обузой.

– Фигню не городи, – отрезаю я, гладя ее по волосам. – К тому же это ненадолго. После развода купишь себе хорошую квартиру и еще останется на безбедную жизнь. За тридцать лет брака с этим озабоченным козлом ты заслужила внушительную моральную компенсацию. Помочь тебе с поиском адвоката? – услышав мой вопрос, она начинает рыдать еще сильнее. – Завтра же займусь. Ни о чем не беспокойся. Через пару месяцев ты поймешь, что отец сделал тебе подарок, избавив от своей тирании, – обещаю я. – Пусть Юлька теперь несет этот крест. Главное, чтобы вас развели до того, как он опомнится.

– Ты думаешь, что он опомнится? – затихнув, мама отстраняется и с щенячьей надеждой смотрит на меня. Я уверен, что опомнится и пожалеет обо всем. Любовница отца на два года младше меня, молодая, настырная, наглая и меркантильная до мозга костей. Выжав из богатого папика все, что можно, она кинет его стареть в одиночестве и переключится на идиота помоложе. Больше всего я боюсь, что, когда это случится, отец приползет к матери с повинной, и она примет его обратно.

Сглотнув скопившуюся горечь, я обреченно качаю головой:

– Тебе нужен хороший психолог, мам. В Сеченке есть отличные специалисты, занимающиеся частной практикой за стенами универа. Я попрошу, чтобы тебя записали.

К моему несказанному удивлению, она послушно кивает. Я с облегчением выдыхаю. Радоваться рано, но, по крайней мере, мама готова принять от меня помощь, а это уже прогресс и большой шаг к исцелению от нездоровых отношений с моим отцом. Поговорить с ним мне все же придется. Даже не поговорить. У меня кулаки чешутся от желания хорошенько ему вмазать. Давно надо было это сделать, но мать не позволяла, всегда влезала между нами, стояла горой за стареющего кобеля. На Юльку и ее чувства мне глубоко насрать, да она и не полезет в драку. Трусливая шлюховатая дрянь.

Вечером, дождавшись, когда мама уснет, напившись валерьянки, я тихо выхожу из квартиры, сажусь в машину и еду за город, в семейное гнездо Кравцовых, где прошли мои детство и юность, где родилась моя сестра… и произошла самая страшная трагедия нашей семьи. Мне было семнадцать, когда она умерла, и с того момента все пошло наперекосяк. Отец никогда не был идеальным мужем, но после смерти Олеси слетел с катушек, начал гулять открыто, мать погрязла в своей депрессии и беспомощности и пыталась удержать хотя бы призрак прежней семьи, а я через год пребывания в этом аду сбежал. Сначала в общежитие при универе, а потом в съёмную квартиру. Вдали от них я научился снова дышать свободно и принимать жизнь такой, какая она есть – с горькими потерями и несбывшимися надеждами. Я пережил свое горе в одиночестве, а родители так и не смогли. Но то, что делает отец, ничем нельзя оправдать. Он ведет себя, как бессердечная, бессовестная скотина, по отношению к женщине, посвятившей ему всю себя без остатка. Он все у нее забрал, лишив самоуважения, достоинства и шанса на личное счастье.

Я бросаю Ягуар перед воротами, не заезжая на территорию. Не собираюсь надолго задерживаться в этом гадюшнике. Разговор у нас с отцом будет конкретным и очень коротким. Заметив на придомовой лужайке два незнакомых внедорожника, сардонически ухмыляюсь. Похоже, отец и правда решил отпраздновать грядущий развод и заодно создание новой ячейки общества. А единственного сына не пригласил. Какая досада! Ничего, я не гордый. Могу и так заявиться.

Звуки музыки и гомон голосов доносятся с другой стороны дома, где расположен сад, мангальная зона, открытый бассейн с шезлонгами и просторная беседка. Идеальное место для релакса и отдыха с гостями в тени вечнозеленых высоких елей и туй. Сунув руки в карманы брюк, я направляюсь туда по выложенной фигурным камнем дорожке. Адски хочется заткнуться сигаретой, чтобы обуздать клокочущий внутри гнев, но я намеренно отказываю себе в этом удовольствии. Ярость мне сейчас необходима, как воздух.

Мое появление замечают далеко не сразу, дав мне фору на то, чтобы оценить обстановку. Я замедляю шаг, рассматривая присутствующих. Цветущий сад утопает в розовато-оранжевом предзакатном свете, кое-где уже зажглись вечерние светильники. Идеальный газон, безупречный ландшафтный дизайн, веселящаяся компания. Кулаки непроизвольно сжимаются, когда я нахожу взглядом отца. Он стоит ко мне спиной вместе с двумя мужчинами, которых мне сложно идентифицировать, пока не подойду ближе. Отец и его гости заняты приготовлением барбекю. Сквозь ритмичную музыку я слышу их голоса и громкий смех. Следующей я замечаю Юлю в компании еще двух женщин, комфортно расположившихся на мягких креслах в беседке. Садовую мебель, кстати, выбирала и покупала мама, и пледы, и чертовы фонарики, и все остальное, что наполняет сад уютом и теплотой. На круглом столике красуется мамин любимый чайный сервис, который она использовала только для особых случаев. Новая хозяйка светится от удовольствия, опираясь на мягкую подушку и попивая чай из фарфоровой чашки. От такого кощунства и наглости сводит челюсти и темнеет в глазах. Узнав среди собеседниц Юльки Матвееву Светлану, я на какое-то время впадаю в ступор. Почему-то только сейчас замечаю, как сильно Олеся похожа на свою мать. Те же зеленые глаза и пшеничные длинные волосы, бледная кожа и тонкие черты лица, но в отличие от дочери у Светланы Андреевны есть стиль и вкус, с помощью которых она изысканно подчеркивает достоинства своей неброской внешности. Значит, один из мужчин, жарящих шашлык, Игорь Степанович. Я переключаю внимание на зону барбекю как раз в тот момент, когда Матвеев снимает с углей решетку с готовым мясом. Отец в знак одобрения хлопает его по плечу, неизвестный третий подставляет блюдо под шашлык, а я тихо о*уеваю, наблюдая за происходящим.

Выходит, что Матвеевы, как ни в чем ни бывало, приехали знакомиться с пассией отца, и, похоже, их совсем не напрягает отсутствие хозяйки дома. У меня нет слов, один мат в голове.

Ну все, налюбовался, оценил обстановку, теперь пора пообщаться поближе.

– Всем приятного вечера, – подчеркнуто вежливо здороваюсь с присутствующими, неторопливо приближаясь к мужчинам. – Что празднуем? – обращаюсь непосредственно к отцу. В моем голосе нет ни намека на разрывающую изнутри черную ярость.

– Александр, ты какими судьбами? – отец недовольно хмурится. Его приятели, правильно оценив ситуацию, удаляются к женщинам. В саду сразу становится заметно тише, градус напряжения зашкаливает.

– Поздравить тебя пришел. С грядущим пополнением. – усмехнувшись, отвечаю я, разглядывая лоснящуюся, местами поплывшую рожу отца и заметные залысины на висках. Ради молодой любовницы мог бы и подтяжку сделать в собственной клинике, жир из пуза и боков откачать или на худой конец спортом заняться. Пересадка волос тоже не проблема. Но зачем? Он же считает себя даром судьбы для любой женщины. Угадайте, кто его в этом убедил? Та, чье отсутствие празднуют ее вчерашние друзья.

– Если тебя мать послала, то сейчас не лучшее время. Поговорим в другой раз.

– А другого раза не будет, пап, – спокойно произношу я.

Он удивленно вскидывает брови, собираясь что-то сказать. Не жалея сил, я бью его кулаком в лицо. Правая рука немеет, раздается противный хруст, и вместо слов из горла отца вырывается булькающий звук. Отшатнувшись под воздействием удара, он хватается рукой за разбитый нос, мыча что-то нечленораздельное. Бью во второй раз, и отец грузно валится на землю, хрипя от боли. Трусливо прикрывается окровавленными руками, когда я делаю шаг вперед.

– Ты свой выбор сделал. Только попробуй хотя бы раз появиться в нашей жизни. Убью, – сплюнув в сторону, с презрением смотрю в начинающие заплывать глаза отца. – Понял? – спрашиваю ледяным тоном.

Он быстро кивает, отползая в сторону к бегущим на выручку защитникам. Не могу поверить, что вот это жалкое ничтожество столько лет диктовало, как нам жить.

– Все в порядке. Я ухожу, – подняв ладони, обращаюсь к подоспевшим приятелям отца.

Где-то на заднем фоне слышу истеричный визг Юльки и удовлетворенно улыбаюсь, встретив ее перепуганный взгляд.

– Хрен ты получишь этот дом, сука. Дед завещал его мне. Приятного вечера, – махнув ей рукой, я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и вальяжной походкой покидаю «веселую» и «дружную» компанию.

Позволяю себе выдохнуть, только оказавшись за воротами. Нервная дрожь поднимается откуда-то изнутри и накрывает меня волной апатии и опустошения. Чувствую себя морально выпотрошенным. Ни облегчения, ни триумфа. Я однозначно испортил папаше праздник, но вряд ли он сделает для себя правильные выводы. По крайней мере, на какое-то время затаится и оставит нас с матерью в покое. Привалившись к капоту Ягуара, я достаю сигареты и закуриваю. Руки трясутся, в голове пустота, на душе так мерзко, что хочется нажраться до отключки. Мягко говоря, идея дерьмовая, утром будет еще хуже, чем сейчас, а завтра у меня вечерняя смена. Я должен быть в форме, оставив все личное за порогом больницы. Черт, надо что-то придумать с рукой, не чувствую пальцев. И боли, впрочем, тоже. Повредил из-за старого кобеля свой основной рабочей инструмент.

Бегло взглянув на разбитые костяшки, стряхиваю кровь и глубоко затягиваюсь никотиновым ядом. Задрав голову, отрешенно смотрю на потемневшее небо с россыпью бледно проступающих звезд. На горизонте оно еще раскрашено багрово-алыми штрихами, а прямо надо мной светится серебром убывающая луна. Тишину вокруг нарушают только умиротворяющие звуки природы, шорохи травы, пение птиц, шелест листвы, стрекот кузнечиков… Выбросив докуренную до фильтра сигарету, я закрываю глаза и делаю носом глубокий вдох, наполняя легкие чистым кислородом. Мне нужно расслабиться. Нельзя возвращаться домой в таком состоянии. Мать сразу все поймет и еще больше расстроится, начнет рыдать, или еще хуже – помчится на ночь глядя узнавать, не убил ли я ее обожаемого Сереженьку.

От этой мысли снова становится горько до тошноты. Сколько раз я слышал: Сережа то, Сережа сё, Сережа лучше знает, Сережа просто устал, Сережа много работает… Сколько раз говорил, чтобы училась думать не только о Сереже, но еще и о себе, и иногда обо мне? Почему, черт подери, после смерти дочери маму перемкнуло на отце, а не на сыне? Я бы никогда не заставил ее страдать. Женщины… Я досконально знаю, как они устроены изнутри, но хрен разберешь, что творится в их головах, хотя психологию в Сеченке нам тоже преподавали.

Достаю очередную сигарету и вспоминаю бабушку по маминой линии. Волевая была женщина с сильным внутренним стержнем, деда до самой его смерти держала в ежовых рукавицах, до пенсии проработала заведующей поликлиникой, а потом всю энергию на небольшой дачный участок с покосившимся домиком тратила, за два года преобразив его до неузнаваемости. Я любил туда ездить, мы с ней о чем угодно могли разговаривать, на самые разные темы, как равные, а не взрослый с несмышлёным ребенком. Бабуля меня понимала и слышала, как никто другой. Почему же своей дочери она не привила веру в себя и не научила отстаиванию своих интересов? Жаль, что сейчас я не могу задать бабушке этот вопрос, и как хорошо, что она не дожила до того дня, когда мы похоронили ее старшую внучку.

Услышав приближающийся шум мотора, переключаюсь на размышления о том, кого еще отец пригласил на смотрины своей беременной любовницы. Он лет пятнадцать не звал к нам никого, кроме Матвеевых, да и то крайне редко. Я, как правило, отсутствовал на подобных сборищах. Предпочитал проводить время с друзьями на улице. К тому же дочка мне их жутко не нравилась. Тогда я думал, что из-за веснушек и избалованного характера, а теперь понимаю, что дело было в имени. Олеся. Оно напоминало мне о тяжело болеющей сестре, а я хотел хотя бы иногда забывать, в каком аду мы жили. Шесть мучительно долгих лет. Она стойко сражалась с медленно и неумолимо поедающей ее болезнью.

А все началось с обычной царапины. Сестра поранила ступню о коралл, когда мы отдыхали семьей в Египте. Никто не придал этому особого значения. Побрызгали антисептиком, наложили повязку и забыли. Проблемы начались через месяц после возвращения домой. Сестра вдруг начала слабеть, постоянно держалась невысокая температура, появились тянущие боли в ноге. Родители положили ее в больницу на обследование, и через пару недель нас оглушили страшным диагнозом. Саркома… Я помню, как она улыбалась мне, гладила по голове и утирала слезы. Она обещала мне поправиться и сыграть со мной в футбол на нашей лужайке перед домом. Мне было всего одиннадцать, и я поверил ее спокойной улыбке и уверенным словам, но через полтора года интенсивного лечения ей ампутировали ступню, а еще через год болезнь перекинулась на вторую ногу, поразив коленный сустав, и снова была операция. Потом еще одна и еще…

Внезапно совсем рядом раздается скрип затормозившей машины. Вынырнув из страшных воспоминаний, я рассеяно смотрю на серебристый «Киа Рио» с глухой тонировкой. В глаза почему-то бросается ржавчина на крыльях и трещина на лобовом стекле. Что здесь забыла убитая бюджетная легковушка? Кому-то из гостей такси понадобилось?

Автоматически подношу сигарету к губам, собираясь затянуться, и только сейчас замечаю, что от нее остался только потухший фильтр. Раздражено выбросив окурок, тяну из пачки следующую, хрен знает какую по счету сигарету. Зажав губами, подношу к лицу зажигалку и несколько раз чиркаю, пока не появляется огонь. Газ снова кончается. Надо новую купить по пути в город, а то последнюю зажигалку с балкона забрал. Прикуривать от газовой плиты – удовольствие сомнительное и опасное. Как-то в юности таким образом ресницы и брови себе спалил. Затянувшись, я щурюсь от попавшего в глаза дыма, краем уха улавливая хлопок автомобильной двери. Надо бы убираться отсюда, пока очухавшийся батяня не нарисовался с группой поддержки.

– Страйк? – удивленно окликает меня подозрительно знакомый голос. Проморгавшись, я фокусирую взгляд на стоящей в двух шагах от меня Веснушке. В синих джинсах-резинках и белой свободной футболке, сползающей с острого плечика, ее почти не узнать. Никаких вульгарных надписей и кричащих рисунков, вместо зеленых кед удобные светлые кроссовки, вместо детских косичек собранный на макушке хвост, и даже легкий намек на макияж имеется. Выглядит поразительно нормальной. Милая, симпатичная девочка. Пусть не знойная сексапильная красотка, но посмотреть приятно и в люди вывести не стыдно.

– А тебя каким ветром принесло? – ухмыльнувшись, спрашиваю я, глядя в настороженные мшисто-зеленые глаза. Снова чувствую, как меня затягивает, накрывает. Колдовские, сука, омуты. Вот как она это делает? Я за неделю о ней и двух раз не вспомнил… ладно, не больше десяти, максимум тридцать, а теперь может снова замкнуть на пару недель.

– Мама попросила забрать. Отец выпил, а я недалеко была, – спокойно признается Веснушка, цепляясь внимательным взглядом за мои кровоточащие костяшки. Я инстинктивно опускаю руку, но она уже заметила все, что нужно, но виду не подает, помалкивает в тряпочку. Правильно, не хрен в чужие проблемы любопытный нос совать.

– Твоя развалюха хотя бы до МКАДа доедет? – бессовестно срываю на ней свое дерьмовое настроение, оттачивая при этом мастерство стеба. Ни хрена мне не стыдно, даже нигде не екнуло. Она мои прошлые выходные знатно испоганила, а долг платежом красен. Про три недели своего неадекватного сталкинга я вообще молчу, так как это было мое личное временное помешательство.

– Доедет, недавно из ремонта забрала. Полетает еще, – скрестив руки на груди, с лукавой улыбкой отвечает Леся.

– Полетает? – насмешливо выгибаю бровь. – Так вот значит о каком вертолете речь. Часто прыгать на ходу приходится?

– Только когда тормоза отказывают, – не моргнув глазом, парирует Олеська. Молодец, за словом в карман не лезет.

– А ремнем специально не пристёгиваешься?

– Ага, без страховки же.

– А я сразу понял, что ты мне напиз… наврала, Веснушка. Без страховки указывает на отсутствие парашюта.

– Ну это зависит от того, какие трусы надеть.

– Ты сейчас про бабушкины панталоны?

– Они самые. Просторные, надежные, с вентиляцией.

– Хотел бы на это посмотреть.

– Могу устроить, или ты во мне сомневаешься?

– Тебя опасно на слабо брать.

– А ты попробуй, – провоцирует меня Веснушка. Не сомневаюсь, что она способна устроить дефиле в бабушкиных парашютах прямо на Красной площади.

– Очкую. Сердце не выдержит, – театрально прикладываю ладонь к груди.

– Слабак. – фыркает Олеся.

– Я от клоунессы до сих пор отойти не могу, – отгоняя от лица мошкару, признаюсь со смешком. Она смеется в голос, звонко, заливисто, как девчонка. Она и есть девчонка. Молоденькая совсем. Безбашеная, крыша подтекает, тормоза отказывают и со страховкой наверняка проблемы. Почему я уверен, что Веснушка и в боулинг никогда не играла, и, вообще, сочиняет через слово?

– Я в воскресенье должна была в благотворительном спектакле играть, – вдоволь нахохотавшись, откровенничает Веснушка. – Его отменили, когда я уже из дома вышла. Возвращаться было влом. Кстати, с ролью ты почти угадал. Только не клоунесса, а придворный шут.

– С косами? – недоверчиво уточняю я. Она равнодушно пожимает плечами.

– Девчонки тоже шутами бывают.

– Шутихи, что ли?

Снова смеется, хватаясь за живот.

– Завязывай, Кравцов, или я описаюсь.

– Так вокруг кустов много. Сходи, если приспичило, – предлагаю я, показывая в сторону зарослей за дорогой.

– Дурак, – она смахивает выступившие от смеха слезы.

– Ты лучше расскажи, почему ты в сценический костюм сразу вырядилась, а не с собой взяла?

– Время экономлю, – невозмутимо поясняет Олеся.

– Логично, – ухмыляюсь, прикуривая последнюю сигарету из пачки. Она снова смотрит на мои разбитые пальцы.

– Руку обработать надо, Саш. У тебя аптечка в машине есть? – спрашивает без улыбки. Серьезная, как училка. Совсем ей не идет. Ни тон, ни выражение лица.

– Я сам врач, меня лечить не надо, – грублю в ответ на ее беспокойство. Она шумно втягивает воздух носом и быстро отводит взгляд в сторону.

– Мама сказала, что у вас случилось. Она не хотела ехать. Отец настоял, – тихо произносит Веснушка, и от моей недавней весёлости не остаётся и следа. Я не собираюсь обсуждать с малолетней соплячкой свои семейные проблемы. – Ты правильно сделал, что врезал ему, – неожиданно говорит она. – Надеюсь, Ирина Владимировна отсудит у него все, что ей положено по закону. Она очень хорошая женщина и еще будет счастлива.

– Я знаю, – отзываюсь негромко, внезапно растеряв весь свой агрессивный запал. Не такая она и глупая, моя Веснушка. Моя? Черт, Кравцов, тебя опять не туда несет. Тормози, пока не поздно, но… я, видимо, как Олеся, лечу в неизвестность без страховки. – Поехали со мной, Лесь?

– А машина? – она растерянно хлопает ресницами.

– Я тебя верну, откуда взял, – настойчиво смотрю в распахнутые зеленые глаза.

– Я маму обещала отвезти, – колеблется Леся.

– Такси вызовет, не маленькая, – отмахиваюсь я и протягиваю руку, ту самую, травмированную о физиономию отца. – Поехали, – повторяю низким голосом.

– Хорошо, – выдохнув, соглашается Олеся и неуверенно кладет свои тонкие пальцы в мою открытую ладонь.

Глава 7

Я включаю музыку, что-то нейтральное, расслабляющее. Олеся задумчиво смотрит в окно, не спрашивая, куда и зачем мы едем. Ей как будто бы все равно, что меня вполне устраивает. Я и сам не знаю, куда ее везу и на кой черт вообще позвал с собой. Сиюминутный порыв, который испарился к тому моменту, когда мы выехали на МКАД. У нас с ней все время так – спонтанно и незапланированно. Но дело сделано, назад не повернешь. Глупо получится, а идиотом выглядеть в глазах Веснушки совсем не камильфо. Нужно придумать хоть какой-то маршрут. Бесцельно кататься по городу нет ни сил, ни желания. К себе не привезти, там мать спит. В бар или клуб – не тот настрой. От Леси помощи ждать бессмысленно. Приглашающая сторона – я, а значит, за мной и выбор места досуга. Да и вряд ли она способна предложить что-то дельное. Устроить экскурсию по Московским ночлежкам для бомжей – это вполне в ее духе. Ума не приложу, зачем второкурснице весь этот геморрой с волонтёрским движением? Ради поблажек на экзаменах и автоматических зачетов? Вряд ли. Я наводил справки, с успеваемостью у нее полный порядок. Не отличница, но сессии сдает без хвостов.

– Ты голодная? – заметив вдалеке вывеску Макдака, спрашиваю я. Отгородившись от меня стеной молчания, Веснушка размышляет о чем-то своем и реагирует на мой вопрос с задержкой.

– Ммм? Да… можно, – отмирает она, растирая лицо ладонями. – Извини, меня вырубает слегка.

– Тяжелый день?

– Рано встала, – качает головой и вновь заостряет внимание на моих пострадавших за справедливость костяшках. – Надо обработать, Саш.

– Засохло уже все.

– Ты же врач. Вдруг инфекция попадет? – настаивает Леся.

– Ладно, уговорила. Дам тебе возможность поиграть в доктора, – усмехнувшись, сдаюсь я и съезжаю на дублер.

Припарковавшись на стоянке возле Макдака, передаю Олесе автомобильную аптечку и смиренно протягиваю руку. Она действует на удивление быстро, четко и профессионально, словно обрабатывать раны для нее привычное дело.

– Мне иногда приходится работать в приютах для бездомных. Туда приходят люди с улиц, и почти всем необходима медицинская помощь, – заметив мой удивленный взгляд, объясняет Веснушка.

– Не боишься заразу подцепить? – интересуюсь я, наблюдая, как она ловко и аккуратно накладывает бинт.

– У нас есть четкие инструкции по безопасности, – сухо произносит Олеся, отпуская мою руку. – Готово. Ничего серьёзного. Заживет быстро, – ободряюще улыбается она.

– Завтра ассистирую Маковецкому на серьёзной операции во второй половине дня. Сто процентов не допустят. – разглядывая забинтованные пальцы, делюсь своими опасениями.

– Лучше предупреди заранее, чтобы тебя заменить успели, – советует Олеся. – Тебе как минимум неделю нельзя работать в перчатках.

– А то я сам не знаю. Ладно, хер с ним. Буду карты пациентов заполнять, – озвучиваю тоскливый прогноз на ближайшие несколько смен.

– Вот и правильно, мудрое решение, – хвалит меня Олеся.

– Ты, кстати, своих предупредила, что со мной уехала? – переключаюсь на другую тему. – А то увидят твою машину без хозяйки, тревогу поднимут.

– Я написала маме, что моей подопечной понадобилась срочная помощь, машина не завелась, и пришлось уехать на такси.

– Она поверит? – скептически спрашиваю я. Олеся уверенно кивает.

– Поверит. У нас не принято врать друг другу.

– И часто ты этим пользуешься? – хитро прищуриваюсь, разглядывая миловидное лицо, на котором особенно ярко выделяются крупные выразительные глаза.

– Исключительно в благих целях. Не хочу, чтобы родители волновались по пустякам, – совершенно искренне признается Олеся.

– Именно поэтому ты решила съехать с элитной родительской трешки на Арбате в общагу? Чтобы они не волновались по пустякам? – подливаю немного дегтя в слишком приторный чан с медом. Застигнутая врасплох моим вопросом она недовольно поджимает губы. – Не злись, Веснушка, я и сам в твоем возрасте стал жить отдельно. Тоже, кстати, начинал с общаги. Полгода продержался…

– Пока не выгнали, – не дав мне договорить, с триумфом заявляет Леся, решив блеснуть своими познаниями о моей нескромной персоне. – О тебе там не забыли, Страйк, – лукаво улыбается она.

– Собираешь слухи? – наигранно возмущаюсь я.

– Слухи бегут впереди тебя, Кравцов, – небрежно фыркает Веснушка.

– А ты у нас святая невинность?

– Ангел во плоти, – ее невозмутимой уверенности можно только позавидовать. – В отличие от тебя, у меня идеальная репутация. Ни одного темного пятнышка, никаких скандальных слухов, – без зазрения совести хвастается Олеся.

– Чиста, как Дева Мария, – иронично подытоживаю я, двигаясь к разговорившейся Веснушке, пока не упираюсь бедром в разделяющую панель. – Тихоня и скромница, спасающая всех несчастных и обездоленных. Благодетельница. Защитница. Идеальная дочь.

– Это такой завуалированный стеб? – почувствовав подвох, Олеся настороженно сдвигает брови, но не спешит трусливо отпрянуть, продолжая неподвижно сидеть вполоборота ко мне с прямой спиной и вопросительным выражением в глазах.

– Нет, просто удивляюсь, как ты такая правильная и высокоморальная дала мне на первом свидании? Что-то тут не сходится, Лесь, – низким бархатистым голосом говорю я, опускаю взгляд на нежные губы, вспоминая, какими податливыми и бесстыжими они могут быть, лениво сползаю ниже, по оголенному плечу к груди. Если на Олесе и есть бюстгальтер, то очень тонкий, потому что через хлопковую ткань футболки я вижу очертания ее сосков. От настойчивого внимания они твердеют и приподнимаются буквально за считанные секунды. Воздух в салоне раскаляется до температуры плавления. Олеся плотно сжимает бедра, и мой член мгновенно распознает это движение, как готовность «святой невинности» принять его как можно глубже. Я сглатываю, облизывая губы. В горле сухо, как в пустыне, в брюках невыносимо тесно. Как так, бл*ь? Я до нее даже не дотронулся. Надо срочно исправлять… Обхватив Веснушку за шею, резко тяну ее на себя. Накрываю горячие губы своими, целую глубоко и жестко, толкаясь языком в теплую полость рта. Она отвечает скованно, оторопев от неожиданности. Перехватив контроль, я усиливаю натиск, имея нежный рот как заблагорассудится. От сумасшедшего желания закипает кровь, вынуждая меня действовать напористо и быстро. Рывком задираю ее футболку и грубо сжимаю грудь через кружево белья, нетерпеливо дергаю чашечки вниз, заставляя круглые мячики выпрыгнуть из тесного убежища. Чееерт, стояк натягивает ширинку так, что та вот-вот лопнет. Одурев от похоти, я хриплю что-то нечленораздельное, поглаживая твердые соски. Отстраняюсь, чтобы посмотреть на охренительно упругую тройку с идеальными острыми вершинками, и почти с завистью наблюдаю за собственными пальцами, ласкающими безупречную грудь. У меня реально крышу сносит от этого зрелища, предохранители горят, мозг вырубается, оставляя голые инстинкты. Я нетерпеливо тянусь к припухшим губам, одновременно дергая пуговицу на ее джинсах. Но вместо мягких нежных губ целую пустоту.

– Саш, стоп! – отклонившись назад, Олеся толкает меня в грудь. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы частично прийти себя. Именно частично, потому что некоторые части моего тела, включая заработавший мозг и каменный член, не готовы смириться с обломом. – Мы поесть собирались, а не потрахаться, – напоминает Леся, суетливо поправляя свою одежду. Заметив мой свирепый взгляд, девушка торопливо добавляет: – Я тебя не динамлю. Ты сам пристал, – она пытается выглядеть уверенной и независимой, но пылающие щеки и огромные, как переспелые вишни, зрачки рассказывают совсем другую историю. – Слушай, я думала, что тебе моральная поддержка нужна. Поэтому и поехала, – выдает очередное оправдание. – Если бы знала, ни за что бы не села в эту шмаровозку.

Олеся начинает нервничать из-за отсутствия какой-либо реакции с моей стороны. Я молчу, потому что попросту не в состоянии выдавить ни слова. Мне даже начинает казаться, что я слышу, как звенят мои несчастные яйца. Не динамщица она, как же.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашивает Олеся, так и не дождавшись ответа на предыдущие реплики. Я выразительно показываю взглядом на свою вздувшуюся ширинку и мрачно ухмыляюсь, заметив, как вспыхивают ее щеки. – Сам виноват. Вот и мучайся теперь, – неожиданно раздражается она и, сложив руки на груди, отворачивается к своему окну. – Отвези меня обратно, – капризно требует маленькая стерва.

Вы посмотрите на нее. Еще и обиженку из себя строит. Стиснув зубы, я завожу свою «шмаровозку» и выезжаю с парковки.

– Нет секса, нет бургеров, да, Саш? – дерзит обнаглевшая Веснушка, стреляя в меня ядовитым взглядом.

– Фастфуд содержит большое количество консервантов, усилителей вкуса, красителей, которые не приносят пользу организму. Кроме того, подобная пища вызывает привыкание. Если не хочешь через пару лет превратиться в жирную корову, постарайся питаться полезными продуктами, – выдаю я самую длинную за нашу поездку речь.

– Хамло, – огрызается Леся.

– Малолетка безмозглая.

Олеся

Это я? Я – малолетка безмозглая? А он-то сам кто? Нарцисс недоделанный. Двадцать семь лет, а ума нет и не предвидится.

Еще ни один парень не доводил меня до крайней стадии бешенства, хотя пытались многие. Я – добрый человек, мне, вообще, не свойственны агрессивные эмоции и животные инстинкты, но Страйк умудрился пробудить и то и другое одновременно. Невыносимый человек. Наглец и эгоист, каких поискать. Грубиян, бабник, самодовольная сволочь. А я… я просто дура. Наивная малолетка. Все-таки правильно он сказал. С моим жалким опытом от таких, как Кравцов, надо держаться подальше.

Обидно, черт бы его побрал. Я же от чистого сердца, поддержать хотела, поговорить, отвлечь от семейных проблем. Отвлекла, блин. Сижу теперь в мокрых трусах и со злобным неудовлетворенным мужиком за рулем. Оно мне надо, вообще?

– Смотри не лопни, – насмехается Кравцов, комментируя мой надутый вид. Плевать. Мне по барабану, что он обо мне думает.

Отвернувшись к окну, мысленно отгораживаюсь от источника раздражения, представляю, что между нами не полметра расстояния, а как минимум горный хребет, как максимум никем еще не покорённый Кайлас. Пару раз сбросив Страйка в пропасть в своем воображении, немного расслабляюсь и в какой-то момент даже умудряюсь задремать и увидеть весьма реалистичный сон с прикованным цепями к склону горы Страйком и клюющей его печень орлицей, которой, само собой, была я.

– Хватит дрыхнуть. Приехали, – обламывает меня его бесячий голос на самом интересном. Во сне он умолял меня сжалиться, обливаясь кровавыми слезами, а в действительности бесцеремонно трясет за плечо с такой силой, что я несильно ударяюсь головой о стекло.

– Совсем спятил? – возмущенно сиплю спросонья.

– Извини, я не специально, – поразив меня до глубины души, неожиданно извиняется Кравцов, глядя в глаза с неподдельным беспокойством. – Больно? – взяв меня за локоть, тянет на себя, собираясь устроить медосмотр моей головы.

– Нормально все, – отпихнув нахала от себя, отстегиваю ремень безопасности и выпрыгиваю на дорогу, от души грохнув дверцей.

Брр, ну и холодина. Стуча зубами, почти вприпрыжку держу курс на свою брошенную Киюшу. На улице заметно посвежело, накрапывает дождик, ледяной ветер пронизывает с головы до ног, а в желудке противно сосет от голода. Была бы сытая, так бы не замерзла.

Слышу, как за спиной снова хлопает дверь, пиликает сигнализация, гравий скрипит под подошвами кроссовок. А его куда понесло? – размышляю я, заледеневшими пальцами доставая из кармана ключи от машины. Судя по звуку шагов, Кравцов идет не за мной, а в сторону забора. Решил еще раз отмутузить папашу-блядуна? Не то, чтобы я против. Предателей и изменщиков терпеть ненавижу, но руки Кравцова реально жалко. Он вроде и правда подающий надежды хирург. Можно же серьёзно покалечиться, и я сейчас не про его отца. Обидно – вот так глупо, из-за чужой дурости поставить крест на своей карьере.

Озадаченно оглянувшись, я вижу, как Саша подходит к воротам и с размаху что-то швыряет через них. Раздаётся характерный стук приземлившегося на асфальт неизвестного предмета. Там же не бомба? Нет?

– Подкинешь до города? – развернувшись ко мне лицом, как ни в чем не бывало интересуется Кравцов. От его зашкаливающей наглости у меня аж зубы сводит.

– Да пошел ты, – показав парню фак, я сажусь в машину и завожу свою ласточку. Но на этом наши злоключения не кончаются, потому что выехать этот мудак мне не дает, встав столбом прямо перед автомобилем. – Свали на хрен, Страйк, – опустив стекло, ору я на него.

– Ты мне должна, Веснушка, – сунув руки в карманы, невозмутимо заявляет засранец.

– С фига ли? – насмешливо бросаю я.

– Я тебя в Бирюлево возил? Возил. Еще и денег блохастым иждивенцам пожертвовал, – перечисляет с глумливой улыбкой Кравцов.

– За благотворительность благодарность не спрашивают.

– В отличие от тебя я в волонтеры не записывался.

– Ну и гондон ты, Кравцов.

– Ты час назад меня хамом называла, а сама-то, – ухмыляется он.

– Вот именно, Страйк. Зачем тебе такая невоспитанная компания. Садись в свой драндулет и езжай куда хочешь, подхватив по пути пару проституток. Они уже на смену заступили. Поспеши, иначе самые страшные останутся.

– Ты не поняла, Веснушка, – он опирается ладонями на капот, давая понять, что с места не сдвинется, пока не добьется своего. – Нет у меня больше ни шмаровозки, ни драндулета. Буду теперь ездить исключительно на одиннадцатом маршруте, – показывает мне два пальца. Хорошо, что оба на одной руке, иначе я бы его точно переехала.

– Так ты ключи, что ли, через забор выкинул? – осеняет меня с задержкой.

– Дошло до шутихи. Аллилуйя! – восклицает он, выразительно закатив глаза.

– Папин подарок решил вернуть? А у тебя оказывается яйца есть, – насмешливо скривив губы, признаю я очевидный и лично проверенный факт. – Вот только на одиннадцатом далеко не уедешь. Отсюда до города часа три пешком.

– Вот и спасай меня, благотворительница. Я же теперь нуждающийся, – Страйк разводит руками, состроив уморительно-несчастную физиономию.

– Таких нуждающихся на каждом повороте с десяток насобирать можно, – фыркаю я, нехотя открывая пассажирскую дверь. Он, конечно, козел каких мало, но не бросать же его тут. Замерзнет. – Ладно, Кравцов, черт с тобой. Отвезу.

– Спасибо, благодетельница. Век не забуду твою доброту, – просияв, обещает Страйк.

– Даже не мечтай. Спасибо не прокатит. Теперь ты мне должен, Кравцов, – заявляю, когда он вальяжно разваливается на соседнем сиденье.

– Натурой возьмешь? – самодовольно лыбится Кравцов. Теперь приходит мой черед закатывать глаза. – Шучу я, Веснушка. Отработаю, не ссы.

– Куда тебя? – спрашиваю я, вырулив наконец на дорогу.

– До первого попавшегося метро. Дальше сам доберусь, – внезапно помрачнев, отзывается Страйк. Похоже, до Кравцова только сейчас дошло, что в ближайшее время московское метро станет для него основным способом передвижения по городу. Если финансы позволяют, можно и на такси, но я не уверена, что помощник хирурга настолько хорошо зарабатывает, чтобы позволить себе личного водителя.

Мда, без папиной помощи Страйку придется учиться экономить и рассчитывать только на себя. Это, в принципе, не так уж и плохо. Повзрослеет парень, на ноги встанет, на мир другими глазами посмотрит.

– Адрес какой? – сжалившись, уточняю у Кравцова. – Говори быстрее, я в навигатор забью, пока стоим на светофоре. – он косится на меня с нескрываемым удивлением, но не спорит. Диктует.

– Спасибо, Олеся, – благодарит абсолютно искренне. Может же, когда захочет. Жаль только, что хочет он крайне редко.

Честно говоря, я и сама не ожидала от себя подобного аттракциона щедрости. Вся злость на Страйка испаряется, как по щелчку пальцев. Ситуация в семье Кравцовых и правда аховая. Врагу не пожелаешь. Мои родители друг с друга пушинки сдувают. За двадцать лет брака ни одной крупной ссоры. Я, по крайней мере, ни разу не слышала, чтобы они кричали друг на друга или спорили.

– Извини за малолетку, – еще больше реабилитируется в моих глазах Кравцов. – Я так на самом деле не думаю. Есть у тебя свои странности, но…

– Остановись, пока все не испортил, – советую я. Он послушно замолкает, уставившись в лобовое стекло. – Так и быть, прощаю. И ты ничего мне не должен.

Саша молча кивает, отрешенно наблюдая за дворниками, размазывающими по стеклу дождевые капли. Поглядываю в его сторону и думаю, что есть в нем потенциал роста и развития. Не совсем еще пропащий человек. Эх, не получится из меня роковой стервы, но как говорил Лев Николаевич: «Добро, которое ты делаешь от сердца, ты делаешь всегда себе». Так что Кравцов тут абсолютно ни при чем. Для себя любимой стараюсь. От всего сердца.

– Саш, если я могу еще чем-то помочь, ты не стесняйся, – меня похоже несет куда-то не туда. Пожалею наверняка, но и пусть. – У меня есть знакомые юристы. Если нужен хороший адвокат по бракоразводным делам…

– Не напрягайся, Веснушка. Я знал, что рано или поздно этот день настанет. Успел подготовиться, – низким хрипловатым голосом отзывается Кравцов. Я бросаю на него удивленный взгляд.

– То есть ты заранее нашел адвоката? – уточняю на случай, если неправильно его поняла.

– Да, еще и деньги на оплату услуг отложил, – он печально улыбается. – Что смотришь, Лесь? Я же не дурак. Видел, к чему все идет. Это мать всю жизнь, как в розовых очках.

– Она семью хотела сохранить, – мягко говорю я. – И любит твоего отца, иначе не стала бы терпеть подобное.

– Сохранять давно нечего, – глухо отзывается он, опуская взгляд на свои перебинтованные пальцы. – А любовь… Черт. Лесь, это же такой бред. Как можно любить того, кто тебя ни во что не ставит? Прощать, унижаться, терпеть других баб. Он своих шлюх даже домой к нам водил. Не при маме, конечно, но я видел, и она обо всем прекрасно знала.

– Мне очень жаль, Страйк, – я шумно вдыхаю, крепче сжимая руль. Молчу, потому что сказать больше нечего. Почему-то вспоминается Вик и наша «свободная» любовь. Любовь ли? Или нездоровая привычка? Три года назад я могла бы с уверенностью сказать, что была в него влюблена до одури, а сейчас? Сложный вопрос. Очень сложный. Своими глазами я не видела других девушек рядом с Виктором, но он не скрывал, что они есть. Сначала было больно, а потом… потом как-то притупилось. Вик считает, что границы и запреты убивают любовь, но так и не смог доходчиво и внятно объяснить, как ее укрепляет половая распущенность. Мужчины полигамны от природы? Это полная чушь. Я верю в настоящую преданную любовь, потому что выросла в семье, где верность и уважение ставились выше всего остального.

Погрузившись в свои мысли, я теряю чувство времени. Веду машину на автопилоте, следуя маршрутом, указанным в навигаторе. Кравцов ведет себя на удивление тихо – ни слова, ни звука, словно его и нет на соседнем сиденье. Добравшись до адреса назначения, я паркуюсь на свободном месте и, заглушив двигатель, поворачиваюсь к своему молчаливому пассажиру.

– Саш… – начинаю я и осекаюсь. Страйк крепко спит, откинувшись на спинку кресла. Не самая удобная поза, учитывая его рост и комплекцию. Переутомился бедолага. Даже будить жалко, а придётся. Часы на приборной панели показывают без десяти два. Черт, ума не приложу, как буду утром вставать. Планов до позднего вечера. Столько всего нужно сделать и желательно с ясной головой.

Протянув руку к спящему парню, собираюсь встряхнуть его за плечо, но вместо этого какого-то хрена поправляю торчащие пряди волос. Ему, кстати, не помешало бы подстричься. И побриться заодно…, хотя небольшая щетина ему идет. Он, вообще, внешне не тянет на свои двадцать семь, максимум двадцать с хвостиком. Или это я на него предвзято смотрю? Так, стоп, а зачем я на него смотрю? Нервно сглатываю, с ужасом уставившись на свои пальцы, скользящие по линии выступающих мужских скул. В горле резко становится сухо, легкие сжимаются от нехватки кислорода, сердце тревожно колотится о грудную клетку.

Нет. Нет. Нет. Даже не думай, Олеся. Не смей! Но я смею, трогаю его чувственные губы, упругие и теплые на ощупь. Вспоминаю, как они грубо и нагло целовали меня сегодня, и низ живота простреливает острым возбуждением, грудь наливается, затвердевшие соски упираются в кружево бюстгальтера, в трусиках снова становится предательски влажно. Окончательно поплыв, я опускаю взгляд на ширинку Кравцова и, закусив губу, сжимаю бедра, пытаясь унять пульсацию между ног. Не знаю, что этому засранцу снится, но стояк у него весьма внушительный.

– Ты что-то там потеряла, Лесь? – слышу над головой насмешливый низкий голос. Резко отпрянув, делаю вид, что мне срочно нужно застегнуть ремень безопасности, но никак не могу попасть в пазы. – Не нервничай так. Все нормально. – обхватив мое запястье, Страйк прекращает мои напрасные попытки. Поднять на него взгляд стоит мне колоссальных моральных сил, но я это делаю и теряюсь в огромных черных зрачках. Кравцов улыбается, но не триумфально, а, скорее, понимающе. Кровь приливает к щекам, сердце ухает в пятки. Разумеется, он догадался обо всех моих грязных мыслишках на его счет. Чеерт, как я могла так сильно облажаться?

– Тебе пора, – сиплю я, кивая на дверь с его стороны.

– Уверена? – не отпуская ни мой взгляд, ни мое жалкое трясущееся запястье, хрипло спрашивает Страйк. Яростно киваю в ответ и удушливо краснею, когда его взгляд лениво перетекает на мою грудь. Хочется провалиться сквозь землю, пока он недвусмысленно разглядывает натянувшие ткань футболки соски. – Можем перебраться на заднее сиденье. – пробежавшись языком по нижней губе, он снова смотрит мне в глаза. – Я бы к себе пригласил, но у меня сейчас мать живет.

– Не надо…. Ничего не надо, – мотаю головой, выдёргивая запястье из его обжигающе горячих пальцев. Разорвав зрительный контакт, я скрещиваю руки на груди и пытаюсь восстановить дыхание.

– Ты же хочешь, Лесь, – он нетрепливо обхватывает мои скулы, разворачивая к себе. – Почему «нет»?

– Ты мне не нравишься, Страйк, – выдавливаю я.

– Врешь, – утверждает он со снисходительной улыбкой. – Нравлюсь, Веснушка. Еще как нравлюсь. Ты просто боишься.

– Чего, например?

– Быть взрослой, – серьезно отвечает он, поглаживая большим пальцем мои губы.

Я даже усмехнуться не могу, потому что Кравцов наверняка засунет свой чертов палец мне в рот. То, с какой жадностью он смотрит на мои губы, только подтверждает мои мысли.

– Я же не разовый секс тебе предлагаю, Лесь, – неожиданно заявляет Страйк. – Мы можем попробовать что-то серьезное.

– Ты предлагаешь мне встречаться? – изумленно уточняю я, не веря собственным ушам.

– Встречаются школьники, Веснушка, – низко смеется он.

– Тогда что? – хмурюсь я, и его рука сползает ниже, мягким обхватом окольцовывая мою шею.

– Взрослые отношения без всей этой херни с клоунскими костюмами, – поясняет спокойным тоном.

– Но ты не нравишься мне, как человек, – объясняю для особо самовлюбленных.

– Откуда ты можешь знать, какой я человек, Лесь? – Кравцов окидывает меня скептическим взглядом и нехотя убирает руку. Я молчу, словно язык проглотила, хотя в голове у меня припасен миллион ответов. Но почему-то сейчас ни один из них не кажется верным. – Ладно, проехали, – потерев ладонями лицо, Страйк отворачивается и открывает дверь. – Передумаешь, позвони. – он выходит в темноту майской ночи и, не оглядываясь, уверенно шагает к своему подъезду.

Как полная дура, я смотрю ему вслед до тех пор, пока перед глазами не появляется туман. На душе так дерьмово, что выть хочется. Грудную клетку сдавливает необъяснимая тоска, в горле стоит ком от непролитых слез, но самое дикое и абсурдное – я всерьез раздумываю о том, что поспешила отказаться от предложения Страйка.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Глава 8

Олеся

– Папа вовремя приедет? Или у него опять внеочередная вип-пациентка? – сарказм в моем голосе звучит настолько явственно, что мне тут же становится неловко. Чтобы хоть как-то сгладить это ощущение, я смотрю на часы на экране моего смартфона.

– Снова куда-то спешишь? – мама, как всегда, очень наблюдательна, и ее тонкая ирония не так обидна, хотя и читаема. – Кто сегодня нуждается в спасении? Заблудившаяся грибница в лесу, брошенный щенок или одна из одиноких пенсионерок, у которой внезапно закончился инсулин? – а вот это уже прямой упрёк. Отчасти заслуженный, потому что в воскресенье и правда получилось очень неудобно.

– Я бы не стала ставить на один уровень людей и животных.

– Извини, но я до сих пор в некотором недоумении, – говорит мама, накидывая на плечи шерстяной плед. Сделав глоток имбирного чая из термокружки, она устремляет на меня озадаченный взгляд. – Ты могла хотя бы зайти, поздороваться со всеми, предупредить лично.

– Я была на эмоциях. У моей подопечной начался приступ.

– Ты же ещё не врач, чтобы …

– Мам, я вызывала скорую, но хотела убедиться лично.

– Бросив машину у ворот и уехав? Или тебя кто-то подвёз? – глаза матери подозрительно сужаются. – Это Александр? Я права?

– Да, мам. Ты права, – сдаюсь я. – Кравцов действительно меня подвёз. Я попросила. Он все равно собирался уезжать, – вздохнув, я переключаю внимание на стайку птиц, облюбовавших мамину любимую грушу.

Отпираться бессмысленно. Мама хорошо умеет читать по моему лицу. Поёжившись от порыва ветра, обхватываю себя руками. Для ужина на террасе довольно прохладно, но как раз для подобного случая приготовлены пледы. Потянувшись за одним из них, накидываю на плечи. Сразу становится теплее, вот только от пристального материнского взгляда по спине мурашки бегут.

– И ты не заметила, в каком он был состоянии? – строго пытает меня мама. – А если бы вы в аварию попали? Олеся, я всегда считала тебя ответственным человеком.

– Мамуль, Кравцов выглядел спокойным, и, если бы не сбитые костяшки, я бы даже не догадалась, что он подрался с отцом.

– Саша не подрался с отцом, Олеся. Он его избил.

– Вероятно, у него был повод, – отзываюсь я, отводя взгляд в сторону.

– Я не собираюсь обсуждать семейные дела Кравцовых. Их личная жизнь не имеет к нам никакого отношения.

– Тогда к чему этот разговор?

– Тебе не стоит близко общаться с Александром, – мама редко позволяет себе диктаторский тон, и это именно он. Я удивлена, так как причины маминой категоричности мне неизвестны.

– Он меня подвез и всё, – обезоруживающе улыбнувшись матери, я протягиваю руку и накрываю ее ладонь. – Успокойся, у меня есть парень.

– Который не подходит тебе ещё больше, чем Александр, – с досадой хмурится мама.

– Откуда такие выводы? – удивлено допытываюсь я.

– Ты постоянно о нем говоришь, но мы до сих пор с ним не знакомы. Отец волнуется, и я тоже. Этот парень вообще существует в природе?

– Его зовут Виктор, Мам. Я же рассказывала. Он – мой куратор, очень занятой человек. Его родители – приличные и обеспеченные люди, много лет работают во французском посольстве в Москве. Собственно, поэтому Вик и учился в России. Он – коренной француз с двойным гражданством, большими перспективами и огромным сердцем. Умный, красивый, владеет пятью языками и планирует связать свою жизнь с благотворительностью, – предоставляю маме подробный отчет на потенциального зятя, перечисляя все достоинства и умалчивая об одном, но самом важном недостатке. – Сейчас Виктор в Париже, ухаживает за своим тяжело больным дедом. Но как только он вернется, я позову его к нам, и вы сможете устроить ему долгожданный допрос с пристрастием.

– Обещаешь? – смягчившись, уточняет мама. Ее явно впечатлила услышанная характеристика. Она несколько раз отдыхала в Париже с отцом и считает этот город самым романтичным на планете.

– Конечно, мамуль, – заверяю на полном серьезе.

Мы с Виктором и правда обсуждали этот вопрос. Он не мог решиться целый год и вот, кажется, созрел. Но я не обольщаюсь раньше времени. Учитывая нестабильность наших встреч и его тягу к свободным отношениям, многого ждать от знакомства с родителями не стоит.

– Ты точно уверена, что у твоего француза серьёзные намерения? – немного подумав, снова беспокоится мама.

– Замуж я пока точно не собираюсь, – беспечно отмахиваюсь я.

– А я спрашиваю не о твоих намерениях, Леся. Не хочу, чтобы ты потом переживала и слезы лила в подушку. Тебе противопоказаны нервные потрясения.

– Вик меня не обидит, мам.

– Правда? Я хорошо помню, как ты не спала ночами, когда только начала работать с этим своим куратором.

– Он считал меня слишком юной и долгое время скрывал свои чувства, – говорю то, во что сама слабо верю. Я ему нравилась и семнадцатилетней, но он боялся связываться с малолеткой из-за возможного скандала.

– Вот именно, Олесь. Тебе нужен молодой человек примерно твоего возраста, а не … перезрелый француз, – заявляет мама, вызывая у меня искреннюю улыбку.

– Мам, никакой он не перезрелый. Вику двадцать три. Он старше меня всего на четыре года. У вас с папой разница больше, но вам это никак не мешает быть вместе столько лет.

– А если он захочет увезти тебя в свой Париж? – мама озвучивает истинную причину своих тревог.

– Значит, я заберу вас с собой, – шутливо заявляю я. – А если серьезно, то ты слишком далеко загадываешь. Мы пока в стадии конфетно-букетного периода. Может, ещё сто раз расстанемся, а ты уже в Париж меня провожаешь.

– Сто раз не надо, – печально вздыхает мама. – Пожалуйста, будь осмотрительна и осторожна. Ты очень доверчивая, искренняя и добрая. Мужчины не всегда ценят эти качества. Чаще пользуются.

– Женщины, мам, тоже бывают не промах, – ухмыляюсь я. – Взять хотя бы Юльку, беременную любовницу Кравцова-старшего.

– Вот и задумайся, Леся. На богатых и красивых всегда охотятся такие, как эта Юлия, – нагнетает моя переживательная маман.

– Я бы не сказала, что Кравцов красивый, – поморщившись, возражаю я. – Богатый – да, но далеко не олигарх.

– Ты его в молодости не видела. Сын весь в него пошёл. И лицом, и повадками.

– Не заметила, – нахмурившись, я вспоминаю одутловатую физиономию и рыхлую фигуру Сергея Николаевича.

– Рассмотрела, значит, – подозрительно уставившись на меня, заключает мама. Ей бы в следователи податься, далеко бы пошла.

От ответа на очередной вопрос с подвохом меня спасает телефонный звонок.

– Вик звонит, – радостно сообщаю я, демонстрируя экран смартфона с фотографией Виктора. Он на ней очень удачно получился. Вылитый Луи Гаррель.

Лет пять назад я конкретно подсела на этого французского актера. Все фильмы пересмотрела раз по десять, даже те, которые смотреть было рано по возрасту. Один из любимых – «Мечтатели» с Евой Грин и Майклом Питтом. Последние тоже, кстати, вошли в топ моих любимчиков. Сам сюжет, конечно, весьма спорный, смелый и скандальный, но однозначно волнующий и незабываемый. В общем, нетрудно представить, как екнуло мое глупое сердечко, когда я принесла анкету волонтера в благотворительный центр и встретила почти идентичный клон своего кумира, который в довесок тоже оказался французом. У меня не было ни одного шанса не влюбиться. Я дар речи потеряла и чуть в обморок не рухнула, настолько сильно меня накрыло. Это была любовь с первого взгляда, именно такая, как описывают в романах – с бабочками в животе и мурашками по спине. Я мечтала и грезила о нем круглыми сутками, даже не надеясь на взаимность. Но реальность и иллюзии крайне редко совпадают. Так случилось и с нами. Настоящий Виктор Мартен и воображаемый оказались двумя кардинально разными людьми. Не скажу, что я разочаровалась. Это не так. Скорее, посмотрела на него без розовых очков и приняла таким, какой он есть… почти приняла.

– Холодно сегодня, – заметив, что я не спешу ответить на звонок, мама поспешно встает. – Я пойду-ка в дом. А ты поговори со своим другом и тоже приходи. – заговорщически подмигнув мне, она легкой походкой удаляется в сторону коттеджа, решив, что ее присутствие меня чем-то смущает. Мама ошибается, меня смущает не она, а пресловутое «почти приняла».

Вика нет две недели, а мы за это время созванивались от силы раз пять. Разговаривали ни о чем. В основном Вик жаловался на капризы болеющего старика, на плохую погоду, на тоскливые вечера в огромном фамильном поместье, а я … просто слушала. Иногда он пишет мне в соцсетях, шлет свои фотки, спрашивает, как дела, а я отвечаю короткими дежурными фразами. Без сомнения, мне есть, что ему сказать, но я пока не готова признаться в том, что мешает общаться с ним так же легко, как раньше. Вот и сейчас Вик пытается дозвониться до меня третий раз подряд, разрывая мой телефон.

– Привет, – наконец решаюсь я выйти на связь.

– Алесия, я полчаса тебя набираю, – он всегда коверкает мое имя на иностранный манер. Раньше мне нравилось, а сейчас раздражает. – Ты на занятиях или не хочешь со мной разговаривать?

– Я у родителей. Телефон оставила в другой комнате, – зачем-то придумываю глупую отмазку вместо того, чтобы сказать правду. – Как ты? Дедушка еще не пошел на поправку?

– Говорит, что ему помирать через пару недель, но я уверен, что он всех нас переживет, – смеется Вик. – Врачи пока не дают никакой конкретики, но он уже самостоятельно встает с кровати, а вчера я застал его в саду с кубинской сигарой.

– Ого, а это не вредно?

– Он после инфаркта восстанавливается. Вредно, конечно. Пришлось отобрать. Нянчусь, как с маленьким. Обыскал его спальню и кабинет, выкинул несколько пакетов с бутылками алкоголя и сигаретами. Разругались с ним вдрызг. Заперся в библиотеке и уже час оттуда не выходит, – в голосе Виктора появляются раздраженные интонации. Слышу, как он шумно втягивает воздух. Курит, хотя обещал бросить. Не мне обещал, а сам себе.

– Может, у него и в библиотеке есть заначка? – предполагаю я.

– Наверняка. Стал бы он запираться, если бы не было.

– Ты сам где сейчас?

– На балконе, – отвечает Вик и до меня доносится характерный звон стекла. Тааак, он еще и пьет.

– Ты уверен, что выкинул запасы своего деда, а не сам их решил употребить?

– Мне тоскливо, Алесия, – он даже не пытается отпираться. – Тут совершенно нечего делать. Дождь поливает с утра до ночи. Старик все нервы вымотал, из дома не выйти, дед что-нибудь обязательно начудит, а мне потом отвечать. Сиделки с ним не справляются, увольняются одна за другой.

– Друзей пригласи, – предлагаю я. – У тебя же остались в Париже одноклассники, приятели, … подруги? – последнее мне дается с трудом.

– Подруги? Ты на что намекаешь, Алесия? Хочешь, чтобы я в семейном имении пристанище разврата устроил? – со смешком спрашивает Вик. – Я, конечно, могу, но не хочу.

– Не хочешь? – растерянно повторяю я. – Почему?

– Ты серьезно, Лея? – использует он сокращённый вариант моего исковерканного имени. – Что с тобой происходит в последнее время? На встречу перед моим отлетом не пришла, на звонки периодически не отвечаешь, говоришь какую-то ерунду, – голос Виктора звучит напряженно и нервно. – Я тут с ума схожу от тоски, скучаю по тебе, а ты предлагаешь мне развлечься с «подругами»?

– Но ты же развлекался… раньше, – бормочу я, слегка опешив.

– Как раньше больше не будет. Я за это время многое пересмотрел, Алесия, – произносит серьезным тоном. – Не хочу никого, кроме тебя. Ты постоянно у меня в голове, даже сниться начала. Я скучаю, Лия. Дико по тебе скучаю. Наверное, нам необходимо было ненадолго расстаться, чтобы понять, как для меня важны наши отношения.

– Да? – выдыхаю я, ощущая болезненный укол под ребрами. Интересно, сколько он выпил, чтобы прийти к таким выводам?

– Что – «да»? – раздражается Вик. – Это все, что ты мне скажешь? Да – я тоже скучаю. Да – для меня тоже важны наши отношения. Или – да иди ты к черту, Вик?

– Я только что говорила с мамой о тебе, – лепечу взволнованным голосом. Понимаю, что он совсем другое хочет услышать, но Вик буквально нокаутировал меня своими внезапными признаниями. Как теперь рассказать ему о своей одноразовой связи со Страйком? – И пообещала, что познакомлю тебя с ней и папой, когда ты вернешься.

– Мои тоже с нетерпением ждут, когда я им тебя представлю, – с энтузиазмом отзывается Вик. Я судорожно вздыхаю и закрываю глаза. Черт. Черт. Черт. Меня буквально накрывает волной паники, дышать становится нечем, хотя я нахожусь на открытом воздухе и недостатка в кислороде нет и быть не может. – Если все пройдет как надо, то мы сможем съехаться и жить вместе, – деловито добавляет Виктор, и у меня случается очередной взрыв мозга.

– Как надо? – эхом повторяю я. – Что ты имеешь в виду?

– Не переживай, Лея. Предварительно ты им уже нравишься, но тебе придется постараться произвести хорошее впечатление, – «успокаивает» меня Виктор. – Я уверен, что они влюбятся в тебя так же, как и я.

Охренеть. Ушам своим не верю. В двадцать первом веке еще кому-то требуется благословение родителей?

– А если я им не понравлюсь?

– Этого не случится, – упрямо заверяет он.

– А вдруг? Что мы тогда будем делать? – настаиваю я. Мне нужно услышать прямой и конкретный ответ. – Расстанемся? Или продолжим иногда тайком трахаться в твоей квартире?

– Алесия, нет ни одной причины, по которой мои родители могут запретить мне с тобой встречаться, – нетерпеливо отвечает Вик. – Откуда у тебя, вообще, такие мысли?

– Но теоретически они могут запретить? Я правильно тебя поняла? – упорствую я.

– Ты с самого начала знала, что я не из простой семьи, – устало отзывается он. – Я – единственный сын, и мне придется считаться с мнением родителей пока они живы и управляют семейными активами. У нас так принято. Это обычная формальность, Алесия. Никто не будет тебя тестировать и в зубы смотреть.

– А у меня как раз создалось впечатление, что именно так и будет происходить, – холодно признаюсь я, ни грамма не преувеличивая.

– Прости, не хотел тебя напугать, – виновато бормочет Виктор, чиркая зажигалкой. Вторая сигарета как минимум пошла в ход. Значит, нервничаю не только я, и ситуация отнюдь не такая радужная, как он мне представляет.

– Ты не напугал. Я просто не понимаю, зачем такие сложности. Мы же не жениться собираемся, – говорю ровно то, что думаю. На другом конце повисает напряженная пауза, и вот теперь мне действительно страшно. – Вик, почему ты молчишь?

– Ты не хочешь за меня замуж? – изумленно пытает Виктор. Я прижимаю ледяную ладонь к пылающему лбу и мучительно придумываю ответ, но его нет. Нет, черт возьми. – Алесия, что у тебя там происходит? – его голос начинает неприятно звенеть.

– Ничего… просто ты меня застал врасплох, – шепчу пересохшими от волнения губами и понимаю, что не смогу больше молчать. – Вик, когда ты улетел, я очень сильно расстроилась…, – нервно начинаю я. – И мне захотелось немного отвлечься. В общем, я кое-куда поехала с одним знакомым, и мы с ним занялись сексом, – выдаю, как на духу, но легче не становится. У Вика что-то падает. Не челюсть, а, кажется, стакан или бутылка. Мне все-таки удалось повергнуть его в шок…

– Что, бл*ь? – рявкает он, и, не выдержав напряжения, я резко вскакиваю. – Стоило мне уехать, ты сразу прыгнула кому-то в койку?

– Извини, но я думала, что свободные отношения распространяются на обе стороны, – отвечаю на повышенных тонах, не собираясь терпеть несправедливый наезд.

– Извини? – вопит в трубку Вик. – Я тебя каждый раз как целку уламывал, а ты…

– Не ори на меня, – перекрикиваю разбушевавшегося любовника. – Не я это начала. Или ты мужчина, тебе можно?

– Да, именно так, – заявляет Вик. Кто бы сомневался… Я перевожу дыхание и снова опускаюсь в кресло.

– Давай мы оба остынем и поговорим обо всем, когда успокоимся, – предлагаю единственный логический вариант из всех возможных. Виктор молчит так долго, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сбросить вызов первой.

– Ты во многом права, Лея, – неожиданно заговаривает Вик. Его голос больше не вибрирует от гнева и звучит вполне сдержанно и спокойно. – Я должен извиниться за то, что неосознанно подтолкнул тебя к этому поступку. Когда я вернусь, мы все забудем и начнем с чистого листа.

– Ты не злишься? – недоверчиво спрашиваю я.

– Я в бешенстве, – горько признается Вик. – На себя в первую очередь. Прости, что был таким придурком.

– Ладно, закрыли тему, – выдыхаю с облегчением. – Ты точно в порядке?

– Еще нет, но буду. Позвоню, когда приду в себя.

– Мне жаль, Вик, – бормочу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Мне тоже, Алесия, – сухо говорит он и отключается.

Глава 9

Июнь 2015. Москва

Кравцов

– Как ощущения, Сань? Карман не тянет? – хлопает меня по плечу Макс, когда я наконец вываливаюсь с кафедры с заветным дипломом ординатора в кармане пиджака.

– Еще не понял, – неопределённо пожимаю плечами.

Честно говоря, чувствую себя скованно и не очень комфортно. По важному случаю пришлось облачиться в костюм и даже галстук напялить. Не очень жалую деловой стиль, но сегодня можно и потерпеть. Повод серьезный, планы на вечер грандиозные, окончание еще одного этапа обучения будем отмечать с размахом, но в узком кругу. Макс с Яной, Олег с Маринкой и Вадик Смоленский в одиночестве. Я тоже без пары. В последнее время было как-то не до баб, но сегодня точно «поджарю» какую-нибудь длинноногую лань. На вечер сняли с друзьями вип-кабинку в одном модном клубе и до утра зависнем точно, а там как пойдет. Можно и ко мне потом рвануть. Квартира полностью в моем распоряжении. Мать уехала к школьной подруге в Казань стресс снимать и вернется только к следующему судебному заседанию. Как и предполагалось, папаша не собирается добровольно делиться совместно накопленным имуществом, но адвокат уверен, что у нас есть все шансы выиграть процесс. В целом, на данный момент хороших новостей больше, чем плохих.

– На концерт не пойдем? – хохотнув, спрашивает Богданов, кивая в сторону актового зала. – В нашу честь закатили. Стараются, песни поют, танцуют.

– Нас сегодня другие танцы ждут. – ухмыляюсь я, предвкушая веселый вечер. – Ладно, пора выдвигаться отсюда. Духота, дышать нечем.

Мы сворачиваем в длинный коридор и следуем прямиком к выходу. Я ослабляю петлю галстука и снимаю пиджак, вешая его на локоть. Главное, не потерять нигде. Мама не простит, она лично мне костюм на вручение диплома выбирала. Все бутики обошла.

– Что с аспирантурой решил? – любопытствует Макс.

– Документы подал, а дальше видно будет, – размыто отвечаю я. – Если Маковецкий согласует перевод, в Питере буду поступать.

– Согласует, куда денется, – уверенно кивает Макс. – Оставит тебя в Москве – через год-два ты его подвинешь. На хрена ему такой конкурент.

– Да брось. У него каждый год таких конкурентов в избытке.

– Зря ты так думаешь, – не соглашается Богданов. – Маковецкий три года продержал тебя в своей бригаде, другие ординаторы через полгода отправлялись в свободное плавание.

– Посмотрим, – немногословно отзываюсь я. Не люблю бежать впереди паровоза. Удача – дама капризная. Стоит только в нее поверить, как она к тебе задом повернется, и не факт, что получится отыметь. В моей профессии, конечно, больше рулят другие факторы, но и от удачного стечения обстоятельств зависит многое.

Макс толкает тяжелую дверь, и мы наконец-то выходим на свежий воздух. Блин, не такой уж он и свежий, удрученно признаю я, вдохнув густой раскалённый кислород. Солнце жарит не по-детски, от яркого света слепит глаза. Споткнувшись на ступенях, я запинаюсь за сидящую на них студентку. Задеваю ее несильно, но достаточно, чтобы кофе из стаканчика выплеснулось на белую блузку с дурацкими рюшами… Рюшами, вашу мать. Я еще не вижу ее лица, но уже знаю, что меня снова угораздило наткнуться на Веснушку. Нежданчик, блин.

– Куда прешь? – возмущается она, задирая светловолосую голову, и, взглянув на меня, изумленно распахивает зеленые глаза. Сегодня они особенно насыщенного и яркого оттенка и прозрачные, как слеза младенца. Последнее сравнение особенно актуально. Судя по влажному блеску глаз и припухшим векам, Олеся на ступеньки присела не шарлоткой перекусить. – Кравцов, снова ты, – недовольно хмурится она и, поставив оставшийся в стаканчике кофе на ступень ниже, суетливо вытирает с щек мокрые дорожки. Испорченная блузка ее похоже волнует мало.

Пока я старательно придумываю, чем ответить на небрежное приветствие, на сцену выходит Макс, переключая внимание Матвеевой на себя. Мне бы порадоваться и, воспользовавшись моментом, отойти в сторону, но я какого-то хрена застываю, как бетонная стела при въезде в город.

– Какие люди в Боливуде. Привет, цыпленок, – просияв улыбкой, Богданов опускается перед Веснушкой на корточки. – Чего ревем? Экзамен провалила?

– Привет, Максим, – шмыгнув носом, не особо дружелюбно отзывается Олеся. – У меня… это… аллергия на тополиный пух, – врет на ходу, чихнув для достоверности.

– Ясно, а я уже в деканат идти собрался, возмездия требовать, – белозубо скалится Богданов. – Если что, обращайся, я с нашим деканом общий язык быстро найду.

– Макс, иди погуляй, – бесцеремонно вклиниваюсь в разговор, отвесив дружеский подзатыльник, и жестом указываю направление. Он лениво выпрямляется и, нахально подмигнув Веснушке, поворачивается ко мне.

– Что ты за человек, Кравцов. Видишь, девушка в печали. Поддержать надо морально, – ухмыляется Макс.

– Свали, – коротко бросаю я. – Без тебя справлюсь. Поддержу и морально, и физически.

Оценив злобное выражение моего лица, Богданов равнодушно пожимает плечами и нехотя отступает, снова цепляясь взглядом за Олесю, а точнее за ее голые коленки, точащие из-под старомодной плиссированной черной юбки. Такие носили школьницы в моем детстве. Вот реально – у Веснушки нездоровая зацикленность на вышедших из моды шмотках. Судя по ржавчине, машина у нее тоже далеко не первой свежести. Ладно хоть не Жигуль.

– Сань, а давай Олесю с нами в клуб возьмем? – Макс внезапно изрыгает гениальную глупость, при этом все истинные мотивы его предложения написаны на похотливой наглой морде. Вот уж хрен тебе, дружище. Сам не ам, и другим не дам, да и Веснушка явно не горит желанием давать кому-либо.

– Ребят, мне долго ждать? – на арене появляется еще одно действующее лицо.

Вадик Смоленский собственной персоной. Диплом он получил раньше всех, и мы с Максом его послали в ближайший магаз за вискариком. Собирались уговорить на троих в парке, а потом уже разойтись по домам, мыться, бриться и собираться на ночную тусовку.

– Я все купил, – подняв руку, он трясет полиэтиленовым пакетом с логотипом магазина. – Две взял, на всякий случай, – добавляет, звякнув бутылками. – А вы тут чего… – Вадик не договаривает, заметив сидящую на ступенях Олесю. Его долговязая тощая фигура вдруг странно скрючивается, и физиономия становится свекольного цвета.

– А я тебя знаю, – заикаясь, обращается он к Веснушке. При этом пыхтит, того и гляди очки запотеют. – Ты Олеся Матвеева. Мы в бесплатной столовке на Образцовой вместе на раздаче стояли.

Она озадаченно сводит брови и переводит на меня вопросительный взгляд. Я раздраженно передёргиваю плечами, и Леся снова с недоумением переключается на Смоленского.

– Прошлым летом, – смущенно бормочет Вадик, все сильнее краснея. – Не помнишь?

Леся отрицательно качает головой, поднимаясь наконец на ноги. Я, как дурак, пялюсь на треклятую коричневую кляксу на ее белоснежной блузке, лихорадочно думая о том, как Веснушка среагирует, если я позову ее к себе. Исключительно для того, чтобы отстирать блузку, пострадавшую из-за моей невнимательности. Ну, не мазохист ли? Больше двух недель прошло с того дня, как она меня конкретно отшила, а я до сих пор на что-то рассчитываю? Дурак или как?

– Вадик, ты тоже, что ли, в благотворительной программе? – задвинув подальше глупые идеи, любопытствую я. Он рассеянно кивает, глядя сквозь меня. Ну, пи*дец, еще один блаженный альтруист. А я-то почему не знал?

– Я там недолго задержался, – потерянно оправдывается Смоленский. Подозрительно прищурившись, я внимательнее присматриваюсь к другу. Что за нездоровая х*йня с ним творится. – Потом объясню, – отвечает на мой мысленный вопрос, который, видимо, был красноречиво написан на лице.

– Мне надо Олесе пару слов наедине сказать. Вы идите пока. Я догоню, – настойчиво спроваживаю друзей. Вадик пронзает меня каким-то незнакомым нехорошим взглядом, пробуждающим во мне неприятные подозрения. Макс тоже не торопится освободить территорию от своего навязчивого присутствия, все так же нагло раздевая Веснушку похотливыми глазами. Внимание Богданова ей совсем не льстит, судя по тому, как она суетливо одергивает юбку и скрещивает руки на груди.

– Вадик, поддержи идею. Я приглашаю Олесю вместе с нами обмыть завершение важного жизненного этапа, – положив руку на плечо Смоленского, начинает втирать ту же херь, что пять минут назад – мне.

– Я только три стаканчика купил, – растерянно отзывается Смоленский, поправляя съехавшие очки.

– Я про клуб, дубина, – ржет Макс. – Бухнуть под березкой таких девушек, как Олеся, не зовут.

– А… в клуб, – снова заикается Вадик. – В клуб можно.

– Вы спятили оба? – раздражаюсь я. – Весну… Олеся по клубам не ходит.

– Хожу, – подает голос Матвеева. Причем уверенно так подает, словно боится, что мы… точнее они передумают. – Я согласна, – кивает она, заставив меня в очередной раз потерять дар речи. Это какая-то дурацкая шутка? Она же не серьезно?

– Класс, – торжествует Макс. Вадик тоже приободряется, расправляя плечи, а мне удавиться хочется. Я всю ночь отрываться собирался, нажраться в усмерть, девчонку симпатичную уломать на секс, можно даже не одну, а теперь что? Подстава со всех сторон. – Сань, а ты чего мрачнее тучи? – покалывает Богданов, уловив мое удручающее настроение. – Мы в завидном отлично все вместе отдыхали, и Янке с Мариной Олеся понравилась.

– Идите уже, благодетели херовы, – рявкаю я, и на этот раз до парней наконец-то доходит, что я не шучу. Они быстро ретируются в направлении главных ворот, оставив меня один на один с приунывшей Веснушкой, сосредоточенно рассматривающей носы своих уродливых туфель из прошлого столетия.

– Я могу не идти, если ты против, – тихо произносит она после минуты напряженного молчания. Шумно выдохнув, я наклоняюсь за оставленным на ступенях стаканчиком из Старбакса и залпом выпиваю противный холодный кофе.

– Я против, – смяв пустую тару в кулаке, подхожу к ней вплотную.

Ее макушка едва доходит мне до плеча, и я в очередной раз удивляюсь, как у такой невысокой девушки могут быть офигенно длинные ноги? И это не единственное несоответствие в ней, от которого у меня рвет крышу. Сиськи третьего размера у худышек, вроде Олеси, тоже далеко не норма. Я помню, что в детстве она была кудрявой толстушкой с пухлыми щечками, сплошь покрытыми веснушками. Нехило так изрослась. Из гадкого упитанного утенка превратилась с изящную хрустальную лебедь. Слишком разительные перемены, чтобы поверить в их естественное происхождение. Причем Веснушка совсем не похожа на помешанных на диете анорексичек, не вылезающих от косметологов и из спортзалов. Она и косметикой почти не пользуется, о стиле не имеет ни малейшего понятия, и вкуса у нее даже близко нет.

– Твои проблемы. Меня не ты пригласил, – нагло заявляет Олеся, продолжая разглядывать свои стремные туфли.

– А как же: «не пойду, если ты против»? Берешь свои слова назад?

– Думала, что тебе хватит такта…

– Хватит, Олеся, – «бестактно» перебиваю я. – Ты мне доходчиво дала понять, что не хочешь продолжать наше общение.

– Мы можем не общаться, – пожимает она плечами. – Поздравляю, кстати, с получением диплома.

– Спасибо, – цежу, скрипнув зубами. Олеся шмыгает заложенным носом, и я вспоминаю, что десять минут назад она рыдала на ступенях. – У тебя что-то случилось? – спрашиваю, поддавшись внезапному импульсу.

– Аллергия на пух. Я же сказала, – упрямо заливает Веснушка.

– Врешь, – ухмыляюсь я.

– Вру, – признается она, откидывая за спину длинные светлые волосы. Ее взгляд лениво ползет по моему телу вверх, задерживается на гладко выбритом подбородке и губах, поднимается выше, и я уже привычно тону в прозрачном изумрудном омуте. – У тебя глаза черные, – тихо произносит Леся. – И, вообще, ты на цыгана похож.

– Тебе французы нравятся, я помню, – отвечаю, глубоко вдыхая умопомрачительный аромат грейпфрута и бергамота.

– Мне нравится твой костюм, – Олеся неожиданно отвешивает мне комплимент.

– Ну хоть что-то, – иронизирую я, ощущая нарастающее между нами сексуальное напряжение. – Хочешь подарю? Могу прямо здесь снять, – отпускаю пошлую шутку.

– Сними, – она громко сглатывает, облизывая губы, и опускает ресницы. – Но не здесь, – добавляет тихо.

– Пойдем ко мне, – предлагаю я, точнее та часть меня, что болезненно упирается в молнию на ширинке брюк. – Тут недалеко. Десять минут пешком.

– Знаю. Я тебя до дома подвозила.

– Блузку заодно твою застираем, а в клуб можешь смело мой костюм напялить, – хрипло смеюсь, представив себе эту картину.

– А Ирина Владимировна дома?

– Мама уехала на неделю к подруге в Казань.

– Тогда пошли, – кивает Веснушка. Пока до моего затуманенного похотью мозга медленно доходит полученная информация, она уже резво сбегает по лестницам. Остановившись внизу, быстро оглядывается, окидывая меня смеющимся взглядом. – Сдрейфил, Страйк?

– Нет, просто задумался, – мотаю головой и спускаюсь к ждущей меня Веснушке.

До моего дома мы добираемся чуть дольше, чем обычно дохожу один. Олеся никуда не спешит, я тоже. Мы идем рядом, не касаясь друг друга, периодически обмениваясь общими фразами. Она спрашивает, как заживает моя пострадавшая в драке рука и как я выживаю без своей шмаровозки, жалуется, что ее «Киа» снова угодила в ремонт, возмущается на духоту в общаге и озверевшую комендантшу Зою Кирилловну, которую мы с парнями в свое время прозвали Шапокляк из-за длинного носа и вечного пучка на затылке. Гоняла она нас знатно и по каждому косяку писала докладные в деканат. В итоге меня с треском выперли через полгода, но покуролесить я успел от души, перетрахав половину общаги. Про половину, конечно, загнул, но кто там считал? Мы с Максом вообще не парились, обалдев от количества безотказных девчонок. Об этом я само собой Олесе не рассказываю. Тем более, что слухи до нее все равно дошли.

Пару раз нас прерывает мой разрывающийся телефон. Вадик и Макс никак не могут смириться, что я «соскочил» с совместной попойки и всерьез остерегаются, что и с клубом кину. Поднявшись в квартиру, я закрываю за нами дверь и вырубаю мобильник, чтобы никто не отвлекал. Леся снимает туфли и босиком проходит в комнату, наотрез отказавшись от маминых тапок.

– Как тебе мои хоромы? – интересуюсь, наблюдая за остановившейся на середине комнаты Веснушкой. Она изучающе осматривается по сторонам, бегло глянув в направлении спальни.

– Ожидала большего, – язвит Олеся, повторив фразу, брошенную в нашу единственную совместную ночь. – Скромно, но уютненько. Чисто. Мама постаралась? – добавляет с любопытством, тем самым частично реабилитируясь в моих глазах.

– Матери сейчас не до приборок, – удрученно констатирую я.

– Прости, Саш, я не подумала…

– Все нормально. Она будет в порядке… Скоро.

– Значит, ты сам следишь за порядком, – мягко улыбнувшись, подытоживает Олеся. – Аккуратные парни – большая редкость.

– Аккуратность – необходимое качество в моей профессии. И в твоей, между прочим, тоже.

– Согласна, – коротко кивает Леся. – Где ванная?

Я показываю на дверь справа от барной стойки, и Леся быстро скрывается в обозначенном направлении. Пока она отстирывает свою блузку, я на быструю руку делаю два алкогольных коктейля. Ничего замороченного. Водка с апельсиновым соком и со льдом. Отвертка в простонародье. Заглядываю в холодильник и, дотошно изучив содержимое, достаю лимоны, сыр и сардельки. Небогато, но лучше, чем ничего. Сардельки разогреваю в микроволновке. Сыр и лимоны нарезаю на разные тарелки. Выставляю все на кофейный столик перед диваном. Можно было и на барной стойке обосноваться, но оттуда до горизонтальной поверхности добираться придется. Включив телевизор, нахожу музыкальный канал.

Вот теперь «обстановка по кайфу» обеспечена.

Сняв ненавистный пиджак и галстук, до локтей закатываю рукава рубашки, расстёгиваю пару пуговиц на горле, с наслаждением плюхаюсь на диван.

Черт, я же Лесе переодеться не дал. Подорвавшись, иду в спальню, беру там первую попавшую под руку чистую футболку и стучу в дверь ванной комнаты. Олеся не спешит открывать. Слышу, как она выключает воду, что-то недовольно бубнит под нос, и секунду спустя в приоткрывшемся зазоре я вижу ее хмурое лицо.

– Блузку только на помойку. Спасибо, Кравцов, – набрасывается на меня с упреками.

– Не паникуй, Веснушка. Новую куплю, – примирительно отвечаю я, протягивая Лесе футболку. Она быстро выдергивает ее из моих рук и продолжает ворчать:

– Такую не купишь. Это винтаж.

– Ну прости, – развожу руками.

– Подарок, между прочим.

– Француз подарил? – иронизирую я. – Неужели из самого Парижу приволок?

– Да пошел ты, Саш, – огрызается Леся и захлопывает перед моим носом дверь.

Опять двадцать пять. Не девчонка, а ходячая пороховая бочка. Никогда не угадаешь, где рванет. Что я такого сказал или сделал? Подумаешь, толкнул случайно. Извинился же. А блузка все равно уродливая была. Винтаж, блин. Какой на хрен винтаж? Старье обыкновенное.

На диван возвращаюсь в слегка подгаженном настроении. В одиночку выпиваю свою отвёртку, делаю новую, смотрю на часы. Веснушка появляется через пять минут. Моя футболка ей чудовищно велика и надежно прикрывает все самое интересное. Ну нет, я так не играю. Заметив накрытую поляну, Олеся озадаченно хмурится, но все-таки подходит к дивану. Присаживаться не спешит и смотрит на меня так, словно я у нее что-то украл.

– Послушай, мне жаль, что так получилось с блузкой, – каюсь, как последний грешник на планете. – Можно попробовать сдать ее в химчистку. Хочешь, я сам это сделаю?

– Не хочу, – Веснушка мотает головой, задумчиво сканируя меня взглядом. – Ничего не нужно, Саш. Ты не специально… Дело во мне. Плохой день.

– Я знаю, как сделать его лучше, – соблазнительно улыбнувшись, заявляю я.

– Вряд ли, Саш. Ничего не выйдет…

– Ты о чем?

– Обо всем. Извини, но я, наверное, пойду…, – выдает она, не дав мне и слова вставить. – Удачно вам отдохнуть в клубе. Ты был прав, я не тусовщица.

– Похер на клуб. Мы можем остаться здесь. Вдвоем. Обмоем мой диплом, посмотрим интересный фильм и…

– Не можем, – перебивает Олеся. Судя по выражению ее лица, она настроена категорично. Черт, я идиот, наступающий на одни и те же грабли. Раз за разом. – Прости, я должна уйти, – произносит почти шепотом и, развернувшись, быстро идет к двери. – Футболку верну… Как-нибудь.

– Ты в таком виде пойдешь? – я догоняю Веснушку в прихожей. – Давай хотя бы такси вызову? – поймав за руку, разворачиваю к себе. – Мне не сложно. Правда. Нельзя в таком виде на улицу, Лесь, – у Веснушки снова глаза на мокром месте, и тополиный пух к ее слезам абсолютно не причастен, в чем она и сама призналась возле универа.

– Ладно, – пряча взгляд, соглашается Олеся. Высвободив запястье, она отступает назад, пока не упирается лопатками в стену. Поняв, что пятиться больше некуда, Веснушка широко распахивает пушистые светлые ресницы. Достав из кармана телефон, я делаю шаг вперед, потом еще один…

– Батарея села, – бессовестно вру, показывая ей темный экран смартфона и сразу убираю обратно.

– Саш… – она сглатывает, нервно облизывая губы.

– Хватит бегать от меня, Лесь, – упираясь ладонями в стену, я заключаю Веснушку в ловушку, из которой у нее остается один единственный верный выход – в мою постель.

Наши взгляды снова сталкиваются, я с безумным предвкушением наблюдаю, как темные зрачки расползаются по зеленой радужке, как сбивается ее дыхание, становясь поверхностным и частым. Что бы Олеся ни говорила, ей совсем не хочется уходить. Для бегства существуют какие-то другие причины, наверняка надуманные. У замороченных девчонок, вроде Веснушки, всегда есть какая-то идея фикс, мешающая им жить так, чтобы в старости было что вспомнить. Как минимум синдром отличницы у Веснушки стопроцентно присутствует. Как бы его искоренить по-быстрому и заодно вытравить из светлой головы полчища жирных тараканов? Есть у меня на примете один способ, но не факт, что подействует сразу. Тут для самого себя в первую очередь необходимо решить, нужен ли мне этот затяжной геморрой или пошло оно всё?

– Я знаю, что сама напросилась, и у тебя есть повод рассчитывать на продолжение. – смущенно лепечет Олеся. – Но я очень прошу тебя не делать того, что ты задумал, – просит срывающимся голосом, и уязвимое выражение обращенных на меня глаз что-то глубоко затрагивает внутри, щекочет в области солнечного сплетения, давит на диафрагму, мешая сделать полноценный вдох. Я не знаю, что за апокалипсис сокрушил мою колкую на язык Веснушку, но выглядит она по-настоящему несчастной и потерянной. По всей видимости, Леся и ко мне пришла от отчаянья, надеялась забыться или что-то типа того. Я не знаток женской психологии, но и не конченый гондон, чтобы покушаться на Веснушку в таком состоянии.

– Останься, Олеся. Без всякого продолжения. Обещаю, – пячусь назад, усмиряя бунтующие инстинкты. – Тебе явно нужна компания, а мне резко расхотелось идти в клуб. Посмотрим фильм, выпьем по отвертке и ляжем спать в разных комнатах. Как тебе план? – сам до конца не верю в то, что делаю и говорю.

Фильм «Укрощение строптивой» никогда не был в моем личном топе. В современных реалиях подобные сюжеты кажутся фантастикой. Я не помню, когда в последний раз прикладывал усилия, чтобы соблазнить девчонку. Веснушка своим появлением расхерачила вдребезги налаженный образ жизни. Понятия не имею, куда нас это заведет, но все еще готов попробовать. Хоть убей, не могу выбросить ее из головы и не верю, что она совсем ничего ко мне не испытывает. «Ты мне не нравишься» – отмазка для малолеток. Черт, я же не слепой, чтобы не замечать очевидные факты. Это Лесе в силу возраста позволительна инфантильная неопределённость. Между нами нехило искрит, взаимное притяжение зашкаливает, в сексуальном плане тоже все супер и будет еще лучше. Мы толком и не трахались еще. Разовый тест-драйв не в счет.

– План отличный, – тихо отвечает Олеся, рассматривая меня с каким-то незнакомым выражением. – Твои друзья меня возненавидят, – удрученно вздыхает и проходит за мной в комнату.

– Забей, с парнями я разберусь, – отмахиваюсь небрежным жестом. – Мы свою вечеринку забахаем, – ухмыляюсь, падая на диван. – Иди сюда, малыш. Не бойся, сегодня я добрый и безобидный, – хлопаю ладонью рядом с собой, окидывая застывшую девушку изучающим взглядом. – Чего опять напряглась?

– Ты пообещал, – на всякий случай напоминает Олеся.

– Никакого секса, – утвердительно киваю. Выдохнув, Леся наконец-то присаживается рядом, но я все равно ощущаю исходящее от нее напряжение. Взяв со стола стакан с коктейлем, торжественно вручаю своей внезапно оробевшей гостье.

– Только один. Я быстро пьянею. А когда пьянею, сразу засыпаю. Компания из меня не самая веселая, – заранее оправдывается Веснушка.

– Расслабься, я не жду от тебя стриптиз на столе, хотя было бы неплохо, – шутливо подмигиваю, пытаясь разрядить обстановку, но она никак не разряжается. Мы оба понимаем, в какой области витают наши мысли и истинные желания, но по-прежнему играем в какую-то дурацкую игру. Пригубив содержимое стакана, Олеся удивленно вскидывает брови.

– Вкусно, – распробовав, делает еще один глоток и облизывается, как довольная кошка, дорвавшаяся до валерьянки. – Ты просто кладезь талантов, Кравцов. А готовить умеешь?

– Не особо, но макароны и куриный суп сварить могу, – признаюсь я, потягивая свой коктейль. – А ты, Веснушка? Побалуешь меня пирогами?

– Неет, – чуть не подавившись, хохочет Олеся. – Я видела пекарню в соседнем доме. Могу сгонять, если сильно хочется.

Сказал бы я чего мне сильно хочется на самом деле, но лучше не стоит. Опять забуксует и домой рванет, как ужаленная.

– Обойдусь без пирогов, – со смешком отвечаю я и, взяв пульт, загружаю на плазме список фильмов. – Что смотреть будем, Лесь?

– Не знаю, выбирай… – пожимает плечами, отдавая мне право выбора, и я включаю… Только не смейтесь. Укрощение строптивой.

– Ну и старье, – фыркает Олеся, накалывая на вилку кружок сардельки.

– Ты все равно скоро уснешь, – посмеиваюсь я, кивая на ее почти пустой стакан. – Еще сделать?

– А давай, – соглашается порозовевшая Веснушка, растягивая губы в пьяной улыбке. – Гулять, так гулять.

Мдааа, вечер обещает быть томным, длинным и одиноким. Судя по хмельному блеску зеленых глаз, Олеся вырубится еще до того, как он начнется.

Глава 10

Просыпаюсь в кромешной темноте, с жуткой головной болью и пересохшим горлом. Во рту гадкий привкус, затылок ноет, виски пульсируют, желудок бунтует, а перед глазами мельтешат белые точки. Ощущения, мягко говоря, малоприятные, но это не самое страшное. Хуже то, что я все еще пьяная и валяюсь в одних трусах в чужой постели. Понятия не имею, куда делась остальная одежда и зачем я ее снимала, и я ли вообще, или кто-то помог. Не кто-то, а один конкретный человек. Кравцов, твою мать, чтобы я еще с тобой связалась!

Через боль и похмельные страдания напрягаю мозг, но он выдает мне абсолютно чистый лист. Последнее, что помню – Страйк подает мне третий по счету коктейль, а дальше – ничего, пустота. Немного успокаивает тот факт, что рядом не храпит голый мужик. Кравцов, похоже, слово сдержал и храпит где-то в другом месте. Знать бы еще, в какой части квартиры нахожусь я…

Пытаюсь оторвать голову от подушки и оглядеться, но вокруг темно хоть глаз коли, и в башке боль такая, что сдохнуть хочется. Глухо застонав, падаю обратно и неподвижно лежу пару минут. Потом еще пару, и еще. Не отпускает… Черт. Делаю еще одну попытку встать и снова занимаю исходное положение, обливаясь холодным потом.

Идиотка, знаю же, что мне больше глотка алкоголя нельзя. Мазохистка хренова. Ничему тебя жизнь не учит. Поток самобичевания и экзорцизма прерывает вибрация под задницей. Боюсь представить, что это может быть. В голову лезут самые похабные мысли, но ни одна не подтверждается. Всего лишь смартфон. Наверное, изначально он был под подушкой, а потом каким-то образом переместился ниже. Слеповато щурясь, я убавлю на экране резкость и только потом читаю всплывающие один за одним сообщения. Судя по времени отправки, Виктор строчит их без остановки.

Вик: Почему не отвечаешь? Я звоню целый день. Ты заставляешь меня нервничать, Алесия.

Вик: Я дозвонился до Варвары. Она сказала, что тебя нет в общежитии. Если ты у родителей, напиши мне, а лучше набери. Нам нужно поговорить.

Вик: Тебе совсем плевать, что я волнуюсь?

Вик: Ты на что-то обиделась? Что я опять сделал не так?

Вик: Игнор из-за фотки в инсте? Ты сама посоветовала мне встретиться с друзьями. Парни там тоже были, просто не попали в кадр.

Вик: Лия, это всего лишь подруги. Мы вместе учились в начальных классах, давно не виделись, и они так эмоционально радовались встрече.

Вик: Ничего не было. Клянусь.

Вик: Да, я признаю, что специально выложил фото, чтобы проверить твою реакцию. Это было глупо. Извини, я уже удалил пост.

Вик: У вас уже полночь, Алесия. Где тебя носит, Леа? Что я, по-твоему, должен думать?

Вик: Ты с ним? Если не ответишь, значит, да.

Минуту спустя:

Вик: Шлюха. Такая же, как все.

– Урод, – вслух шиплю я, прочитав последнее сообщение, и набираю короткое: «козел», – а потом ставлю его номер в блок.

Странно, но мне не хочется разрыдаться, как это было с утра, когда я увидела в Инстаграм его ночной пост с фото из какого-то бара, где он недвусмысленно лапал двух ярко-накрашенных брюнеток, похожих между собой как сестры. Все трое выглядели тошнотворно довольными и сильно пьяными, что подтверждал говорящий текст под постом: «Француженки отжигают круче всех».

Надеюсь, утром ему было так же херово, как мне сейчас. Даже если Вик и не «отжигал» с этими сучками (на двоих силенок точно бы не хватило), он намеренно опубликовал фото, чтобы причинить мне боль.

Что я могу сказать? Мстя удалась. Но немного не так, как предполагал Вик. Из-за него я едва не совершила глупость, хотя мне чертовски этого хотелось. Слава богу, хватило мозгов вовремя остановиться, иначе чувствовала бы сейчас той, кем меня обозвал Вик.

Спустя минут десять я все-таки сползаю с кровати. Через силу и путем неимоверных страданий доползаю до ванной комнаты, подсвечивая дорогу фонариком из мобильника. Кстати, спала я не в той комнате, где мы с Кравцовым смотрели фильм. Какой – не помню, но не суть. Быстро приняв спасительный душ и почистив зубы пальцем, я натягиваю на себя испорченную высохшую блузку, достаточно длинную, чтобы прикрыть зад. Чувствую себя лучше, чего нельзя сказать об отражении в зеркале. Отекшие губы и веки, бледная кожа, как у покойницы, и темные круги под глазами. Краше в гроб кладут. Еще раз умывшись ледяной водой, я выхожу из ванной. Нашарив на стане выключатель, зажигаю свет.

– Черт, – стону вслух, щурясь от боли. Проморгавшись, смотрю на остатки «вечеринки» на столе и пустой диван, перевожу взгляд в кухонную зону. Там тоже никого. На барной стойке пустые стаканы, коробка из-под апельсинового сока и неполная бутылка водки.

Где, мать его, Страйк? Он же не кинул меня одну в своей квартире? Хотя почему нет? Скорее всего, так и есть. Я вырубилась где-то на середине забытого фильма. Времени было не больше шести вечера. Какой ему прикол охранять мой сон, пока его друзья отрываются в клубе, празднуя получение дипломов? Еще один тусовщик на мою голову. Везет же мне на придурков.

Усевшись на диван, я ищу в списке контактов номер Страйка и в последний момент передумываю ему звонить, набирая короткое сообщение:

«Ты где?»

Ясен пень, он не отвечает. Слишком занят. Кто бы сомневался. Раздраженно бросив мобильник на стол, я принимаюсь за уборку. Не могу бездействовать, когда кошки на душе скребут. Спать больше все равно не хочется. Пока я неторопливо мою посуду и вытираю столы, время незаметно подбирается к двум часам ночи. Закончив, возвращаюсь на диван и как раз в этот момент телефон издает короткий сигнал.

Страйк: Выспалась?

Я: Ты где? – дублирую вопрос.

Страйк: За пирогами пошел. Ты же отказалась… печь.

Я: Долго ходишь.

Страйк: Не могу выбрать.

Я: Бери все.

Страйк: Думаешь?

Я: Могу уйти, чтобы не мешать тебе… с пирогами.

Страйк: Могу поделиться.

Я: Спасибо, но я больше по мясу. Мучное – как-нибудь сам.

Страйк: Специально для тебя с мясом возьму.

Я: С фаршем, ты хочешь сказать?

Страйк: Еще с вишней есть, если с фаршем не хочешь.

Я: Вишня с косточкой?

Страйк: Не знаю, надо пробовать. На вид сочная.

Я: Раз сочная, надо брать.

Страйк: Уговорила.

Я: Через десять минут освобожу квартиру. Приятного аппетита, Кравцов.

Раздраженно швырнув телефон в сторону, я резко встаю и, забыв про головную боль, топаю в спальню на поиски своей юбки. Вместе с футболкой та валяется общим комом под кроватью. Позорище. Обычно я не такая неряшливая. Подняв одежду с пола, прихожу в еще больший ужас. Вся футболка Кравцова в пятнах от коктейля. Юбка тоже. Неудивительно, что я так торопилась раздеться. Свинство какое-то. С досадой бью себя по лбу и шлепаю в ванную. Футболку бросаю в стиральную машинку, а юбку придется надеть так, как есть – липкую и грязную. В мокрой ехать не вариант. Да и не успею уже.

Громкий хлопок входной двери заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. Блин, так нечестно, десять минут еще не закончились.

– Лесь, я вернулся. С пирогами, – орет Страйк на всю квартиру. Придурок. Ну ладно… сам напросился. Я не я, если не подпорчу ему аппетит. Стиснув зубы, швыряю юбку в раковину и уверенно покидаю свое временное убежище.

– А что с моей футболкой случилось? – бегло пробежавшись по мне взглядом, Кравцов вопросительно вскидывает бровь.

– Она в стирке, – отвечаю я, уставившись на бумажный пакет с характерными масляными пятнами на столике возле дивана, и окончательно расклеиваюсь. Он и правда купил пироги. Настоящие пироги. Очуметь, я в шоке.

– Другую дать? У меня много, – поморщившись, он неприязненно смотрит на мою блузку.

Не знаю, что за шальной черт вселяется в меня в этот момент. Может, всему виной не до конца выветрившийся алкоголь или токсичное отравление мозга? Со мной явно что-то не так. Как еще можно объяснить, зачем я стаскиваю через голову блузку и кидаю в ошарашенную физиономию Кравцова. Он даже не пытается ее поймать… Блузка мятой тряпкой падает к его ногам. Отморозившись, мужчина бесцеремонно переступает через нее и неумолимо двигается в мою сторону. А в том, что передо мной именно мужчина, а не студент-переросток, сомнений никаких нет, и сейчас я как никогда остро это ощущаю. Беспомощно застываю под его изучающим горячим взглядом, покрываюсь мурашками с головы до ног. По венам разливается тягучая лава, концентрируясь пульсирующей потребностью внизу живота. Становится невыносимо жарко, я часто и рвано дышу, но кислорода так чудовищно мало, словно кто-то намеренно выкачал его из комнаты.

– Стриптиз все-таки будет, а я уже не надеялся. – Кравцов нагло пялится на мою грудь, опускает взгляд ниже, буквально поджигая глазами мои трусики. Я судорожно втягиваю и без того плоский живот, плотно сжимаю бедра, пытаясь унять полыхающий между ног пожар. Мне страшно до тряски, и нервный озноб – прямое тому подтверждение. Я не боюсь, что Кравцов причинит мне боль или будет груб. Меня пугает другое. Я хочу, чтобы он был груб.

– Может, не надо? – издаю запоздалый протестующий писк и обреченно смотрю, как по бесстыжему мужскому лицу расползается развязная улыбка. Хочу прикрыться, но не могу. Руки словно чужие, не мои и подчиняются воле того, кто подходит ко мне почти вплотную. Между нами не больше тридцати сантиметров, все волоски на моем теле встают дыбом, соски твердеют под алчным пристальным вниманием, колени предательски дрожат. Черт, мне кажется, еще секунда, и я не выдержу напряжения, рухну к его ногам безвольной куклой. Меня штормит от переизбытка эмоций и ощущений. Как я умудрилась так глупо встрять? Еще час назад радовалась, что проснулась одна, не успев «согрешить» с главным бабником Сеченки. Уверена, что слухи не врут, он такой и есть.

– Надо, Олеся, надо, – я плыву и плавлюсь от бархатистого вкрадчивого тембра его голоса. Склонив голову, Кравцов смотрит мне в глаза с бесстыжим прищуром, я улавливаю исходящий от него стойкий запах крепкого алкоголя, табака и мужского парфюма с дурманящими морскими нотками. Не люблю древесные ароматы, которыми пользуется Виктор. Надо потом узнать у Страйка название парфюма и купить Вику такой же. Черт, о чем я только думаю?

Через считанные секунды в голове не остается ни одной адекватной мысли, потому что Кравцов резко стаскивает с себя футболку и небрежно бросает на пол. Я трусливо охаю, зажмурившись от смущения.

– В прошлый раз ты была смелее, Веснушка, – слышу его приглушенный смех и вспыхиваю, как подожжённая сухая трава на осенних полях. Открываю глаза и пытаюсь, изо всех сил пытаюсь выглядеть такой же уверенной и раскрепощенной, как Кравцов. Вызывающе разглядываю его подтянутый рельефный торс, косые мышцы живота и бл*дскую дорожку, сползающую под ремень низко сидящих джинсов. Нервно сглатываю, заметив, как сильно он возбужден.

– Не дрожи, малыш. Мы уже делали это, и ты осталась жива, – низко смеется Александр.

Качнувшись на подогнувшихся ногах, я упираюсь спиной в дверь ванной комнаты. Этот манёвр спасает меня от позорного падения. Это он так на меня влияет. Лучше бы ничего не говорил и сделал все молча, без пояснений и комментариев.

Одна его ладонь упирается справа от моей головы, и я теряюсь в его расширенных зрачках, пальцы рук покалывает от желания прикоснуться к напряженным грудным мышцам и вздувшимся бицепсам. Не помню, трогала ли я его в ту ночь в Завидном. Все происходило как в дурмане, а сейчас еще острее, чем тогда. Потому что примерно знаю, чего ждать, и от этого томительного ожидания сводит мышцы внизу живота. Меня буквально потряхивает от возбуждения. С Виком подобного и близко не было, хотя я искренне считала, что с сексом у нас точно полный порядок.

– Здесь хочешь или в спальню пойдем? – хрипло спрашивает Страйк, гипнотизируя меня обжигающим взглядом. Я непонимающе моргаю, с трудом улавливая смысл сказанных слов. – Ладно, начнем тут, – усмехнувшись, Кравцов наклоняется к моему лицу. В следующее мгновение я чувствую его жесткие горячие губы, требовательный напор языка и вибрирующий гортанный стон. Жалящий, грубый, абсолютно похабный поцелуй лишает последних проблесков разума. Приподнявшись на носочках, я хватаюсь за его плечи и отвечаю так же неистово и жадно. Он кажется мне огромным, как скала, и горячим, как пустыня. Наши языки яростно сплетаются в хаотичном темпе, пока легкие не начинают гореть от нехватки кислорода. Саша отрывается от моих губ, позволив обоим перевести дыхание. У меня перед глазами все плывет, а он смотрит так, как будто хочет сожрать всю целиком. Жалобно всхлипываю, когда он рывком стягивает по моим бедрам мокрые насквозь трусики.

– Расслабься, Веснушка, – умелые пальцы Кравцова трогают меня между ног, вытворяя там что-то невообразимое, сводя с ума то нежными, то грубыми, рассчитанными на результат поглаживаниями. Бесстыже расставляю ноги шире и сдавленно мычу, ощутив жесткий толчок внутрь. Это все еще его волшебные пальцы, а мне уже так невыносимо приятно. Запредельно горячо, порочно и немного стыдно от издаваемых моим телом влажных звуков. Закатив глаза от удовольствия, я кусаю щеки изнутри, чтобы не завопить в голос. – Ты просто огнище, Лесь. Хочу тебя, пи*дец как, – хрипло шепчет в мои губы и снова целует, глубоко толкаясь языком в мой рот и жестко трахая пальцами между ног. Мои внутренние мышцы сжимаются в ответ на его слова, спираль удовольствия стремительно раскручивается, разгоняя по моему телу предоргазменные волны, и когда я почти добираюсь до пика ослепительного кайфа, Кравцов резко убирает руку от моей промежности, оставляя внутри пульсирующую пустоту. Открыв глаза, я с недоумением и обидой смотрю в напряженное, искаженное возбуждением лицо. Наклонив голову, он с рваным смешком кусает мою нижнюю губу, тут же зализывая ее языком.

– Пару секунд подожди, малыш.

Сквозь бешенное биение пульса в ушах я слышу, как он расстегивает ремень на джинсах и глухо матерится сквозь зубы, нетерпеливо дергая молнию ширинки. Не успеваю опомниться, как сильные мужские руки подхватывают меня под ягодицы, тянут вверх и снова впечатывают лопатками в деревянную дверь. Шумно втягиваю воздух, ощутив между ног требовательное давление горячей головки, выгибаюсь дугой.

– Ну все, держись крепче, – рвано хрипит мне в ухо и, сильнее вдавив пальцы в мою задницу, до упора натягивает на раскаленный член.

Слишком резко и глубоко. Я инстинктивно сжимаюсь, ощущая распирающую изнутри длину. Мне немного больно, но больше приятно. Убийственное чувство, не похожее ни на что.

– Бл*ь, что ж ты маленькая такая, Лесь… – сквозь стиснутые зубы шипит Кравцов, выскальзывая из меня и врезаясь снова.

Жмурюсь до цветных фейерверков под веками, отчаянно сдерживая рвущиеся наружу стоны, и словно в отместку Страйк обрушивает на меня целую серию мощных толчков. Внутренние мышцы сокращаются от каждого удара, плотно обхватывая долбящийся в меня член. Между нами так мокро, что звучание наших тел становится порочно громким.

– Как целку трахаю. Задушила, пи*дец, – низко рычит Кравцов, жестко вбиваясь в меня бедрами.

– Кого? – снова не понимаю, о чем он мне говорит, задыхаясь от накатывающего волнами удовольствия.

– Член мой задушила, дурочка, – хриплый мужской смех током проходит по оголенным нервам, раскручивающаяся внутри меня воронка взрывается, и я кончаю так сильно, как никогда раньше.

– Бляя*ь, – слышу финальный мужской стон, чувствуя, как мощно содрогается его крепкое тело. Он еще какое-то время хаотично толкается в меня и с гортанным рыком выходит. Сквозь блаженную полудрему ощущаю прикосновение его мокрого лба к моему, скользящее движение горячих губ по щеке и ленивое блуждание теплых ладоней по груди. – Ты же не спать собралась, Лесь? – недоверчиво спрашивает Александр. Его дыхание по-прежнему тяжелое и частое. Ему разве не нужен отдых? Нет, отвечает за него твердеющий член, упруго упирающийся в мое бедро.

– Спать, – сонно бормочу я, роняя голову на покрытое испариной мужское плечо. Ощущаю себя невесомой и крошечной рядом с ним. Мне так хорошо, но я совершенно вымотана. Нет сил даже на то, чтобы открыть глаза…

Кравцов

Будят меня не настойчивые поцелуи Веснушки, а как не банально, жутко раздражающие трели будильника. Вытянув руку из-под одеяла, отключаю и, не глядя на часы, снова зарываюсь лицом в подушку. Вставать желания нет от слова совсем. К счастью, у меня сегодня неофициальный выходной и завтра тоже. Можно спать до обеда и трахаться до ужина, потом короткая прогулка для поднятия сил и снова секс, сон, немного вина или чего покрепче.

Отгулы у Маковецкого я выпросил заранее, и он без лишних вопросов отпустил. Еще бы, причина более чем уважительная. Чтобы диплом служил верой и правдой, его надо хорошенько обмыть, главное не залить алкоголем и не потерять. В перспективе меня ждали как минимум два дня запоя. Некоторые свадьбы с меньшим размахом отмечают. А какие планы у нас с парнями были грандиозные! Но в процессе что-то явно пошло не так, хотя до клуба я все-таки вчера доехал. Веснушка все равно спала, а пить в одиночку я не любитель. Хватило меня от силы на два часа, мысленно я был где угодно, но с не нажирающимися в хлам друзьями. Даже полуголые, на все готовые девчонки не вставляли. Скучно. Мне было адски скучно, и я сорвался домой сразу же, как увидел сообщение от проснувшейся Веснушки, но ответил ей только из пекарни. До сих пор не знаю, на кой хрен туда поперся. Я не фанат мучного в принципе, просто хотелось как-то ее удивить. И получилось. Еще как получилось! Олеськина благодарность не знала границ. Я даже опешил поначалу, но быстро сориентировался по ситуации. И это было круто, охренительно, горячо, но чертовски мало. Потенциал у Веснушки огромный, но вот с выносливостью есть определённые сложности. Не проблема, будем усердно работать в этом направление. Прямо сейчас и начнем. А где она, кстати? Нашарив пустоту рядом с собой, подскакиваю с кровати и, продрав глаза, осматриваюсь по сторонам. Никого. Напрягаюсь до ломоты в мышцах, вспомнив ее побег в Завидном, но не теряю надежды. Прислушиваюсь… принюхиваюсь… и с облегчением выдыхаю. Судя по звукам и ароматам, просачивающимся в спальню, Матвеева хозяйничает на кухне. Пахнет кофе и подгоревшим хлебом. Пирожки, видимо, ей не зашли или успели испортиться за ночь. Надеюсь и верю, что завтрак Веснушка готовит не только себе. Жду минут пять и с досадой понимаю, что напрасно трачу время. Для завтрака в постель Олеся еще не созрела. Ну надо же какая единоличница, а с виду и не скажешь. О брошенных котятах и одиноких старушках заботится, а мне шиш с маслом. Слегка раздраженный и чуток не проснувшийся вяло плетусь в душ. Взбодриться и освежиться мне сейчас просто жизненно необходимо. Не зря же житейская мудрость гласит: ясная голова рождает здравые мысли, маркетинг тоже истину глаголет, вещая с телеэкранов о том, что свежее дыханье облегчает понимание.

Посвежевший и готовый к новым свершениям, одетый только в полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, я залетаю в гостиную-студию и сталкиваюсь с самым жёстким в моей жизни обломом. Даже в Завидном было не так жестко, как сейчас. В области солнечного сплетения неприятно тянет, за грудиной царапает незнакомое чувство. Ушла, маленькая стерва. Успела свалить, пока я плескался в душе, оставив на столешнице чашку с недопитым кофе и надкусанный бутерброд с сыром. Убегала в спешке. Трусиха.

Запустив руку в мокрые волосы, падаю в кресло и пустым взглядом смотрю на нетронутый бумажный пакет с пирогами. Импульсивно схватив его, швыряю в сторону входной двери, как раз в тот момент, когда она распахивается. Пакет пролетает в считанных миллиметрах от головы опешившей Веснушки. Застыв на пороге, она смотрит на меня распахнутыми глазами, транслирующими шок и недоумение. Длинная коробка выскальзывает из ее рук и падает на пол. Молоко. Обычное молоко. Черт, она просто вышла за молоком, а у меня едва паническая атака не случилась. Чувствую себя последним кретином, крепко встрявшим идиотом и влюбленным олухом одновременно. За двадцать семь лет я и близко не испытывал ничего подобного. Совру, если скажу, что это о*уеть какое приятное чувство. Ни хрена подобного. Я не подписывался на весь геморрой с душевными страданиями, ревностью и прочей фигней. У меня хватает нервяка по жизни и на работе, я и без любовного головняка едва успеваю отражать удары.

– Веснушка, твою ж мать…, – резко встав, бормочу почти с отчаяньем и иду к ней неровной походкой. Я давно протрезвел, но все равно ощущаю себя пьяным. Она захлопывает за собой дверь, автоматически бросая ключи на комод у стены. Снимает уродские туфли. Смотрит все так же растеряно.

– Ненавижу черный кофе, – сбивчиво лепечет побелевшими губами. Наклоняется, чтобы поднять коробку с молоком и разбросанные по полу злосчастные пироги. Я оказываюсь быстрее. Действую на автопилоте, запущенном древними, как мир, инстинктами. Схватив за плечи, тяну на себя, всматриваясь в прозрачно-изумрудные глаза. Обхватив ладонями тонкую талию, резко отрываю почти невесомую Веснушку от пола. Длинные светлые волосы бьют мне в лицо. От тонкого цитрусового аромата кроет сильнее, чем от бутылки виски, выпитой вчера буквально в одно лицо. Дурею от нее, как пацан. Она успевает только удивленно пискнуть, когда я усаживаю свою пушинку на комод. Задрав короткую юбку до талии, рывком развожу ее колени и вклиниваюсь между них, надавливая на промежность напряженным членом. Полотенце уже успело свалиться и мешается где-то в ногах. Пинаю его в сторону и стаскиваю с Олеси свою футболку. Упругие полушария с бесстыдно торчащими сосками крышесносно смотрятся в моих ладонях, сжимаю их, потирая большими пальцами твёрдые камушки. Она учащенно дышит, глядя на меня сквозь дымку похоти, прогибается, ерзая ягодицами по столешнице.

– Оттрахать тебя, малыш? – хрипло спрашиваю, ритмично толкаясь бедрами между расставленных ног. Леся шумно сглатывает, хватаясь пальцами за края столешницы. Ее трусики уже насквозь мокрые. Чуть отстранившись, засовываю в них руку и не сдержанно в голос стону. Она убийственно горячая. – Без прелюдии, Лесь. Ты и так кончишь, – рычу я, нетерпеливо стаскивая с Олеси лишний элемент одежды.

Руки трясутся, так сильно хочу ее. Стояк горит от прилива крови, как после недели воздержания. Снова смяв в ладонях шикарные сиськи, толкаюсь бедрами вперед и засаживаю в нее раскаленный член, жестко и во всю длину. Раздается пошлый хлюпающий звук, ее долгое «ммм» и мое рваное:

– Да, бл*ь. Вот так… Приятно тебе, малыш? – учащенно дыша, шепчу ей в ухо, размашисто вбиваясь в узкую мокрую щелку. Она о*уенно тугая и так обильно течет, что можно не опасаться нечаянно навредить. Член скользит туда-обратно почти без напряга. Только тумбочка скрипит и раскачивается от наших активных действий. Воздух наполнен мускусным запахом секса, шлепками взмокших голых тел и нашими стонами. Больше моими. Олеся такая же тихая, как и первый раз.

– Саш… – на выдохе Олеся шипит мое имя и, содрогнувшись, сжимает коленями мои мощно двигающиеся бедра. Откинувшись назад, выгибается, упираясь затылком в стену, и мелко дрожит от расходящихся по телу волн оргазма. Наклонив голову, поочередно ловлю губами ее торчащие соски, всасываю, облизываю, дразню зубами, одновременно опуская руку между нашими липкими от пота телами. Жестко вставляю в нее член, надавливая подушечкой большого пальцы на пульсирующий набухший клитор. Олеся всхлипывает, кусая губы, и снова бесстыже разводит ноги, насаживаясь на мокрый от ее смазки член. Быстро учится, скромница моя. Аж глазки зажмурила от удовольствия. Я и сам почти ничего не вижу от зашкаливающего накала напряжения. Трахаю малышку без тормозов и презерватива, забив на все, что можно. Невозможно устоять, нельзя остановиться. Кайф просто запредельный. – Только попробуй уснуть, когда еще раз кончишь, – предупреждаю заранее и с горловым рыком целую теплые губы. Толкаюсь языком внутрь, поглощая ее сдавленный стон. Ускоряюсь, мощно работая бедрами, подгоняя необходимую как воздух разрядку. Матерюсь и рычу, как одичавший, когда долгожданный оргазм едва не сшибает с ног, простреливает поясницу убийственно-острым наслаждением и бьет в пах. Сделав резкое движение назад, выскальзываю из горячей щелки. Шиплю от вынужденной остановки и сжимаю член у основания, осознанно сдерживая разрядку.

– Иди сюда, малыш, – свободной рукой стаскиваю Олесю с тумбы и ставлю коленями на мягкий пуф.

Она непонимающе хлопает светлыми ресницами, дышит быстро и рвано, соски все так же призывно торчат, порозовевшая и набухшая от моих усилий промежность блестит от обилия влаги, вязкими каплями стекающей по внутренней стороне бедра. Невероятная просто, отвал башки. Еще и наивная смущенная улыбка скромницы, как чертов красный флаг для быка. Я же до мозолей ее сегодня затрахаю. Низ живота прорезает нетерпеливый спазм от мелькнувших в голове пошлых образов.

– Что ты… – она не договаривает, шокировано замолчав. Зеленые глаза становятся размером с два бездонных кратера, когда, сжав двумя ладонями ее потрясающие сиськи, делаю то, о чем фантазировал не одну неделю – загоняю между ними изнывающий член. Прикрыв глаза, делаю пару рваных движений и кончаю с протяжным низким стоном, выплескивая на женские плечи и шею густые струи спермы. Несколько капель попадают на ее подбородок, губы и волосы. Она даже не представляет, насколько горячо и развратно выглядит сейчас. Особенно когда облизывает свои полные губки, все так же невинно хлопая ресницами.

– Спать не хочется? – хрипло смеюсь я. Олеся отрицательно мотает головой и неторопливо слезает с пуфа. Вытерев с лица мутные капли, уверенно шагает ко мне, приподнимается на носочки и шепчет в губы, царапая горячим дыханием:

– Я не кончила второй раз.

– Хочешь еще, малыш? – низким голосом спрашиваю я, растирая свою сперму по ее плечам, груди, соскам, постепенно спускаясь вниз. Мышцы живота судорожно сжимаются и трепещут от каждой ласки. – Одного раза больше недостаточно для крепкого сна? – я накрываю ладонью промежность и сжимаю пальцы. Пытаюсь выдавить улыбку, но не выходит. Она расставляет ноги, прижимаясь влажным лбом к моему плечу.

– Давай, Кравцов, покажи мне все… – опрометчиво подстегивает меня Леся, не понимая, на что подписывается.

Она серьёзно. Я же не ослышался? Дуреха малолетняя. Совсем умом тронулась. Нельзя такое мужику говорить.

– Боюсь, Олесь, полную программу ты не потянешь. – расслабив пальцы, я лениво поглаживаю ее между ног, мягко касаюсь губами нежной кожи щеки, ласкаю чувствительные соски.

– Давай проверим, – заявляет осмелевшая тихоня. Звучит не очень убедительно, но только дурак на моем месте не воспользовался бы моментом. От открывшихся перспектив и возникших горячих идей не успевшее восстановиться дыхание снова срывается, опавший член активно возвращается в боевую готовность. Подхватив Олесю на руки, быстро, пока не передумала, перемещаю ее в спальню. Опустив на кровать, приказываю занять коленно-локтевую позу. Прозвучало это несколько грубее, но мысль Олеся уловила верно. Послушно выпятив упругую задницу, она опускается ладонями на подушки, по-кошачьи выгибается и, оглянувшись через плечо, смотрит на меня с лукавой улыбкой и немым вопросом в глазах.

– Все правильно, малыш, – хвалю я, бросая на постель тюбик со смазкой. Заметив его, Олеся непроизвольно хмурится. – Это может пригодиться, – поясняю, забираясь на кровать.

Встаю на колени позади нее, жадно оглаживая подтянутые ягодицы и пожирая голодным взглядом красивую спину с торчащими лопатками, хрупкие плечи и тонкую талию. Бесцеремонно трогаю между ног, шлепаю ладонью по налившимся влажным складкам, стимулирую головку клитора и прилегающие к ней чувствительные зоны, трахаю пальцами, пока она не становится достаточно мокрой. Шумно и тяжело дыша, Олеся опускает голову вниз, наверняка кусает губы, чтобы удержать рвущиеся из груди звуки, но ее дрожащее от возбуждения тело говорит красноречивее и откровеннее самых громких стонов. Она тихо вскрикивает, ощутив прохладные капли смазки на ягодицах. Вскинув голову, испуганно смотрит на меня через плечо.

– Не бойся, я не сделаю ничего, что тебе не понравится, – хрипло обещаю я. Направив член в привычное место, толкаюсь в нее плавным движением. Прикрываю веки, позволяя удовольствию разлиться в каждой мышце, хаотично лаская ладонями натянутое на мой член стройное тело.

– Так ты ощущаешься сильнее, – задыхаясь, бормочет Леся. – Острее, приятнее. Я сейчас взорвусь, Саш. Сделай что-нибудь…

– Сделаю, малыш, – шепчу в ответ. Надо же, она все-таки заговорила, а я думал, что не дождусь.

Дав себе пару секунд, чтобы наполнить легкие необходимым кислородом, крепко сжимаю пальцы на Олеськиных бедрах и начинаю трахать ее по-взрослому. Без скидки на возраст и неопытность. Она достаточно возбуждена, чтобы выдержать мой бешеный натиск. Развратные звуки наших тел прямое тому подтверждение. У меня крышу рвет от ее реакции, от того, как сильно она хочет и кайфует от каждого жесткого движения внутри. Я замедляюсь, когда Олесины колени начинают разъезжаться. Тугие мышцы требовательно сжимаются вокруг члена, орошая обилием влаги, она вся вибрирует на грани оргазма, но я умышленно не даю ему случиться. Ворую ее удовольствие в последний момент, резко меняя темп на размеренно-ленивый. В Завидном мы начали именно так, но кончила она, когда я сорвался. Все тихони любят пожёстче, просто стесняются об этом сказать. Я никогда не трахал тихонь, Олеся – первая, но почему-то уверен, что мои выводы близки к истине. В сексуальном плане мы совпали идеально.

– Саааш, – протяжно мычит Веснушка, и все ее изнемогающее тело умоляет продолжить начатое. Откликнувшись на призыв, я начинаю двигаться быстрее, вбиваясь в мокрое лоно глубокими, мощными толчками. Захлебнувшаяся сдавленными стонами, Олеся не сразу реагирует на движения моих пальцев, растирающих капли смазки вокруг тугого колечка ануса. Распаленная и сконцентрированная на получаемом удовольствии, она находится в особом состоянии сексуальной нирваны, когда любое прикосновение приносит новую порцию наслаждения. Даже если это палец в заднице, даже если два, даже если Олеся никогда не делала этого раньше, в чем я не уверен, судя по тому, как страстно откликается ее тело, охотно принимая меня в оба отверстия. Она кричит, заваливаясь вперёд, утягивая меня за собой, судорожно сжимает бедра, бормоча что-то бессвязное, подозрительно похожее на матерные ругательства. У меня снова ломается мозг, но я не в состоянии сейчас думать ни о чем, кроме кайфа, испытываемого от вида кончающей на мой член и пальцы Веснушки.

Это круче и пошлее, чем в любом порно. Ее оргазм не кончается, заставляя снова и снова сотрясаться от интенсивных волн экстаза, издавать горловые звуки и порочно хлюпать под жесткими толчками члена. Уперевшись ладонями в матрас, я перемещаю вес на руки и, выскользнув из сокращающейся щелки, надавливаю блестящей от влаги головкой на анус. Планировал оставить анальный секс на следующий раз, но с Олесей сложно что-либо прогнозировать. Она умеет ставить в ступор, сводить с ума, лишать самоконтроля и дарить убийственное удовольствие.

– Не больно? – хриплю в ее затылок, медленно проникая в плотное мышечное кольцо. Она мотает головой, вцепившись ногтями в мои пальцы, и, качнув бедрами навстречу, впускает мой член целиком. – О*уеть, малыш. Ты полна сюрпризов, – рвано выдыхаю я, и это моя последняя осмысленная фраза перед полным погружением в эротическую эйфорию.

Что я там говорил про то, что Веснушка не выдержит полную программу? Забудьте. Быстрее не выдержу я… лет так через десять. А пока нам обоим в кайф, я хочу, чтобы так и оставалось как можно дольше. Месяц, два, год, пять лет, десять. Согласен даже на всю жизнь.

Через пару часов, когда мы наконец выдыхаемся, выползаем голые из душа и без сил падаем на раскуроченную кровать, она произносит задумчивым и серьезным тоном то, что повергает меня в очередной шок:

– Нам нужно прекратить, Кравцов.

– Ты спятила? – приподнявшись на локте, я недоверчиво смотрю в ярко-зеленые, как весенние сосны, глаза.

– Ты плохо на меня влияешь, – с неуловимой тоской в голосе шепчет Леся, скользнув пальцами по моей щеке. – Я влюблюсь в тебя и буду страдать, а мне нельзя. Я совсем несмелая…

– Тоже мне откровение, – хмыкаю, целуя ее в краешек губ.

– Мне нужна страховка, Страйк.

– У меня есть имя, Лесь, – отстранившись, напряженно напоминаю я. – Страховка не поможет, малыш, мы уже по-крупному встряли. У меня есть предложение получше.

– Какое? – в распахнутых глазах мелькает искренний интерес.

– Переезжай ко мне.

– Но…

– О матери не переживай. Я всё решу.

– Я очень хочу согласиться, Саш. – неуверенно начинает она, отводя взгляд в сторону. – Попробовать эти твои серьезные отношения, но ты должен пообещать мне кое-что.

– Что? – поспешно спрашиваю я, готовый поклясться в чем угодно, лишь бы Олеся прекратила от меня бегать.

– Ты отпустишь меня, если я попрошу. В любой момент. Без объяснений причин.

– Странная просьба, – озадаченно хмурюсь я.

– Это мое условие, и оно будет работать и в отношении тебя тоже, – упорствует Веснушка. – Я не буду держать, если ты захочешь уйти.

– Ладно, – подумав, соглашаюсь я, даже не догадываясь, каким болезненным бумерангом спустя всего несколько лет настигнет меня эта дурацкая клятва. Но даже если бы я знал, в какой персональный ад превратится мое существование из-за легкомысленного обещания «совсем несмелой» Веснушке, то все равно не нашел бы в себе сил сказать ей «нет».

Я не видел причин, мешающих нам быть вместе, и не строил больших планов на будущее. Олеся отчаянно боялась влюбиться, меня же волновало только наше сейчас, в котором было легко и приятно.

Я не боялся, а зря…

Глава 11

Восемь месяцев спустя

Олеся

– Явилась! Еще и с утра пораньше! – ворчливо встречает меня Аделаида Степановна.

Я пропускаю «наезд», пру в палату, как танк, и уже с порога фиксирую отдышку и синюшный цвет лица. Без прически и привычного макияжа, в простом цветастом халате и резиновых сланцах моя любимая Адушка выглядит больной и постаревшей на десяток лет.

– Почти обед, Аделаида Степановна. – Внутри все трепыхается от беспокойства, но удержав на лице спокойную улыбку, я прохожу к тумбочке. Открыв дверцу, смотрю на пустые полки, но никак не комментирую. Чему удивляться? Кроме меня, у Адушки никого нет. Могла бы с соседями наладить общение, но характер уж больно склочный. Само собой, не от хорошей жизни.

Тяжело вздохнув, я выкладываю из сумки бутылку минералки, постное печенье и разрешенные фрукты.

– А ну-ка убирай обратно! – ругается Адушка. – Не надо мне ничего. Ишь чего выдумала.

– Не командуйте. Вы не у себя дома, – строго осаживаю старушку. – Почему мне не позвонили? Я чуть с ума не сошла! Прибежала с утра, а вас нет. Спасибо Марфе Петровне, подсказала, где искать!

– А Машке бы язык выдрать. Мелет вечно, как помелом.

– Она о вас тревожится, – с укоризной качаю головой и переключаюсь на более насущные темы. – Я с врачом говорила, обещал, что через неделю вы будете дома.

– Только обещать и умеют, – бубнит под нос Аделаида. – К ним только попади, потом разве что вперед ногами…

– Что вы такое говорите! Нам через две недели день рождения ваш отмечать. Я торт испеку по собственному рецепту, на прогулку сходим в парк, в вашу любимую кондитерскую заглянем, – подскочив к капельнице, проверяю наличие препарата, затем заглядываю в мусорное ведро, чтобы убедиться, что вводимое лекарство соответствует листу назначений. Как говорится: доверяй, но проверяй. И про торт я чуток слукавила. Кулинар из меня никакой. Кравцов может подтвердить. Он мне уже неделю пересоленные и подгоревшие кексы вспоминает.

– Не суетись, Леся. Лучше сядь поближе, – сухим голосом просит Адушка, указав взглядом на стул. – А то у меня от тебя в глазах мельтешит.

Я послушно сажусь, с тяжёлом сердцем глядя на торчащую из ее вены иглу. Адушка взволнованно шевелит узловатыми пальцами, сгребая больничный пододеяльник.

– Это ты мне отдельную палату выбила? – смотрит на меня с упреком.

Я отвожу взгляд и киваю. Врать бессмысленно, она меня насквозь видит.

– Зачем? Вдруг кому-то нужнее? Я пока помирать не собираюсь. Подумаешь, давление подскочило.

– Вы слишком легкомысленно относитесь к своему здоровью. Себя нужно беречь и лелеять, – серьезным тоном отчитываю женщину, годящуюся мне в прабабушки.

– Еще добавь – в вашем-то древнем возрасте.

– У вас прекрасный возраст, – тепло улыбаюсь я, накрывая худую морщинистую кисть.

– Ох, и лиса ты, Олеся, – сокрушенно вздыхает Адушка и добавляет потеплевшим голосом: – Спасибо, что не забываешь сварливую старуху, – это звучит так искреннее, что меня пробирает до глубины души, на глаза наворачиваются слезы, но я не отворачиваюсь, чтобы скрыть их. Пусть Адушка видит, что есть рядом с ней человек, которому не все равно, которому она дорога. – Ты слишком добрая, девонька. Доверчивая. Душа нараспашку, сердце болит за каждого.

– А я по-другому не умею, – вымученно улыбаюсь, смахивая влагу с глаз. – Да и не хочу. Мне нравится заботиться о других. Чувствовать себя нужной. Это наполняет мою жизнь смыслом.

– Для молодой женщины смысл должен быть в семье и детях, – вразумляет меня Аделаида Степановна, и я ощущаю, как знакомый ненавистный холод сдавливает грудную клетку, мышцы лица немеют, горло сжимает спазм… – Что такое, милая? Мне можешь сказать, – безошибочно считав мое состояние, с тревогой спрашивает Адушка. – Ты же не из этих противниц детей… Как их там? Новомодным словом каким-то обзывают.

– Чайлдфри? – подсказываю я. Старушка кивает, всем видом демонстрируя свое неприятие. – К этой субкультуре я отношусь ровно. Выбор каждого решать для себя, хочет он иметь детей или нет. Хуже, когда нет никакого выбора, – последнюю фразу произношу шепотом.

Адушка хмурится, рассматривая меня с настороженным выражением лица. Долго смотрит. Потом поджимает губы, но ничего не говорит. Мы встречаемся взглядами, понимая друг друга без слов, и на этот раз глаза Аделаиды Степановны подозрительно блестят.

– Никогда не теряй надежды, девонька, – тихо говорит она, ободряюще сжимая мои пальцы, и, резко изменившись в лице, расплывается в хитрой любопытной улыбке. – Как твой лягушатник? Вернулся? Или все еще своему старику памперсы меняет?

– Ох… – только и вырывается у меня.

– Чего охаешь? – грозит мне пальцем Ада. – Я, между прочим, хочу дожить до дня, когда ты мое счастливое платье выгуляешь.

– Давайте я его на ваш день рождения надену? – предлагаю я.

– Еще чего выдумала! – фыркает старушка. – Я тебе вот что скажу, Леся. Если до сих пор не определилась, для кого счастливое платье надеть, значит нужный человек еще не появился.

– Может быть, он просто еще не вернулся, – пожимаю плечами. Говорю и сама себе не верю, потому что думаю в этот момент не о Викторе, а совсем о другом.

– А ты сама-то хочешь, чтобы твой француз вернулся? – проницательно интересуется Адушка.

Как ей удается так легко читать меня? Опыт? Мудрость? Или я совершенно не умею скрывать эмоции?

– Не знаю, – признаюсь как на духу. – Виктор через восемь дней прилетит, и мы разберемся, кто чего хочет.

– Разберетесь, не сомневаюсь, – важно кивает Аделаида Степановна. – Но сердце-то ты уже другому отдала.

Я резко вскидываю голову, изумленно уставившись на старушку. Откуда она… Я же ей ни полсловечка про Кравцова не говорила.

– Что смотришь? – спрашивает Адушка, загадочно улыбаясь. – Думаешь, я слепая? Жизнь хоть и длинную прожила, но плохим зрением не страдаю. Глаза у тебя горят, девка, и сама вся сияешь. Но боишься чего-то. Будто не уверена в нем или в себе. Женатый, что ль?

– Нет, – тряхнув головой, выжимаю из себя улыбку. – Разные мы. Не получится у нас ничего.

– Это кто сказал? – грозным тоном уточняет Аделаида Степановна.

– Сама чувствую, – тоскливо отвечаю я. – Наши отношения – явление временное. Он тоже скоро уедет, а я останусь.

– А если с собой позовет?

– Не позовет, – утверждаю с горькой уверенностью. – И так лучше будет.

– Ты за других не решай, Леся. Мало ли чего тебе твои бабские дурные чувства нашептывают. Ишь ты, какая трусиха. Еще ничего не случилось, а ты уже сдалась и лапки сложила. За любовь бороться надо.

– Я его не люблю, – горячо отрицаю, но быстро сдуваюсь под проницательным Адушкиным взглядом.

– Не любишь? – недоверчиво переспрашивает старушка. Подавленно киваю, хлюпая носом.

– Почти…

– Почти? Это что за понятие такое?

– Не рвите мне душу, Аделаида Степановна. И так тяжело, – прошу в сердцах. – Ему совсем другая девушка нужна. Я это трезвым умом понимаю, а с чувствами справлюсь как-нибудь.

– Ну и дите ты еще, Олеська, – выдыхает Адушка и, пощадив меня, переключается на другую тему: – Как с учебой дела? Успеваешь экзамены сдавать?

В больнице я провожу еще чуть больше часа, беседуя с Адушкой на самые разные темы, кроме чувств и отношений. Аделаида Степановна спроваживает меня сама, заверив, что будет усердно лечиться и выполнять все рекомендации врачей. Ее оптимизм оказывается заразительным, и я быстро сдаюсь. К тому же у меня по плану последняя репетиция перед большим благотворительным концертом в доме ветеранов на Олимпийском. Участвовать будут многие школы, лицеи и высшие учебные заведения. От нашего университета выступят целых два творческих коллектива. Хореографический и смешанный. Я во втором. Буду читать со сцены стихи, посвященные военным подвигам и мужеству героев Отечества и тем, кто ждал и поддерживал в тылу. Слова настолько проникновенные, мощные, глубокие, трогающие за живое, что невозможно сдержать слез. Как только начинаю читать, сразу думаю об Адушке и ее тяжелой женской доле, о погибших мужьях и потерянной любви. Хотя напрямую она никогда не рассказывала о войне, иногда я замечаю в ее глазах ту же горечь скорби, тягостных воспоминаний и страшной боли, что видела на лицах ветеранов, для которых мне не единожды приходилось выступать.

Взглянув на часы, прибавляю шаг, направляясь к припаркованной на больничной стоянке машине. Если поспешу, то успею забежать домой, перекусить, переодеться и приготовить ужин на скорую руку… если будет из чего. Посещение магазина в мои временные рамки при всем желании не вписывается. Значит, буду колдовать и химичить, иначе Саша меня выгонит, не дождавшись своего перевода. Еще бы вспомнить рецепт каши из топора и не повторить ненароком косяк с кексами.

Шутки-шутками, а ситуация аховая. К гражданскому браку я оказалась катастрофически не готова. Уборкой заниматься не успеваю, готовлю плохо и редко, даже стиральную машинку выгрузить периодически забываю. С сексом тоже не очень складывается в последнее время, а точнее с Нового года. Лучше бы я не ездила отмечать его за город с Сашкиной компанией. Ничего хорошего из этого не вышло. Воочию убедилась, что такие, как Кравцов, не меняются, а могла бы и дальше оставаться в блаженном неведении. Какой дурак сказал, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь?

В трех километрах от дома, как назло, застреваю в пробке. Чтобы убить время и успокоить нервы, набираю маме. Она отвечает быстро, словно дежурила у телефона и ждала моего звонка.

– Привет, мам. Что у вас нового? – спрашиваю дежурным тоном.

– Все по-старому. Олесь…, – в трубке повисает напряженная пауза, и я начинаю жалеть о своем порыве убить время, поболтав с мамой. – Мы с отцом вчера вечером проезжали мимо твоего общежития, решили навестить, раз уж рядом…

Черт. Черт. Чеееерт. Закрываю глаза и считаю до пяти. Сердце грохочет так, что больно дышать.

– У меня была поздняя репетиция, – слышу свой скрипучий голос.

Врать родителям я начала только после встречи с Кравцовым. Это невыносимо и тяжело, но, к сожалению, иначе нельзя. Если они узнают, обязательно захотят вмешаться. Само собой, из лучших побуждений. Начнутся долгие разговоры по душам, выяснение планов Саши на будущее и попытки нас поженить. Ни ему, ни мне это не нужно. Наш роман неизбежно движется к финалу, и мы оба понимаем, что совместного будущего у нас нет. Я просто хочу использовать оставшееся время по максимуму, без навязанной Кравцову ответственности и чувства вины. Не собираюсь я ни для кого быть обузой и ярмом на шее.

Никто ничего не должен знать.

Точка.

– Варя нам сказала про репетицию, и мы были готовы подождать.

– Я закончила очень поздно…

– Мы ждали в машине до десяти вечера, – перебивает мама. – А потом папа решил поговорить с консьержкой.

– Вы могли мне позвонить…

– Мы хотели сделать сюрприз. Ты стала редко нас навещать, все время куда-то спешишь, не остаешься на ночь, – перечисляет мать, и я понятия не имею, что придумать в ответ, как усыпить их бдительность. – Почему ты не сказала, что съехала из общежития?

– Боялась, что вы будете волноваться, – выдаю единственное, что приходит в голову, и почти не вру.

– Олеся, мы с папой волнуемся, когда не понимаем, что с тобой происходит. Ты обещала, что познакомишь нас со своим молодым человеком, когда он вернется из Парижа, – с упреком напоминает мама. – Если он не готов, может, тогда не стоило начинать жить вместе?

Они решили, что я живу с Виком? Боже, это какое-то безумие. Что за дурацкий день?

– Мам, мы подумали, что сначала нужно попробовать…

– Что попробовать? – она снова не дает мне договорить. – Я всегда считала, что ты у меня девочка разумная и ответственная.

– Мам…

– И знаешь себе цену.

– Мам…

– Я не против отношений до брака, но начинать строить семью с сожительства, тайком от родителей…

– Мама! – повышаю голос, чтобы она меня, наконец, услышала. – Мы собирались сказать.

– Когда? – строго уточняет мама.

– Восьмого марта, – сочиняю на ходу. – Представь себе, тоже хотели сделать сюрприз!

В динамике повисает многозначительная тишина, а я удручённо думаю, как буду выпутываться из всей этой паутины лжи. До восьмого марта всего три недели. В крайнем случае, скажу, что у меня роман с женатым мужчиной, который снимает мне квартиру, и это объяснит, почему я не хочу его им представлять.

– В следующую субботу, – категорично заявляет мама. – У отца день рождения. Вот и отметим все вместе. Ждем вас к трем часам. Не опаздывайте, пожалуйста.

– На даче или в городе? – озвучиваю вопрос упавшим голосом.

– На даче. Отец баню натопит, семгу на гриле приготовит.

– Хорошо…

– Не слышу энтузиазма в голосе. У тебя точно все хорошо?

А ты и не спрашивала, хорошо ли у меня, мам.

– Отлично, жду с нетерпением встречи, – говорю вслух.

– Олеся, пожалуйста, больше никаких сюрпризов, – смягчившись, отвечает мама. – Мы с отцом места себе не находим, когда ты что-то от нас скрываешь. Сама понимаешь, какие сразу мысли лезут в голову.

– Извини, мамуль.

– Извиняю, – слышу в ее голосе улыбку и облегченно выдыхаю. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше всех.

– Слава богу. Помнишь, что в мае обследование?

– Помню, мам, – глухо отзываюсь я.

– А Виктора предупредила?

Черный внедорожник впереди начинает наконец-то двигаться, спасая меня от очередной неминуемой порции лжи.

– Прости, мамуль, надо ехать. Созвонимся на днях. – быстро попрощавшись, я сбрасываю вызов.

Бессмысленно пытаться объяснить… Они не поймут. Никто не поймет. Пока не окажется на моем месте, а я свое место худшему врагу не пожелаю.

В квартиру Кравцова я захожу абсолютно разбитая и придавленная грузом непреодолимых обстоятельств. Вот уж не думала, что когда-нибудь окажусь в безвыходной ситуации, в которую загнала себя сама. Своим же враньем. Мне тошно от мысли, что однажды все узнают, какая я трусиха.

Сделав себе кофе, сажусь за столик в гостиной зоне. Пью большими глотками, не чувствуя ни вкуса, ни аромата, и даже не морщусь, неосторожно ошпарив язык. Задерживаю взгляд на разваленных на столе книгах. Полночи зубрила, готовилась к зачету, потом вырубилась на диване. Утром проспала и ускакала в универ, не прибрав за собой. Зачет, слава богу, сдала. Не зря мучилась.

Внезапно ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу позвонить Саше, просто так, без повода, услышать его низкий, немного раздражённый голос, спросить думает ли он обо мне, когда на душе тошно, и заодно убедиться, что мы все еще есть друг у друга. Несколько минут я колеблюсь, неотрывно гипнотизируя взглядом свой телефон, и решительно отбрасываю навязчивую мысль. Кравцов говорил, что у него сегодня серьёзная операция, которая продлится несколько часов. Он там чью-то жизнь сейчас спасает, а я со своей ерундой.

Мобильник вдруг оживает сам. Сердце подскакивает в груди, на губах расцветает счастливая улыбка, и мир снова обретает яркие оттенки, перестав быть удушливо-серым и тоскливым. Я чувствую себя легкой-легкой, словно бабочка, сотканная из цветочной пыльцы, и воздушной, как мыльные пузырьки…

– Здравствуй, Алесия. Я в Москве, – произносит совсем не тот голос, который я ожидала услышать.

– Привет, Вик, – не слышу собственного голоса. В ушах стоит треск лопающихся пузырьков и отчаянное трепыхание сломанных крылышек. Всего секунда до стремительного падения, но я не забуду это мгновенное ощущение невесомого парения. И вряд ли захочу когда-нибудь повторить… без дополнительной страховки.

– Ты слышала, что я сказал?

– Ты в Москве, – повторяю онемевшими губами.

Провожу ладонью по лицу и, не глядя под ноги, иду на балкон. Нас никто сейчас не услышит, но моему мозгу срочно нужен кислород, иначе я попросту свихнусь.

– Я прилетел раньше на неделю, а тебе все равно?

Виктор, кажется, тоже в шоке от моей реакции. Прости, Вик, я так долго тебя любила, что не заметила, когда это чувство превратилось в привычку, переболело, перегорело и остыло. Может быть, это была совсем не любовь, а какое-то другое чувство, которому еще не придумали определение?

– Я рада, что ты вернулся, – звучит почти искренне. Это не совсем ложь и не совсем правда. Где-то между. – Почему не предупредил?

– Хотел удивить, – с обидой отвечает Вик.

– Ты и удивил. Просто день сегодня суматошный. С утра не задался. Как ты долетел?

– Ужасно, – Вик заметно расслабляется и начинает жаловаться на отвратительный сервис, нерасторопных стюардесс, задержку багажа и московские пробки… – Два часа добирался до дома. Таксист еще попался душный, всю дорогу нес какой-то бред. Какие у тебя планы на вечер?

– Репетиция в доме ветеранов. Я тебе говорила, – напоминаю я, но он, конечно же, забыл. Впрочем, забывчивостью страдает не только Вик. Кравцов вообще через слово меня слушает.

– Я приеду. Это на Олимпийском?

– Да, но приезжать не надо. Ты будешь меня отвлекать.

– Тогда встречу после. Во сколько ты заканчиваешь?

– Не знаю. Будем репетировать до идеального результата.

– Наберешь меня, как освободишься? – настаивает Вик, упорно не понимая моих намеков или намеренно не желая понимать.

– Будет очень поздно, а ты устал с дороги, – не оставляю надежды, что до него все-таки дойдет.

– Для тебя у меня силы есть всегда.

– Вик…

– Что – Вик? – он резко повышает голос. – Нам нужно поговорить. Глаза в глаза. Или ты так не считаешь?

– Не сегодня, – отрезаю бескомпромиссным тоном. – Ты давишь. Слишком сильно давишь.

– Зачем тянуть?

– Я не скажу ничего нового, Вик, – устало бормочу я, и он предсказуемо бесится:

– Леа, я хочу видеть твое лицо! Понимаешь ты это или нет?

– Понимаю, но это ничего не изменит.

– Я уверен в обратном, – настаивает Виктор.

– Мы увидимся в фонде. Ты же будешь в понедельник на собрании?

– Это долго, Алесия, – цедит сквозь зубы.

– Другого варианта нет. Если продолжишь настаивать и названивать мне до понедельника, буду вынуждена снова отправить твой номер в блок, – с нажимом говорю я, закрывая вопрос как минимум до начала следующей недели.

– Значит, в понедельник, – сдается Вик.

– Как дедушка пережил твой отъезд?

– Нормально. Правнуков требует. Я ему обещал, что через год с женой приеду. Полетишь со мной?

– Виктор, прекрати! – я начинаю закипать.

– Скажи, ты все еще с ним? – подчеркнутый холод в его голосе пробирает меня до дрожи. – Вопрос простой. Да или нет.

– Да.

– Все серьезно?

– Это не твое дело, – огрызаюсь я.

– Значит, нет, – обрадованно заключает Виктор. – Увидимся в понедельник, Леа.

Кравцов

– Ты в порядке? – пятый раз за два часа, что мы торчим в баре напротив моего дома, спрашивает Олег Богданов. Мы оба уже слегка набрались, и, возможно, он просто запамятовал, что я четырежды отвечал: «нормально». Либо не поверил. На самом деле, мое состояние далеко от нормы, и выпитая бутылка коньяка отвлечься и забыться не помогла.

– У каждого хирурга есть свое кладбище, – покручивая стакан с янтарным напитком, бросаю избитую фразу. – Но я надеялся, что мое появится позже, – добавляю, прежде чем опрокинуть в себя очередную порцию алкоголя.

– Ты уже полгода самостоятельно оперируешь, – напоминает Олег. – Успешно оперируешь. Маковецкий пророчит тебе успешную карьеру, а он просто так словами не раскидывается.

– В курсе, – киваю, разливая остатки из бутылки. – Я сделал все, что от меня зависело.

– Вот именно, – подхватывает Богданов. – Врачи не Боги, Саш. Пациенты иногда уходят, каким бы гениальным не был хирург.

– Давай о чем-нибудь другом поговорим, – нахмурившись, прошу я.

Ни к чему снова и снова мусолить морально тяжелую для меня тему. Без сомнений, я это переживу. Впереди выходные. Надо провести их так, чтобы не осталось времени на внутренние загоны. Уговорю Веснушку поехать со мной в Завидное. Побудем вдвоем на природе, погуляем, попьем вина и потрахаемся от души. В понедельник явлюсь на работу, как новенький.

– Как мать? – Олег опять задает не самый удачный вопрос. Я морщусь, словно съел кружок лимона.

– Супер, – отзываюсь с едкой иронией. – Говорит, что у них с отцом второй медовый месяц. Вся цветет и пахнет.

– А Юлька смирилась? Больше не лезет к Сергею Давыдовичу? – развивает тему Богданов.

– Тест ДНК поставил точку в их бурном романе, – произношу с сарказмом. – Отец тот еще мудак, но не лох. Может, теперь начнет думать той головой, что на плечах, а не той, что в штанах.

– Ладно хоть не женился, – качнув головой, рассуждает Олег.

– Плохо, что развестись не успел, – подытоживаю я. Богданов удивленно поднимает бровь.

– Ты не рад, что предки сошлись?

– Горбатого только могила исправит, – ухмыляюсь с презрением. – Накосячил, обосрался, пару месяцев походит тише воды, ниже травы, а потом обнаглеет и все по накатанной. Мать будет терпеть и выть в подушку, а он молоденьких шлюх втихаря пачками трахать. Мы это сто раз проходили, Олег. Чуда не случится.

– Ты с отцом сейчас вообще не пересекаешься? – осторожно интересуется Богданов.

– Неа, – отвечаю, накалывая на вилку кусок сыра. – Домой больше ни ногой. Пусть живут как хотят. С матерью общаюсь, но постольку-поскольку. Не могу ее понять. Разговаривать больше не о чем. Я столько времени и нервов потратил на адвоката, не говоря уже о деньгах. Больше не сунусь.

– А кто отец ребенка? – любопытствует Олег.

– Хер его знает. Вроде мать говорила, что Юлькин фитнес-инструктор. Совет да любовь новой семье.

– Мдаа, обломалась телочка. А она ничего такая. У бати твоего вкус есть.

– Вкус есть, а мозгов нет, – мрачно отрезаю я. – Маринка как? Не залетела еще?

– Бл*ь, только ты не начинай, а? – раздражается Богданов. – Какие нам сейчас дети? У нас переезд на носу. Вот обживёмся в Питере год-другой и подумаем о детях. Ты Олеське сказал?

– Так, вскользь. Особо не обсуждали, – потянувшись за стаканом, рассеянно отвечаю я. – Она, как всегда, на своей волне. Слушает вполуха, а потом спорит до посинения, что я ничего ей не говорил.

– Три месяца осталось до переезда. Предупреди девчонку. Она, может, надеется на что-то, планы на будущее строит, а ты в Питер валить собираешься. Странные вы какие-то.

– Какие есть, – усмехнувшись, отзываюсь я. – Не парься, мы сами разрулим. Планов Олеся на меня никаких не имеет – это сто процентов. Не удивлюсь, что она мое отсутствие только через неделю заметит.

– Да, ладно, – недоверчиво отмахивается Богданов. – Не чеши мне тут. Это первая девчонка, с которой ты решился жить вместе. Не просто же так.

– У меня может и не просто, а у нее на первом месте спасение всех несчастных и угнетённых. Брошенные котята, одинокие старушки, благотворительные сборы, утренники, концерты. Квартира до потолка коробками с гуманитарной помощью завалена, на прошлой неделе Леська хромую дворнягу домой притащила. На три дня, правда, но псиной до сих пор воняет. Спорить с Олесей – дохлый номер. Упертая, пи*дец, – выдаю как на духу.

Выпитый коньяк развязывает язык. Обычно о личном предпочитаю молчать, а тут прорвало. Как-то все разом навалилось. Мать со своей дуростью и бесхребетностью, Олеся с бурной деятельностью и за*бами. Еще и операция сегодня неудачно прошла… Хотел с Веснушкой вечер провести, а она целый день трубку не берет, сообщения игнорит, домой приехал – ее нет. В спальне черт ногу сломит, в холодильнике мышь повесилась, интернет отключили за неуплату, минибар пустой, в раковине гора посуды, на столе брошенные учебники и конспекты. У меня такого бедлама никогда еще не было.

Да, мы оба живем по бешенному графику, но, блин, она же девушка. Должна уют создавать, о мужчине своем заботиться, прибираться, готовить, а не только ноги раздвигать, что, кстати, тоже случается не так часто, как хотелось бы.

Иначе я нашу совместную жизнь представлял… Все через заднее место. Пересекаемся дома три-четыре раза в неделю, а в остальное время каждый занят своими делами. Родители так и не в курсе, что мы вместе. Олеся категорически против ставить их в известность. Объяснять свой заскок упорно не хочет, а выводы напрашиваются сами собой. Может, Леся переехала ко мне, чтобы в общаге не жить, а не из-за внезапно возникших пламенных чувств?

В общем, пришлось мне срочно Олега вызванивать, от законной супруги отрывать. Он, правда, не в обиде. Настрой боевой, гулять до закрытия.

– А мне твоя Олеська нравится, – неожиданно заявляет Богданов. – И брательнику – тоже. Уедешь, Макс не растеряется.

– Обломается. Он не в ее вкусе, – уверенно ухмыляюсь я.

– Она про тебя то же самое говорила, – парирует Олег.

– Кому? – озадаченно смотрю на друга.

– Маринке с Янкой втирала, что у нее парень есть, а у тебя ноль шансов, – сообщает Богданов, жестом подзывая официанта.

– Херня полная, не было у Олеси никого. Сказочница она.

– Ну-ну, – скептически хмыкает Олег, и меня почему-то это дико злит.

– Слушай, ты за женой своей присматривай получше, а мы с Олесей сами разберемся.

– Я-то присматриваю, – в глазах Богданова появляется нехорошее выражение. – И мне ни хера не нравится, что она тебе пишет постоянно. Ты бы ей по-дружески намекнул, что не стоит этого делать.

– Ты ревнуешь, что ли? – излишне бурно удивляюсь я. – Е*анулся совсем? Маринка со всеми так общается.

– Ладно, забыли, – смерив меня тяжелым взглядом, Олег переключается на подоспевшего официанта.

Пока он заказывает вторую бутылку официанту и дополнительную порцию шашлыка, я задумчиво пялюсь по сторонам. Вечер пятницы, шумно, музыка гремит громче, чем обычно, столиков пустых почти нет. Одни заливают алкоголем недельный стресс, другие что-то отмечают, третьи ищут компанию на ночь.

Взгляд случайно падает на смутно знакомую брюнетку за барной стойкой. Длинные ноги в телесном капроне, высоченные каблуки, обтягивающее кричаще-красное платье с глубоким вырезом на объемной груди. Судя по яркому образу, брюнетка как раз из третьей категории. Молодая, стройная, красивая, одинокая, с коктейлем в руках и боевым раскрасом на лице.

Почувствовав мое внимание, девушка поворачивает голову и смотрит с откровенным интересом, детально изучая ту часть меня, что доступна с ее ракурса.

– Телка секси. Но не советую рисковать, Кравцов. Спалишься, – заметив обмен взглядами между мной и девушкой на барном стуле, предостерегает Богданов. Словно я сам не понимаю, что для съема место неподходящее. – Хотя… – задумчиво тянет он. – Ты, в отличие от меня, не женат. Почему бы нет.

Уголки алых губ брюнетки приподнимаются в приветливой улыбке. Я отвечаю ей коротким кивком. Чисто из вежливости, а не потому что меня воодушевили слова Олега. Девушка грациозно соскальзывает со стула и походкой от бедра направляется к нам. Мы с Богдановым оба залипаем, уставившись на приближающуюся сексуальную кошечку. Тело у нее офигенное. Широкие бедра, ноги от ушей, тонкая талия, грудь моего любимого размера. Глаза темные, бл*дские, с густо накрашенными ресницами, губы чуток подкачаны, но без перебора.

– Привет, мальчики. Можно к вам? – без тени смущения атакует нас брюнетка.

Олег активно кивает, расплываясь в довольной улыбке, и выдвигает для красотки свободный стул. Она садится как раз в тот момент, когда к нашему столику подходит официант с заказом. Откинувшись на спинку, девушка выпячивает грудь, проводит пальцами по длинным иссиня-черным волосам, оценивающе смотрит на Богданова, замечает обручальное кольцо и переключается на меня.

– Я Майя.

– Олег, – первым представляется друг. – Приятно познакомиться, Майя. У тебя красивое имя.

– У меня все красивое, – флиртует она. – Можно еще один бокал? – обращается к официанту, нырнувшему взглядом в ложбинку между упругими сиськами. Пока тот убегает выполнять пожелание дамы, брюнетка одаривает меня соблазнительной улыбкой. – А тебя я знаю, – заявляет Майя, хитро щуря выразительные глаза. Удивленно вскидываю бровь. Я определённо ее раньше видел, но хоть убей не помню где. – Саша. Да?

– Да, – немного теряюсь я. – Мы знакомы?

– Нет, не знакомы, – загадочным приятным голосом отвечает девушка. – Мы соседи. Я живу в третьем подъезде.

– Серьёзно? На каком этаже? – уточняю, все еще не веря в такие совпадения.

– У нас балконы через перегородку, – она улыбается шире. – Ты много куришь, Саша.

– Работа нервная, – отшучиваюсь я.

– Ты врач, хирург, недавно купил черный «Хендай Грета», – снова поражает она меня своей осведомлённостью. Олег удивленно присвистывает, прислушиваясь к нашему диалогу. – Твоя подружка – студентка и волонтер, ездит на подержанном «Киа Рио». Ее зовут Олеся, но ты иногда называешь ее Веснушка. Она странно одевается, часто разговаривает на балконе с каким-то Виктором и иногда не ночует дома.

– Ни хрена себе, – выдыхает Олег.

– Слушай… – начинаю заводиться я. Терпеть не могу бабские сплетни и домыслы, и слушать их от первой встречной не намерен.

– Можно я пожалуюсь? – бесцеремонно перебивает меня Майя.

– На кого? – раздраженно переспрашиваю я.

– На вас с Веснушкой. Вы громко и долго трахаетесь, а я потом уснуть не могу. Завидую просто жуть. Как у нее хватает сил на какого-то Виктора?

– Ты больная? – откровенно хамлю я. Олег пихает меня локтем.

– Майя шутит, – пытается утихомирить меня друг.

– Конечно шучу, – подтверждает брюнетка, улыбаясь от уха от уха. – Не обращайте на меня внимания. Я со своим парнем разошлась недавно, и чужое счастье меня ужас как бесит. – Официант тем временем ставит перед ней чистый бокал и разливает коньяк. – Выпьем за знакомство? – Предлагает Майя.

– И за твоего бывшего олуха, – добавляет Богданов. – Такую красавицу про*бал.

– На хер его, – фыркает девушка. – Лучше просто за знакомство, – она поднимает стакан.

Мы дружно чокаемся, пьем до дна. Майя не отстает и не закусывает. Отказывается смотреть меню, когда Олег предлагает заказать что-то на ее вкус.

– В моей диете есть место только крепким напиткам, – открыто и искренне смеется девушка. – Что отмечаете?

– Просто решили посидеть, поговорить, – отвечает за двоих Богданов.

– Понятно, – удовлетворенно кивает она. – Я вам не мешаю?

– Нет, – говорю я. – Чем занимаешься, Майя? Учишься? Работаешь?

– Офисный планктон, – морщится брюнетка. – Закончила психфак, но тружусь в отделе кадров. В Москву приехала шесть лет назад из маленького городка, название которого вам ничего не скажет. Квартиру снимаю. Мечтаю выйти замуж за москвича с жилплощадью и стабильным доходом, – честно озвучивает она свои жизненные приоритеты.

– Эх, жаль я женат, – шутит Олег. – А вот его можешь смело рассматривать как кандидата. Москвич, хирург, не женат, доход стабильный…

– Квартира съёмная, – добавляю со смешком.

– И девушка есть, – произносит Майя, с туманной улыбкой глядя мне в глаза. – Я красивее, – заявляет без капли смущения.

– Смело, – отзываюсь я, изучающе рассматривая брюнетку. – Но я считаю, что обсуждать внешность моей девушки за ее спиной не очень красиво с твоей стороны.

– Извини за прямолинейность. Водится за мной такой грешок, – миролюбиво говорит Майя.

– Люблю уверенных в себе женщин, – встревает Богданов. – Давайте еще выпьем?

– Наливай, – согласно кивает брюнетка, двигая к нему пустой бокал.

После второй порции разговор плавно перетекает в безобидное русло. Градус моего раздражения понижается по мере убывания алкоголя в бутылке. Майя флиртует, шутит, смеется, болтает о всякой легкомысленной ерунде. Олег всячески ее в этом поддерживает. Я почти не участвую в беседе, но при этом постоянно ощущаю на себе заинтересованный взгляд красивой соседки, многозначительные жесты и улыбки красноречиво намекают на то, что она не прочь продолжить знакомство в более интимной обстановке. Когда через час Олег вызывает себе такси, я тоже начинаю собираться, но Майя уговаривает меня посидеть еще. Мы выходим покурить и заодно проводить Богданова, а потом возвращаемся в бар, заказываем по коктейлю, говорим ни о чем, обмениваемся долгими откровенными взглядами.

Столики постепенно пустеют, музыка становится тише. Я пьяный вхлам, а Майя красивая, сексуальная и доступная. С ней легко, просто и понятно, никаких заморочек и подводных камней. Год назад я бы без сомнений поднялся в ее квартирую и остался до утра. Нам бы понравилось. Я уверен. У меня чутье на горячих баб, даже если у них в головах пляшут толпища тараканов, как у Веснушки.

– О чем задумался? – тронув меня за плечо, интересуется Майя. Ее глаза оказываются неожиданно близко. Зрачки такие темные и большие, что я вижу в них собственное пьяное отражение. Если бы она хоть раз отлучилась в туалет, я мог бы заподозрить ее в употреблении запрещенных веществ.

– Думаю, что нам пора закругляться, – отстранившись, говорю я и прошу у официанта счет. Майя разочарована, но виду не подает. Держится уверенно и расслаблено, взгляд плывет, на губах шальная улыбка.

– Запиши мой номер, – просит настойчивая соседка. Как в анекдоте, ей Богу. – Будет одиноко – повторим. Я абсолютно свободна по вечерам, – заявляет без лишних ужимок. Настырная. Прет, как танк, не скрывая целей. Еще не решил – хорошо это или плохо, но телефон достаю. Снимаю блокировку и озадаченно морщу лоб. На экране всплывают два сообщения. Одно от Марины: «Кравцов, я тебя убью. Завтра поговорим». Второе от Олеси: «Саш, я дома. Захвати что-нибудь перекусить. Буду спать, не буди. Устала.»

Другими словами: купи пожрать и отвали. Охренеть, круто устроилась. Что хочу, то и ворочу. Могла хотя бы из вежливости извиниться, что целый день динамила мои звонки. Майя диктует свой номер, не замечая, что я слегка подвис. Забиваю на автомате. Записываю в контакты как «соседка». Имя вряд ли забуду. Редкое, запоминающееся. Делаю дежурный прозвон и встречаюсь взглядом с темными блестящими глазами.

– Обещаю не звонить без повода, – ухмыляется Майя, правильно угадав ход моих мыслей. – Я знаю, когда ты один, – хитро подмигивает и встает. – Пойду пописаю. Дождись меня. Вместе пойдем.

Не уверен, что идея хорошая. Веснушка может запалить нас в окно или с балкона, потом устроит вынос мозга на пустом месте. Мне, кстати, тоже есть что ей предъявить. Не думаю, что Майя пошутила насчет какого-то Виктора. Меня он не парит, банальное любопытство. Леська не из тех, кто прыгает из койки в койку. В этом плане я в ней уверен. Ненормальная чуток, но с принципами. Скорее всего, Витек из волонтерской тусовки, но я точно ни разу не слышал от Олеси это имя. Она в принципе редко и крайне сжато распространяется о своей деятельности, интуитивно чувствуя, что мне малоинтересна тема спасения всех страждущих.

Расплатившись по счету, одеваюсь и выхожу на крыльцо. Половина первого ночи. Снег валит стеной, ледяной ветер пронизывает до костей, февральский мороз колет лицо, щиплет пальцы без перчаток. Алкогольный градус ни хрена не греет. Поднимаю воротник пальто, зябко ежусь и закуриваю сигарету, вглядываясь в темные окна своей квартиры в доме напротив. Спит мелкая стерва, и пофиг ей на всё. Приду под утро – даже глазом не моргнет. С одной стороны, хорошо, что она не ревнивая истеричка, с другой – напрягает полный по*уизм.

Невольно вспоминаются новогодние праздники, которые мы провели с друзьями в загородном отеле в Подмосковье. Отдохнули круто, но неприятный осадочек остался. Начиналось все безобидно и весело. Живописное место среди сосен, красивая природа, уютные коттеджи в экостиле, ресторан с верандой на берегу озера, SPA-центр с бассейном и баней, термальные зоны, сафари-парк, рыбалка, море алкоголя и толпа незнакомых людей. Все отжигали от души, а Леська немного простыла и почти не выходила из нашего коттеджа. Понятное дело, что некоторые одинокие симпатичные самочки решили, что я свободен, и периодически переходили в контрнаступление. Ничего криминального, все в рамках дозволенного. Ну… почти.

В общем, дело было так… Вечером перед отъездом все собрались в ресторане. Олеся отказалась участвовать, сославшись на головную боль, а мы с друзьями устроили прощальный забег на бар, надрались до чертиков. В процессе к нам пристроилась еще одна веселая компания, с которой мы до этого успели познакомиться. Набравшись до кондиции, все вместе пошли на дискотеку в основном здании отеля.

Дальше все, как в тумане. Помню, что танцевал с какой-то рыжей и как пил с ней на брудершафт за барной стойкой. Потом сидели на диванах, курили кальян. Макс травил анекдоты, охмуряя очередную оттюнингованную блондинку. Олег с Мариной куда-то сдулись. Янка и рыжая с танцпола развлекали меня, зажав с двух сторон.

Как появилась Олеся – не помню. Бац, и она сидит рядом с бокалом шампанского в руках, а поникшая рыжуха обиженно дуется в кресле напротив. Яна предлагает выпить за любовь и какого-то хера целует меня в губы. Засасывает совсем не по-дружески, а потом перегибается через мои колени и то же самое проделывает с Веснушкой. Я ржу, потому что это пи*дец как странно выглядит. С Янкой все понятно. Она и раньше могла отчебучить нечто подобное, а Олеся в эти игрища ну никак не вписывается. Я пытаюсь приструнить Янку, а Веснушка вроде бы совсем не против. Они обе смеются, утаскивают меня на танцпол, и мы втроем отжигаем так, что даже Макс отвлекается от блондинистой мишени и присоединяется к нам, предлагая сменить локацию.

Несмотря на то, что мы все под градусом, на расслабоне и без тормозов, я вовремя врубаю мозг и шлю Макса на хер, забираю Олесю и увожу в наш коттедж. Дальше бешенный секс до полного отрубона, а утром адская головная боль и демонстративно игнорирующая меня Веснушка. Я пытаюсь поговорить, а она упорно молчит. Лучше бы прооралась и высказалась, но нет. Домой возвращаемся в гнетущей тишине. Приезжаем уставшие и разбитые, заваливаемся спать прямо в одежде, а на следующий день Олеся собирает сумку и говорит, что обещала родителям погостить у них пару дней. На мое предложение поехать вместе, отвечает категоричным отказом, еще и с таким видом, словно я сморозил какую-то дичь.

Пару дней плавно перетекают в неделю. Я начинаю работать с третьего января. Устаю, как черт, возвращаюсь в пустую квартиру и каждый день жду, что у Олеси проснется совесть, и она вспомнит о моем существовании. Напрасно жду. Веснушка появляется только после Рождества и ведет себя так, будто никуда не уезжала. Мы продолжаем жить как раньше и в тоже время что-то между нами неуловимо меняется. Я чувствую, что Олеся закрылась, но как это исправить ума не приложу. Да и надо ли? И так почти два месяца живу в постоянном напряге. Стресса мне в больнице хватает, дома хочется отдыхать и расслабляться, а не вот это всё…

– А я думала, ты меня бросил, – повиснув на моем плече, щебечет Майя.

Вынырнув из пьяных воспоминаний, я смотрю на красивую девушку в белой пушистой шубке и высоких сапожках на пятнадцатисантиметровых каблуках и легко и в красках могу представить, как буду раздевать ее в темной прихожей, а потом трахать до утра, зная, что за стенкой в моей постели спит Веснушка в своей детской пижаме с котятами. Чувствую себя мудаком, но у меня встает от этой мысли.

– Может, все-таки ко мне? – Майя накидывает на голову объемный капюшон, снежинки падают на длинные ресницы, губы раздвигаются в томной улыбке, глаза призывно блестят. Я завожусь не на шутку и готов уже согласно кивнуть, но Майя вдруг отлипает от меня. – Упс, кажется, кто-то попал, – пьяно хихикает она и, отшатнувшись, хватается за перила, показывая взглядом мне за спину.

Я резко оборачиваюсь и недоверчиво щурюсь, уставившись на Олеську. Она стоит посреди детской площадки, в двадцати метрах от нас, удивлена не меньше моего. Тоже в легком ступоре и с пакетом в одной руке. Второй натягивает вязанную смешную шапку почти на глаза, трет замёрзший нос махровой варежкой.

Черт, откуда она тут взялась? Написала же, что устала и собирается спать. Окидываю быстрым взглядом безразмерный пуховик ядовито-оранжевого цвета и зеленые угги. Выглядит, как малолетка, отчаянно пытающая привлечь к себе внимание претензией на оригинальность. Ей, бесспорно, это удается. Куда бы мы ни пошли, внимания в ее сторону просто завались. Олесе, разумеется, пофиг, а мне периодически неловко, потому что на меня тоже смотрят косо и осуждающе. Один раз даже полицейские подошли, спросили у обоих паспорта, убедились, что она совершеннолетняя, и отпустили. Леся потом долго угорала, обзывая меня старым извращенцем.

– Ты домой? – переминаясь с ноги на ногу, спрашивает Веснушка. Опять без шарфа, на автомате подмечаю я голое горло. Леся переводит взгляд на мою спутницу. – Или у тебя другие планы?

– Майя – наша соседка. Живет через стенку, – поясняю я, пока она не напридумывала себе всякого. – Мы с Олегом сидели, я увидел знакомое лицо, и мы разговорились.

– Привет, Олеся, – обезоруживающе улыбается Майя. – Рада увидеть тебя вживую. Обычно только слышу.

– Привет, – прохладно здоровается Веснушка. – А где Олег? – вопрос адресован мне, но отвечает «наша соседка»:

– На такси уехал. Только что.

– Понятно, – Олеся поджимает губы, на лице нечитаемое выражение. Я быстро спускаюсь и забираю у нее пакет.

– Я бы сам в магазин сходил, – бессовестно вру. – Пойдем, дрожишь вся, – беру Лесю за руку. Она вздрагивает, но не отстраняется, смотрит в упор, брови сведены, губы белые от холода. Обнимаю за плечи и прижимаю к себе. – Майя, ты с нами? – оглядываюсь на брюнетку.

– Я телефон забыла, забегу внутрь, а вы идите. Приятно было пообщаться, Саш. Доброй ночи, Олеся, – дружелюбно прощается Майя, словно пять минут назад не предлагала мне секс без обязательств.

– Ну и козел ты, Кравцов, – проводив взглядом белую шубку, сквозь зубы бросает Веснушка и, оттолкнув меня, взбешённо топает через двор к нашему подъезду.

– Лесь, подожди, – догнав, я снова пытаюсь взять ее за руку.

– Отвали, – она уворачивается и убегает вперед.

В лифт, тем не менее, мы заходим вместе. Олеся упорно не смотрит в мою сторону. Злится, вредина. Значит, не так уж ей и плевать. Эта мысль неожиданно согревает, я даже улыбаюсь, как полный придурок.

– Я не ревную, – заметив мою довольную физиономию, заявляет она. Я скептически ухмыляюсь. – Бесишь, понял? – для пущей убедительности Олеся бьет меня ладошкой по плечу.

Глава 12

Кравцов

– Ого, да тут никак золушка потрудилась, – раздевшись в прихожей, я бодро шлепаю в комнату, удивленно озираясь по сторонам. Квартиру не узнать, везде идеальный порядок. Кухня и полы блестят, пыль с полок исчезла, все вещи на своих местах. Олеся нервно выгружает продукты в холодильник, что-то бубнит себе под нос. Плюхнувшись в кресло, нагло пялюсь на ее задницу, обтянутую синими джинсами.

– Пельменей сварить? – она оглядывается через плечо.

– Только кофе, – отказываюсь я.

– Супер, сделаешь сам, – шарахнув дверью холодильника, Олеся демонстративно сбегает в спальню.

– Ну нет, так нет, – тяжело вздохнув, плетусь в ванную.

После душа чувствую себя гораздо трезвее. Сна ни в одном глазу. Натягиваю на голое тело домашние штаны, иду на кухню и варю чертов кофе. Один себе, другой Веснушке. Взяв обе кружки, направляюсь в спальню. Олеся не спит, сидит в кровати, уткнувшись носом в учебник. Вся такая умная, серьезная и независимая. Ставлю кружку с горячим напитком на тумбочку с ее стороны. Взгляд случайно цепляется за Олеськин телефон, на котором бесшумно высвечивается только что доставленное сообщение:

Вик: «Не могу уснуть. Позвони.»

Что за х*йня?

Олеся вскидывает голову, вопросительно глядя мне в лицо. Видимо, я сказал это вслух. Поставив свою кружку рядом с ее, беру Олесин телефон и бросаю на кровать. Она успевает его поймать, смотрит на экран, раздраженно хмурит лоб.

– Кто такой Вик? – мы пересекаемся взглядами. Веснушка не спешит отвечать, усиливая возникшее напряжение.

– Куратор из фонда, – секунду спустя спокойно произносит она, подтверждая мою недавнюю догадку.

– Почему он пишет тебе в два часа ночи? – задаю вполне резонный вопрос.

– У него дедушка серьезно болеет. Волнуется, – сдержанно объясняет Олеся и снова утыкается взглядом в книгу.

– Поплакаться больше некому? Или ты еще и жилеткой в своем фонде подрабатываешь? – я вырываю учебник из ее рук и сажусь на край кровати. Олеся выпрямляется, складывая руки на груди. Смотрит с вызовом, но пижама с котятами портит все впечатление.

– Не перекладывай с больной головы на здоровую, Саш, – выдает с театральным апломбом. – Думаешь, я не поняла, что вы с соседкой явно не собирались по домам расходиться?

– А ты стрелки не переводи, – парирую я. – Мне по ночам никто не пишет.

– А мне пишут круглосуточно. И не только Виктор. Еще вопросы есть? – нагло спрашивает Леся.

– Я тебе звонил. Раз десять, если не больше. Почему трубку не брала?

– На репетиции была. Не слышала, – она озадаченно хмурится и переходит в атаку. – Ты решил мне допрос устроить? Посреди ночи? Серьезно, Саш?

– Решил. Подумал, что как-то скучно живем, – кивнув, утрирую я.

– Ну так иди, повеселись. Адрес знаешь, – вспыхивает Леся, и я вдруг понимаю, что это действительно наша первая настоящая ссора. – Майя наверняка еще не спит. Развлечет по полной программе, – Олеся продолжает нагнетать. Мне бы заткнуть ее или успокоить, но пока придумываю, как это сделать, она окончательно меня добивает: – Извини, что своим появлением обломала ваши планы. Могли бы просто сделать вид, что не заметили меня. Я бы тоже…

– Херню не неси, Лесь! – взрываюсь, теряя терпение, которого и так не было. – Она бы тоже! Мозги включай хотя бы иногда.

– С моими мозгами полный порядок, Кравцов, а вот твои явно где-то в другом месте, – огрызается Олеся. – Иди поищи. Вдруг найдешь в соседней квартире.

– Да пошла ты, – рявкаю, резко вставая с кровати. Достала. Честно. Прихватив покрывало, я выхожу из комнаты, грохнув дверью.

Похоже, сегодня моя очередь спать на диване.

Олеся

Губы предательски дрожат, в горле ком, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Злости нет, гнев утих. Осталась только обида, гремучая и едкая, как змеиный яд, и удушливый стыд, что не сдержалась. Никогда не устраивала сцен, никогда не чувствовала себя так глупо и унизительно. Сама себя не узнаю. Я не истеричка. Сколько вытерпела с Виктором и ни разу не сорвалась. Молча терпела и надеялась на что-то. Верила, что одумается, образумится и поймет, что кроме меня ему никто не нужен. И дождалась же! Бери тепленьким и радуйся, но нет, я умудрилась в мудака похлеще вляпаться. А Кравцов – молодец, еще и меня виноватой выставил.

Как у него так получается?

Ума не приложу.

Упав на подушку, прислушиваюсь к шорохам в другой комнате. Понимаю, что козел – он, облажался по всем фронтам, и с Майей этой, и в новый год с рыжей шалавой, и с Янкой, будь она неладна, а душа все равно не на месте.

Слушаю, как он нервно ходит по гостиной, гремит посудой, выходит на балкон, и все больше себя ковыряю. Чувствую, что перегнула, наговорила лишнего. Зачем, вообще, рот открыла? Собрала бы вещи и ушла, а так только мучаю обоих. Он ведь не обещал мне ничего. Ни любви, ни верности до гроба. Серьезные отношения? На словах звучит сильно, а на деле пшик, да и только.

Правильно мама сказала – мы просто сожители. Спим вместе, ночуем под одной крышей, иногда перекидываемся парой слов, если удается пересечься в дневное время. Половина семей, если не больше, так же живут и не жалуются.

Вот и меня больше полугода всё устраивало, а сейчас что?

Случилось то, чего не ожидала?

Нет.

Предсказуемая до тошноты ситуация. Там, где Кравцов, всегда толпа баб.

Что, я не знала этого?

Знала и все равно переехала, согласилась попробовать и теперь вдруг наелась?

Не знаю. Честно, не знаю. Сытой себя не чувствую и уходить не хочу. Никто же меня насильно не тянул, наручниками к койке не приковывал. Так чего теперь сопли на кулак наматывать? Нервы попусту мотать? Чудесного преображения от Страйка ждать бессмысленно. Никакая селекция из нарцисса одуванчик не сделает. Нам осталось-то всего ничего. Неполных три месяца. В мае наши пути окончательно разойдутся. Так и должно быть. Правильный и логичный финал для отношений, у которых нет перспектив на будущее. И не потому что он козел, хотя этот факт неоспорим. Дело во мне. С самого начала дело было во мне. Я ему не подхожу, а не наоборот.

Все вроде рассудила, по полкам расставила, а по итогу в теплой кровати – я, а нервно курит на балконе – Кравцов. Еще и раздетый наверняка. Упрямый, как осел. Или правильнее сказать упертый, как баран. Сообщение ему от Виктора не понравилось. Смешно и грустно.

Время потихоньку тикает, десять минут, двадцать, полчаса. В квартире гробовая тишина, балконная дверь точно не хлопала. Сколько еще он собирается там зад морозить? Никотин скоро уже из ушей повалит или закапает с одного места.

Собрав внутренние ресурсы в кулак, проглатываю никому ненужную гордость. Надо идти спасать своего горе-гинеколога, ему завтра людей лечить, а он еще спать не ложился. Натягиваю на ноги теплые носки, накидываю поверх пижамы махровый халат и выхожу из спальни. Темноту в гостиной разбавляет только подсветка над кухонным гарнитуром. Уверенно шагаю к балконной двери, за которой угадывается опирающийся на перила мужской силуэт, и, засмотревшись, врезаюсь в диван. Больно ударившись большим пальцем, сдавленно ойкаю и хромаю на балкон. Тяну на себя дверь. Не поддается. Изнутри заперся, псих комнатный. Тихонько стучу костяшками по раме – реакции ноль. Барабаню громче – оглядывается, окидывает недобрым взглядом, но пускает на свою задымленную территорию и снова занимает исходную позицию. Обреченно вздохнув, прикрываю за собой дверь и встаю рядом. Искоса смотрю на напряженный профиль. Хорошо хоть ума хватило толстовку надеть и кроссы. Поэтому замёрзшим Кравцов не выглядит. Злым и раздраженным – да.

– Саш, иди спать. Тебе работать завтра. Я сама на диване лягу, – включаю заботливую гражданскую жену.

– У меня выходной, – хмуро отзывается он. Я вдруг сдуваюсь, забыв все, что собиралась сказать. В голове ни одной путной мысли. Вакуум пустоты. – Еще раз начнешь меня гнать, я ведь уйду, Лесь, – хрипло произносит Кравцов. – Думай, прежде чем словами бросаться. Я не мальчик из песочницы, терпеть не буду.

– Ты не обязан меня терпеть, – мрачно усмехаюсь в ответ.

– Терплю же, – в его голосе сквозит усталость. Он трет ладонями лицо, смотрит куда-то вдаль, а я не знаю, как к нему подступиться и снова несу что-то совсем не то:

– Если кто и должен уйти, так это я.

Он поворачивает голову и смотрит долго, пристально, изучающе, сканируя насквозь, как рентгеном. В темных глазах ничего нельзя прочитать. Одна сплошная непроглядная мгла. Смотрю и дна не вижу, падаю в этот бесконечный тоннель и задыхаюсь. Больно, холодно, горячо, страшно, а вынырнуть не хочу. Завораживает.

– Иди, – произносит Кравцов одними губами и, сжав полы моего халата в кулак, рывком тянет на себя.

Припечатывает вплотную. Нависает, пронзая парализующим взглядом. Я ни дышать, ни дернуться не могу, ни ног, ни рук не чувствую. Сердце горит, перед глазами плывет туман, в висках барабанит пульс, заглушая мечущиеся мысли. Он меня гонит? Хочет, чтобы я ушла?

– Иди спать, Лесь, – резко отпустив мой халат, Саша отступает назад.

Я хлопаю ресницами, растерянно пялюсь на него, как слабоумная. Он сжимает челюсти, играя желваками, кадык нервно ходит туда-обратно, в глазах дикое выражение, от которого хочется забиться в угол.

– Быстро, – бросает сквозь зубы, заставив меня дернуться от неожиданности. – Чтобы через две минуты уже спала. В спальне, в нашей кровати, голая. Поняла меня?

– Да, – тихо пищу в ответ.

– Плохо поняла, раз все еще здесь! – рявкает Страйк, делая шаг вперед.

Испуганно подскочив на месте, я вприпрыжку улепетываю с балкона и сломя голову несусь в спальню. Через две минуты я еще не сплю, но уже лежу в постели. Голая. Довольная. Счастливая. Улыбаюсь, как ненормальная.

Я остаюсь. Саша не собирается меня выгонять. А значит, у нас целых три месяца в запасе. Если прибавить к истекшим, в сумме получится одиннадцать. Почти год.

Целый год…

Всего год.

Я буду скучать.

Боже, как же сильно я буду скучать.

* * *

Утром меня поднимает настырный будильник. Возмущенно засопев, я прижимаюсь щекой к мускулистой мужской спине и несколько секунд притворяюсь, что не слышу раздражающей сирены. Обнимаю своего грозного хирурга руками и ногами и позволяю себе чуть-чуть понежиться… пока он спит зубами к стенке. Трусь носом о крепкое плечо, вдыхая терпкий мужской запах, и совсем ни о чем не думаю. Еще минутку, только одну. Максимум две. Страйк горячий, как печка, а за окном февраль, снегопад, стужа. Как заставить себя выбраться из теплой кровати в неприветливый холод?

– Бл*ь, выруби его, – сонно и совсем не приветливо ворчит проснувшийся дикобраз. Вот же вредная козлина. Хам невоспитанный. Весь кайф мне обломал.

Обиженно фыркнув, отлипаю от Страйка, выключаю трезвонящий будильник на телефоне и нехотя сползаю с постели. В глаза, как песка насыпали. Ощущение, словно вообще не спала. Срочно требуется литр кофе, но сначала горячий душ.

– Ты куда? – хрипло спрашивает Кравцов.

– У меня концерт через два часа, – кутаясь в теплый халат, отвечаю я. Он лениво потягивается, глядя на меня мутным взглядом. – Двадцать третье февраля скоро. Перед ветеранами будем выступать.

– Ясно, – коротко бросает он. Тон такой, будто я у него что-то украла и не признаюсь.

– В двенадцать закончится. Можем потом куда-нибудь сходить… Если хочешь, – неуверенно предлагаю я. – В кино или пиццерию, или просто погуляем.

– Адрес сбрось. Я подумаю, – он задерживает взгляд на моих голых ступнях. – Обуйся. Пол холодный.

– Ага. – киваю, как болванчик.

– И шарф не забудь, снова хрипишь, – на припухших со сна губах появляется намек на улыбку. – Отрабатывать сегодня будешь, скандалистка.

– Не ругайся, Серый волк, я хорошая, – подхватываю его игривый тон и ощущаю себя гораздо бодрее, чем пять минут назад.

– Плохая ты мне больше нравишься, Веснушка, – порочно ухмыляется Страйк, заставив все мое тело вспыхнуть от горячего предвкушения. Опыт проживания с Кравцовым подсказывает, что отрабатывать мне очень даже понравится. И, возможно, я буду из рук вон плохо себя вести, напрашиваясь на добавку.

Удивительно, но несмотря на недосып и вымотавший меня накануне конфликт с Сашей, на сцену я выхожу абсолютно спокойной. Внутри меня оказывается сохранился огромный запас энергии, которого хватит на всех присутствующих в зале. Я читаю свою программу ещё более проникновенно и искренне, чем на репетиции. В груди разливается грусть и трепет. Слова текут словно из сердца, соль непролитых слез щиплет глаза. Меня переполняет эмоциями сопричастности к каждому из присутствующих. Вместе со всеми я плачу, скорблю, улыбаюсь сквозь слёзы и забываю о собственных страхах, полностью отдавая себя другим. Волнение приходит потом, когда я заканчиваю и слышу хлопки аплодисментов. Сморгнув слёзы, говорю благодарные слова и уступаю место следующему выступающему.

Выдыхаю только за кулисами. Закрываю глаза, обессиленно привалившись к деревянной декорации. Прижимаю ладонь к бешено колотящемуся сердцу, под плотно сжатыми веками мелькают белые точки.

– Олеся, ты супер, хорошо выступила, – хвалит меня Таня Игоревна, творческий руководитель нашей группы. Я киваю, разлепляя глаза, выжимаю улыбку. – Умница! Нам с тобой повезло, а сейчас быстро домой, отдыхать и отсыпаться, – она порывисто обнимает меня, целует в щеку и убегает подбадривать и вдохновлять других участников.

На ватных ногах я иду в раздевалку. Слабость накатывает волнами. Голова кружится, голоса звучат глуше, кончики пальцев немеют. Откат после адреналинового всплеска всегда застает врасплох, как бы я к нему ни готовилась. Пошатнувшись, утыкаюсь носом в чью-то грудь, и все рецепторы забивает знакомый запах мужского парфюма с примесью сигаретного дыма и кофейных зерен. Сильная рука обвивается вокруг моей талии, теплая ладонь ложится на поясницу.

– Малыш, ты жива? – от низкого шепота по телу разбегаются мурашки.

– Страйк? – недоверчиво бормочу я, задираю голову и только сейчас замечаю небольшой белый шрам на гладко выбритом подбородке. Уже и забыла, когда видела его в последний раз без щетины. Или просто смотрела невнимательно? – Откуда? – спрашиваю, дотронувшись пальцами до белой полоски.

– Неудачно упал во время игры в футбол, – мальчишеская улыбка делает его похожим на дворового хулигана. А еще ему безумно идет стильный пуховик цвета металлик и брендовые графитовые джинсы. Я просто без ума от его кипельно-белых кроссовок и умения идеально собирать образ в любом стиле. Он не рисуется, как другие нарциссы, и выбирает то, в чем ему действительно комфортно и удобно. В его гардеробе не так уж много вещей, и все они исключительно практичны и не диссонируют с современными трендами. Обо мне такого точно не скажешь. И все-таки именно я задержалась в системе его координат так надолго.

Хитро подмигнув, Саша склоняется к моему лицу и шепчет на ухо:

– Неудачно упал – версия для родителей. На самом деле я подрался с пацанами из класса.

– Из-за девчонки? – выдаю единственную версию, которая приходит на ум.

– Если бы. Они пытались отжать мой мобильник, – смеется Кравцов, а взгляд остается серьезным, сосредоточенным, пристальным и одновременно теплым. – Мне понравилось твое выступление. Ты молодец, Веснушка.

– Ты тоже молодец, – смутившись, быстро говорю я. Он такой красивый, а я с косами, в косынке и в платье в цветочек. – Молодец, что пришел, – поспешно исправляюсь, заметив удивленно выгнутую бровь. – Как тебя пропустили?

– Я умею быть очаровательным, когда захочу, – загадочно ухмыляется он, и я даже не пытаюсь с ним спорить. Голова все еще кружится, но больше от приятного волнения, чем от слабости. – Это, кстати, тебе, – словно фокусник, Кравцов достает из-за спины букет из персиковых роз и протягивает мне. Слегка опешив, я неловко забираю цветы и прячу нос среди свежих бутонов. – Прости, что не гвоздики. Они нагоняют на меня тоску.

– Я пошутила тогда, Саш, – виновато признаюсь я. – Ты меня жутко бесил своей самоуверенностью. Тот букет тоже был очень красивый. Спасибо. Мне очень приятно. Честно-честно, – поднявшись на носочки, благодарно целую его в щеку и отдаю цветы обратно. – Подержи пока. Я быстро переоденусь и вернусь.

– Я буду в машине. Не спеши, – снова удивляет меня Кравцов. Его точно не подменили?

Кравцов

Повернув ключ зажигания, наблюдаю, как Веснушка забавно семенит в своем огромном пуховике по заснеженной дорожке. Смешная шапка сползает на глаза, раскрасневшиеся щеки горят, на губах довольная улыбка. Олеся машет мне рукой и прибавляет шаг, быстро передвигая стройными ножками в коротких сапожках-уггах. Она распустила свои косы, и торчащие из-под шапки светлые волосы развеваются на ветру, липнут к губам, глаза радостно сверкают, из кармана куртки торчит шарф, который Леся послушно взяла, но так и не надела. Прикольная она, непосредственная, хрупкая и как-то по-особенному красивая. Вроде ничего запредельного, а глаз оторвать не могу.

Когда на сцене ее сегодня увидел, внутри словно перевернулось все, задрожало. Старики рядом плакали, слушая ее тонкий голос, проникновенно читающий стихи, и я сам чуть скупую мужскую слезу не пустил. Талант у моей Веснушки однозначно есть. Она сияет вся, светится и всех вокруг, как солнышко, согревает. Я и сейчас ощущаю исходящее от нее горячее тепло, когда Олеся распахивает дверцу и ныряет в салон.

– Привет еще раз, – шепчет севшим голосом и тянется ко мне за поцелуем.

Я отвечаю жадно, требовательно, развратно, заставив ее слегка ошалеть от моего напора. Стаскиваю с Леси дурацкую шапку, запускаю пальцы в шелковистые волосы и буквально пожираю податливый рот, проталкивая язык между теплых губ и подчиняя голодному натиску. Завожусь мгновенно, не успев толком переключиться от любования невинным ангелом к сносящей крышу потребности усадить ее на себя верхом и оттрахать прямо в машине. Мы, кстати, не раз это делали, когда дождаться до дома было невтерпеж. Она не протестовала. Напротив, Олесе, как я выяснил, нравится моя настойчивость и абсолютная безбашенность в плане секса. Меня кроет и торкает от того, что она не отказывает мне ни в чем и кончает даже от глубокого минета. Разумеется, под моим чутким руководством. Раскрыть все грани сексуальности чувственной женщины не требует больших усилий. Достаточно желания дарить удовольствие, а не только брать. У нас все было супер, обоим было в кайф… до Нового года.

– Все… Хватит. Поехали, – Олеся отстраняется, упираясь ладошкой в мою грудь. Шумно и тяжело дышит. В глазах поволока похоти, губы припухли и влажно блестят. Пахнет колючим морозом, мандаринами и возбуждением. Взяв ее ладошку, кладу на свою раздутую ширинку и хрипло смеюсь.

– Как мне с этим машину вести?

– Давай я… – закусив губу, смущенно предлагает Леся, я красноречиво толкаюсь стояком в ее ладонь.

– Давай ты, – пошло ухмыляюсь, намекая на быстрый минет. – А потом я, когда будем на месте. В долгу не останусь, малыш.

– Саш! – Олеся одёргивает руку, смотрит с укоризной. Что опять не так? Первый раз что ли? – Здесь не хочу, – отвечает на мой раздраженный взгляд.

– Да понял, не шипи, – разочаровано вздыхаю я и, отвернувшись, завожу машину.

С парковки мы выезжаем молча, она какое-то время неловко мнётся, словно не решаясь мне что-то сказать, а когда я спрашиваю в лоб, что случилось, Леся просит заехать на пять минут в больницу к какой-то Адушке. Соглашаюсь, скрепя сердце. Вижу, что для нее это важно, и отказать язык не поворачивается. От меня не убудет, в конце концов.

По пути Олеся оживленно рассказывает подробности бурной жизни столетней старухи, которой она больше года помогает с продуктами и уборкой. Я слушаю вполуха, сосредоточившись на вождении. Снова пошел снег, видимость херовая, пробки на каждом перекрестке. Поехали бы по прямой в Завидное, были бы через полчаса на месте, а тут крюк пришлось делать. Задержимся минимум на полтора часа.

У больницы еле нашел куда приткнуться. Вместо пяти минут Леся отсутствовала все сорок. Я успел полпачки выкурить и матери позвонить, выслушать в очередной раз, как ее Сереженька расстраивается из-за нашего с ним конфликта.

Они снова сошлись пять месяцев назад, и с тех пор мать не оставляет надежды нас помирить. Твердит, как зацикленная, что я как сын должен проявить уважение и сделать первый шаг. Меня упорно слышать не хочет, а я не хочу лишний раз спорить. Какое на хрен может быть уважение к мудаку, который выгнал мою мать и притащил в наш дом бл*ь, еще и беременную от другого? Если бы эта херня не вскрылась, он бы так и жил там со своей Юленькой, а на бывшую жену хер бы забил. Сколько я пытался до матери это донести? Со счету сбился, а она или глухая, или слепая… Хрен их разберешь. Все, что мог, я сделал. Пусть дальше сами. Без меня. Взрослые оба.

Олеся возвращается бледная, потерянная, тихая. Садится рядом, пристёгивается, извиняется, что задержалась, а у самой глаза опухшие, нос покраснел. Плакала.

– Расскажешь, что стряслось, Лесь? – участливо спрашиваю я, выезжая на трассу. Она шмыгает носом, зачем-то накручивая вокруг горла шарф. В салоне тепло, сиденья обогреваются. Замерзнуть нереально.

– Все нормально. Ухудшений нет, – трясет головой, стягивая шарф обратно. – Просто я понимаю, что она может в любой момент уйти. В таком возрасте врачи ничего не могут гарантировать.

– Малыш, врачи в любом возрасте не могут дать стопроцентной гарантии, – сухо произношу я, непроизвольно сжимая пальцы на руле. – У меня вчера девочка умерла, тебя на три года старше. Поступила к нам с последней стадией, метастазы по всему телу. Замужем не была, детей нет, жизни не видела. Вот это страшно.

– Прости, я… – выдыхает Леся, резко поворачивая голову и шокировано глядя на меня. – Ты говорил… Я помнила, но не спросила… – сбивчиво бормочет она, протягивая руку и гладя меня по щеке.

– Успокойся, малыш. От подобных исходов никто не застрахован. Я хочу сказать, что Адушке твоей повезло дожить до таких лет в своем уме и здравой памяти. Старость – привилегия для избранных.

– Ты прав, – тихо отзывается Леся, ее пальцы исчезают с моего лица, и она глубоко задумывается о чем-то своем.

Я не лезу с вопросами. Иногда мы все нуждаемся в личном пространстве, в паре минут тишины наедине с собой. Мне с Веснушкой даже молчать комфортно – пронзает внезапная мысль, гулко отдаваясь ударом в сердце. В самом начале отношений я был уверен, что мы и месяца не протянем. Прошло восемь, а кажется, что несколько недель. Олеся меня не раздражает, как было с другими, я терплю многочисленные косяки и глупые выходки, бардак в квартире и ее постоянные исчезновения. Она принесла в мою жизнь хаос, но мне с ней хорошо. По-настоящему хорошо. Вчера, когда Леся гнала меня к соседке, а потом заикнулась, что сама хочет уйти, я дико взбесился. Сам от себя такого не ожидал и только потом понял, что это был страх. Банальный страх потерять то, к чему привык…

Или дело совсем в другом, а не в банальном страхе и привычке?

Что, если все гораздо серьёзнее и глубже, чем мне кажется?

Именно этим вопросом я задался, когда смотрел на Веснушку из зала, именно этот вопрос мучает меня сейчас.

– Олесь, – зову ее глухим незнакомым голосом. Сердце пропускает удар, встретив вопросительный рассеянный взгляд. – Меня в мае переводят в питерский онкологический центр. Поедешь со мной?

– Ты уверен, что хочешь этого? – после непродолжительной паузы тихо спрашивает Веснушка. – Сейчас конец февраля. Многое может измениться.

– Что, например? – прищурившись, уточняю я.

– Ты можешь передумать, – Олеся нервно передергивает плечами, отводя взгляд. – Саш, давай не будем забегать вперед.

А вот теперь я откровенно охереваю. Она меня тактично послала сейчас? Давай не будем забегать вперед… Это равнозначно – мне нужно подумать. А как правило, женщина хочет подумать, если не уверена в том, что ей это действительно нужно. Неожиданно, бл*ь. Я на другой ответ рассчитывал.

– Саш, не злись, пожалуйста. Мне нужно подумать.

Пи*дец. Что и требовалось доказать. Сжав челюсть, прибавляю скорость и иду на обгон ползущей передо мной Тойоты, и, резко выкрутив руль, чудом избегаю лобового столкновения с несущимся навстречу Логаном.

– Ты больной? – взвизгнув от страха, кричит на меня Веснушка. Я съезжаю к обочине и торможу. Не заглушив двигатель, выхожу из машины и закуриваю сигарету. Олеся выскакивает следом, со всей дурит лупит меня по спине. – Псих! Ненормальный! Ты чуть нас не угробил! Врач хренов. Как тебе вообще допуск дали людей оперировать? А если тебя во время операции переклинит?

– Меня клинит только рядом с тобой, Лесь, – с нажимом произношу я, поворачиваясь к ней лицом. Она ошарашено открывает и закрывает рот, но так и не находит подходящих ругательств. – Скажи, если я тебе не нужен, зачем ты со мной живешь? – интересуюсь уже без эмоций, приняв услышанное, как факт.

– Ты дурак, Кравцов? – нахмурившись, уточняет Олеся.

– Я же тебе даже не нравлюсь. Твои слова?

Она снова бьет меня кулаком в плечо, потом делает шаг назад и начинает нервно хохотать, снова доводя мою нервную систему до срыва. Приступ веселья длится недолго, считанные секунды, но их оказывается достаточно, чтобы сделать для себя определённые выводы и принять их. Неприятно, но не смертельно. По крайней мере, мы выяснили, как и куда наши отношения будут двигаться дальше. В никуда.

– Саш, ты меня неправильно понял, – запоздало опомнившись, начинает выкручиваться Веснушка. – Ты застал меня врасплох, но…

– Закрыли тему, – подняв руку, я невозмутимо улыбаюсь. – Расслабься, Веснушка. Пошли в машину. Холодно.

– Я и не напрягалась. Это ты завелся на ровном месте!

– Все, смени пластинку. Я сказал – забыли.

Решив не усугублять ситуацию, Олеся оставляет мою последнюю реплику без комментариев и молча идет к машине. Докурив сигарету, я возвращаюсь за руль. Атмосфера в салоне гнетущая и тяжелая. Включаю нейтральную музыку, чтобы хоть как-то разрядить возникшее напряжение, и мягко трогаюсь с места. Пристегнувшись, Веснушка бросает на меня вопросительный взгляд:

– Ты так и не сказал, куда мы едем…

– Домой, Лесь, – сухо отвечаю я. Планы на вечер и ночь были совсем другими, но настроение резко пропало. Так же, как и бронь коттеджа в Завидном.

Глава 13

Олеся

Он совсем не изменился – первая мысль, которая приходит мне в голову, когда в зале, где проходит собрание волонтеров, появляется Виктор Мартен. Сразу находит меня взглядом и едва заметно улыбается. Серые глаза теплеют, задержавшись на моем лице дольше, чем обычно. Он откровенно меня рассматривает, словно забыв, что мы не одни. В группе никто не знает, что у нас был роман, и я начинаю нервничать. Не хочу становиться объектом сплетен и пересудов, а они возникнут, если Вик не перестанет пялиться.

К счастью, его отвлекает Маринка Смирнова, наша главная активистка. Она не один год сохнет по Виктору, даже не пытаясь скрыть свои чувства. К слову, Марина такая не одна. Почти все наши девочки-волонтеры неровно дышат к красавчику-куратору. Раньше меня это сильно угнетало и раздражало. Слишком большая конкуренция, чтобы поверить в свои шансы на взаимность. Тем не менее каким-то чудом мне удалось привлечь к себе внимание Виктора.

Я помню, как была счастлива, когда он впервые пригласил меня на настоящее свидание. Летела к нему, как на крыльях, земли под ногами не чувствовала. Казалось, что сердце не выдержит, разорвется от избытка эмоций. Не разорвалось, выдержало и даже окрепло, научившись выстраивать стены, отгораживаясь от всего, что ранит и причиняет боль.

Вик оказался не таким, каким я его себе нафантазировала. Розовые очки разбились уже после второго настоящего свидания, на котором я лишилась девственности. Первый секс был неплох. Никакой особой боли, немного неприятно, но терпимо. Меня поразило и оглушило то, что Виктор сказал после… о своих планах на нас. Точнее, об их отсутствии. Секс без обязательств – все, что он мог мне предложить. Вот это было действительно больно, но я согласилась сразу, почти не колеблясь. Наплевала на гордость, на стыд, на чувство собственного достоинства и привитые с детства принципы. Вик звонил, я бежала, как собачка по свистку, и безропотно делала все, что он просил, боясь потерять его расположение. Периодически мне нравилось. Как любовник, Вик эгоистом не был, но я не всегда могла до конца расслабиться, потому что все мои мысли крутились вокруг вопроса: позовет ли он меня еще или это наш последний раз?

Знаю, что это выглядит жалко и унизительно, но я ничего не могла с собой сделать. Виктора винить не в чем. Я сама позволила ему быть потребителем и эгоистом. Окончательный разрыв был вопросом времени, но это я понимаю сейчас, а еще год назад жила надеждой, что однажды Вик захочет большего.

«Однажды» наступило, но ирония состоит в том, что теперь я ничего не хочу.

Он опоздал.

После общего собрания в «Содействии», Вик ведет меня в «наше» кафе, находящееся в этом же здании. Мы садимся за тот же столик, что и обычно, заказываем себе по кофе и сэндвичу. Мартен говорит, что рад меня видеть, а я слишком измучена минувшими выходными, чтобы выдать хоть какую-то адекватную реакцию. Кравцов выжал из меня все соки, устроив секс-марафон на выносливость. Затрахал в прямом и переносном смысле слова. Начал в субботу вечером и закончил этим утром. Промежутки на сон, еду и душ были такими незначительными, что практически стерлись из памяти. Кое-что еще стерлось, но не будем вдаваться в анатомические подробности. Ближайшие пару дней Страйку точно ничего не обломится. Я физически не вывезу.

– Ты меня не слушаешь, – констатирует Вик, заметив мою отстраненность.

– Прости. Не выспалась, – извиняюсь, потянувшись к стаканчику с кофе. Его взгляд темнеет, полные красивые губы кривятся в недоброй усмешке.

– Твой новый е*арь не давал спать? – грубо спрашивает он. Обычно Виктор не позволяет себе подобного тона, но видимо у него всерьез подгорает в одном месте. Я не чувствую неловкости, потому что не должна перед ним отчитываться.

– Во-первых, не новый. Мы живем вместе с июня этого года, а во-вторых, еще одно хамское слово, и я уйду, – спокойно ставлю грубияна на место.

– Ты изменилась, Алесия, – окинув меня изучающим взглядом, заявляет Вик. – Стала дерзкой, уверенной. Взрослеешь, – он снова ухмыляется, пытаясь меня задеть. Я спокойна как удав. Непробиваема, как бетонная стена. Взрослею. В этом Вик абсолютно прав.

– Меня Олеся зовут. Запомни, пожалуйста, – подчеркнуто вежливо прошу я.

– Не говори со мной так!

– Как?

– Словно я – пустое место, – он нервно проводит по вьющимся волосам, рассеянно оглядывая помещение кафе.

– Тебе кажется, Виктор, – смягчившись, возражаю я, автоматически замечая, что на нас глазеют посетители за другими столиками. Точнее посетительницы, и не на нас, а на Леманна.

Ничего нового. Так было всегда. Куда бы мы ни шли, Вик постоянно оказывался в центре женского внимания. Модельная внешность, высокий рост, спортивное тело, брендовые шмотки. Я тоже в свое время запала на идеальную внешнюю обложку, а влюбилась за жизненную позицию. Вик идеален во всем, что не касается личной жизни.

– Я не хочу тебя терять, Олеся, – откровенно признается он. – Что мне сделать, чтобы ты дала нам еще один шанс?

– Вик…

– Нет, послушай, – Виктор накрывает мои ладони своими. – Мы неправильно начали. Я не воспринимал тебя всерьез, вел себя, как последний кретин. В Париже я многое переоценил и понял, как сильно заблуждался. Никогда ни по кому так сильно не скучал. Думал о тебе каждую минуту. Представлял, как вернусь и все исправлю. Клянусь, с теми девчонками с фото у меня ничего не было. И ни с кем не было.

– В это трудно поверить, Виктор, – скептически говорю я. – Учитывая, что мы расстались, ты не обязан был…

– Я никого другого не хочу, – перебив меня, импульсивно бросает Вик. – Только тебя, Олеся. Ты мне нужна. Очень сильно. Я признаю свои ошибки и готов меняться.

– Виктор, я тебе изменила и живу с другим мужчиной, – безжалостно напоминаю я. Черты его лица застывают, в глазах отражается боль, но он не собирается сдаваться.

– Этого бы не произошло, не будь я таким слепым ослом.

Не буду врать, меня волнует его искренность и напор. Я очень сильно любила Виктора и не собираюсь обесценивать все, что было между нами. Чувства не испаряются бесследно по щелчку пальцев. Он все еще мне дорог, но я хочу поступить честно. В первую очередь, по отношению к нему.

– Мы можем быть только друзьями, – произношу уверенным тоном. – Я пойму, если ты захочешь полностью прекратить общение, но это мое окончательное и взвешенное решение. Ты никак не можешь на него повлиять.

– Совсем? – тихо спрашивает он, крепче сжимая мои ладони.

– Совсем, – утвердительно киваю я. Вик убирает руки и, откинувшись на спинку стула, сверлит меня пронзительным тяжелым взглядом.

– Чем он тебя взял? – в его голосе звучит горечь и обида.

– Я не буду обсуждать это с тобой.

– Почему нет? – Виктор резко наклоняется вперед, положив локти на стол. – Мы же теперь друзья. А друзья делятся личными секретами.

– Не думаю, что ты готов к дружбе, – категорично качаю головой.

– Зря ты так думаешь. Я не собираюсь навязываться и преследовать тебя. Ты высказалась. Я услышал и принял. Если по-настоящему любишь человека, то желаешь ему счастья, и если любимый человек счастлив с кем-то другим, то ты его отпускаешь и живешь дальше. Согласна?

Поколебавшись, я неуверенно киваю. Он безусловно прав. Мое сомнение вызвано не вложенным в слова Виктора подтекстом, а личными и глубоко-сокровенными причинами и страхами.

– Ты с ним счастлива, Олеся? – следующий вопрос выбивает меня из колеи, хотя он логически вытекает из предыдущей реплики. – Уверена, что он – именно тот, кто тебе нужен?

Как нельзя вовремя раздается рингтон моего мобильника, лежащего на столе. Я хватаюсь за него, как за спасательную соломинку, и отвечаю, даже не взглянув на имя вызывающего абонента.

– Да, – нервно выдыхаю я.

– Ты еще в институте? – это Кравцов. Черт. Нашел время. – Можешь говорить?

– Сейчас не очень удобно. У тебя что-то срочное? – чувствую себя дико неловко под пристальным взглядом Виктора. Он наверняка понял, кто мне звонит, и будет вслушиваться в каждое слово.

– Моя мать заедет после восьми вечера. Ты просила предупредить, чтобы не получилось как в прошлый раз, – в голосе Кравцова проскальзывают нотки недовольства. Он считает, что я веду себя глупо, скрывая от моих и его родителей наши отношения. Два месяца назад мы чуть не попались. Ирина Владимировна нагрянула субботним утром, и я сорок минут просидела в шкафу, сжав в охапку свою одежду, которую успела быстро собрать, пока она раздевалась в прихожей.

– Она надолго? – потерев лоб, хмуро спрашиваю я. Похоже, планы лечь пораньше и отоспаться накрылись медным тазом.

– Если тебе не надоело маяться этой дурью, можешь смело возвращаться к девяти, – сухо отвечает Саша. – Но будет лучше, если ты купишь торт к чаю и посидишь с нами.

– Я приду в девять. Позвони, если Ирина Владимировна задержится.

– Детский сад, Лесь, – коротко бросает Кравцов и скидывает вызов.

– Проблемы? – интересуется Виктор, внимательно изучив выражение моего лица.

Я отрицательно мотаю головой. Недоверчиво хмыкнув, Вик отводит взгляд в сторону. Возникает неловкая пауза, в течение которой каждый погружается в свои нерадостные размышления. На самом деле, проблема у меня действительно есть, и назрела она не вчера. Как ее решить я пока понятия не имею. Еще и папин день рождения на носу. Родители ждут, что я приеду к ним с Виктором. Если скажу, что мы расстались, они снова начнут уговаривать меня вернуться домой. Врать, что я съехала в общежитие, бессмысленно. Проверят. Выход только один – усыпить их бдительность.

– Что ты делаешь в эту субботу? – набравшись смелости, обращаюсь к Виктору. Он удивленно приподнимает брови. – Это не свидание. Мне нужна твоя помощь. Исключительно как друга, – сразу расставляю все точки над «i».

– Сделаю все, что смогу, – поспешно соглашается Вик. – Исключительно как друг, – добавляет с обаятельной улыбкой.

– Пообещай, что не будешь задавать никаких вопросов. Я на них все равно не отвечу, – заранее страхую себя от лишних объяснений «зачем и почему». Сомневаюсь, что Виктор сможет сдержать слово, но я его предупредила.

– Обещаю. Что от меня требуется? – в серых глазах загорается неподдельный интерес.

– Сходить со мной на день рождения к моему отцу, – выдыхаю я и коротко обрисовываю ситуацию, опуская только причины, побудившие меня врать родителям. Выслушав, Виктор какое-то время ошалело молчит, переваривая мое предложение.

– Он женат? – отойдя от шока, Вик делает вполне логичный вывод. – Этот мужик, с которым ты живешь? – уточняет он и, не дождавшись ответа, пускается в рассуждения: – Хотя если женат, то как он может с тобой жить? Снимает квартиру? Ты бросила меня, чтобы быть содержанкой?

– Ты обещал не задавать вопросов, – пряча взгляд, напоминаю я.

– Я просто хочу понять…

– Забудь, Вик. Я зря к тебе обратилась, – резко встаю из-за стола, намереваясь уйти, но Вик успевает схватить меня за руку и усаживает обратно.

– Я пойду с тобой, Леа, – твердо произносит он. – И ни о чем не буду спрашивать.

– Ты не обязан…

– Знаю, – кивает Виктор. – Но ты бы не попросила, не будь это важным для тебя.

– Спасибо, – тихо и искренне благодарю я.

– Ерунда. Мне не трудно, – отмахивается Вик, но я понимаю, что он лукавит. Непросто притвориться тем, кем очень хотелось бы быть на самом деле.

Кравцов

– Я не знаю, мам. Не могу сейчас ничего тебе ответить, – отодвинув чашку с остывшим чаем, смотрю на часы. Без пятнадцати девять. Пора закругляться. Веснушка скоро вернется. – Я вызову тебе такси. Завтра позвоню и скажу, что решил.

– А если отец не доживет до завтра? Гипертонический криз в любой момент может вызвать инсульт или инфаркт, – нагнетает мать.

– Он под наблюдением врачей. Ничего с ним не случится, – спокойно отвечаю я.

– Так нельзя, Саш. Твой отец в больнице, а ты говоришь о нем, как о постороннем человеке, – вскочив, она начинает нервно расхаживать вдоль барной стойки. – Ты даже не представляешь, как он сильно переживает из-за вашей ссоры. Может быть, это и стало причиной скачка давления.

– Вот только не надо вешать на меня чувство вины. Не прокатит. Я бы перечислил истинные причины, но ты их и сама прекрасно знаешь, – сделав заказ такси, бросаю телефон на столешницу и выразительно смотрю на мать. – Постарайся успокоиться, или тоже загремишь в больницу. Побереги нервы, мам, они тебе еще пригодятся.

– Нельзя быть таким жестоким, – бросает она на эмоциях.

– Это не жестокость, – сдержанно возражаю я.

– Нет, Саша. Жестокость, гордыня и упрямство. Этим ты весь в него. Знаешь, что я тебе скажу?

– Валяй, – без интереса киваю я. Мама останавливается напротив, лицо раскраснелось от волнения, глаза возмущенно горят. Чую, сейчас размажет меня по стенке.

– Прежде чем кого-то судить, сам стань идеальным отцом и мужем, – выдает с апломбом. Как неожиданно! Всё, я в лепёшку. Уела.

– Стану, не переживай, – заверяю с улыбкой.

– Как я могу не переживать? – в ее голосе слышатся слезы. Она порывисто обнимает меня, горько всхлипывает в мое плечо. – Ты и от меня отдаляешься. Мы почти не общаемся в последнее время. Скоро и звонить мне перестанешь.

– Не придумывай. Я просто много работаю, – смягчившись, обнимаю мать в ответ. Нельзя отпускать ее в таком состоянии. – Обещаю, что схожу к отцу в больницу. Ради тебя, – она резко вскидывает голову, улыбается сквозь слезы, благодарно целует в подбородок.

– Завтра? – кофейные глаза вспыхивают надеждой, морщинки на лбу разглаживаются. Красивая она у меня, выглядит моложе своих лет, фигура отличная, одевается со вкусом. Мужики на нее до сих пор головы сворачивают. Чего отцу не хватает?

– Завтра, – великодушно киваю я.

– А с девушкой своей когда нас познакомишь?

– Мам, такси приехало, – показываю ей дисплей телефона, уклоняясь от неудобного вопроса. – Номер машины запомни.

– Ты давно уже с кем-то живешь. Вещи женские повсюду, две зубные щетки в ванной, полотенце розовое… Я же не слепая.

– Три минуты ожидания. Тебе еще одеться нужно, – не поддаюсь я.

– Саш, я же только порадуюсь, – в матери упрямства оказывается ничуть не меньше. – Внуков буду ждать, к свадьбе готовиться…

– Тормози. Детей и свадьбы в планах пока нет, – со смешком останавливаю поток материнских фантазий. Представляю, какой бы она мне мозговой штурм устроила, расскажи я ей про Веснушку.

– А чего тянуть, если девушка порядочная и серьезная? – не унимается мать. – У тебя возраст уже подпирает. Вон, даже у Матвеевых дочка жениха завела, а ей лет-то всего ничего. К Игорю на день рождения приведет знакомиться. Света говорит, все серьезно у них. Живут вместе, – от потока удивительных новостей у меня телефон выскальзывает из рук. Наклоняюсь, чтобы поднять, в голове набатом стучит один единственный вопрос: «Что за дичь она несет?». Тем временем мама продолжает оживленно трещать: – А мне и похвастаться нечем. Ты же молчишь, как шпион. Нас, между прочим, тоже пригласили, но какие сейчас праздники… Ладно, пойду я. А то и правда такси уедет, – тяжело вздохнув, родительница наконец-то шлепает в прихожую.

Я стою, как пригвождённый к полу, уставившись расфокусированным взглядом в стену напротив, и молча охреневаю. Это какой-то дурацкий прикол? Нет, идея, конечно, неплохая. Давно надо было сдаться предкам, пережили бы уже все допросы с пристрастием. Меня одно напрягает. Почему я от матери узнаю, что мы к Матвеевым в гости идем? Когда, кстати?

– День рождения у Игоря Степановича какого числа? – спрашиваю как бы невзначай. – Поздравить хочу, – поясняю, поймав мамин удивленный взгляд.

– А это правильно. Молодец, – хвалит она. – Двадцать восьмого у него. В субботу. Совпало с выходным. Повезло Игорю, а у меня в этом году на понедельник выпало. Все, я побежала, Саш.

– Пока, мам. Созвонимся, – отстраненно прощаюсь я. Дождавшись хлопка входной двери, набираю Олесин номер, но в последний момент меняю решение и убираю телефон в карман спортивных штанов. Пусть Леська сама расскажет. Даже интересно, как она мне это преподаст, учитывая тот факт, что ехать со мной в Питер Веснушка отказалась.

Олеся появилась после десяти. Немногословная, замученная, непривычно тихая. От ужина отказалась, приняла душ и сразу легла в постель, сославшись на дикую усталость. Ни слова про день рождения ее отца, ни одного вопроса о цели визита моей матери, ни дежурного любопытства, как прошёл мой день. Впрочем, я тоже не проявил активного рвения к общению.

Через пятнадцать минут, когда я забрался в кровать, Олеся уже крепко спала, зарывшись лицом в подушку и накрывшись одеялом до ушей. Трогать ее не стал, убедившись на опыте, что Веснушка не особо любит, когда ее будят ради секса. Обычно меня это не останавливает, но сегодня решил сжалиться над своей спящей красавицей. В эти выходные я и правда перестарался, слегка слетел с катушек и оторвался по полной, наверстав упущенное с лихвой. Сама виновата, нельзя держать мужика голодным, чревато последствиями. Веснушке ещё повезло, что я пар на ней выпустил, а не где-то ещё. В следующий раз Леся хорошо подумает, прежде чем ссылаться на несуществующие отмазки. Ну а сегодня пусть передохнёт, как ни как заслужила небольшой бонус за выносливость и усердие. Все вопросы и разговоры благополучно перенесем на завтра.

Однако ни завтра, ни на следующий день, ни ещё через сутки Олеся не спешит делиться нашими планами на субботу. Я тоже упорно молчу. В четверг начинаю думать, что мать что-то перепутала и попросту забиваю, решив не тратить нервные клетки на ерунду. В пятницу утром из больницы выписывают отца, с которым, благодаря упорству матери, я возобновил общение. В обед мама звонит мне и зовёт на ужин в наш загородный семейный особняк, чтобы отметить воссоединение семьи и пообщаться в узком кругу. Я обещаю подумать и до вечера благополучно забываю о приглашении.

После работы мчусь домой, по пути решив, что сегодня Олеся не отвертится и поедет на ужин к родителям со мной. Хватит уже прятаться по шкафам и дурью страдать. Сегодня моим предкам сдадимся, завтра – ее, а потом, может быть, снова вернёмся к вопросу переезда со мной в Питер.

План по-моему зачётный и имеет все шансы на успех…

Но увы, проваливается ещё до начала воплощения первой части.

Вернувшись домой, я застаю Веснушку за спешным сбором спортивной сумки. Судя по реакции, написанной на сконфуженном лице, она явно хотела смыться до моего появления. Ничего нового и удивительного. Такое и раньше частенько случалось.

– Идёшь на тренировку? – любопытствую нейтральным тоном.

– Ты же знаешь, что нет, – махнув высоким хвостом, отзывается Леся. – Со спортом у меня не сложилось.

– Все зависит от тренера. Если будешь ходить со мной, быстро втянешься.

Я многократно предлагал Веснушке совместные тренировки в спортзале неподалёку. Безрезультатно. Олеся упрямая, и уговорить ее сделать что-либо против воли нереально. Не то, чтобы ей так уж необходим спорт, с фигурой у Олеси полный порядок. Активный образ жизни держит мою альтруистку в тонусе, но когда-нибудь этого будет недостаточно. Но не буду утверждать, это только мои личные мысли и предположения. Сам я с детства посещал секции по восточным единоборствам, играл в футбол, волейбол и пару-тройку лет занимался боксом и плаванием. Набор внушительный, но к двадцати семи из всех моих увлечений остался любительский футбол и пара часов в неделю в качалке. Физическая выносливость в моей профессии необходима по ряду очевидных причин. Вы когда-нибудь видели щуплых хирургов? Нет? Я тоже.

– Ты умеешь быть убедительным, но не в этот раз, – улыбнувшись, отмахивается Леся.

– Ты так и не сказала куда едешь, – напоминаю я, пристально наблюдая за хаотичной беготней Олеси по спальне.

– Хочу провести выходные у родителей. Надеюсь, ты не против, – не глядя на меня, Леся запихивает в сумку какие-то свои тряпки.

Привалившись к стене, я складываю руки на груди, пытаясь осмыслить услышанное. Честно говоря, все мои теории разбиваются, не успев оформиться в нечто цельное.

– Ты могла сказать мне об этом раньше, Олесь. А не ставить перед фактом, – резковато говорю я.

– Не вижу проблемы, Саш, – она разводит руками, по-прежнему избегая зрительного контакта. – Проведёшь время с друзьями. Вы давно не виделись.

– Напомнить, почему я не вижусь со своими друзьями? – холодно уточняю я. Леся закидывает сумку на плечо и разворачивается ко мне лицом.

– Хочешь сказать – из-за меня? – вздёрнув подбородок, спрашивает Олеся. – Или все-таки из-за того, что в вашей весёлой и продвинутой компании бл*дство является абсолютной нормой. А меня такое положение вещей не устраивает, Саш. Если бы Макс тогда к нам не подкатил, ты точно бы не отказался заняться сексом втроём.

– Вот значит почему ты взъелась. А я всю голову сломал, – сделав шаг вперёд, я кладу ладони на напряженные плечи Леси. – У меня и в мыслях такого не было. Это был сиюминутный порыв. Ты сама начала целоваться с Яной. Я, между прочим, тоже о*уел.

– Начал ты, Саш, – Олеся агрессивно тычет пальцем мне в грудь. – И Яна. А я просто хотела проверить, как далеко тебя может занести.

– Ничего бы не было, – стиснув зубы, отрицательно качаю головой. Сжимаю ее плечи сильнее и требовательно глядя в глаза. – Ничего бы не было, – повторяю по слогам.

– Но теперь мы об этом не узнаем? – натянуто ухмыляется Леся, откидывая мои руки. – Я приеду в воскресенье вечером. Развлекайся.

Она пытается обойти меня, но я перегораживаю ей путь. Обхватив точеный подбородок, заставляю взглянуть мне в глаза.

– Что происходит, Лесь? – пытаюсь выяснить правду, чтобы понять, как действовать дальше. – Ты ищешь повод для ссоры?

– Нет, я… – она тушуется, отводя взгляд. – Мне надо было выговориться.

– Согласен, но это нужно было сделать раньше, а не сейчас.

– Лучше поздно, чем никогда, – слабо улыбается она и, поднявшись на носочках, целует меня в щеку. – Извини меня.

– Извиняю, – быстро меняю гнев на милость. – Может, останешься? – положив руки на тонкую талию, прижимаю Олесю вплотную к себе. – Займёмся чем-нибудь приятным, – хитро подмигнув, перемещаю ладони на ее задницу и требовательно сжимаю.

– Мы утром занимались… – смутившись, она пытается отстраниться, ощутив мою недвусмысленную заинтересованность.

– Десять минут не считается. Ты же знаешь, что мне нужно больше, – наклонившись, шепчу ей в ушко, поглаживая обтянутую джинсами попку. – И тебе тоже.

– Мои запросы намного меньше, чем ты думаешь, – она все ещё смущается, что само по себе удивительно.

Мы трахаемся так, что искры летят, не ограничивая себя лишними табу. Олеся никогда не возражала против разнообразного секса, соглашаясь буквально на все, что придумывает моя извращённая фантазия. Сейчас мне как минимум странно слышать про ее небольшие запросы.

– Ты лукавишь, малыш, – глажу ее по щеке, а свободной рукой пытаюсь расстегнуть пуговицу на джинсах. – Давай проверим?

– Саш, нет! – Олеся решительно выскальзывает из моих рук. – Я обещала маме, что приеду сегодня. Завтра у отца день рождения. Нужно помочь ей со столом.

Я задумчиво потираю подбородок, сканируя взглядом хрупкую фигурку Веснушки. Выходит, праздник в семействе Матвеевых все-таки будет. И меня, похоже, приглашать никто не собирался…

– Много народу придёт? – с деланным равнодушием осведомляюсь я.

– Нет, будем только мы. Дата не круглая. Решили отметить втроём, – поясняет она.

Улыбается немного скованно, в глаза не смотрит. Снова начинает суетиться, потом сбегает в прихожую, торопливо надевает зимние белые кроссовки и бежевое укорочённое пальто. В комплекте и то и другое смотрится на ней прилично и почти стильно, что наводит меня не на самые радужные выводы.

– Ну, я поеду? – прежде чем выскочить за дверь, Олеся задерживает на мне вопросительный взгляд.

Я мрачно киваю. Вероятно, она что-то чувствует, раз подходит ко мне вплотную, опять целует, но на этот раз в губы и с расчетом на мою инициативу. Вести Олеся совершено не умеет, даже в такой ерунде, как поцелуи. Веснушка растеряно моргает, когда я не даю ей того, что она хочет, и отступает на шаг назад.

– Я могу поехать с тобой, – зачем-то предлагаю я, заранее зная, каким будет ответ.

– Это плохая идея, Саш, – она нервно облизывает губы. – Мне пора. Не скучай, – развернувшись, Веснушка резво выскакивает из квартиры, оставляя меня с кучей роящихся вопросов.

Глава 14

Суббота

Олеся

– Вашей семье, наверное, приходилось много переезжать? Как вы с этим справлялись, Виктор? По себе знаю, что детям частая смена обстановки дается нелегко, – мама сочувственно улыбается долгожданному гостю, расплываясь в милейшей улыбке. Мы с папой дружно переглядываемся и синхронно закатываем глаза.

– Я бы не сказал, что мне было как-то особо тяжело, – благодушно отвечает Вик. – Переезд был всего один. Отец получил должность во французском консульстве в Москве, когда мне было пять. Мама годом позже. До десяти лет я оставался в Париже, жил с дедом в его поместье. Переехал к родителям уже в осознанном возрасте и с четким пониманием, что мой дом отныне здесь, в Москве. Я ходил в школу при посольстве, учил русский язык, завел много новых друзей, – подробно рассказывает Виктор, слегка подыгрывая моей матери жестикуляцией.

Они оба выглядят, как важные гости на приёме у английской королевы. Мартен в строгом деловом костюме с бабочкой и белоснежным воротничком, маман в стильном классическом платье, с безупречным макияжем и прической. Я на фоне их аристократического великолепия чувствую себя случайно затесавшейся на пир господ деревенщиной, хотя и постаралась одеться прилично… для дня рождения на даче. Черные джинсы, кремовая водолазка и кроссовки. Волосы заплела в длинную косу, накраситься забыла. Вылитая Дуняша, дочь настоящего русского богатыря. Папа, к слову, у меня весьма крепкой комплекции. Высоченный, здоровенный. Одни плечищи чего стоят. Мы с мамой рядом с ним, как две Дюймовочки. Он хоть и именинник сегодня, но тоже решил одеться по-простому. В смокинге рыбу на гриле готовить несподручно. Семга, кстати, уже аккуратно разложена по тарелкам.

Сервировка стола сегодня на высшем уровне. Как в лучших домах Парижу. И смешно, и грустно. Мама с раннего утра меня гоняла, как Золушку, и сама не оставалась в стороне. Совместными усилиями выдраили небольшую гостиную, достали хрустальный бабушкин сервиз, отполировали до блеска, потом взялись за готовку и едва управились к трем. Жульен, трюфели, луковый суп, цыплёнок в вине и салат с анчоусами под лимонным соусом… Видел бы Кравцов весь этот ассортимент, удавил бы меня на фиг. Ему я ничего сложнее пельменей и омлета не готовила. Клянусь, исправлюсь! Завтра приеду и что-нибудь вкусненькое сварганю, полы помою и унитаз начищу. Даже рубашки его поглажу. Честное слово!

– Не скучаете по Парижу? – с интересом любопытствует мама, не сводя пристального взгляда с моего липового жениха. Не могу с уверенностью сказать, что он ей понравился, но неприязни не вызвал – это факт. Пока она присматривается, а вердикт озвучит позже и мне лично.

– Не успеваю соскучиться. У деда в последнее время обострились проблемы со здоровьем, приходится часто летать в Париж и жить на два дома, – с печальной миной сообщает Виктор.

– Сожалею. Надеюсь, сейчас все в порядке? – осведомляется маман, одарив Виктора сочувствующим взором.

– А что себе старика не заберете? – вступает в разговор отец. Кажется, сегодня это его первое официальное обращение к Виктору. Папа, вообще, всегда такой молчун. Не любит он попусту чесать языком.

– Пробовали уговорить, но дед у меня с характером. Не поддается. Говорит: умирать буду дома.

– Его можно понять, – хмыкнув, кивает папа. – А у тебя какие планы на будущее? И на Олесю в частности?

– Планы? – Виктор немного теряется от панибратского тона и вопроса в лоб, но быстро приходит в себя и отвечает четко и по делу: – Я закончил Институт Дружбы Народов, работаю в крупном благотворительном фонде. Собираюсь и дальше развиваться на данном поприще. На Олесю у меня самые серьезные планы. Не волнуйтесь, в Париж не увезу. Здесь обоснуемся.

– Не рановато ли для серьезных планов? – прямо спрашивает отец. – Олесе всего девятнадцать. Куда спешите?

– Игорь, они оба уже взрослые, сами решат, как для них лучше, – мама дотрагивается до папиного плеча, смущенно улыбаясь гостю. – Тем более, что о браке пока речи не идет. Я же правильно вас поняла, Виктор?

– Я сделал Олесе предложение. Она пока думает, – ошарашивает нас всех Вик. Нервно икаю, метнув в него яростный взгляд. Что он несет? Мы же договаривались, что никаких разговоров о свадьбе.

– Вот оно как! – хмуро произносит отец, отодвигая в сторону тарелку и складывая руки на столе. – Родителей своих поставил в известность? – от папиного сурового тона я сама вся сжимаюсь. От навалившегося дерьмового предчувствия становится трудно дышать.

– Игорь Степанович, мои родители давно знают о моих чувствах к вашей дочери и очень хотели бы с ней познакомиться лично, но Олеся никак не решится. Если бы вы могли как-то повлиять…

– Вик, хватит нести чушь! – вне себя от ярости шиплю я.

– Почему чушь, Лесенька? – вмешивается мама. – Я думаю, что нам обязательно нужно устроить общую встречу и всем вместе пообщаться.

– Свет, угомонись, – папа бросает на жену предостерегающий взгляд. – Если Олеся не готова знакомиться с семьей Виктора, значит время ещё не пришло. Я привык доверять своей дочери.

– Спасибо, пап, – выдыхаю с облегчением. Но я рано радуюсь.

– И раз уж вы решили жить вместе, то я должен быть уверен, – отец устремляет тяжёлый взгляд на Виктора. Мое сердце испуганно дёргается в груди и падает в пятки. – Я должен быть уверен, что ты осознаёшь ответственность, которую тебе, как мужчине, придётся нести за обоих.

– Разумеется, – заверяет Вик.

– Ты отдаёшь себе отчёт в том, что с Олесей полноценной семьи у вас никогда не будет?

– Почему? – с заминкой удивленно спрашивает Виктор и, повернув голову, недоумевающе смотрит на меня, потом поочередно на родителей.

– Ты ему не сказала… – с досадным вдохом констатирует мама.

Я опускаю взгляд на свои ладони, прилежно лежащие поверх колен. Хочется провалиться сквозь землю или встать и уйти по-английски, или хотя бы по-французски. А по-французски – это, интересно, как?

– Ясен пень не сказала, – ухмыляется отец. Без упрека, без осуждения, даже с некоторым удовлетворением. – А чего ей откровенничать, если замуж не собирается? Радуйся, Свет, что у твоей дочери мозги на месте.

– Ну как же? Живут вместе, – растеряно разводит руками мама.

– Пусть живут. Кто им мешает? – рассуждает отец, повергая меня в еще больший ступор. – Молодо-зелено. Поживут, разбегутся. Таких Викторов еще будет… – мать толкает папу локтем и хватается за сердце.

– Извините Игоря за бестактность. Он совсем другое имел в виду, – пытается «сгладить» неловкость.

Мартен сидит мрачнее тучи, не вкуривая, что вообще происходит. Меня вдруг раздирает нервный хохот. До коликов в животе, слез из глаз и пузырей из носа. Не хочу даже думать, как выгляжу со стороны. Виктора, конечно, по-человечески жалко, но, по крайней мере, так он быстрее смирится, что у нас с ним без вариантов.

– Олесь, может быть, объяснишься? – оскорбленно подаёт голос Виктор.

Бедолага. Вряд ли он когда-либо оказывался в подобной ситуации. Мне должно быть стыдно, а не смешно. Прикрыв рот руками, я тщетно пытаюсь успокоиться. Мама уже пунцовая от смущения, отец крутит пальцем у виска.

– Это нервное, – невозмутимо поясняет он Виктору. – Раз уж ты, как порядочный, сделал предложение нашей дочери, то мы сами тебе все популярно разъясним, как ответственные родители.

– Вы меня напугали, если честно, – с подозрением покосившись на меня, признаётся Вик.

Ещё бы! Я сама себя боюсь. Вроде ничего сегодня не пила крепче чая.

– Пугаться нечего, – «приободряет» папа. – Олеся – девочка сильная, отважная, целеустремлённая и упрямая. Любые сложности встречает во всеоружии. Она у нас настоящий боец, дважды вышла победителем из борьбы с острым лимфобластным лейкозом, перенесла операцию по трансплантации костного мозга. Весной исполнится пять лет после рецидива. Это означает, что она справилась, но медикаментозная терапия и ежегодные осмотры никуда не денутся. Этот факт придётся принять, как и то, что репродуктивная система Олеси серьезно пострадала из-за длительного интенсивного лечения. Простыми словами, совместных детей у вас, увы, не будет. Вот, пожалуй, все, что ты должен знать, прежде чем принять решение о будущем ваших отношений.

Закончив, папа спокойно откидывается назад, приняв расслабленную позу. За столом воцаряется напряженная наэлектризованная тишина. Слышно, как тикают часы на стене и скрипят половицы на чердаке. Я больше не смеюсь, ощущая на себе пристальный потрясённый взгляд фальшивого жениха. Он мог бы быть настоящим. Ещё год назад…

Я бы умерла, случись год назад все, что происходит сейчас. А теперь? Нужно ли Вику знать все это теперь, когда между нами не осталось личных отношений?

– У тебя рак? – рассматривая меня с каким-то новым выражением, глухо спрашивает Вик. В потемневших глазах появляется подозрительный блеск, губы, подрагивая, кривятся. О нет. Он же не слезу пустить решил?

– Нет у меня никакого рака! – раздраженно бросаю я. – Пять лет без рецидивов – фактически это полное выздоровление. Я отлично себя чувствую и помирать не планирую, – для достоверности улыбаюсь от уха до уха и тянусь к бокалу с французским шампанским.

– А насчёт детей – это точно? – Вик понемногу приходит в себя и начинает задавать вопросы, которые волновали бы любого мужика на его месте… Если бы это место не было фальшивым.

– К сожалению, – отвечает за меня отец. – Тем не менее эта проблема сегодня легко решается с помощью суррогатного материнства.

– Я на это никогда не соглашусь, – шиплю сквозь зубы. – Вообще, давайте закроем тему.

– Почему же? Я бы хотел послушать, как Виктор относится к услышанному. Уже сдрейфил или ещё в процессе осознания? – папа смотрит на нашего французского гостя с откровенным пренебрежением. Все-таки мне не померещилось – отцу Виктор «не зашёл». Мама тоже как-то приуныла и растеряла изначальный оптимизм. Это именно то, что нужно. Чем меньше им понравится Вик, тем реже они захотят его видеть и спокойнее воспримут новость о нашем расставании.

– Я должен обо всем очень серьезно подумать, – с выраженным акцентом и немного заикаясь отвечает Вик, глубоко и надолго закопав себя в глазах моих родителей. «Слабак» читаю по губам отца, осуждающе хмурюсь, дав понять, что не разделяю его мнение.

– К будущему всегда нужно подходить очень серьезно и взвешено, – мама из вежливости занимает нейтралитет.

– Я полностью с вами солидарен, – Виктор натянуто улыбается, потом переводит на меня виноватый взгляд. – Твой отец прав, ты очень сильный и смелый человек с широкой душой. Поверь, я хорошо понимаю, почему ты молчала.

– Сомневаюсь, Вик, – отмахиваюсь с толикой раздражения и бросаю взгляд в окно, заметив движуху возле ворот. Из-за кирпичных столбов мне не видно номер подъехавшего чёрного внедорожника. – Вы кого-то ещё в гости пригласили? – перевожу зрительный фокус на мать, пообещавшую, что мы проведём день в компании уже присутствующих.

– Мы и отмечать особо не планировали, – передёргивает широченными плечами отец, поднимаясь из-за стола. Подходит вплотную к окну и удивлённо хмыкает: – «Ровер» Сергея. Его же только вчера выписали. Свет, ты их позвала?

– Это точно они? Ира сказала, что им сейчас не до вечеринок, – мама тоже поднимается с места и встаёт рядом с отцом.

Вцепившись побелевшими пальцами в собственные колени, я боюсь даже вдохнуть, молясь про себя, чтобы родителям померещился автомобиль Кравцовых. Таких совпадений просто не может быть!

– Олеся, нам обязательно здесь оставаться? По-моему, пора закругляться. Свою миссию я выполнил, но очень жду, что ты мне кое-то объяснишь. Наедине, – понизив голос, Виктор предлагает потихоньку свалить. А что? Идея неплохая. Я уже готова рассмотреть этот вариант, но ещё не знаю, насколько тщетны мои надежды сбежать от возникших обстоятельств.

– Точно они. Серега с Ириной. Ещё и с Сашкой, – как гром среди ясного неба слышу звучный бас отца. – Пойду встречу, а вы пока приборы для вновь прибывших организуйте.

Можно сколько угодно рассуждать, что я должна была предусмотреть подобный вариант, заподозрить неладное еще накануне, когда Страйк устроил мне подробный допрос перед моим отъездом, или смело обвинить меня в глупости, эгоизме, инфантилизме и трусости – я только кивну в ответ на все обвинения и признаю их обоснованность. Конечно, мне приходила в голову мысль, что Кравцовы могут внезапно приехать с поздравлениями, или мама проболтается Ирине Владимировне об изменениях в моей личной жизни. Но так же я знаю, что есть вещи, о которых мои родители гарантированно будут молчать, если не появятся объективные причины для разглашения. И если бы я привела сегодня Страйка, а не Виктора, то такие причины у них бы появились, и все, что было озвучено подставному молодому человеку, услышал бы Саша. Между двух зол я выбрала меньшее. Только и всего.

– Мам, мы с Виктором поедем, – говорю в ответ на просьбу матери помочь на кухне. – Вам и без нас будет весело, а нам есть что обсудить.

– Зачем уезжать? Что за глупости? – всплеснув руками, мама переводит горящий взгляд на Мартена, надеясь заручиться его поддержкой. – Виктор, оставайтесь. Кравцовы – наши давние знакомые. Они надолго не задержатся. Обещаю, что никто не будет задавать вам неловких вопросов.

– Я очень вам благодарен за теплый прием, Светлана Андреевна, но нам и правда нужно ехать, – вежливо произносит Вик. – Был безумно рад познакомиться с вами и Игорем Степановичем.

– Мы тоже, но как же… Вы совсем ничего не поели, – растерянно бормочет мама.

– Я успел попробовать все блюда. Божественно вкусно, – слегонца переигрывает Виктор. Льстить тоже надо уметь красиво и как минимум не банально.

– Спасибо, мамуль. Я тебя наберу завтра, – быстро прощаюсь и, схватив своего липового жениха за локоть, спешно тащу его в коридор, где мы лоб в лоб сталкиваемся с семейством Кравцовых. В полном, вашу мать, составе.

Чеееерт! Засада! Трындец!

Я не надеялась сбежать огородами, но вот так, в узком пространстве, практически нос к носу – это полное фиаско. Ладони немеют, сердце колошматит по грудной клетке что есть дури, пол под ногами шатается. От позорного падения спасает локоть Виктора, в который я вцепилась обеими руками. Каждый шаг, как на шарнирах. Чувствую себя неуклюжим деревянным Буратино и выгляжу, наверное, так же.

– Олеся, здравствуй. Выросла как! Сколько я тебя не видела? – восклицает Ирина Владимировна, заключая меня в объятья. Виктор вынуждено отступает в сторону, и я лишаюсь своей единственной опоры. Главное сейчас – не смотреть на Страйка. Иначе точно рухну в обморок от переизбытка гормона стресса. Заглушив в себе панические настроения, делаю глубокий вдох и натягиваю на лицо очаровательную улыбку.

– Здравствуйте, Ирина Владимировна, – выжимаю из себя, неловко дернув плечами. – Вы прекрасно выглядите.

Не смотреть на Страйка! Не смотреть! И улыбаться! Широко! Вежливо! Красиво льстить! Искренне и небанально!

– А ты-то какая красавица! Сережа, скажи, Олесю не узнать? – щебечет женщина, от которой я не так давно почти час пряталась в шкафу. Добралась все-таки.

– Да вроде такая же, – окинув меня равнодушным взглядом, Сергей Давыдович переключается на Виктора. – А это жених?

– Да. Это Виктор, он из Парижа. Занимается благотворительностью, – радостно объявляет впорхнувшая в прихожую мама. – Очень положительный молодой человек. Мы с отцом в восторге.

Ну, спасибо, мамуль, услужила! Хочется забиться в самый темный угол и тихо заскулить. Не знаю, как Вик, а я точно под впечатлением от короткой, но яркой презентации. О Страйке и его мыслях на этот счет лучше не думать. Но не думать я не могу. Особенно, когда все пространство маленькой прихожей заполнено знакомым запахом мужского парфюма и витающими между нами статическими разрядами напряжения. Боковым зрением я вижу, как он раздевается, снимает пальто и вешает на крючок, потом оборачивается и наверняка буравит меня уничижительным взглядом. Щеки горят, словно меня по ним отхлестали. Именно так я себя и ощущаю. Избитой морально и физически. Напоминаю, что сама виновата в сложившейся ситуации, но легче не становится.

Экзекуция тем временем продолжается. Мужчины обмениваются рукопожатиями и вежливыми приветствиями. Мысленно благодарю Страйка, что он не сломал Виктору запястье, хотя он на это вполне способен.

– Саша, ты же помнишь Олесю? – вопрос Ирины Владимировны адресован сыну. Сейчас по всем правилам приличия я должна хотя бы взглянуть на него из вежливости, но это выше моих сил.

– Помню, – коротко отвечает Страйк, но даже в одном слове я умудряюсь различить вибрирующие нотки тщательно скрываемой ярости. Проглотив подкативший к горлу комок, собираюсь с силами и решаюсь взглянуть в лицо Кравцова. Сердце обреченно падает в пятки, пока я смотрю на окаменевшие черты, играющие желваки, заострившиеся скулы, плотно сжатые губы и черные пустые глаза, с неестественным равнодушием наблюдающие за моими жалкими попытками сохранять спокойствие.

– Привет, Олеся, – подчеркнуто вежливо кивает Страйк, окинув меня с ног до головы беглым взглядом. Моей выдержки хватает только на смущенный кивок. Надо отвернуться и перестать на него глазеть, но я зависаю, как конченная дура. Совсем не к месту начинаю гадать, когда Саша успел купить этот белый свитер и почему я не видела его раньше. Он ему, кстати, очень к лицу. Оттеняет смуглый оттенок кожи, идеально сидит по фигуре, облепляя где надо крепкие мышцы. И, вообще, он красивый, мужественный, сексуальный…

Свитер, само собой.

А Страйк – он так себе.

Обычный нарцисс.

– Нам обязательно надо чаще встречаться семьями! – не замечая циркулирующей в воздухе агрессии, продолжает щебетать Ирина Владимировна. Улыбаясь, как идиотка, я невпопад что-то лепечу Сашиной матери.

– Очень приятно было повидаться, но мы очень спешим, – словно со стороны слышу свой голос.

– Романтический ужин, – поясняет Мартен, решив мне «подыграть». Едва сдерживаю досадный стон, скулы ноют от прилепленной улыбки. Так и подмывает сказать Виктору: «Поздравляю, Шарик, ты балбес!».

– Приятного вечера, – саркастически комментирует Страйк, от его ледяной ухмылки меня бросает в холодный озноб.

– Спасибо, – буркнув под нос, я пячусь назад, пока не врезаюсь в Виктора. Затем хватаю свою куртку, сую ноги в кроссы и выскакиваю на крыльцо, не удосужившись убедиться, что горе-женишок последовал за мной.

Промежуток от коттеджа до серебристого «Порше» Виктора преодолеваю со скоростью сверхзвуковой ракеты и выдыхаю, только когда оказываюсь внутри. Легкие распирает, дыхание напрочь сбито. Еще и воздуха ледяного наглоталась так, что горло дерет и глаза слезятся.

– Шапку забыла, – дернув на себя ремень безопасности, бормочу я. – И сумку.

– Вернешься? – взглянув на меня, сухо спрашивает Вик.

– Нет, – трясу головой. – Ключи, телефон в кармане. Остальное потом заберу.

Виктор хмуро кивает, всем видом давая понять, что мои чудачества ему уже поперек глотки. Ни слова не говоря, он заводит двигатель, включает обогрев салона, ждет пару минут и медленно трогается с парковочной площадки.

«Порше» неторопливо выезжает в автоматически открывшиеся ворота и по подъездной дороге движется в сторону города. С каждым пролетевшим километром в автомобиле становится теплее, но мой озноб никак не хочет униматься. Холод сковал внутренности и не отпускает. Меня мелко трясёт, в голове разрозненный букет мыслей. Ни одной обнадёживающей и позитивной. Я даже не уверена, уместно ли ехать в Сашину квартиру или это будет форменным самоубийством.

– Значит, он и правда не женат, – внезапно заговаривает Вик.

Вздрогнув от неожиданности, я поворачиваю голову и вопросительно смотрю на его напряжённый профиль.

– Я его узнал, Олеся.

– Кого? – включаю «дурочку».

– Мужика твоего, – металлическим тоном отвечает Виктор. – Александр, – протягивая гласные, неприязненно произносит он имя Страйка.

– Как ты? Ерунда какая-то…

– Не ерунда. В прошлую субботу я ждал тебя у дома Ветеранов после концерта.

– Вик, я же просила не приезжать!

– А я приехал, – повышает голос. – И видел, как ты села в его машину, – объясняет он, неотрывно наблюдая за дорогой.

– И ни слова мне не сказал… – осуждающе качаю головой, глядя на него во все глаза.

– Не сказал, – подтверждает Виктор. Его кадык нервно дёргается, выдавая внутреннее волнение.

– Спасибо, что не выдал меня, когда мы были внутри, – смягчившись, пытаюсь немного разрядить обстановку.

– Твой секретный сожитель благодарным не выглядел, – пренебрежительно морщится Мартен. – Для него сегодняшняя встреча такой же сюрприз, как и для меня?

– Да, – вынуждена признать я. Незачем еще больше закапываться во вранье. Сцена уже сыграна, занавес опущен, оставшееся действо будет происходить за кулисами.

– Что у тебя в голове, Алеси… прости, Олеся? – вздыхает Вик, постукивая пальцами по рулю.

– Я не собираюсь ничего тебе объяснять! – насупившись, отворачиваюсь к окну. Снова накатывает жуткая тоска. Перед глазами всплывает обозленное разочарованное лицо Страйка, заставляя все мои внутренности свернуться в узел. В груди предательски ноет. Того и гляди, носом начну шмыгать.

– И не надо мне ничего объяснять. Сам не дурак, – задумчиво бросает Мартен. Неужели догадался? Недоверчиво кошусь в его сторону.

– Он сын друзей вашей семьи и намного тебя старше, – заявляет Вик с умным видом.

– И? – потеряв здравую логику в его словах, озадачено спрашиваю я. У парней с ней оказывается тоже бывают сложности.

– У меня две версии. Первая – твои родители против из-за какого-то внутреннего конфликта. Вторая – ты хочешь его бросить, но не знаешь как. В любом случае, я тебя к нему не ревную и готов принять обратно, когда ты наиграешься.

Я с трудом подавляю смешок. В голове снова крутится: «Поздравляю, Шарик, ты балбес». Ну надо же, прицепилось!

– И тебя совсем ничего не смущает из того, что ты сегодня узнал?

– Отсутствие детей для меня не проблема, – серьезно заверяет Виктор. – Если в остальном сложностей не будет, я закрою на это глаза.

– А как же твоя семья? Ты вроде говорил, что они должны одобрить мою кандидатуру, – чисто из любопытства интересуюсь я.

– Мы им пока ни о чем не скажем, а потом они никуда не денутся.

– Гениально, Шари… ой, Ватсон, – спохватившись, исправляюсь я. – Высадишь меня у ближайшего метро?

– А я думал, мы в кафе зайдём, – разочарованно сопит Виктор, ожидая совсем другой реакции на свои слова.

– Не зайдём мы никуда, Вик, – спокойно говорю я. – Ни сегодня, ни через неделю. За помощь спасибо, но на этом – всё.

* * *

Не знаю, какой черт дернул меня зайти в тот самый бар, где неделю назад я застукала Страйка с соседкой, обломав им ночное рандеву. Скорее всего, было банально страшно возвращаться в пустую квартиру и сидеть там в ожидании неизвестно чего. Неопределённость – мой давний и злейший враг, с которым мне неоднократно приходилось бороться, чтобы не впасть в отчаянье и депрессию. Моим тылом всегда были родители. Именно они не позволяли мне упасть и вселяли веру в собственные силы. А я боялась, всегда до ужаса боялась стать для них источником боли и страданий. И сейчас лгу им только поэтому… почти.

Забравшись на высокий стул у барной стойки, прошу бармена сделать мне алкогольный глинтвейн. Немного расслабиться не помешает, хотя с одного я вряд ли опьянею. Зато согреюсь и время до возвращения Страйка убью. Конечно, можно было попроситься к Варьке в общагу. Она бы меня пустила, даже если к ней кого-то подселили. Варя – добрый человечек, безотказный. Даже странно, что мы так и не стали с ней близкими подругами. Привязанность к нормальным и здоровым людям меня страшит возможными разочарованиями. Я не боюсь разочароваться сама, скорее, наоборот. Любая близость строится на эмоциональной связи и взаимности, а я не уверена, что мне есть что предложить другому человеку… на длительной основе. В отличие от моих родителей, я не питаю иллюзий и не верю в чудеса. Ружье, которое выпустило в меня уже два выстрела, все еще заряжено, и нет никаких гарантий, что следующая пуля не прилетит завтра или через год. Я видела слишком много слез, горя и страданий за месяцы и годы, проведенные в онкологических больницах, чтобы поддаться эгоизму и позволить кому-то привязаться ко мне. Выстроила вокруг себя собственную систему дистанций и в отношения с Виктором ввязалась по большему счету больше из-за того, что он не хотел ничего серьезного. Потом история повторилась, но уже со Страйком. Разумеется, это было не осознанно. Скорее интуитивно. Никто в открытую не признается себе, что выбирает мудаков-потребителей не из мазохистских побуждений, а из соображений безопасности и личной гиперответственности.

– Привет, тут не занято? – раздается смутно-знакомый женский голос. Дернув головой, я удивленно приподнимаю брови, узнав в обратившейся ко мне девушке нашу со Страйком соседку.

– Майя, – вспоминаю ее имя. Она дружелюбно улыбается.

– Ага, – кивает, показывая на свободный стул рядом со мной. – Присяду? Ты не против?

– Садись, конечно, – пожав плечами, я присасываюсь к своему глинтвейну, озадаченно наблюдая за яркой девушкой, изящно взгромоздившейся на барный стул. Одетая в жутко-неприличное короткое платье, она ничуть не стесняется, когда подол поднимается по самое не могу. Закинув ногу на ногу, Майя перебрасывает густую копну волос на одно плечо, грациозно удерживая осанку, и заговорщически подмигивает мне.

– Не люблю напиваться одна. Составишь мне компанию?

– Я никуда не спешу, – отвечаю уклончиво, не совсем понимая, чем привлекла внимание этой шикарной пираньи. Может быть, ей и правда одиноко? – А есть повод напиться?

– Ага, – снова кивает она, слегка приуныв. – Каждую субботу один и тот же повод.

– Какой? – интересуюсь я.

– День мудозвона, – низко смеется Майя. – Отмечаю его с завидной регулярностью и исключительно по субботам.

– Привет, красавица, тебе как обычно? – наклонившись над стойкой, по-приятельски спрашивает у Майи молодой симпатичный бармен, нагло заглядывая в вырез на ее платье, который, кстати, почти до пупа. Не понимаю, как она не боится сиськи потерять? Слишком резко повернулась или наклонилась – и всё наружу. Просто удивительная раскрепощенность, я бы сказала – на грани эксгибиционизма.

Бармен устраивает целое мини представление, пока делает для Майи Секс на пляже. Увлекшись шоу, я сама не замечаю, как кончается мой Глинтвейн, и Майя уламывает меня на другой коктейль. Фирменный от Миши. Миша – это имя бармена, настойчиво пытающегося привлечь внимание красивой брюнетки.

– Ну как? – нетерпеливо любопытствует Майя, ожидая моего вердикта. Сделав глоток, я слегка морщусь.

– Неплохо, но крепковато для меня.

– После третьего градус почти не ощущается, – «утешает» Майя. – Ну, с днем мудозвона, соседка, – предлагает она тост, стукнув своим бокалом по моему. – За всех мудозвонов нашей необъятной страны! – хитро подмигнув мне, девушка осушает коктейль наполовину.

Кравцов

Отпирая входную дверь в свою квартиру, я пребываю в нервном, но блаженном неведении, не подозревая, что за «сюрприз» меня ждет внутри. Один я сегодня уже получил, до сих пор не могу отойти от не самых приятных эмоций. На второй точно не рассчитывал, но Веснушка и тут меня удивила, решив окончательно «сделать мой день», угробив еще пару миллионов нервных клеток.

Понятия не имею, с чего я вдруг решил, что у Олеси хватит мозгов собрать вещи и свалить к своему лягушатнику до моего появления. Не хватило. Зря надеялся. Веснушка уже не раз доказывала мне, что я о ней гораздо лучшего мнения, чем она есть на самом деле. В плену наивных иллюзий, как ни странно, живет не Олеся, а я. И все же… несмотря на все факты и наглядные доказательства, у меня в голове не укладывается, что она лгала мне месяцами. Не сочиняла, не придумывала, а именно врала.

Раздевшись, прохожу в гостиную и охреневаю в сто первый раз за сутки. В нос ударяет тяжёлый запах алкоголя, которым залит кофейный столик. Вскользь обращаю внимание на два пустых бокала, открытую банку оливок и неполную бутылку красного вина.

Мда, все чудесатее и чудесатее.

Пила она явно не одна.

Боюсь даже предположить с кем. Гадать бессмысленно, все равно не угадаю.

Мне вот интересно, Веснушка совсем дура или притворяется? Какого хрена она кого-то притащила в мою квартиру? Притон решила устроить напоследок?

Остановившись, упираюсь взглядом в закрытую дверь спальни. Не сразу решаюсь туда зайти, опасаясь очередного шок-открытия. Олеся отожгла сегодня не по-детски, и хрен его знает, что творится внутри. Для меня никогда не было секретом, что Веснушка без тормозов, но сегодня она переплюнула саму себя, поставила личный рекорд и заодно наглядно продемонстрировала свое истинное отношение ко мне.

Морально собравшись, решительно пересекаю гостиную и распахиваю дверь в спальню.

– Ну пи*дец, – выругавшись, приближаюсь вплотную к кровати, на которой дрыхнут две пьяные вдрызг бабы. Две!

Первую я изучил вдоль и поперёк и узнаю в любом состоянии, а вторую удается идентифицировать не сразу. Задача усложняется тем, что неизвестный объект спит лицом в подушку, задравшееся платье открывает неплохой вид на задницу в чёрных кружевных трусах. Прозрачные колготки не особо спасают, скорее, наоборот – усиливают неприличный эффект.

Налюбовавшись на сочный зад Майи (подозреваю, что это все-таки она), подхожу к кровати со стороны Олеси, трясу ее за плечо, зову по имени, но Веснушка даже ухом не ведёт. Спит, как убитая, посапывая в обе ноздри, и по хер ей на всё. Стащить бы с постели, всыпать как следует по пятой точке и отправить в холодный душ.

Обеих.

Ладно, черт с ними, путь живут.

Я не настолько кровожадный, да и устраивать разборки с пьяными бабами так себе удовольствие. Мысленно отматерив двух юных алкоголичек, выхожу из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

Похоже, меня ждёт ещё одна ночь на диване.

Последняя.

Первый опыт серьезных отношений потерпел грандиозное фиаско, но это целиком и полностью не моя заслуга. Завтра Веснушка вылетит отсюда, как пробка из бутылки шампанского. Мне абсолютно плевать куда и к кому она пойдёт, и я совершенно не хочу слышать никаких оправданий.

Не сомневаюсь, богатое воображение Олеси способно сочинить десяток абсурдных объяснений тому, что я увидел и услышал сегодня на даче Матвеевых. Что бы она ни сочинила – это не изменит сделанных выводов и не переиграет принятое решение. Роль каблука, терпилы и оленя – однозначно не моя. Холостяком и бабником быть гораздо приятнее. Пусть теперь француз нервы себе мотает, а мой лимит терпения лопнул. Мне этот цирк шапито на хрен не нужен.

Окинув творящийся в гостиной бардак, подавляю в себе желание зарядить полупустой бутылкой в стену и, стиснув зубы, начинаю разгребать себе место для сна, загаженное двумя пьяными идиотками. Собрав посуду, швыряю ее в раковину, в очередной раз пожалев, что снял квартиру без посудомоечной машины. В Питере обязательно учту это упущение. Там моего наставника Маковецкого рядом не будет, и все бремя ответственности принятия решений ляжет исключительно на мои плечи. В первое время придется непросто как морально, так и физически. Домой буду приползать только для того, чтобы выспаться и отдохнуть перед следующей сменой. Где были мои мозги, когда я предлагал Олесе поехать со мной? Она бы стопроцентно довела меня до нервного истощения или сердечного приступа.

– Привет, – заспанный сиплый голос за спиной принадлежит не Веснушке. Я не удосуживаюсь ответить или хотя бы кивнуть. – Мы тут немного посидели с Олесей… Случайно в кафе пересеклись, как с тобой в прошлый раз. Честное слово, я ее к себе звала, но она уперлась. Не свернуть, – виновато оправдывается Майя. – Мне жутко неудобно. Давай я помою и приберусь? – выдрыхнувшаяся на моей кровати незваная гостья встает у меня за спиной.

Судя по чавкающим звукам, жует жвачку, чтобы не дышать на меня перегаром. Не имею ничего против девушек, позволяющих себе пару-тройку бокалов коктейля или шампанского. Но эти две охреневшие курицы налакались до отрубона и засрали мне всю квартиру.

– Могу кофе сварить. Будешь? – все таким же голосом кающейся грешницы пытается реабилитироваться Майя.

– Сначала с посудой разберись, стол и полы протри, а потом кофе сделаешь, – сухо распоряжаюсь я, не глядя на провинившуюся, и уступаю ей свое место у раковины.

– Все сделаю в лучшем виде, – послушно отзывается гостья.

Веснушка бы хрен так безропотно взялась исправлять свои косяки. Она, вообще, никогда не бывает виновата. Ни в чем. Святая блаженная непогрешимая благодетельница Олеся.

– Попробуй только не сделать, – угрожающе рявкаю я.

Так и не удостоив запуганную девушку взглядом, огибаю барную стойку и, накинув пуховик, выхожу на балкон.

Пачка сигарет в кармане уже на готове, а стремление бросить курить забилось под плинтус вместе с пылью. Как ни крути, но пословица, что все беды от баб – не врет, в отличие от них самих. Вот где и зарыт главный корень всех зол. Они же никогда не лгут, а всего лишь чуть-чуть не договаривают или память девичья подводит. Не со зла, само собой. Взять Олесю – ну забыла про жениха-лягушатника рассказать. Так не нарочно же? Наверняка меня побоялась обидеть. Я так сразу и подумал. Добрая душа. Что с нее взять?

– Да, Марин, – отвечаю на очередной поздний звонок от подруги. На ум сразу приходят претензии Олега. Не беспочвенные, надо признать. Марина – девчонка неплохая, но с искренностью у нее тоже беда. Я, само собой, делаю вид, что не замечаю активного внимания с ее стороны, периодически пресекая чрезмерные попытки углубить общение.

– Привет. Не отвлекаю? – на выдохе шепчет в трубку. Тоже курит и наверняка на балконе. Втихаря от любимого мужа. Ну не сука ли?

– Как сказать? Без пяти одиннадцать. Нормальные люди в это время спят с мужьями в обнимку, – бросаю камень в ее огород.

– В том-то и дело, что мой муж объелся груш, – нервно парирует она. – Я думала, что он с тобой.

– С чего ты взяла? Мы даже не созванивались сегодня, – потерев переносицу, тушу окурок в пепельнице и опираюсь локтями на ограждение. Марина расстроенно сопит в трубку. – Поссорились?

– Немного, – признается после непродолжительной паузы.

– Давай вываливай. Зря, что ли, позвонила? – раздражаюсь я. Не люблю пустые размусоливания. Или говори, или давай прощаться. В молчанку пусть с другими играет. Да вообще мне сейчас совсем не до их с Олегом стычек.

– У меня задержка, – выпаливает Марина. Ох ты ж, бл*ь. Еще одна тихушница отчебучила. Боюсь даже представить радостную реакцию Богданова на новость о пополнении семейства. – Я не специально, честно, – словно заглянув в мои мысли, оправдывается Мариша.

– То есть факт беременности уже установлен? – интересуюсь на всякий случай.

– Да, два теста показали, и я анализы утром сдала. Подтвердилось, – всхлипывает будущая мамаша. – Не знаю, как так вышло. У меня таблетки дорогие, качественные, мне врач выписала. Оказалось, что даже они не дают стопроцентной гарантии.

– Не дают, – соглашаюсь я, подозревая, что таблетки подвели не случайно. – И что Олег говорит?

– Ничего. Сказал, что я нарочно пропускала прием, а это не так! – горячо заверяет Марина.

Не хочу огорчать беременную женщину, но в данном вопросе с Олегом полностью солидарен. Три года прожили без случайных залетов, а тут вдруг попали в неудачную статистику. Как-то слабо верится.

– А от меня чего хочешь? – спрашиваю в лоб.

– Ты же гинеколог. Объясни Олегу, что сбои бывают. Он тебя послушает. Помоги, Саш. Как друг.

– Как друг или как гинеколог? – ухмыляюсь я. – Марин, ты же сама понимаешь, что рождение ребенка – это решение обоих. Взвешенное решение.

– Я все взвесила. Мы справимся, – утверждает Богданова, сдавая себя с потрохами.

Что и стоило доказать! Она взвесила, но справляться будут вместе. А на деле всю ответственность повесит на мужа. Женская логика во всей ее красе.

– Он тебе точно не звонил?

– Нет, – сухо отвечаю я. – И вряд ли позвонит. Он ваши семейные дела со мной не обсуждает и правильно делает. А вот тебе надо бы для начала обсуждать, а потом делать.

– Это в тебе мужская солидарность говорит, а обо мне кто подумает? Я ребенка хочу, семью полноценную.

– Он тоже хочет, но когда будет уверен, что сможет обеспечить тебя и ребенка всем необходимым, – оправдываю друга я, припоминая рассуждения Олега на тему отцовства.

– И что мне теперь? На аборт? – злится Марина, не услышав в моем голосе и намека на поддержку. – Ты бы отправил Олесю на аборт, если бы она случайно залетела?

Я слегка подвисаю, примерив ситуацию. Вопрос, конечно, интересный, но в контексте последних событий уже не актуальный. Но, как ни странно, мысли о конопатых кудрявых малышках меня ничуть не пугают. Олеська дурная и глупая, но я бы сам ее всю беременность вёл, мозги постепенно вправил, взял бы ситуацию под полный контроль. Почему-то не могу представить пацанов. Только девочку, мелкую, шуструю, меткую.

Чертов мандарин… Как же меня так угораздило-то? И что мне теперь делать со всем этим бардаком в голове и в сердце? Клининг вызвать, чтобы генеральную уборку провели?

– Олег не отправит тебя никуда, – уклоняюсь от прямого ответа. – На этот счет можешь быть уверена. Поворчит и пойдет вместе с тобой чепчики покупать.

– Думаешь? – спрашивает Марина с надеждой.

– Сто процентов. Погуляет, выпустит пар и вернется с букетом цветов.

– Ты только не говори, что я тебе звонила… если Олег вдруг решит с тобой поделиться.

– Не скажу. Курить завязывай. Тебе нельзя, – отчитываю непутевую подругу.

– Я брошу, – обещает Богданова. – Разнервничалась просто.

– Нервничать тоже нельзя.

– Не буду, – шмыгает носом Марина и резко меняет тему: – Олеся не рассердится, что я тебе так поздно звоню?

– Не рассердится, – скупо отвечаю я. – У тебя все?

– Почти… – мямлит она. Никак выдаст сейчас что-то шибко «умное». – Олеся с нами совсем общаться не хочет? – угадал. Хорошо, что есть в мире предсказуемые «умницы».

– Почему ты так решила?

– Показалось, наверное…

– Когда кажется, сама знаешь, что нужно делать.

– Мы с нового года не собирались ни разу, – развивает тему Марина, решив окончательно меня выбесить. – Она, конечно, младше нас и, может быть, не совсем понимает наши приколы, но нос воротить от друзей своего парня – это как-то не комильфо. Вот уж никак не думала, что тебя можно под каблук загнать. Ты ли это, Кравцов?

– А я посмотрю, как ты с коляской на наши тусовки таскаться будешь. – огрызаюсь я.

– У нее же нет коляски, или я чего-то не знаю?

– Угомонись, Марин, – закрываю надоевший вопрос. – Давай иди спать ложись и поменьше загоняйся всякой ерундой.

– Я, значит, за него как за друга переживаю, а он меня еще и посылает, – оскорбляется Марина. – У тебя день рождения в апреле. Может, соберёмся, как обычно, в Завидном?

– Я пока ничего не планировал. Ближе к дате решим. Доброй ночи, Марин, – прощаюсь, пока она не стребовала с меня обещание, и в одностороннем порядке завершаю звонок.

– Кофе готов, порядок наведен, – вежливо постучав, заглядывает на балкон Майя. Черт, совсем про нее забыл.

– Быстро ты, – взглянув на часы, окидываю девушку суровым взглядом.

Она лучезарно улыбается, поправляя влажные после душа волосы. Из одежды на ней только полотенце и мурашки. Захожу внутрь, двинув ее плечом. Улавливаю запах своего шампуня, стараясь не думать, чем еще из моих вещей воспользовалась Олеськина гостья. Наглая, как танк. У нее дома воду, что ли, за неуплату отключили? Конечно, бл*ь, нет. Просто Майе похер абсолютно, что ее собутыльница дрыхнет в другой комнате, пока она тут почти голышом меня кофе угощает.

– Я полы просил помыть, а не себя, – недовольно комментирую я, бегло осматриваясь.

Придраться не к чему. А жаль.

Усевшись на диван, пробую кофе, собираясь его раскритиковать, но, увы, Майя даже с сахаром угодила. Еще и омлет пожарила. Хозяюшка. Надо брать, ухмыляюсь про себя, скользнув изучающим взглядом по точеным ножкам и изящным плечам.

– А я шустрая, все успела. Полотенце заберу, постираю, – устроившись в кресле напротив, Майя берет с натертого до блеска столика вторую чашку. Полотенце немного сползает, демонстрируя глубокую ложбинку между двумя упругими мячиками. Подозреваю, что она не только губам объема добавила. Папа бы оценил.

– Машинка постирает, – сухо отзываюсь я, переключаясь на омлет. Вкусно, зараза. И довольная такая сидит. Того и гляди из полотенца выпрыгнет. Бесстыжая. – За поздний ужин спасибо. За бардак прощаю. Можешь переодеваться и уходить.

– Даже не проводишь?

– В соседнюю квартиру? – едва не поперхнувшись, уточняю я, прочитав в плывущем взгляде недвусмысленное приглашение.

– В соседний подъезд, – поправляет Майя.

– Прокатишься на лифте. В чем проблема?

– Время позднее, мало ли что может случиться с красивой одинокой девушкой в лифте? – хитро прищурившись, она улыбается, как кошка, нализавшаяся валерьянки. Или чего они обе такого нализались, что до сих пор не отпускает? – Олеся до утра проспит. Не хватится, – добавляет без тени смущения.

– Чем ты ее напоила? – откинувшись на спинку, любопытствую я. Майя хрипло смеется, передернув плечами, отчего полотенце сползает еще ниже.

– Мы отмечали день мудозвона. Она, кстати, сама пила. Всего-то три коктейля и два бокала вина. Не знаю, с чего ее так срубило. Мне-то простительно. Я в баре текилой шлифанула.

– День мудозвона, значит. Не слышал о таком, – отвечаю с усмешкой, рассматривая сидящую напротив девушку с таким же откровенным интересом, как и она меня.

– Олеся тоже не слышала, но, как видишь, приняла активное участие в праздновании, – отпив из кружки, Майя ставит ее на место, наклоняясь над столиком, буквально вывалив мне под нос все свое богатство.

Посмотреть, кстати, есть на что. Да и потрогать даст абсолютно бесплатно. Сто баксов можно сэкономить. Шутка не смешная, знаю. Самому не хрена не весело. Под меня еще так настойчиво не стелились, аж кусок омлета в горле застрял. У девчонки на лицо серьезный недотрах. По всей видимости, мудозвон никакой попался. Вот горе так горе. Грех не нажраться.

Моя-то дура думала, кого домой тащит, или мозги напрочь жульеном заплыли? Я, кстати, его так у Матвеевых и не попробовал, хотя Светлана Андреевна очень настаивала, с гордостью хвастаясь, что французский жених дочери оценил ее стряпню. Мило посидели. Душевно. До тошноты. Еле выдержал час для приличия, прежде чем свалить, а потом хер его знает сколько времени колесил по городу, понять пытался, как умудрился так тупо вляпаться.

– Иди одевайся. Провожу, – допив кофе, говорю я, неотрывно глядя в бл*дские глаза соседки.

– Бегу, – Майя резво вскакивает на ноги и, пообещав управиться за три минуты, исчезает в ванной. Кто заказывал клининг с генеральной уборкой? Получи и распишись. Прибыл с доставкой на дом.

Спасибо, Веснушка. С меня причитается.

– Я собралась, – мурлычет возникшая в проеме Майя. Двигается ко мне с кошачьей грацией, походка от бедра, платье практически не оставляет места воображению, демонстрируя все лучшее сразу.

Внешние данные – огонь, но одевается, как дешевая проститутка, и ведет себя соответственно. Мне-то похер, мне с ней детей не рожать, семью не строить. А вот ей есть о чем задуматься. Если продолжит в том же духе, то день мудозвона придется отмечать круглогодично.

– Я у тебя шампанское в баре видела. Захватишь? – приблизившись вплотную, буквально впечатывается в меня своими сиськами.

– Захвачу, – киваю я, опуская взгляд на ярко-накрашенные губы. – Беги шубку пока надевай, – отстранившись, хлопаю ее по заднице и направляюсь к барной стойке. Шампанское и правда лишним не будет. День мудозвона, бл*ь. Эпично и, главное, в тему.

Из квартиры выхожу в приподнятом настроении, но уже через пару минут мои планы очистить мозг от всего лишнего за счет безмозглой красивой соседки летят к чертям собачим. Богданов все-таки не выдержал. Явился пожаловаться на женское коварство и нелегкую мужскую долю.

– Кравцов, я к тебе, – из только что подъехавшего такси вываливается пьяный вдрызг Олег и идет, точнее, шатается в нашу сторону. Майя испуганно пятится назад, а я успеваю его поймать, не дав рухнуть мордой в снег.

– Такси тормозни, – коротко бросаю Майе. Она шустро убегает вперед, договаривается с таксистом, чтобы подождал, пока я дотащу Олега до машины. – Я с ним поеду, Май, – засунув медвежью тушу друга в салон, киваю на пакет с бутылкой шампанского. – Это утешительный приз. Без обид?

– Заходи, когда обводишься. Я свободна всю ночь, – не спешит сдаваться Майя, диктуя мне номер квартиры. – Можно, я позвоню?

– Не сегодня. Сам наберу, если что, – тактично отшиваю девчонку, после чего обхожу автомобиль и сажусь рядом с водителем. Оглянувшись через плечо, смотрю на вырубившегося друга, говорю таксисту куда ехать и набираю Маринку.

– Везу домой твою пропажу. Сразу говорю, Олег вхлам. Отмечал до упаду счастливую новость.

– С кем?

– Откуда я знаю? С Максом, наверное. Приехал ко мне один.

– Ты – самый лучший, Саш, – обрадовано щебечет в трубку Богданова.

– Знаю. Вари кофе и готовь диван в гостевой. У вас останусь.

Глава 15

Кравцов

Заваливаюсь домой около десяти утра, специально громыхаю дверью, оповещая о своем прибытии. Напрасно стараюсь, потому что, судя по шуму воды, доносящегося из ванной, Олеся в душе. Отмокает после пьянки и гнусаво завывает в голос. Отнюдь не песни, как обычно бывает, когда она встает в хорошем настроении. Сегодня у нас по сценарию плачь Ярославны. С рыданиями, соплями и икотой. Сначала дел наворотит, а потом в слезы. Пожалейте дуру несмышлёную. Сука, как же меня задрал этот детский сад, штаны на лямках.

Скинув в прихожей пуховик и обувь, раздраженно прохожу в квартиру и агрессивно барабаню в дверь ванной.

– Выходи. У тебя минута, чтобы сопли подобрать, – громко, так, чтобы наверняка услышала, рявкаю я. Рыдания внутри резко затихают, а шум воды, наоборот, усиливается. – Время пошло, Олеся. Я не шучу. Дверь вынесу, а платить за ремонт тебя заставлю.

Засекаю время и иду в спальню. Кровать заправлена, на полу лежит открытый чемодан с небрежно набросанными в него вещами. В верном направлении мыслит. Наконец-то взрослое решение. Не хочешь жить по-человечески – уходи.

И все вроде правильно и логично. Именно на такой расклад и реакцию я и рассчитывал, но почему-то от вида собранных Веснушкиных шмоток свирепею еще сильнее. До такой степени, что со всей дури пинаю дурацкий розовый чемодан. Тот влетает в стену и захлопывается, часть содержимого успевает вывалиться наружу. Выпустив пар на ни в чем неповинную вещь, подхожу к окну, тру пульсирующие виски, пытаясь успокоить сверлящую боль. Надо переключиться, сконцентрироваться на чем-то другом. Смотрю во двор. Снег снова валит стеной. Небо затянуто серыми тучами, ни намека на просвет. На площадке ни души, ни одного свободного парковочного места. Привычное сонное утро воскресенья. Развернувшись спиной к унылому серому пейзажу и опершись на подоконник, в напряженном ожидании гипнотизирую проем спальни. Секунды неумолимо текут сквозь пальцы, гребаная минута давно истекла, но чему я удивляюсь? С пунктуальностью у Олеси тоже беда.

Она появляется бесшумно и на удивление внезапно, словно призрак, воплотившийся из воздуха. Либо я был так занят сражением с бушующим внутри гневом, что пропустил, как открылась дверь ванной комнаты. Веснушка неуверенно делает несколько робких шагов в комнату и застывает, подняв на меня несчастный взгляд. В плюшевом спортивном красном костюме с оленями и в теплых носках Олеся и сама похожа на трусливого Бемби. Яркий цвет толстовки подчеркивает нездоровую бледность лица и покраснения вокруг глаз. Влажные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, веки опухли от слез, в глазах отчаянье, губы искусаны и дрожат. Она часто моргает, стараясь не расплакаться снова. Пытается храбриться, выпрямляет плечи и продвигается еще на пару шагов. Затем смотрит в сторону, на свой переместившийся чемодан, и прикрывает рот трясущейся ладошкой, беззвучно всхлипывает, опустив голову, и вся словно сжимается и гаснет, лишившись последних сил.

– Я не знаю, что сказать, – мяукает, как выброшенный под дождь беспомощный котенок. Такой же, как те, что мы везли в коробке к черту на куличиках. Но тогда Олеся выглядела и вела себя иначе. Не тушевалась и не лезла за словом в карман.

Осознание произошедшей с ней разительной перемены скребет где-то глубокого за ребрами, не дает сделать полноценный вдох. Я, бл*ь, и сам не знаю, что сказать. Все слова и упреки улетучились, как сигаретный дым, потеряв какой-либо смысл. Покурить бы сейчас, но не тащить же ее с мокрой головой на балкон. И так всю зиму ходит сопливая и с охрипшим горлом.

Она медленно подходит вплотную, все так же не поднимая глаз, и потерянно тычется носом в мой свитер, обнимает обеими руками и прижимается всем телом, плотно закрывая глаза.

– Прости, пожалуйста, – хрипит сбивающимся голосом, отчаянно впиваясь пальцами в мою спину.

Я снова вспоминаю про злосчастных котят и, сделав глубокий вдох, обнимаю вздрагивающие худые плечи в ответ. Это происходит непроизвольно, на чистых инстинктах. Мозг в глубокой заморозке, эмоции рулят, заставляя утешать ту, что почти на сутки превратила меня в бешеного ревнивого идиота.

– Все не так… Это спектакль для родителей, – сипло шепчет Веснушка, сгребая в кулаки ткань моего свитера. – Я такая дура, Страйк. С Виком у нас ничего. Совсем… Клянусь чем угодно. Он меня выручил и всё.

Бл*ь, ну я же должен злиться, изрыгать гром и молнии, гнать ее в шею и избавиться наконец-то от утомительных бесперспективных отношений. Но ничего подобного не происходит. Как под гипнозом я глажу ее плечи, стираю большими пальцами сочащиеся из-под зажмуренных век слезы и бережно беру в ладони заплаканное пепельное лицо, заставляя взглянуть на меня. Она открывает мшисто-зеленые глаза, и я вязну в них, как в топком болоте, считая янтарные всполохи на потемневших радужках.

– Мы когда-то встречались. Я была сильно в него влюблена. Это правда… – собравшись с духом, продолжает исповедаться Олеся. – Потом Виктор уехал в Париж, чтобы ухаживать за своим дедом, а я стала встречаться с тобой, и все как-то само собой закончилось. Он вернулся неделю назад, мы поговорили и решили остаться друзьями. Виктор с самого начала знал про тебя… и тебе я о нем говорила, но ты не поверил, – припоминает она наш давний разговор.

Так оно и было. Я тогда не воспринял ее слова всерьез, считая чудачкой и выдумщицей, набивающей себе цену. Значит, француз был настоящий, а я – тот, с кем она изменила ему, когда обстоятельства вынудили парня уехать. Зашибись история. Заставляет задуматься о многом.

– Для чего ты потащила его с родителями знакомиться? Зачем весь этот цирк, Олесь? – мой голос звучит на удивление ровно и спокойно, несмотря на то, что внутри снова концентрируется неконтролируемый и вполне оправданный гнев. – Ты меня стесняешься? Или снова врешь, придерживая своего француза, как запасной аэродром после моего отъезда?

– Я не хочу с тобой расставаться, – она уходит от прямого ответа, опуская ресницы, и тем самым только подливая масла в огонь. – Но уйду, если ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего.

– Прямо сейчас уйдешь? – одёрнув руки от ее лица, убираю их в карманы джинсов. – И куда, если не секрет? – она тоже отстраняется, шагнув назад. Снова смотрит на чемодан, неопределённо пожимая плечами.

– Пока в общагу к подружке попрошусь, потом сниму что-нибудь. Не переживай, спать на коврике у твоей квартиры не буду, – шмыгнув носом, вскидывает подбородок и устремляет на меня хорошо знакомый упрямый взгляд. – Сможешь водить к себе кого захочешь, а не бегать потрахаться в соседнюю квартиру.

Что, бл*ь? Она решила, что я от Майи с утра явился, и после всего этого устроила мне сцену раскаянья? Это как, вообще, понимать? Абсолютный по*уизм или синдром жертвы? Больше верится в первое, а второе – скорее наигранное. Несчастные Бемби не ведут себя, как охреневшие суки.

– Ты нормальная или контуженная напрочь? – до скрежета стискиваю зубы, яростно сверля взглядом порозовевшее лицо. – Кто эту бл*ь в квартиру приволок и в нашу постель уложил? Не ты ли?

Вспыхнув, Олеся отворачивается, нервно прикусывает нижнюю губу и неосознанно косится на упомянутую кровать.

– Ты как будто специально меня провоцируешь, Олесь, – напираю я. – Сначала с Яной, теперь с Майей. Зачем? Объясни идиоту. Чего ты хочешь этим добиться?

– Я не знаю! – выдает она гениальный ответ и неровной походкой плетется к своему чемодану. Опустившись на колени, открывает его и хаотично начинает запихивать туда вывалившиеся шмотки. – Можешь выдохнуть, я больше тебя бесить и раздражать не буду.

– Это какая-то проверка на вшивость? – игнорируя ее заявление об уходе, подхожу ближе. – Или у тебя какие-то комплексы из-за разницы в возрасте? Ты сама-то себя понимаешь?

– Нет, – тихо отвечает она и, задрав голову, отрешенно смотрит мне в лицо. – Если ты думаешь, что у одного тебя мозг кипит и нервы сдают, то глубоко ошибаешься. Я хотела бы быть такой, как ты хочешь, но не получается у меня и никогда не получится.

– А я от тебя чего-то требую? – откровенно офигеваю от услышанного. Она выразительно молчит, удерживая зрительный контакт. – Ладно, иногда бывает, но мне нужна определённая ясность, а ты все время, как страус. Чуть что – сразу в домике. С переездом в Питер вопрос отложили, хотя ты могла бы честно сказать: Знаешь, Саш, я не готова к такому серьезному шагу. Я не дебил, пойму, но ты же голову в песок и врешь постоянно. А что за херня с твоими родителями? У них ко мне какие-то личные претензии?

– Нет у них никаких претензий, – мотает она головой, измученно плюхнувшись на задницу. – Просто с тобой все по-другому, Саш. Я не могу тебе этого объяснить. Извини, но не могу. Не проси, пожалуйста, – закрыв лицо руками, Олеся делает судорожный вдох. – Ты абсолютно прав, я не готова.

– Тогда собирай манатки и вали отсюда, – взбешенно рявкаю я.

Вздрогнув, она снова хватается за свой чемодан, хаотично дергая молнию, которая упорно не поддается. Всхлипнув от досады, Веснушка бьет по крышке кулаком и пытается волочь чемодан к двери прямо так – наполовину расстёгнутый. В две секунды оказавшись рядом, я заканчиваю ее мучения, вырвав розовое недоразумение из рук.

– Неаккуратно сложила. Сначала начни, – вывалив содержимое бесформенной цветастой кучей на пол, бросаю выпотрошенный чемодан рядом.

– Ты охренел, Кравцов? – вскинув голову, она смотрит на меня разъяренной фурией, резко сменив роль несчастной дурочки.

Актриса, блин, из погорелого театра. Все-таки зря я не учитывал специфику ее деятельности в рамках благотворительной программы. Очень зря. Мечта дальнобойщика, клоунесса, чужая невеста, испуганная лань, заведенная фурия. Боюсь представить, что дальше она мне завтра сыграет.

– Не больше, чем ты, Матвеева, – криво ухмыляюсь я. – Что уставилась? Не нравлюсь?

– А кто сказал, что ты мне когда-то нравился? – парирует она, задирая свой сопливый нос. – Придурок бешеный, – нагло бросает мне в лицо, подходя вплотную.

Приподнимается на носочки, безуспешно пытаясь выровнять позиции. Дышит тяжело, часто, глаза горят, зрачки огромные, как два полыхающих портала в ад. Кого-то заводят жестокие игры? Так я не против. Умею, знаю, практикую и всегда готов поделиться полезным опытом. Даже вслух просить не нужно. Все понимаю без слов.

– Сама дура, – низко рычу в ответ, подхватывая ее за задницу и усаживая на себя.

Обхватив меня ногами, Олеся сгребает свитер на моих плечах и исступлённо целует, до боли кусая губы. Кровь решила мне пустить? Никак вампиршу включила. Ну все, напросилась стерва. Теперь держись и не жалуйся. Сюжет «от рассвета до заката» запущен. Ван Хельсинг в деле, деревянный кол на прицеле. Коленки сотрет от усердия и не только их. Вариантов масса, использую все.

Не дав ей опомниться и передумать, вытряхиваю Олесю из одежды, быстро раздеваюсь сам. Затем швыряю опешившую Веснушку на кровать и без лишних церемоний начинаю трахать, точнее драть во все щели, заставляя шипеть, мычать и кончать без остановки. А кончает она даже когда заглатывает, потому что я в это время долблю ее пальцами, стимулируя языком набухший клитор. Обычно ее смущает поза 69, но сегодня мы оба заведенные настолько, что ей тоже насрать, как она выглядит со стороны. Грязно, пошло, громко, без тормозов и дебильных комплексов. Голая физиология и концентрированный болезненный кайф на грани помешательства. Простыня под нами сбивается, превращается в мокрый комок. Мы перемещаемся на пол, потом в душ и продолжаем опять в постели, но уже без простыней. Я не пользуюсь резинкой. Далеко не в первый раз, хотя поучительный случай Олега должен был стать для меня уроком, но нет. Свои грабли лучше, чем чужие. Мне совершенно по*уй на возможные последствия. Залетит – будет рожать. Может, тогда успокоится. Пи*дец, скатился ниже плинтуса. Это женщины обычно мужика ребенком пытаются удержать, а не наоборот.

Эта мысль неожиданно отрезвляет. Скатываюсь с Веснушки на голый матрас, задыхаясь, как после пробежки на длительную дистанцию. Хотя бег фигня на фоне того, что мы с Олесей устроили. Марафон на выживание. Не секс, а битва столетия, и я, кажется, проиграл. Расфокусированный взгляд цепляется за свисающую с прикроватной тумбочки красную толстовку, с которой глумливо хлопает копытами и насмешливо скалит зубы белый рождественский олень. Влип я, рогатый. Пи*дец, как сильно влип.

– Саш, я так и не поняла – мне остаться или свалить? – свернувшись у меня под боком, сонным голосом уточняет Леся.

– А ты как думаешь? – отвечаю вопросом на вопрос, устав искать логику в ее словах.

– Больше не злишься на меня? – зевнув, она приподнимает голову, заглядывая мне в глаза с таким уморительным видом, что я срываюсь в гомерический хохот.

– На дураков не обижаются, Лесь.

– Так я и не обижаюсь, – задорно подмигнув, Веснушка садится и прижимает ладони к урчащему животу. – Жрать хочу, как слониха. Пиццу заказать?

– Закажи, но я пас, – ненадолго задержав взгляд на бесстыже торчащей груди, благоразумно поднимаюсь выше. – Вырубает, поспать всего пару часов удалось.

– Мог бы и промолчать, Кравцов, – запустив подушкой мне в физиономию, Олеся вскакивает с кровати и заворачивается в покрывало, бросая на меня грозные взгляды. – Не спал он! – поднимает с пола вторую подушку, и та тоже летит в меня.

– Угомонись, гарпия, – ловлю снаряд на лету и засовываю себе под голову. – Я у Олега ночевал. У них там ЧП мирового масштаба.

– Можно подумать, без тебя бы не справились, – недоверчиво дерзит Леся.

– На меня возложили почетную дипломатическую миссию. Полночи вели переговоры, – смеюсь я, наблюдая за комичными попытками Веснушки освоить роль ревнивой жены.

– И как? Удачно?

– Достигнуть перемирия удалось, – киваю, натягивая на себя одеяло, и поворачиваюсь на бок. – Пиццы мне кусок оставь, иначе проснусь и тебя сожру.

– Это ты можешь, Кравцов, – насмешливо комментирует Леся.

– Конечно могу. На аппетит не жалуюсь.

– Зато я жалуюсь на твой аппетит. Посажу на диету со следующей недели.

– Хрен тебе, – показав ей кукиш, блаженно вытягиваюсь и закрываю глаза. Убью любого, кто разбудит раньше, чем через шесть часов.

– Засунь свой хрен знаешь куда? – возникает Веснушка.

– Знаю и засуну, когда проснусь, – сонно ухмыляюсь я и мгновенно вырубаюсь.

Глава 16

Середина апреля

Олеся

– Опаздываем, Лесь. Шевели булками, – грозно кричит с кухни Кравцов, громыхая бутылками.

– Пять минут, – отзываюсь, надевая перед зеркалом белое платье в крупный горох.

То самое. Адушкино. Особенное. Счастливое. Бережно разглаживаю складки на подоле, поправляю рукава-фонарики, трогаю кружево на груди. Сидит шикарно, как на меня сшито. Вот бы Аделаиде Степановной показаться, порадовать. Она меня в каждую нашу встречу пытает, когда я платье выгуляю. Торопит, боится не дожить до моего дефиле, а я оптимистично заверяю, что мы еще на ее сто десятом юбилее спляшем.

Сердце разрывается от мысли, что однажды нам придется расстаться. Хотелось бы не думать о плохом, но я вижу, как моя любимая сварливая старушка медленно угасает. Перед выпиской ее лечащий врач напоследок шепнул, что следующий приступ скорее всего станет для Аделаиды Степановной последним. Сделать ничего нельзя, в больнице держать бессмысленно. Организм исчерпал свои ресурсы и может отключиться в любой момент. Больно и страшно. Словно о двигателе рассуждаю, а не о живом человеке. Жутко от мысли, что я тоже могу точно так же выключиться, словно сгоревшая микроволновка, ничего после себя не оставив. Как будто меня и не было никогда, а в мире ничего не изменится, никто даже не заметит…

Стоп! Отставить депрессуху! Улыбаться, радоваться жизни, дорожить каждым мгновеньем и стараться делать этот мир лучше. Только вперед и ни шагу назад. Перебрав все лозунги, что удаётся вспомнить, чувствую себя гораздо увереннее и бодрее. Порывшись в косметичке, крашу губы перламутровым блеском, заплетаю волосы в густую косу и подмигиваю своему отражению. Ну вылитая Аленушка. И козленочек даже есть. Как раз готовится нализаться до потери копыт.

– Олеся! Давай быстрей, я сумки в машину отнесу. Вернусь, чтобы была готова, – поторапливает Страйк, громыхая где-то в области прихожей.

Сашкины родители в отпуск на неделю смылись, а он, пользуясь случаем, решил семейный особняк разнести. У него же сегодня великий день. Мальчик повзрослел еще на год. Целых двадцать восемь лет… Очень хочется добавить в рифму, но к имениннику сегодня особое отношение. Все-таки праздник, а я и так с утра отличилась. Подарила Страйку билет на благотворительный балет в доме престарелых в Химках, небольшой террариум с шипящими мадагаскарскими тараканами и сетку мандаринов. Саша, само собой, выпал в осадок от моих даров, а я же от души, от чистого сердца. Он мне сам на днях говорил, что хочет сходить на культурное мероприятие. Заказано? Сделано. Потом как-то жаловался, что ему надоело дрессировать моих тараканов. Так я ему других подогнала, раз с моими не справляется. Может, с этими быстрее найдет общий язык. А мандарины и как наш личный символ, и на праздничном столе пригодятся.

Вообще, я пришла к выводу, что Кравцову молиться на меня надо, а не глаза закатывать. Где он еще такую заботливую найдет?

– Ну что? Идем? Ты… ох, бля…, – застыв на пороге, Страйк бледнеет, потом краснеет, уставившись на меня, как на седьмое чудо света.

– Не нравится? – расстроено спрашиваю я, не понимая, что опять ему не так.

Красивое же платье. Настоящий винтаж, ручная работа, сшито в единственном экземпляре. В музее одежды его бы с руками оторвали, а он морщится, словно за раз килограмм лимонов сожрал.

– Круто выглядишь, малыш, – внаглую врет Кравцов, поняв, что дал маху с реакцией. – Я в восторге. Правда. Ты сегодня просто неподражаема с самого утра, но тормозни с сюрпризами. Ок? Мы же не на маскарад едем, – подходит ближе, приподняв мое лицо за подбородок. – Не обижайся, Лесь. Ладно? У нас баня, шашлыки по плану, а ты … в этом. Хочешь, завтра в театр пойдем? Там уместнее будет.

– Завтра ты не встанешь. Отсыпаться целый день будешь.

– Значит, в следующие выходные, – улыбается змей-искуситель и целует меня в кончик носа.

– В следующие у нас балет, – обиженно соплю я.

– В доме престарелых. Такое шоу пропустить никак нельзя. Оторвемся, малыш, – ухмыльнувшись, Саша гладит меня по голове, словно капризного ребенка. – У тебя же есть костюм с оленями. Самое то для тусовки на природе. Тепло и комфортно.

– Угу, – киваю я и выгоняю его из комнаты.

Как им эти шашлыки и баня не надоедают? Никакого воображения. Из раза в раз одно и тоже. Любой повод собраться компанией превращается в пьяный день сурка с дебильными шутками и анекдотами. Отупеть можно. Вроде врачи, интеллигенция… Хотя работа у них нервная, постоянный стресс, ответственность, понять можно.

Придумала! Подарю ему футболку с надписью: «Хочешь бездарно потратить время? Спроси меня как». Жаль, что к первому апреля не сообразила, но лучше поздно, чем никогда.

На место мы прибыли к полудню. Все сразу. Только Вадик Смоленский где-то задержался, но по нему никто особо не скучал. Кроме меня. Он из всех друзей Кравцова самый тихий, культурный, скромный, воспитанный и поэтому незаметный. Пьет мало и редко, всегда один, держится в стороне, наблюдает за всеми, изредка вставляет пару умных фраз. Интеллектуал, одним словом, но уж больно стеснительный. Тем не менее мне с ним общаться намного интереснее и приятнее, чем с Олегом и Максом. Саша в компании друзей тоже неуловимо меняется, и меня это слегка подбешивает. Дома он совсем другой, а как соберутся вместе, словно с цепи срывается, детство в одном месте играть начинает.

С Яной и Мариной – история отдельная. Вначале мы вроде отлично поладили. А потом они стали держаться особняком, хотя я ничем их ни разу не обидела. Саша, конечно, ничего подобного не замечает, считает, что я придираюсь и не умею расслабляться. А мне и учиться у них не хочется. Поэтому на совместных попойках мы с Вадиком свой тандем по интересам организовали. Садимся рядышком, как два синих чулка, и трындим обо всем на свете, пока остальные заправляются алкоголем и веселятся.

Но пока Вадика нет, приходится примкнуть к девчонкам. Парни на нас благополучно повесили разбор пакетов, готовку и стол, а сами, как обычно, устроили мальчишник на улице. Пока они занимаются шашлыком и баней под мужские разговоры с вискариком, мы в шесть рук накрываем поляну в доме. Парни возвращаться не торопятся, им и без нас весело и задорно. Мясо жарится, алкоголь под рукой. Что еще нужно для полного счастья? В общем, затосковав, мы садимся за стол без своих загулявших мужчин.

– Олесь, давай хоть с тобой по коктейлю жахнем? – внезапно оживляется Яна, устав ковырять вилкой свой оливье. – Я отвертку сделаю. Будешь?

– Ты ей еще ерша предложи, – со скучающей физиономией вставляет Маринка. – Напоишь девчонку, а Сашка нам потом обеим головы открутит.

– Что она маленькая, что ли? – возмущается Яна, тряхнув рыжими волосами, и хитро мне улыбается. – Лесь, ну хоть шампусика бокал?

– Не хочу, Ян, – с улыбкой отказываюсь я. – Не из-за Саши, он мне не запрещает.

– А за здоровье любимого? – искушает она, откупоривая бутылку шампанского и наполняя два бокала. Один протягивает мне, хотя я была уверена, что он для Марины, но нет. Богданова сегодня с соком и без настроения. – Не могу я одна, выручай, – уговаривает Яна. – Видишь, подружка у меня в трезвенницы записалась. Мы с ней теперь не скоро вместе затусить сможем. Вся надежда на тебя.

– Ты заболела? – вопросительно смотрю на Марину.

– Беременность – это не болезнь, – Яна легонько толкает подругу плечом. – Как твой? Смирился?

– Говорит, что да, но все равно бесится. До сих пор думает, что я специально залетела, – жалуется Марина, с тоской поглядывая на шампанское в моем бокале. – Взял подработку, теперь по ночам дежурит. Вообще не видимся, а мне хоть на стенку по ночам лезь. Еще и токсикоз задрал.

– А ты как думала? Токсикоз, лишний вес, растяжки, давление еще и геморрой у особо везучих, – «подбадривает» подруга. – А потом еще роды, грудное вскармливание, бессонные ночи, колики, болячки. Все, подруга, юность кончилась. Начались суровые семейные будни, – Янка легкомысленно смеется, сочувственно обнимая Марину за плечи. – Крепись, Мариш. Господь терпел и нам велел.

– Я тебе то же самое скажу, когда твой черед придет, – раздражается Богданова. – Умеешь поддержать. Спасибо.

– Ладно, не бузи. Шучу я, – примирительно говорит Яна. – Все хорошо будет. Олег – парень ответственный, с головой. Не то, что мой. Самого еще нянчить надо.

Немного опешив, я молча таращу глаза на Богданову, слушая болтовню девчонок. Пытаюсь представить Марину в роли будущей матери и не могу. Может быть, потому что радости особой в глазах не вижу. Это же такое счастье! Жаль, что не все женщины способны его осознать в полной мере. Мне дико стыдно, но я ей жутко завидую и злюсь, что она сидит с кислым лицом, вместо того, чтобы радоваться шансу, который выпадает далеко не всем. Я бы все отдала, чтобы поменяться с ней местами, хотя в моем возрасте многие и не помышляют о детях. Мне же пришлось повзрослеть гораздо раньше, чем большинству сверстников. Во всех смыслах и против моей воли. Образ чудаковатой дурочки не мешает мне более серьезно и осознанно относиться ко многим жизненно-важным вещам. Особенно когда понимаешь, что они тебе недоступны.

– Олесь, ты чего зависла? – спрашивает Яна, махнув у меня перед лицом рукой. – Тебе об этом точно рано загоняться.

– А вот не факт, – неожиданно оспаривает Марина, взглянув на меня чуть ли не со злостью. – Судя по тому, как Кравцов Олегу мозги вправлял, он совсем даже не против. Два часа ему заливал про оптимальный возраст для рождения здоровых детей. По его мнению, мы слегка припозднились.

– Он это специально, чтобы Олег не кипишевал, – отмахивается Яна. – Сейчас чаще в сорок рожают, чем в двадцать пять.

– Кравцов у нас гинеколог. Ему лучше знать. – возражает Марина, по-прежнему сверля меня недобрым взглядом. А я почти не дышу, внутренности словно в узел скрутило. Они же не серьёзно? Прикалываются надо мной? – Вообще, он сказал, что двадцать восемь лет для мужика верхняя планка для рождения первого ребенка, а после тридцати пяти могут уже возникнуть проблемы.

– После тридцати пяти у многих с потенцией бывают проблемы. Какие уж тут дети, – хохочет Яна. – А я слышала, что для ребенка важнее, чтобы мать была здоровая.

– Вот-вот! – подхватывает Марина. – И молодая. А Олеся у нас не пьет, не курит, будущий педиатр, между прочим. А знаете, девочки, так и бывает. Шатается парень по всем бл*дям подряд, а потом к тридцатнику его вдруг бац и переклинивает, находит себе тихую, скромную, неиспорченную. Создает с ней семейный уют, она детишек ему здоровых рожает, воспитывает, щи-борщи готовит, а он через пару лет снова за старое. Вот такая проза жизни, – разводит руками Богданова.

– Ты так расписала, что мне самой плохо стало, – без улыбки произносит Яна. А я, наоборот, натянуто улыбаюсь, ощущая болезненное покалывание в грудной клетке. – Не пугай девочку раньше времени. Смотри, как она побледнела.

– Олесь, а может, ты уже? – многозначительно смотрит на меня язва Богданова.

В любом другом случае я бы непременно нашла как ее заткнуть и поставить на место, а сейчас просто встаю и, не сказав ни слова, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, и закрываюсь в Сашиной спальне. Упав на постель, сворачиваюсь в позу эмбриона и, обняв колени, начинаю напевать слова колыбельной из детства. Мама знала их очень много, какие-то придумывала сама, чтобы не повторяться, но быстрее всех я засыпала под песенку про Рай:

Вырастешь большая, будешь, как и мать,

Колыбель качая, песни напевать.

Бай-бай-бай, пусть приснится Рай…

Ничего особенного. Простые складные слова, но долгими ночами, когда мы с мамой месяцами лежали в больнице, именно они и мамин голос стали для меня своеобразным оберегом от совсем недетских страхов и кошмаров.

– Мам, привет, – поддавшись внезапному порыву, я набираю ее номер. – Можно я приеду?

– Конечно. Что-то случилось? – встревоженно отвечает родной голос.

– Нет, все замечательно. Просто очень сильно по вам соскучилась. Вы в городе?

– Отец работает, я одна на даче. Приезжай, поболтаем. Я шарлотку испекла.

– Уже лечу, мам.

Насчет «лечу» я, конечно, погорячилась. Надо еще как-то с Сашей объясниться и машину выклянчить. Шампанское я так и не выпила. За руль спокойно могу сесть, а утром заеду за ним и вместе домой поедем. По-моему, шикарный план, но есть подозрение, что он его не оценит.

Из дома мне удается выбраться незамеченной. Повезло, что девчонки куда-то вышли. Надеюсь, что не покурить. Но зная Марину, не удивлюсь, что она до сих пор втихаря от Олега балуется.

На улице стемнело, но небо ясное, звездное. Завтра наверняка будет солнечный день. Я уже заждалась, зимний пуховик надоел до тошноты. Хочется сбросить все лишнее, пробежаться налегке, в солнечных лучах понежиться. Апрель в разгаре, а тепла как не было, так и нет. То дождь, то снег, то слякоть, то снова мороз. Сугробы сошли и на том спасибо. Весной почти не пахнет, под ногами скрипит тонкий лед, изо рта вырываются облачка пара, щеки бодряще пощипывает. Накинув на голову капюшон и подняв воротник, на ватных ногах иду на звук голосов, раздающихся с другой стороны коттеджа. Участок у Кравцовых с хорошим освещением, потеряться сложно. Тем более я у них бывала не раз.

Заметив четыре мужские фигуры возле барбекю, слегка притормаживаю. Очкую, если честно, но и остаться не могу. Даже ради Саши. Мне здесь даже дышать тяжело, а ему вполне комфортно. Он в кругу друзей, веселится, вниманием не обделен, а я его утром поздравила, подарками полезными завалила. Потрахаться тоже успели. Какие, спрашивается, могут быть ко мне претензии? Я все свои основные функции выполнила.

Крадусь потихоньку, стараясь не вслушиваться в мужской гогот, но все равно кое-что удается разобрать. Саша как раз рассказывает про террариум с тараканами, а парни ржут, как кони. Смешно же, блин. А, может, завидуют? Так я не жадная, всех могу этим добром одарить. Словно почувствовав мое приближение, Кравцов оборачивается, а я встаю, как вкопанная.

– Лесь, ты чего нос морозить вышла? – отвернувших от парней, он шагает ко мне и тоже останавливается. Улыбка сползает с его раскрасневшейся физиономии. Нахмурившись, Саша останавливает взгляд на моем рюкзаке. – Куда намылилась?

– К родителям поеду. Можно я твою машину возьму? – переминаясь с ноги на ногу, прячу замерзшие руки в карманы. Погода сегодня совсем не апрельская. Того и гляди снег пойдет. И от выражения лица Кравцова еще больше в озноб бросает. Чую, не договоримся мы.

Грубовато взяв под руку, он оттаскивает меня подальше от таращащихся на нас парней.

– Что опять на тебя нашло, Олесь? – понизив тон, раздраженно спрашивает Страйк.

– Ничего не нашло, – трясу головой, запахивая куртку на его груди. – Застегнись. Холодно. Я утром за тобой вернусь. Не обижайся, мне, правда, очень надо.

– Именно сегодня? Сейчас? – в темных глазах вспыхивает гнев, губы упрямо сжимаются. – Не поедешь никуда. Ясно? Иди в дом. Позже разберемся.

– Не пойду, – качнув головой, твердо припечатываю я. – Пожалуйста, давай не будем ругаться. Я же по-хорошему прошу.

– Ты можешь по нормальному объяснить, что произошло? – немного смягчившись, Кравцов берет меня за плечи и привлекает к себе. Даже обнять пытается, с беспокойством всматривается в мое лицо. – Девчонки обидели? Так я с ними быстро разберусь.

– Нет, – шмыгнув носом, я отвожу взгляд в сторону. – Мама попросила приехать.

– Смеешься? Это причина, по-твоему? – снова закипает Кравцов, помрачнев, как грозовая туча. Не удивлюсь, если молнией шарахнет. – К маме захотела? На ручки? Тебе пять лет, Олесь?

– Двадцать, – едва слышно отвечаю я, внезапно вспомнив, что свой день рождения я тоже с родителями отмечала. Но тогда весомая причина была. Они еще не знали, что я с общаги съехала. А сейчас получается, что без повода Кравцова бросаю.

– Вот именно, – бросает он сквозь зубы. – Дурить прекращай, Лесь.

– Не дашь машину, вызову такси! – угрожаю я, повышая голос. Тоже мне диктатор нашелся.

Убрав руки, он отступает назад. Какое-то время сверлит мое лицо взбешенным взглядом, пытаясь прощупать мою решимость. Боковым зрением замечаю, как оторвавшись от кучки наблюдателей, к нам направляется Вадик Смоленский. Не прогадали с выбором засланного казачка. На роль переговорщика он больше всех подходит.

– Ребят, из-за чего сыр-бор? Может, помощь нужна? – любопытствует припозднившийся гость.

– Мне уехать нужно, а Саша машину не дает, – жалуюсь без зазрения совести. Страйк скрипит зубами, глядя на меня, как на исчадие ада.

– Давай я отвезу? – предлагает Вадик, вопросительно посмотрев на друга. – Ты не против, Сань?

– Валите куда хотите, – огрызается Кравцов, задерживает на мне злющий взгляд, словно собираясь что-то сказать, но передумав в процессе, он резко разворачивается к нам спиной и молча уходит к парням.

Переглянувшись, мы с Вадиком синхронно вздыхаем и топаем к его машине. Забравшись на переднее сиденье громоздкого «Патриота», убитым голосом говорю Смоленскому адрес, и он удивленно присвистывает:

– Так это близко. Семнадцать километров рисует.

– Ага, – отрешенно киваю я.

– Странно, что Санек машину зажал, – недоумевает Вадим, заводя двигатель.

Я ничего не отвечаю, уставившись в окно. На дружескую беседу нет ни сил, ни настроения. Смоленский интуитивно это чувствует и не лезет ко мне с лишними вопросами. Какое-то время мы едем в тишине. Я потихоньку отогреваюсь, постепенно успокаиваясь и настраивая себя на позитивный лад. Кравцов, конечно, вспыльчивый, но, слава богу, отходчивый и не злопамятный. С похмелья ему будет не до обид, а я пожалею, подлечу, и он быстро сменит гнев на милость.

– Может, музыку включить? – интересуется Смоленский.

– Нет, не надо. Голова болит.

– Ты не обижайся на него, Лесь. Он сам два дня назад узнал. Нам тоже только сегодня сказал, – внезапно выдает Вадим. Повернув голову, я вопросительно смотрю на Смоленского. – Не хотел трепаться раньше времени, ждал, пока Маковецкий согласует. График операций заранее составляется, а уговор был до мая. Мог ведь и не отпустить.

– Мог… – глухо соглашаюсь я, начиная догадываться, о чем толкует Вадик.

– Да и какая по большому счету разница? – оживленно продолжает Смоленский. – Ты бы все равно до конца сессии не сорвалась. В июне приедешь, Сашка как раз квартиру найдет. Два месяца как-нибудь проживете друг без друга. Иногда это даже полезно. Не решила еще, что с институтом будешь делать? На заочное перейдешь или в Питерский вуз переведешься?

– Не решила, – скрипучим голосом выдавливаю из себя, прижимая ледяную ладонь к пылающей щеке. В груди все горит, мысли путаются, реакции подводят. Надо взять себя в руки, не быть размазней. Но вместо этого я отрешенно смотрю перед собой и ни черта не вижу. Сплошной серый туман и сверлящая боль в висках. – Когда он уезжает?

– Двадцать четвертого апреля, – помолчав, тихо отвечает Вадик. Повернув голову, бросает на меня быстрый взгляд и снова отворачивается. На минуту в салоне воцаряется гнетущая тишина. – Ты не знала, – констатирует он и нервно бьет ладонями по рулю. – Я – придурок. Извини, Олесь.

– Все нормально…

– Не нормально, – возражает Вадим. – Я думал, что он тебе сказал, и поэтому ты психанула и захотела уехать.

– Наверное, он планировал поговорить со мной после дня рождения, – предполагаю я, отчаянно убеждая себя, что все так и есть.

Двадцать четвертое апреля.

Десять дней.

Всего десять дней.

Дура, зачем уехала?

– Не сдавай меня, ладно? – смущенно просит Вадим, я рассеяно киваю. – Пусть он сам тебе расскажет. Так правильнее будет. И не придумывай себе ничего. Я Кравцова со школьной скамьи знаю. Насмотрелся на него во всех состояниях. Таким, как с тобой, никогда не видел. Любит он тебя, Олеся. Это не только я заметил. Все наши в курсе, а Маринка с Янкой тебя из вредности задевают. Они обе на него в разное время слюни пускали.

– Спасибо, Вадик. Ты – очень хороший… друг, – сдавленно бормочу, понимая, что еще слово и разревусь, как дура. – Но мне не нужно, чтобы он меня любил.

– Почему? – опешив, спрашивает Смоленский.

– Потому что у меня другие планы на жизнь, и Саша в них не входит, – тихо признаюсь я, смаргивая выступившие слезы. Внутри все бунтует против сказанных слов, но в тоже время разум твердит, что так правильно, честно и справедливо.

– Мда… дела, – почесав подбородок, Вадим замолкает, но хватает его ненадолго. – А ты не проста, Веснушка. Почему, кстати, Сашка тебя так называет?

– У меня в детстве веснушки были.

– То есть ты его давно знаешь? – снова изумляется Смоленский.

– Виделись пару раз. Наши родители знакомы.

– Ни хрена себе. Может, ты еще подумаешь, Олесь?

– Не о чем думать, Вадик. Я все решила, – отвечаю с тяжелым сердцем.

– Ясно, – сдается Смоленский, несколько раз задумчиво вздыхает. Явно хочет что-то добавить, но никак не может решиться. – Слушай, если у вас с Кравцовым всё, можно я тебе позвоню, когда он уедет?

– Зачем? – ошарашенно смотрю на Вадика.

– Сходим куда-нибудь, пообщаемся, кофе выпьем, – заметно нервничая, пожимает он плечами. – Ты мне давно нравишься. Я тебя еще на первом курсе заметил. Ты отличаешься… в хорошем смысле.

– Ну ты, блин, даешь, Вадим! Похоже, мы оба не те, кем кажемся. – с горечью выдыхаю я.

Кравцов

Открыв глаза, я не сразу осознаю, где нахожусь. По ощущениям, кровать вроде моя. Трусы на месте, никаких голых баб рядом не наблюдается. Это уже хорошая новость. Или плохая. Смотря с какой стороны посмотреть. Проснуться с Веснушкой под боком было бы гораздо приятнее, чем одному. Кто-то аспирином или рассолом голову с похмелья лечит, а мне секс гораздо быстрее помогает. Сразу мозги проясняются и расслабон накрывает. Потом часик поспать, и встаешь, как огурец. Но сегодня явно не судьба воспользоваться любимым рецептом. Олеся в очередной раз взбрыкнула неизвестно из-за чего и ускакала к родителям. Какая муха ее укусила – тайна за семью печатями. Тараканы в голове Веснушки хоть и не мадагаскарские, но размером не меньше и шипят не тише. Могла бы и договориться с ними на один день в порядке исключения, но нет. Никаких тебе бонусов, Кравцов. Даже в день рождения. Олеся будет не Олеся, если что-нибудь эдакое не вычудит. Пора бы привыкнуть и смириться, а я все чего-то жду. Как дурак.

Приподняв голову, морщусь от резкой боли в затылке и падаю обратно на подушку. Черт, я точно не в родительском доме. Значит, в квартире. Осталось только выяснить, как я сюда попал. Очертания комнаты плывут, башка трещит, как будто меня всю ночь молотили ею об стену. Хотя, хрен его знает, может быть, так и было. Не просто же так память отшибло. Угораздило же так нажраться. Последнее, что отложилось в голове – как мы все сидим за столом, Макс толкает очередной тост. Олег с Мариной собираются уезжать, а Вадик дрыхнет в кресле. Он, кстати, тоже отличился. Накидался в дрова. Ну хоть кто-то был со мной на одной волне.

Закрыв глаза, пытаюсь нашарить свой телефон. Обычно он всегда рядом. Так и есть, лежит родненький под задницей. Голосовым набором набираю Макса. Он, как ни странно, отвечает сразу:

– Салют, алкоголикам. Ты как? Жить будешь? Или скорую вызвать? – еще и издевается, и голос, сука, бодрый, довольный.

– Ты где? – хриплю я.

– У тебя, а вот ты где?

– Тоже у меня. Что я в городе делаю?

– На такси уехал, – ржет в трубку Макс. Бл*ь, зачем так громко-то?

– Зачем?

– А ты у себя спроси. Мы с Вадиком тебя пытались удержать, но куда там. Ты нас на хер послал и свалил.

– И ничего больше не сказал?

– Неа. Мы подумали, что ты к Олеське своей помчался.

Бл*ь, у меня аж сердце подпрыгивает. С перепугу забываю про звон в башке и резко сажусь. Судорожно напрягаю извилины, пытаясь вспомнить хоть что-то. А если и правда помчался? Я из-за Веснушки весь вечер загонялся. Виду, конечно, не подавал, но крыло меня не по-детски. Выбесила, заноза мелкая. Всю душу вымотала.

– Выдохни, Кравцов, не доехал ты до нее, – продолжается глумиться Макс. – Или свернул по дороге. И правильно сделал. За дурными бабами бегать – себя не уважать. Я тебе позвонил через час, с твоего телефона девчонка какая-то ответила. Сказала, что ты спишь, и пообещала присмотреть до утра.

– Бредишь, Макс? Какая еще девчонка? – откровенно охреневаю я, снова озираясь по сторонам. – Я один. Никого не… – не договорив, ошалело смотрю на вплывающую в спальню Майю с подносом в руках. Растрёпанная, довольная, в моей футболке, едва прикрывающей зад. Блядь. Что за херня творится? Откуда она тут взялась? – Перезвоню, Макс, – скинув вызов, бросаю телефон на кровать.

– Доброе утро, – приветливо мурлыкает Майя. – Как голова?

Я не отвечаю. Все происходящее напоминает похмельный бред. Виляя задницей, девушка приближается к кровати, ставит поднос на тумбочку, усаживается на постель и протягивает мне стакан с пузырящейся жидкостью.

– Выпей, полегчает, – она ободряюще улыбается, наблюдая, как я с опаской нюхаю содержимое стакана. – Две таблетки аспирина и ни капли цианида, – пытается сгладить шуткой напряженную обстановку. – Не помнишь ничего? – понимающе интересуется Майя.

Сделав несколько глотков шипучки, я мрачно киваю, не сводя изучающего взгляда с заботливой соседки. Жду, что она мне хоть что-то объяснит, но Майя не спешит открывать тайну своего присутствия. Мало того, она явно наслаждается ситуацией и моим ошарашенным состоянием.

– Допивай полностью, быстрее подействует. А потом можно уже кофе и завтрак, – распоряжается хозяйским тоном.

Спорить и огрызаться у меня нет ни сил, ни желания. Осушив содержимое стакана, отдаю его Майе, взамен получая кружку с горячим бодрящим напитком и круассан. От выпечки я отказываюсь, желудок пока не готов принимать ничего, кроме жидкости.

– Не томи, выкладывай, – после глотка кофе мозги слегка проясняются и даже дар речи восстанавливается. Майя молчит и загадочно улыбается. Издевается сучка. – Я начинаю подозревать, что ты меня преследуешь.

– Может быть, – она пожимает плечами, хитро прищурившись. – Я, между прочим, тебя от холодной смерти спасла. Где ваша благодарность, доктор?

– Только не говори, что ты меня из сугроба откопала. Снега во дворе неделю уже нет, – не особо дружелюбно парирую я.

– Не из сугроба, – заливисто смеется Майя, но быстро успокаивается, поймав мой свирепый взгляд. – Ладно, уговорил, не буду тебя мучать, а то смотреть жалко. В общем, возвращаюсь я вечером с работы, смотрю, знакомая фигура, едва держась на ногах, бодается с дверью в подъезд и никак не может внутрь попасть.

– Жесть, – мрачно комментирую я.

– Ага, – со смешком соглашается Майя. – Оказалось, ты даже ключи из кармана не смог достать. Не нашел или забыл, что они у тебя есть. Пришлось помочь, потом проводить, до кровати дотащить, раздеть и спать уложить.

– С последним я бы и сам справился.

– Не справился бы. Уж поверь мне на слово, – заверяет брюнетка.

– А осталась зачем? – скользнув взглядом по моей футболке, неплохо сидящей на выдающихся формах, уточняю подозрительным тоном.

– Ты ключи в унитазе утопил, когда в туалет ходил, – Майя снова срывается на смех, а мне, в отличие от нее, ни хера не весело. – Закрыть за мной входную дверь ты бы не смог. Не оставлять же квартиру незапертой.

– А ты откуда знаешь, что я в толчке утопил? Свечку держала?

– Ты мне сам сказал, – невозмутимо отвечает Майя. – Не переживай, я в гостиной, на диване спала, а вот ты вел себя, как обычно, по-хамски.

– Не помню, – пожимаю плечами, отдавая Майе пустую чашку. – Спасибо.

– Не за что. Я на тебя не в обиде. Пьяные мужики, вообще, редко добрыми бывают.

– Большой опыт общения с пьяными мужиками? – язвлю я, умом понимая, что зря наезжаю на девчонку. Она мне плохого ничего не сделала. В кровать не залезла, ничего не украла, завтрак в постель принесла. Минет попрошу, и его без проблем сделает. Бери и пользуйся, а не допросы устраивай. Красивая, фигуристая, безотказная, типаж абсолютно мой. Какого хрена придираюсь?

– Достаточный опыт, не сомневайся, – предельно откровенно заявляет Майя. – Но то, что врачи-хирурги могут до ползучей кондиции нажираться, для меня откровение. И отнюдь не приятное.

– Во-первых, сегодня у меня выходной, а во-вторых, вчера я свой день рождения отмечал, – зачем-то оправдываюсь я.

– День рождения – повод серьезный. В таком случае, простительно. – многозначительно ухмыляется Майя. – Хочешь, я в качестве подарка тебе овсянку сварю?

– Ты лучше домой иди. Олеся вернется, не поймет твоей доброты, – спроваживаю засидевшуюся гостью, показывая взглядом на дверь. Минет, конечно, хорошо, приятно и заманчиво, но не здесь и не сейчас.

– А она не вернется, – уверенно произносит Майя, поставив чашку на поднос. В мутной башке что-то щелкает, вытряхивая из мозгов весь хмель. – Олеся приходила час назад, – невозмутимо поясняет соседка. – Ты не думай, я ей объяснила все, как было. Поверила или нет – не знаю. Вела себя спокойно, вежливо, даже кофе со мной выпила, сказала, что завтра днем заедет. За вещами. Саш… – виновато шепчет Майя, напугавшись выражения моего лица. – Я же не нарочно. Она своими ключами открыла. Не в шкаф же мне было прятаться?

– Это какой-то гребанный пи*дец, – хрипло бормочу я, проводя по лицу ледяной ладонью.

«Олеся бы спряталась», проскальзывает в голове тупая мысль. Догадавшись по моей реакции, что пора по-тихому сваливать, Майя молча улетучивается из спальни, а через три минуты и из квартиры. Что, сука, ей мешало сделать это ночью? Хер с ней, с незапертой дверью. В подъезде камеры везде, никто бы не сунулся. Мне, бл*ь, что теперь прикажете делать?

Сломав всю голову, но не придумав ничего вразумительного, заворачиваюсь в плед и, захватив телефон, выхожу покурить на балкон. Первая затяжка бьет по шарам, потом постепенно отпускает. Собравшись с духом, набираю Веснушкин номер, почти не надеясь, что она ответит. Но она оказывается смелее, чем я думал, и берет трубку после пятого гудка.

– Привет, Страйк, – здоровается бесцветным голосом, а я, как назло, зависаю, не зная, что сказать. С чего, вообще, начать?

– Лесь… – это все, на что меня хватает.

– Расслабься, Саш. Все нормально, я сама виновата, – невозмутимо выдает Веснушка, отправляя меня в очередной нокаут. Какое на хрен «нормально» и «сама виновата»? Она там белены объелась или успокоительного напилась? – Тебе не нужно ничего мне объяснять. Поверь, я все прекрасно понимаю.

– Что ты понимаешь, Лесь? – глухо спрашиваю я, тоже прекрасно понимая, с какой целью она мне все это говорит.

Олеся какое-то время молчит, подбирая правильные, по ее мнению, слова, которые, по сути, не скажут мне ровным счетом ничего. Я знаю, как она умеет закрываться, когда ей больно. Знаю, потому что сам это частенько практикую. Но сейчас больно нам обоим, так зачем врать и притворяться, что все зашибись? Ради гордости, чувства собственного достоинства? В жопу то и другое.

– Тебе нужно меня отпустить, – шелестит в трубке ее голос. Вопреки моим ожиданиям, не лживый и не наигранный. В груди болезненно сжимается от осознания, что она говорит это абсолютно искренне и серьезно.

– Не нужно, Олесь.

– Ты обещал, Саш. Помнишь? – тихо напоминает Веснушка.

Хотел бы сказать, что нет, но я помню. Такая глупость – эти обещания, данные, когда мы еще друг друга толком не знали.

– Я ее не трахал, – выкрикиваю в трубку.

– Майя мне сказала, – напряженно отзывается Олеся. – Но это неважно. Дело вовсе не в ней.

– Тогда в чем? – уточняю я, и вдруг отчетливо понимаю, что это наш последний разговор. Любые слова и уговоры бессмысленны. Она приняла это решение не сегодня и не вчера, и даже не полгода назад. Олеся изначально знала, что все закончится вот так…

– Во мне. Я тебя не люблю, – отвечает она недрогнувшим голосом.

– Врешь, Веснушка, – хрипло говорю я, до треска сжимая телефон.

– Мы оба сейчас врем, Саш, а значит, это нужно прекратить.

– Оба? – яростно переспрашиваю я. – За все месяцы, что мы прожили под одной крышей, я ни разу тебя не обманул.

– Кравцов, ты… – в ее голосе пробиваются злые нотки. – Я приезжала дважды. В первый раз в два часа ночи, меня никто не заметил, но я увидела и услышала более чем достаточно. Поэтому, пожалуйста, не надо из меня делать полную дуру.

– Не знаю, что ты там услы…

– Просто заткнись, Саш, – резко обрывает меня Веснушка. – Вещи я заберу завтра, пока ты будешь на работе, ключи оставлю в почтовом ящике. Тебе искренне и от всего сердца желаю удачно устроиться в Питере и достичь всех поставленных целей. Мне было с тобой хорошо, очень, но дальше каждый пойдет своей дорогой. Ты и сам понимаешь, что это правильное решение. Прости, мне больше нечего тебе сказать.

– Зато мне есть, что… – я замолкаю, услышав короткие равнодушные гудки. Они звучат снова и снова, пока я раз за разом набираю Олесин номер.

Сдаюсь минут через десять, выкурив как минимум полпачки сигарет и вслух перебрав все матерные слова. Перебесившись, возвращаюсь в спальню, залитую солнечным светом. Солнце, словно издеваясь, решает именно сегодня выглянуть из-за туч, напомнив всем замёрзшим, что за окном все-таки весна. Жизнь продолжается, и планета не сошла с орбит из-за того, что одна чудаковатая Веснушка решила, что нам не по пути, оставив на память мадагаскарских тараканов и билет на престарелый балет.

Я пытаюсь убедить себя, что она отчасти права, но как-то не очень получается. Чего-то не хватает для понимания причинно-следственной связи. Пазл складывается час спустя, когда, заправляя постель, я нахожу под одеялом красные кружевные стринги. Явно не Олесины. Она бы такие под дулом пистолета не купила. А это может означать только одно – главный мудак в нашей истории все-таки я, а вовсе не безобидные Веснушкины тараканы.

Часть 2 Невесомость

Глава 1

Майя

Первый раз я увидела его с балкона.

Это был самый обыкновенный зимний вечер, наступивший после самого обыкновенного рабочего дня. Я не могла уснуть и, прихватив с собой бокал вина и пачку сигарет, вышла подышать. Кутаясь в теплый плед, равнодушно глазела на звездное небо, тихо падающий снег, опустевший двор, забитую машинами стоянку и ни о чем, абсолютно ни о чем не думала. Быстро остывшее вино царапало горло, сигаретный дым выедал глаза, пальцы онемели от холода. И вроде ничего плохого не случилось, но на душе было паршиво и как-то слякотно, одиноко, тускло…, а если одним словом, то никак. Может, предчувствие уже тогда подкидывало мне предостерегающие знаки, но я их по дурости пропустила.

Он вышел из припаркованного автомобиля. Обычный парень в спортивном коротком пуховике, черных джинсах и без шапки. Снег падал на его темные волосы, а он неспешно курил, привалившись к капоту, и явно никуда не торопился. Я почему-то решила, что парень кого-то ждет. Возможно, таксист, личный водитель или чей-то бойфренд. Но никто из дома не выходил, и он тоже не двигался с места. Задрав голову, задумчиво смотрел на звезды, не замечая, что стал объектом моего наблюдения.

Вино в бокале превратилось в лед, в заледеневших пальцах тлела третья по счету сигарета, время словно замерло. Я еще не понимала, что происходит, ни удара молнии, ни бабочек в животе, самое банальное любопытство, вызванное самой банальной скукой. Мне почему-то показалось, что он чем-то расстроен и так же одинок в этот холодный нежный вечер. Дико захотелось окликнуть его и позвать к себе, заварить горячий чай, спросить, как дела, чем он занимается, живет и дышит, о чем мечтает, кого любит… Страшная неоправданная глупость, мимолетный внезапный порыв, который резко оборвался, когда он затушил сигарету и, оторвавшись от капота, уверенной походкой направился в соседний подъезд.

Разочарованно выдохнув облачко пара, я поставила замёрзший бокал на столик и закурила снова, продолжая пялиться на то место, где только что стоял незнакомец. Без всяких на то причин меня вдруг охватило необъяснимое чувство потери, одиночество ощущалось в разы острее, чем пять минут назад. Задохнувшись, я сжала края пледа, прижимая его к груди. Зажмурилась, прогоняя наваждение. Ледяные снежинки беспощадно кололи раскрасневшиеся щеки, поднявшийся ветер шевелил распущенные волосы. На соседнем балконе хлопнула дверь…

– Все нормально, я дома, а тебя где черти носят? – раздался низкий мужской голос, немного раздраженный, чуточку злой, но все равно жутко приятный на слух.

Я каким-то шестым чувством поняла – это он. Тот никуда не спешащий парень с парковки. С высоты пятнадцатого этажа он показался мне гораздо моложе, чем представлялся на слух. В голосе не было ни плавности, ни неспешности. Он говорил четко, уверенно и твердо, как человек, который редко в чем-либо сомневается. Правильная дикция, чувственный тембр, мужская мощная энергия в каждом слове. Меня бросило в дрожь. Не от холода, нет. Меня всегда тянуло к сильным волевым мужчинам, жестким, негибким, даже немного деспотичным. Не знаю почему… Горький привет из безрадостного детства или интуитивная потребность в более сильном и самодостаточном партнере, чем я сама?

– Ты шутишь? Какая еще поисковая группа? Тебе заняться нечем? Я с тобой скоро поседею или с голоду умру, – отчитывал кого-то мой сосед, а я блаженно улыбалась, гадая, как так вышло, что мы не встретились раньше.

Выругавшись, он замолчал, вероятно сбросив вызов. Когда спустя пару минут балконная дверь снова хлопнула, я тоже вернулась в квартиру и, рухнув в постель, уснула, как убитая, а встав рано утром, поймала себя на том, что постоянно прислушиваюсь к звукам за стеной, представляя, чем занимается в этот момент мой сосед.

Спустя неделю я уже не фантазировала, а точно знала его имя, где он учится и работает, с кем живет и как часто трахается. Тонкие стены создают только видимость уединения. При желании и хорошем слухе соседи могут быть в курсе всех наших дел, не прилагая никаких особых усилий, и я этим бессовестно воспользовалась.

Так всё и началось.

Лицом к лицу мы встретились только через месяц. Не в лоб, с расстояния в десяток метров, но они не помешали мне рассмотреть все, что нужно. Зря, конечно, лучше бы я просто отвела взгляд и прошла мимо, но мне было любопытно до чертиков. Созданный в голове образ не складывался без четкого визуала. Мне не повезло…

Он был хорош и по-настоящему горяч. Мой мерзкий бывший даже рядом не валялся. Я искренне пыталась, но так и не придумала к чему прицепиться. Может, проблема заключалась в том, что он полностью подходил под мой вкус, или я уже безнадежно влюбилась, но еще не осознавала всей серьезности своего плачевного положения.

В моей памяти он отпечатался именно таким. Холеный, красивый, самоуверенный говнюк с резковатыми, но правильными чертами, породистыми скулами, темно-синими глазами и стильно подстриженными темными волосами. Словно заглянув в мои мысли, его бесцветная подружка запустила в них свои пальцы, игриво растрепав на затылке. Он тут же обнял ее за талию, быстро поцеловал в кончик носа и увлек в сторону подъезда. Я едва не лопалась от злости, глядя им вслед, и искренне недоумевала, как этой невзрачной бледной моли удалось подцепить парня моей мечты. Еще больше бесил тот факт, что он снова меня не заметил, потому что на этот раз спешил домой.

Меня это не устраивало, а значит, пришло время вмешаться.

Подходящий момент подвернулся в конце февраля. Со своего наблюдательного поста на балконе я увидела, как сосед с другом зашли в бар в нашем дворе. Дальше события развивались как по накатанной.

Вызывающее платье, яркий макияж, легкомысленная улыбка и томный взгляд. Он попался мгновенно, едва взглянув в мою сторону, но, когда я подсела за их столик, ликование быстро утихло. Объект моей нездоровой одержимости оказался не так прост и вел себя, как настоящий говнюк, но меня это ничуть не остудило. Скорее, наоборот. Я приняла вызов и пошла в наступление, забив на то, что он может обо мне подумать.

С первого раза взять его нахрапом не вышло, но я не сдалась. Перла, как танк, не видя преград, не испытывая ни капли стыда, не думая о гордости и последствиях. Я выросла в детском доме и умела бороться за то, что считала своим, умела брать без спроса, используя право победителя. Меня не волновали чувства серой мышки, к которой я втерлась в доверие, не интересовало, чего хочет он. Мне было все равно на пресловутой бумеранг и моральные принципы. Ничего, абсолютно ничего не имело значения, кроме поставленной цели.

И, знаете, что самое удивительное? У меня все получилось.

Почти…

Глава 2

Майя

Три года спустя. Санкт-Петербург

– Ты чего вскочил? Рано еще, – продолжая взбивать крем, я оглядываюсь через плечо на заспанного мужа. – Семь утра. У тебя первый выходной за две недели. Совсем ошалел со своей работой?

Саша стоит в проеме в одних штанах, помятый, лохматый, небритый и до конца не проснувшийся. Судя по хмурой физиономии, явно встал не с той ноги, но его это ни капли не портит. Я давно для себя поняла и приняла, что мне он таким нравится больше.

– Сама-то чего не спишь? – лениво почесывая рельефный торс, он шлепает к холодильнику. Открыв, долго пялится в него, как в зеркало, а я на его широченные плечи. Хорош паршивец, с какой стороны ни посмотри. Плохо, что не я одна это замечаю.

– Так мы же с Маринкой бегаем по утрам. Попробуй потом уснуть, – натянув улыбку, непринужденно отвечаю я. Так и не определившись с выбором, Саша закрывает холодильник и поворачивается ко мне лицом.

– Что готовишь?

– Торт с пломбирным кремом и фруктами. Тебе в прошлый раз понравился. Решила повторить.

– Ясно, – без энтузиазма отзывается он. – Я в душ, кофе пока свари и сэндвич сделай по-быстрому.

– Почему по-быстрому? – спрашиваю с упавшим сердцем, ощущая, как руки начинают предательски дрожать.

Саша может даже не отвечать, и так все предельно понятно. Выходной опять сорвался, с праздничным ужином заморачиваться смысла нет. Про нашу годовщину он благополучно забыл. Как и в прошлый, и позапрошлый год. Молодец, Кравцов, не изменяет себе. А мне… мне можно. Я же дура, слепая, глухая, безмозглая. Высшее образование – так для галочки, ненужный атрибут для удобной домашней клуши, которой без напряга можно вешать лапшу на уши. Уверена, что именно такой Кравцов меня и видит. Глубже заглянуть он никогда не пытался.

– Через час я должен быть в больнице, – ставит перед заведомо известным фактом мой супервнимательный муж.

– Надолго? – выключив миксер, интересуюсь безжизненным тоном.

– Не знаю, Май. У тебя на меня планы какие-то были?

– Я день за свой счет взяла, – отчаянно пытаюсь не разреветься от обиды. – Думала, мы побудем вдвоем…

– С подружками сходи куда-нибудь, – равнодушно отзывается Кравцов. – Отдохни, расслабься, нарядись, в салон красоты сходи, а то совсем на себя забила. Я один день и без ужина и наглаженных рубашек переживу.

– Тебе же не нравится, когда я с подругами встречаюсь.

– Мне не нравится, когда ты домой пьяная приходишь, – раздраженно припоминает он мне один единственный случай. И то у меня тогда повод был. Железобетонный. Ему я его, разумеется, не озвучила. Он бы не понял, еще и крайней выставил. Мужчинам очень сильно не нравится (мягко говоря), когда без спроса залезают в их телефон. Мне оно надо? – Май, ну ты чего? – заметив мое подавленное состояние, смягчается Кравцов.

– Все нормально, Саш. Иди в душ. Опоздаешь, – отмахиваюсь я, тыльной стороной ладони стирая с щек предательскую влагу. Приблизившись, он подхватывает пальцами мой дрожащий подбородок.

– Мы же договорились, что больше никаких слез, – от его внимательного взгляда хочется убежать, но я безропотно стою на месте. – Сейчас, правда, не время для планирования ребенка. Ты сама видишь, что я постоянно в клинике. Какой из меня отец при таком графике?

– Когда мы расписывались, ты об этом не думал, – шмыгнув носом, сипло бормочу я.

– А у меня выбор был? – безжалостно произносит он. Знает, сволочь, куда бить, чтобы побольнее. Одернув руку, Саша отступает назад, упираясь спиной в барную стойку.

– А если бы он родился? Ты бы так же…

– Май, хватит, – резко обрывает Кравцов. – Что случилось, то случилось. Пора успокоиться и жить дальше. Не можешь? Я могу предложить один выход.

– Тебе совсем на меня плевать? – всхлипываю я, чувствуя себя полным ничтожеством.

Раньше сама смеялась с таких вот амебных прилипал, наивно полагая, что уж меня-то никогда ни один мужик не превратит в унылую, жалобно блеющую овцу, не способную дать полноценный отпор и отстоять свои границы.

– Что бы я ни ответил, ты же все равно останешься при своем, – сунув руки в карманы, он одаривает меня неприязненным взглядом. – Давай лучше закроем тему. Согласна?

– Да, – послушно киваю, проглотив горький комок.

– Вот и славно, – улыбнувшись, он отрывается от столешницы и ленивой походкой уходит из кухни. – Кофе и сэндвич не забудь, – бросает по пути.

– Может, тебе еще отсосать? – запоздало огрызаюсь я, надеясь, что муж не услышит.

– В другой раз, Май, – смеется Кравцов. Скотина бессовестная. А я дура бесхребетная, терпила, тряпка.

Ненавижу.

Не мужа. Себя. И сделать ничего не могу. Думала, время пройдет, отпустит, но нет, только хуже становится. Помешательство какое-то. Самой от себя тошнит, а красиво уйти, гордо хлопнув дверью, слабо. Слишком тяжело он мне достался, чтобы так легко отказаться.

– Черт! – спохватившись, я проверяю коржи в духовке. Фух, еще пару минут и подгорели бы. Торт на годовщину – дело святое, особый ритуал, который я не собираюсь отменять из-за того, что мой муж – редкостный козел. Съест, никуда не денется. И торт, и ужин. Жаль, что он совсем не пьет, дела бы с зачатьем пошли быстрее, но ничего… я и так справлюсь.

Кравцов

– Херовый день? – любопытствует Олег, завалившись в ординаторскую. Бегло оценив мою мрачную физиономию, он ставит передо мной бумажный стаканчик с чаем и садится за соседний стол. – Тебе явно нужнее.

– Спасибо, но ты и сам выглядишь не фонтан, – иронично замечаю я, потягивая затекшую шею.

– В два часа ночи вызвали, ироды. Экстренный случай, но вроде обошлось, стабилизировали, – Богданов устало трёт лицо. – А у тебя что? Тоже тяжёлый пациент? – спрашивает или скорее констатирует Олег, окинув меня понимающим взглядом.

– У меня легких не бывает, – сделав глоток чая, я отодвигаю в сторону рабочий ноутбук, чтобы случайно не залить.

– Аналогично, Сань. Тихо тут как-то сегодня. Даже подозрительно, – оглядев пустую ординаторскую, вслух размышляет Олег.

– Пересменок. Студенты еще не подтянулись. До обхода время есть, можешь немного вздремнуть в сестринской. У них там диван удобный, – предлагаю я отличный вариант.

– Опробовал уже? – ухмыляется Богданов. Я равнодушно пожимаю плечами. Шутить и остроумничать настроения нет. – Как на конференцию съездил?

– Как обычно. Информации вагон, времени на изучение в обрез. Через дней десять начмед опять что-то там запланировал. Но я, наверное, пас. Пропущу разок, – нехотя отвечаю я.

– Ты реально сегодня какой-то замученный, – прищурившись, допытывается Богданов. – Рассказывай, вместе будем думать.

– Вместе не получится, – нехотя отзываюсь я, откидываясь на спинку кресла и вытягивая под столом ноги. – Пациентка по моей специализации.

– Все настолько плохо? – сочувственно осведомляется Олег.

– Перспективы не самые радужные, – помолчав какое-то время, скупо выдаю я. – Помимо неблагоприятных прогнозов, есть ещё и личная составляющая, – сцепив пальцы в замок, я резко подаюсь вперёд, опираясь локтями на стол.

– Какая? – в уставших глазах Богданова проскакивает любопытство.

– Я близко знаком с пациенткой.

– Насколько близко? – нахмурившись, уточняет Олег.

– Это Олеся, – мрачно отвечаю я, а в голове снова прокручивается огромная история болезни Веснушки, переданная несколько дней назад ее родителями.

Матвеевы обратились ко мне лично, поймали буквально с трапа самолета. Только включил телефон, и сразу звонок. Через час уже был в клинике. Игорь Степанович с женой кратко и четко обрисовали ситуацию, передали Олесину медкарту. То, что я там увидел, повергло меня в шок. Не как хирурга-онколога, а как человека, который понятия не имел… Ни малейшего понятия, бл*ь, хотя прожил с Олесей в одной квартире почти год. Херовый из меня выходит врач, раз я не замечал настораживающих симптомов и не обращал внимания на тюбики с якобы витаминами, которые она постоянно принимала. Я просто поверил ей на слово, а странности поведения списывал на особенности ее нестандартной личности. Она все знала, черт подери. Знала и намеренно скрывала от меня правду. Зачем?

Выключив личные эмоции, я начал действовать по стандартной схеме. Собрал экстренный консилиум, и в течение суток Олесю транспортировали из Московского онкологического центра и госпитализировали в нашей клинике. Срочность вполне объяснима, учитывая обстоятельства. Необъяснимой оказалась моя реакция, но Матвеевы были слишком поглощены своим горем, чтобы заметить, насколько сильно потрясла меня вся эта ситуация.

– Олеся? – с замешательством переспрашивает Олег. – Случайно не та смешная блондиночка, которая жила с тобой? Сколько лет прошло?

– Три года, – хмуро отвечаю я.

– Черт, вот время летит! – восклицает Богданов. – Я хорошо ее помню. Прикольная, но нервов тебе помотала… Макс ещё к ней клеился. Да и Вадик неровно дышал. Они даже встречались какое-то время… – Олег сбивается, заметив, что я не расположен сейчас к ностальгии. – Ну, это после тебя уже было. Может, я, конечно, что-то путаю.

– Не путаешь, – согласно киваю, крепче сжимая пальцы.

– И что с ней? – стушевавшись под моим тяжёлым взглядом, осторожно уточняет Олег.

– Раз она в моем отделении, ответ очевиден. Или тебя точный диагноз интересует? – резко говорю я. Каждая мышца тела напряжена до онемения, несмотря на то что мне ещё утром казалось, что смогу взять личные эмоции под контроль. Видимо переоценил свой профессионализм.

– Саш, ты не бесись. Я же без злого умысла. О тебе волнуюсь.

– Обо мне не надо, – грубо отрезаю я. Перегибаю, знаю, но… бл*ь. – Я в порядке.

– Вижу, – хмыкает Богданов. – Какой прогноз?

– Шансы есть, но анамнез неутешительный, – через силу признаюсь я. – Острый лимфобластный лейкоз в возрасте семи лет, регресс в двенадцать, после операции по трансплантации костного мозга удалось достичь длительной ремиссии.

– Стоп, гематология же по моей части, – перебивает меня Богданов, озадаченно нахмурившись.

– Во время планового осмотра у Олеси обнаружили новообразования обоих яичников, – проигнорировав замечание друга, продолжаю я. – Полная диагностика подтвердила муцинозную карциному второй стадии. В Москве провели два курса химиотерапии, там же посоветовали перевезти ее к нам.

– Маковецкий?

– Он самый. Считает, что я справлюсь лучше, – сухо отвечаю на вопрос.

– Не забывает лучшего ученика, – комментирует посерьёзневшим тоном Олег. – Когда операция?

– Через неделю. Олеся меня еще не видела. Не самые приятные обстоятельства для встречи, – устало выдыхаю я. – Не уверен, что она правильно отреагирует.

– Ну дела, – задумчиво бормочет Олег, не сводя с моей физиономии внимательного взгляда. – Узнать, что тебя будет оперировать бывший – так себе новость. Я бы на ее месте тоже напрягся.

– У Олеси нет причин напрягаться, – возражаю я. – Мы разбежались без претензий.

– Это ты так думаешь, а что творится в голове у женщин – знают только они сами. Тем более Олеська твоя с жирнющими тараканами, – философски заключает Богданов.

– Не моя, Олег, – мрачно поправляю я, неподвижным взглядом уставившись на след от кольца на безымянном пальце.

– Майке сказал уже? Они же вроде знакомы, или я снова что-то путаю? – заметив, куда я смотрю, участливо интересуется друг.

– Знакомы, – коротко киваю я. – Ты тоже Марине не треплись пока. У нас с Майей не лучшие времена, сам понимаешь.

– Понимаю, Сань. Что ты планируешь делать?

– Не знаю, – тряхнув головой, снова откидываюсь назад. – Честно, не знаю. Сейчас не до этого.

– Саш, не хочу навязывать тебе свое мнение, но ты бы помягче с Майей, – советует Олег. – Она старается, семью хочет, детишек, а ты то в больнице, то на учебе, то по конференциям мотаешься.

– Конечно, виноват, как обычно, я.

– Майка боится, что ты ее бросишь, если не родит. Это мне Марина на днях сказала. По большому секрету, – сообщает Олег. – Женился, мол, из-за ребенка, а ребенка нет.

Ох уж эти бабские сплетни. Америку, блин, открыл. Майя этой темой весь мой мозг съела. Я никогда не делал тайны из того, что женился на ней по залету. Причем сам процесс залета из памяти чудесным образом испарился.

Вообще, тупо все вышло. Когда она приперлась ко мне в Питер со «счастливой» новостью о своей беременности, я с горяча послал ее в долгое пешее путешествие, но Майя оказалась девушкой настырной, в чем я еще до «сюрприза» успел убедиться. Скрепя сердце, согласился на тест ДНК на ранних сроках, а после отпираться было бессмысленно. Поступил, как взрослый ответственный мужик. Раз ребенок мой, надо жениться. Расписались быстро и тихо, а через неделю у Майи открылось кровотечение. Беременность сохранить не удалось, а брак держится до сих пор. Такие вот дела.

– Ребенок, в ее представлении, является решением всех существующих проблем, – раздраженно отзываюсь я. – А мне ситуация видится совсем иначе.

– Саш, я тоже понимаю, чего она добивается. Не дурак. Баба она хваткая, держаться будет за тебя до последнего, – почесав подбородок, Богданов устремляет на меня сочувствующий взгляд. – Мда, не позавидуешь тебе, дружище.

– Не то слово, – взглянув на часы, я встаю из-за стола. – Ладно, надо идти.

– Привет передавать, наверное, не стоит, – печально замечает друг. – А Майке и правда лучше пока про Олесю не говорить. Иначе еще сильнее себя накрутит. Таким макаром и до маниакальной депрессии недалеко, а разгребать тебе.

– Утешил, друг, – мрачно ухмыляюсь я и уверенно выхожу в коридор.

Уверенность покидает меня буквально через пару минут. Замедлив шаг, я пытаюсь растянуть оставшееся расстояние, чтобы дать себе время собраться с мыслями, и вроде как получается. Вроде…, а на деле я долго стою перед дверью палаты Веснушки, не решаясь войти. В руках медкарта с подтвержденным диагнозом, в кармане чертов мандарин, который я зачем-то туда положил, хотя знаю, что цитрусовые Олесе категорически запрещены. Сейчас этот фрукт ассоциируется у меня с солнцем, источником жизни и надежды на то, что мне удастся ее вытащить из цепких раковых клещей.

Я захожу бесшумно, осторожно прикрыв за собой дверь, и медленно, все еще страшась неминуемого разговора, направляюсь к кровати, где опутанная капельницами неподвижно лежит бледная тень от Веснушки. Ее глаза плотно закрыты. Мне кажется, что она спит, но уже в следующую секунду я понимаю, что ошибся.

– Привет, Страйк, – узнав меня по шагам, тихо бормочет Олеся.

– Привет, Веснушка, – опустившись на стул, я беру ее белую холодную ладонь. – Знаешь, я, кажется, созрел на прыжок с парашютом.

– Без страховки? – уголки сухих губ дергаются, но у нее не хватает сил на полноценную улыбку и даже на то, чтобы открыть глаза.

– Без страховки не решусь, – поглаживая ледяные пальцы, отвечаю я. – Только с парашютом и самым лучшим инструктором. Согласна?

– Решил меня угробить, Страйк? – она с трудом разлепляет веки, а я снова падаю в изумрудно-янтарный омут.

– Вообще-то я здесь с противоположной целью. Поможешь мне?

– Даже не надейся так легко от меня отделаться, – ее глаза совсем не изменились, как и сила духа, заключенная в съедаемом болезнью теле. – Ты принес мандарин, – втянув носом воздух, Веснушка все-таки умудряется улыбнуться.

У меня все внутри обрывается, к горлу подкатывает ком. Ну как так, бл*ь? Как так? Ярость течет по венам, сердце бешено бахает в груди, челюсть непроизвольно сжимается, но внешне я само спокойствие и уверенность. Выдержка, закаленная опытом, не подвела.

– Ага, – киваю с натянутой улыбкой, доставая фрукт из кармана. – Но ты его не получишь, пока не выпишешься отсюда.

– Боишься, что я залеплю тебе мандарином в лоб? – ее веки не выдерживают напряжения и обессиленно закрываются. – Хотя, знаешь, именно это я и сделаю.

– Злишься на меня?

– Размечтался, Страйк, – прошептала устало и совсем тихо добавила: – Тебе не повезло, что злость не сжирает раковые клетки. Придется потрудиться.

– Мы победим, Веснушка, – пообещал я и сдержал слово.

Почти.

Почему «почти»?

Потому что «победа» при Олесином диагнозе понятие практически недостижимое. Даже при благоприятном прогнозе нет никаких гарантий и конкретных сроков. Во многом результат лечения зависит от самой Олеси, от ее желания жить и бороться. Статистика колеблется от года до десяти, но однозначного ответа на вопрос «сколько?» не способен дать ни один врач. Я боялся, что она мне его задаст, но Олеся не спросила. Как выпускница медицинского университета она наверняка знала о своей болезни гораздо больше, чем другие пациенты, но не опустила руки.

Мы оба не думали о том, что будет после. Я сосредоточил все свои усилия, опыт и личные устремления на положительный результат, а она отчаянно и храбро держалась, изредка впадая в приступы бешенства. Они не мешали лечению, а напротив, активизировали внутренние резервы организма, позволяя нам двигаться дальше. Злость, гнев и упрямство порой способны пробудить в человеке большую волю к жизни, чем прославленный плацебо. Ложь во спасение работает во благо не всегда и не для всех. Олеся не нуждалась в сочувствии и жалости, ей нужна была ясность, реальные, а не приукрашенные перспективы.

Для меня же дать слабину означало отойти от цели, проиграть. Отпустить. Первое обещание в нынешней ситуации звучало совсем иначе и несло кардинально другой посыл. Уверен, что именно его Олеся и вкладывала в свои слова, когда несколько лет назад просила отпустить ее без лишних вопросов. Тогда мне казалось, что я лишний в Веснушкиной картине жизни, а дело было совсем в другом. Не в прилизанном французе и даже не в Майе. Их Олеся использовала как ширму, чтобы спрятаться от меня, да и от самой себя тоже. Ей удалось, черт возьми, но жизнь все равно столкнула нас в сражении, которого она больше всего боялась, в котором проиграть могли мы оба.

Однажды Олеся уже справилась. Дважды справилась. Не каждый мужчина способен вытерпеть то, что пришлось ей пройти, и не сдаться. Даже меня посещали тягостные мысли, но ее непоколебимая вера в исцеление перечеркивала все сомнения. Она расплакалась только один раз – перед операцией, когда я предельно откровенно озвучил вероятные прогнозы, благоприятные и не очень, на одной чаше весов была ее жизнь, а на другой – все остальное.

– Можешь дать мне еще одно обещание, Саш? – спросила она, перед тем как поставить свою закорючку в бланке согласия на операцию. Я коротко кивнул, сглотнув горький комок. Мне не понравилась формулировка вопроса и то, каким тоном он был произнесен, но в тот момент я готов был пообещать хоть луну с неба, лишь бы Веснушка не теряла веры. – Если что-то пойдет не так…

– Все пройдет так, как надо, – перебив, я не дал ей закончить мысль. Она недовольно нахмурилась, став похожей на маленького вредного ежика. – Это стандартная малоинвазивная операция. Длится не больше трех часов. Пара небольших проколов и никакой крови. Анестезиолог обеспечит тебе цветные сны, а я сделаю все аккуратно и быстро. Ты даже испугаться не успеешь, как все закончится.

– Пусть меня оперирует кто-то другой, Саш, – ее голос прозвучал одновременно виновато и уверенно. – Не хочу, чтобы ты… – она нервно провела тонкими пальцами по коротко подстриженным светлым волосам и отвела взгляд. Мне словно с размаха вмазали кулаком под дых. Смачно так, не щадя, от души. Я дар речи потерял, ощущая себя полным кретином.

– Ты все-таки боишься, что я тебя угроблю? Мы вроде обо всем договорились. Струсила?

– Нет, – выдохнула она, отрицательно качнув головой. Слабая улыбка дрогнула на бесцветным губах. – Но я боюсь, что у тебя задрожат руки, Саш. Ты слишком волнуешься. Не хочу тебя подставлять, – ответила, как всегда, абсолютно искренне.

Уму непостижимо. Она это всерьез?

– Вот, значит, как, – вырвалось у меня с невеселой усмешкой. – Я, конечно, ценю, что ты переживаешь о моей карьере, но должен тебя заверить, ты подставишь меня только в одном случае… – сделав драматическую паузу, я дождался, пока она посмотрит мне в глаза, и только тогда продолжил: – Если начнешь сомневаться.

– Мне адски страшно, Саш, – призналась Олеся, протянув руку, которую я тут же мягко сжал в своих пальцах. Ее ресницы предательски задрожали, в уголках глаз собрались слезы. – Меньше всего я хотела, чтобы ты видел меня такой жалкой.

– Ну, что за ерунда, малыш? – приблизившись к ней, я смахнул соленую каплю с бледной щеки. – Помнишь, что собиралась засветить мне мандарином сразу после выписки? Я, между прочим, морально готовлюсь.

– Если бы папа предупредил, что оперировать будешь ты, я бы настояла на другой клинике, – не оценив мою попытку отшутиться, серьезно сказала она.

– Твой отец целенаправленно выбрал меня.

– Знаю, – кивнула Олеся, хлюпая носом. – Самый перспективный хирург страны, более трехсот успешных операций в год, основатель уникальных медицинских проектов, победитель…

– Ого, да ты мой фанат, Веснушка, – ухмыляюсь я, не дав ей закончить список моих достижений.

– У меня не было шанса устоять, – она слабо улыбнулась, опустившись на край кровати.

Бледная, болезненно худая, с взъерошенным ежиком светлых волос и в простом однотонном домашнем костюме Олеся выглядела уставшей и измученной, но в ее глазах горел тот же упрямый огонь свободы, что и три года назад. Темно-зеленый омут с янтарными крапинками, в котором я утонул.

– Ты кое-что украла у меня, Веснушка, – сев рядом, я обнял ее и осторожно привлек к себе. Она не отстранилась, доверчиво уронив голову мне на плечо.

– Я все верну, Страйк, – тихо отозвалась она, вложив холодные пальцы в мою ладонь.

– Обещаешь? – мягко сжав ее руку, спросил я.

– Да.

Глава 3

Два месяца спустя

Майя

– Ну, Майка, за тебя. И за твое второе высшее образование, – подняв бокал, Маринка торжественно произносит тост. Чокнувшись, мы делаем по глотку шампанского и дружно смотрим на красный диплом, красующийся в центре стола. – Чувствую, скоро будем отмечать повышение. Или некуда уже расти? – интересуется Богданова.

– Есть, – я загадочно улыбаюсь, удерживая интригу.

– Да ладно! Колись! – Марина едва не лопается от любопытства, глаза воодушевленно горят. Радуется, как за себя, искреннее, без примеси фальши и зависти. Если бы не она, я бы давно тут свихнулась.

– С завтрашнего дня я вступаю в должность директора по маркетингу, – сообщаю немного скованным тоном. – Приказ утром подписала.

– Ни хрена себе. Так ты теперь топ? Леди-босс. Крутая сучка. Я в шоке, – восторженно верещит Маринка. – Поздравляю. Боже, это мега новость, – вскочив с места, она бросается ко мне с объятиями. К бурным проявлениям ее эмоций я привыкла не сразу, а теперь принимаю как нечто само собой разумеющееся. Чего не скажешь о чопорных посетителях дорогого ресторана, поглядывающих на нас с осуждением.

– Марин, давай сядем, – шепчу я, заметив, что в нашу сторону направляется серьезно настроенный администратор.

– На хрен пошли. Мы теперь вообще весь этот ресторан снять можем, – расходится не на шутку Марина. Я тихо смеюсь, жестом показывая администратору, что все в порядке.

– Сашке сказала уже? – вернувшись на свое место и осушив от волнения бокал шампанского, спрашивает Богданова. – Как он воспринял, что его жена теперь будет зарабатывать в разы больше, чем он?

– Марин, у Саши высокий оклад, куча премий, не принижай его возможности.

– Боже упаси. Кравцов меня живьём съест, если я что-то подобное при нем ляпну, – приложив руку к груди, театрально восклицает Маринка. – Комплекс бога у него проявился еще на первых курсах. Не зря Маковецкий своего лучшего ученика в Питер сплавил, догадывался, что он его подвинет без зазрения совести. У вас, кстати, с Кравцовым в этом плане много общего.

– У меня тоже комплекс бога? – подавившись листом салата, со смешком любопытствую я.

– Нет, я про целеустремлённость, – тряхнув длинными волосами, поясняет Марина. – Так как он отреагировал?

– Никак, он не в курсе, – пожав плечами, опускаю взгляд в тарелку. – Я вообще-то этот столик для нас с ним месяц назад заказывала, а у него снова выходной сорвался.

– Да и по фиг. Зато я из дома выбралась, – позитивным тоном отзывается Маринка. – Мой тоже из клиники не вылезает. То конференция, то обучение, то дежурство. Вижу его только по ночам и то со спины. Приходит убитый и сразу вырубается. Если честно, достало все, – добавляет уже без улыбки и с печалью в глазах. – Я постоянно одна с Матвеем, иногда на стены лезть хочется. Мы же не старые еще, чтобы вот так…, как соседи, жопа к жопе.

– Мы знали, за кого замуж выходили, Марин, – вздыхаю я. По-женски очень ее понимаю. У меня ситуация не лучше, хуже в разы. – Попробуй представить, какой ад творится в раковых отделениях.

– Я знаю и понимаю, Май, но себя мне тоже жалко и сына, который практически без отца растет, – грустно улыбается подруга. – Посмотри на нас. Мы с тобой обе молодые, красивые, стройные. Ты, вообще, богиня и умница. Любому свистни, луну с неба в зубах притащит, на руках будет носить, подарками осыпать, комплиментами.

– Но любого нам не надо, – горько ухмыляюсь я.

– Ага, только наши кроме своей работы ничего не видят. Потом жалуются, что жена любовника завела, – возмущается Марина. Я выразительно выгибаю бровь. – Серьезно, Май. Мне уже не раз подобная мысль забредала в голову. У меня тоже свои потребности есть. Если Олег не справляется, то пусть винит только себя.

– Ты не руби с плеча, а поговори с ним, объясни, что тебя не устраивает, – даю стандартный в таких случаях совет. Почему-то я не сомневаюсь, что Маринка вполне способна свернуть налево. Причем сделать это грамотно и тихо, так, что Олег никогда ни о чем не узнает. Просто сейчас она еще в декрете и особой возможности нет. Круг общения узкий, фактических кандидатов на роль любовника – ноль. А меня наоборот: и возможность, и неограниченный выбор, а желания – нет.

– Думаешь, я не говорила, Май? Постоянно провожу воспитательные беседы и бестолку.

– Повторенье – мать учения, – ободряюще улыбаюсь я.

– Ладно, не будем о больном. У нас праздник, а я разнылась. Прости, – извиняется Марина, разливая шампанское.

– Кому, как не мне поныть. У нас ситуации схожие.

– У тебя хотя бы работа есть, – промокнув салфеткой губы, замечает Богданова.

– А у тебя сын, Марин, – сухо напоминаю я.

– Черт, опять не то сморозила, – виновато восклицает Маринка.

– Все в порядке.

– Мне-то не ври, – она бросает на меня проницательный взгляд, пробивая броню моего самоконтроля.

Если бы я могла прямо и в лоб, как она… обо всем. Но я не умею. Не умею доверять, не умею открываться. В детском доме такому не учили. Что, если я и любить не умею и придумала все? Как проверить?

– Кравцов так и ни в какую? – помолчав, уточняет Марина. Мы обе понимаем, что она имеет в виду.

– Нет, глухо. Я стараюсь больше не поднимать тему детей. Будем заниматься карьерой. Он – своей, я – своей, – вымученно улыбаюсь, пытаясь скрыть, насколько тяжело дались мне эти слова. Каждое прошло сквозь сердце, оставив незаживающий след.

– Но так же нельзя, – возражает Марина, глядя на меня с сочувствием. – Ты понимаешь, чем жертвуешь? Ради чего, Май? Он оценит? Вряд ли.

– У нас все хорошо, – упрямо повторяю свою любимую мантру, которая ни хрена не работает. – Жопа к жопе мы не спим, секс регулярный. Может быть, через пару лет Саша изменит свое решение. Сейчас он нарабатывает репутацию, потом будет легче.

– Значит, действуй сама, – неожиданно заявляет Марина с хитрющей улыбкой и заговорщическим блеском в глазах. – Тем более сама сказала, что секс регулярный. Не мне тебя учить, как случайно залететь. Один раз сработало и второй прокатит. Мой вон тоже сначала возмущался, а теперь второго требует. Смешной такой. Требовать горазд, а делать – некогда.

– Саша строго за «случайностями» следит, он же гинеколог по специализации, – с завидным холоднокровием отвечаю я.

– Забудешь тут, – хмыкает Богданова. – Про его специализацию по всему универу слухи ходили. Практиковался день и ночь. У него и отец такой же бл*дун. Даже к старости не угомонился. Ой, прости. Меня снова заносит, – бьет себя по губам Маринка, да только поздно.

– Не извиняйся, – я на удивление спокойно реагирую на недвусмысленный намек. Изначально понимала, что темперамент Кравцова не ограничить одной женщиной. У него на лице написано – кобель. А женщины во все времена были падкими на такой тип мужчин. Хотелось бы этого не знать, но увы. Спасибо и на том, что у него наконец-то мозгов хватило пароль на телефон установить.

– Слушай, Май…, не хотела тебе говорить, – нерешительно начинает Марина, заставляя меня морально напрячься. Боже, что еще я должна сегодня выслушать о своем образцовом муже? – Нет, забудь, – махнув рукой, она хватается за бокал с шампанским.

– Продолжай, раз начала, – сдержанно прошу я, а у самой сердце скачет, как у кролика, и ладони потеют.

– Я Олегу поклялась, что буду молчать, – смущенно бормочет Марина. Я вижу, как ее разрывает от желания открыть мне какую-то вселенскую тайну и явно не радостную и позитивную, судя по скорбному выражению ее лица. – Но ты моя подруга, Май. Я обязана тебя предупредить, пока еще можно как-то вмешаться.

– О чем? – к горлу подкатывает комок, желудок спазматически сжимается, грозясь избавиться от содержимого. Мне просто повезло, что кроме овощного салата и двух бокалов шампанского в нем ничего нет.

– У Кравцова в отделении проходит лечение Олеся Матвеева. Она…

– Я знаю, кто это, – перебив подругу, говорю резким тоном и взглядом призываю Марину продолжать.

– В общем, два с лишним месяца назад ее из московской клиники направили лично к Кравцову. Отец Матвеевой вроде бы подсуетился, но не суть.

– Почему меня это должно волновать? – холодно уточняю я, с трудом справляясь с подступающей тошнотой.

– Я думаю, что отсутствие выходных у твоего мужа скорее всего связано именно с этим фактом, – уверенно рассуждает Марина. От жалости и сочувствия в ее глазах застрелиться хочется. Она явно говорит не все, что знает, щадит из лучших побуждений. И я боюсь надавить, уходя с головой в отрицание.

– Каким образом это может быть связано?

– Май, ну не будь дурой, а? – вспыхивает Маринка. – Кравцов из-за нее три года назад не слабо так кукухой ехал, она им как хотела вертела. Это Кравцовым-то с его бешеным характером! Прикинь?

– Прикидываю, – отвечаю неживым голосом, стирая со лба выступивший холодный пот. Про бешеный характер мужа я знаю не понаслышке, а то, как рядом со своей Веснушкой он превращался в домашнего пуделя, видела своими глазами.

– Теперь эта малахольная Олеся снова у него перед глазами, еще и с диагнозом. Для него это, вообще, болезненный триггер. У него сестра от рака несколько лет умирала. Он и в онкологию наверняка из-за этого поперся. Отец из него пластического хирурга хотел сделать, а Сашка ни в какую, уперся рогом и все. Ты понимаешь, что будет, если у Кравцова включится синдром спасителя?

– Что? – шепотом спрашиваю я, чувствуя, как немеют конечности. Взволнованное лицо Марины вдруг становится расплывчатым и нечетким, виски простреливает боль, перед глазами сгущается туман.

– Май, ты чего? – доносится до меня испуганный голос, который становится все дальше и дальше. – Черт, скорую вызовите. Моей подруге плохо.

Кравцов

Утро выходного дня начинается как обычно, с горячего кофе, но пью я его не из любимой пол-литровой кружки на своей просторной кухне, а из бумажного стаканчика в ординаторской. Игнорируя любопытные взгляды коллег, сажусь за стол и, сделав большой глоток на редкость паршивого напитка из автомата, открываю медкарту Олеси. Листаю в самый конец и дотошно изучаю последние результаты анализов. Несмотря на критичные прогнозы и тяжелый анамнез, хирургическое вмешательство и таргетная терапия переломили ход болезни. Положительная динамика сохраняется на протяжении восьми недель со дня операции, что значительно повышает Веснушкины шансы.

Тревожное ощущение в области солнечного сплетения понемногу рассасывается. Расслабляться пока рано, но я могу смело констатировать – моя сложная пациентка стабильна и через пару недель будет готова к выписке.

– Улыбаешься? Хорошие новости? – Тома, заведующая лабораторией, присаживается напротив. Закинув ногу на ногу, окидывает меня выразительным взглядом. Сочные губы, накрашенные ярко-красной помадой, складываются в загадочную улыбку.

– Позитивные, – уклончиво киваю я.

– У тебя, кажется, выходной, – замечает она как бы невзначай, постукивая ноготками по столешнице. – А ты здесь, как и на прошлой неделе и позапрошлой. Совсем себя не жалеешь, Саш. В твоей профессии отдых необходим. Выгорание – наш главный враг, – ее внимание переключается на открытую историю болезни, и улыбка становится задумчиво-понимающей.

– Я не устал, Тома, – тряхнув головой, закрываю карту Веснушки и убираю в ящик. – Стал ловить себя на мысли, что на работу иду с большим удовольствием, чем с работы, – неожиданно признаюсь я и добавляю со смешком: – Наверное, втянулся.

– Или дома все не так радужно, как хотелось бы, – Тамара кивает каким-то своим мыслям, устремив на меня проницательный взгляд.

Пару лет назад у нас с Томой случилась короткая интрижка, которая впоследствии перешла в затяжную эпизодическую стадию, как только слухи дошли до ее мужа – главврача больницы. До сих пор удивляюсь, почему он тогда меня не уволил и терпит до сих пор. Майя, разумеется, об этих эпизодах ни сном ни духом, как и о других, которых было немало. Надо признать, образцового мужа из меня не вышло. Моя мать была не так уж не права, когда утверждала, что у нас с отцом много общего. Но от этого понимания я не стал относиться к нему лучше. В отличие от отца, я хотя бы соблюдаю меры предосторожности.

– Розовская, давай я как-нибудь сам разберусь, где у меня радужно, а где так себе, – деликатно пытаюсь закрыть тему. Не хочу, чтобы по больнице снова поползли слухи, а судя по тому, как притихли коллеги в ординаторской, риск такого исхода очень высок.

– Что будешь делать после выписки Матвеевой? – без обиняков спрашивает Тома, неосознанно потирая ободок обручального кольца на безымянном пальце. В выразительных голубых глазах с хитрым прищуром светится неприкрытый интерес.

– А что я, по-твоему, должен делать?

– Девочка тебе нравится, – уверенно произносит Тома.

– Мне все мои пациентки нравятся. Даже те, которым за семьдесят. Или это запрещено законом? – иронизирую я.

– Ну ей не семьдесят, Кравцов, – без тени ехидства или иронии заявляет Розовская. Я не оспариваю и никак не комментирую. – Ты ведешь себя нестандартно. Трясешься над ней, прибегаешь в свои выходные. Это не мое дело, но будь осторожен. Девушка серьезно больна, а ты женат.

– У нее ремиссия, – резко обрываю Тому, ощущая, как к горлу подступает горькая желчь.

– Я знаю, Саш, – отведя взгляд в сторону, Тамара проводит ладонью по густым темным волосам, собранным на затылке в аккуратный пучок, вымученно улыбается. – Прости, что лезу со своими советами, но я старше и работаю здесь гораздо дольше. Много чего успела повидать. Пойду, дел вагон, а я тут с тобой торчу…

– Иди, Тома, – провожаю женщину легким кивком. Еще раз бросив на меня тяжелый взгляд, Тамара встает со стула и грациозно идет к двери ординаторской, попутно желая хорошего дня остальным коллегам.

После ее ухода я становлюсь эпицентром всеобщего внимания, и это меня до скрежета зубов бесит.

– Кравцов, ты бы и правда притормозил, – первым подает голос Тимур Алиев, старший анестезиолог клиники.

– Сам разберусь, – отрезаю я, закрывая тему. Алиев, стрельнув в меня осуждающим взглядом, пожимает плечами и затыкается.

Конечно же я понимаю, от чего меня пытаются предостеречь. Как активно практикующему хирургу-онкологу мне хорошо известны риски и последствия, но, черт, я не собираюсь обсуждать Веснушку с кем-либо. Сам осознаю, что ситуация вышла из-под контроля. Думаю о ней каждую свободную минуту, из головы не выходит ни днем, ни ночью. Желание вылечить, сделать все возможное и невозможное, чтобы вернуть Олесю к нормальной жизни с минимальными потерями, превратилось в какую-то нездоровую одержимость.

Я же помню, какой она была… энергичной, непосредственной, искренней, бесконечно щедрой, доброй. Особенной во всех смыслах этого слова. Теперь, оглядываясь назад, я многие ее странности воспринимаю совсем по-другому. Она старалась объять необъятное, заполняя бурной деятельностью каждое мгновение жизни, потому что боялась не успеть… Потому что, как никто, знала, как хрупок мир и скоротечно время.

Допив остывший кофе, я покидаю притихших коллег и быстро шагаю по запутанному лабиринту больничных коридоров. История болезни подмышкой, руки в карманах халата, в голове полный сумбур, а в груди непонятное волнение. Я иду к Олесе с хорошими новостями и вроде бы должен испытывать облегчение от того, что тяжелый период остался позади, но внутреннее беспокойство растет по мере приближения к палате. Последние десять метров я почти крадусь, чувствуя себя крайне глупо и странно.

В голове набатом стучат слова Тамары, вызывая целую бурю противоречивых эмоций. «Что ты будешь делать после выписки Матвеевой?»

Не знаю, что именно меня так задело в этом вопросе. Может то, что я и правда не знаю на него ответ?

За пару месяцев в роли лечащего врача Веснушки я успел прикипеть к ней так, как не смог в течение года, прожитого вместе в Москве. Вряд ли это можно объяснить одной только навязчивой идеей избавить бывшую девушку от смертельной болезни.

В палату захожу без стука и тихо прикрываю за собой дверь. Олеся стоит у окна, глядя на уютный больничный парк с аллеями для прогулок. С короткой стрижкой, в простых джинсах и футболке она смахивает на подростка, но только со спины. Настоящий возраст выдают глаза, слишком взрослые даже для двадцати двух лет. После операции мы ни разу не говорили на личные темы. Не сговариваясь, мы словно выстроили стену из взаимоотношений врач-пациентка и упорно следуем негласным правилам, избегая неловких моментов. Но видимо где-то все равно просчитались, раз Тома и другие заметили, что нас связывает нечто большее, чем мы готовы признать.

– Привет, – негромко здороваюсь я.

Веснушка не отвечает, продолжая смотреть в окно. На нее это совсем не похоже, Олеся же не железная, и даже в ее броне могут появиться бреши. Мне и самому порой хочется помолчать в одиночестве, подумать обо всем без спешки, суеты и чужих советов. Страшно представить, что творится в голове Веснушки, учитывая обстоятельства и выпавшие на ее долю испытания.

– Погода сегодня чудная, – так и не дождавшись ответной реакции, я подхожу к неподвижной фигурке и встаю рядом. – Можем прогуляться, если ты, конечно, не против.

– Против, – наконец подаёт голос Олеся, но это однозначно не то, что мне хотелось услышать.

– Почему? – задаю вполне резонный вопрос.

– У тебя выходной. – ее плечи напряжены, тон невыразительный, отрешенный. Меня начинают мучать смутные сомнения.

– Кто сказал? – вопросительно смотрю на застывший профиль. – И почему тебя это так расстроило?

– Медсестра сообщила, – она обхватывает себя за плечи, а я сую руки в карманы больничных брюк, зажимая локтем медкарту. – И я не расстроена. Мне неловко от того, что ты тратишь на меня свое личное время.

– Лесь, ты не единственная моя пациентка, – напоминаю на тот случай, если она забыла. – К тому же я хотел глянуть на твои последние исследования. Результаты пришли как раз сегодня.

– И что там? – Лесин голос звенит от волнения. Мягко взяв девушку за плечи, я разворачиваю её к себе лицом. В распахнутых глазах стоят слёзы, искусанные губы дрожат. Черт, это я так ее напугал? Своим внезапным визитом?

– Все хорошо, Олесь, – спешно исправляю возникшее недопонимание. – Результаты отличные. Через две недели ты уйдёшь отсюда с выпиской в руках, – ласково улыбнувшись, я осторожно стираю одинокую слезинку с бледной щеки. – Твоих родителей я уже обрадовал. Они завтра приедут. Как видишь, нет никакого повода для печали.

– Ты мне не врешь? – она недоверчиво щурится. Странные дела творятся. С каких это пор Веснушка начала подвергать сомнениям вердикт своего лечащего врача? Еще вчера она вся светилась, была полна энергии и оптимизма, а сегодня словно подменили.

– Можешь сама проверить, – непринужденно говорю я, протягивая ей карту.

– Не хочу, – отрицательно качнув головой, Олеся отступает назад и нервно проводит ладонью по ежику светлых волос. – В голове вата, ничего не соображаю, – с досадой признается она. – Устала от больничных стен. Прости, я не люблю жаловаться и ныть, но иногда очень хочется.

– Не надо ничего объяснять. Я все понимаю, – протянув руку, я сжимаю ее холодные пальцы и ободряюще улыбаюсь. – Мне можешь жаловаться сколько влезет. Выслушаю в любое время суток.

– Ты и так возишься со мной, как с ребенком, – она мягко высвобождает ладонь. – Слишком много внимания одной пациентке, не находишь?

– Лесь, ты особенный для меня человек, – серьезно и искренне говорю я, сокращая расстояние между нами. – Как бы ты ни старалась, тебе этого не изменить. Я никуда не исчезну. Смирись, Веснушка.

Олеся отводит взгляд, скрещивая руки на груди, закрывается, прячась в свою любимую ракушку. Независимый отчаянно-храбрый, а на деле до чертиков испуганный, взъерошенный воробей.

– Это неправильно, Саш, – насупившись, выдает она.

– Позволь мне самому решать, что для меня правильно, а что нет.

– А мое мнение ты учитывать не собираешься? – на бледном худом лице появляется хорошо знакомое мне упрямое выражение.

Не вижу смысла отвечать. Она упрекает меня в том, в чем сама отлично преуспела в прошлом, да и в настоящем. Самостоятельная, блин, и такая же упертая, как раньше. Все могу, со всем справлюсь, в горящую избу войду, мир спасу, горы сверну, сама себя излечу… Ага, как же. Не бывает так, малыш. Человек – животное социальное, в одиночку не выживет, и тебе рано или поздно придется это понять.

– Я благодарна за все, что ты для меня сделал, но больше не стоит создавать для меня особые условия, – решает добить меня Леся.

Охренеть, я впечатлен. Главное, тон такой важный. Уйди прочь, негодный. Щас, размечталась! Пусть сколько угодно храбрится и взрослую из себя корчит. Вытряхнула душу наизнанку в который раз и по привычке в кусты.

– Значит, особые условия не нравятся? – позволяю себе безобидно огрызнуться. – В тебе сейчас гордыня говорит, Олесь, а не здравый смысл. Научись не только давать, но и принимать помощь, и увидишь, как жить станет намного проще.

– Ты уже достаточно мне помог, – тихо отзывается Олеся. – Жизнь спас в прямом и переносном смысле. Не думай, что я этого не ценю, но… – она сбивается, не закончив фразу, и, развернувшись, идет к кровати. Присев на самый край, складывает ладони на коленях и удрученно вздыхает.

– Но? – настойчиво уточняю я. Взяв стул, сажусь напротив, всматриваясь в застывшие черты.

– Ты сам всё знаешь, – поджав губы, Олеся обращает на меня проницательный взгляд.

– Всё знать никто не способен. Прости, но мысли читать в университетах не учат, – развожу руками, обезоруживающе улыбаясь. – Давай, рассказывай, что с настроением, и будем исправлять положение.

– Я боюсь, Саш, – от ее искреннего признания у меня щемит в груди.

– Представь себе, я тоже. Бояться – нормально, Олесь. Страх – естественная движущая эмоция, включающая жизненно необходимый нам инстинкт самосохранения.

– Не боятся только сумасшедшие, – печально заключает она. – И мертвые.

– К тебе ни то, ни другое точно не относится. И раз с этим вопросом разобрались, переходим к следующему. Какие планы на будущее?

– Ты серьезно? – Леся вскидывает на меня удивленный взгляд. Я уверенно киваю.

– Абсолютно. У тебя две недели для того, чтобы определиться. Возможно, меньше. Ты стабильна, и, честно говоря, я держу тебя в клинике для личного спокойствия.

– Вот именно, Саш, – с упреком бросает она. – Ты ведешь себя не профессионально.

– Я – эгоист, Лесь. Всегда был и буду. Все мои действия руководствуются личным интересом, и именно поэтому я достигаю почти всех поставленных целей. Попробуй делать то же самое и увидишь, как быстро дела пойдут в гору.

– Ты, наверное, забыл, чем я занималась… – Веснушка осекается, потупив взгляд. – До болезни.

– Почему же? Прекрасно помню, – взяв ее за подбородок, заставляю взглянуть мне в глаза. – Что конкретно тебя пугает, Лесь? Давай только без общих понятий. Дай мне что-то конкретное.

– Я боюсь ошибиться и причинить боль тем, кого люблю, – сдавленно шепчет она.

– Думаешь, что я этого не боюсь? Или твои родители? Стандартный набор страхов меня не интересует, – решительно отметаю очередной стереотипный ответ. – Загляни глубже, в источник, в самую суть.

– Я … – Олеся растерянно моргает, глядя на меня с лёгким недоумением. – Стой. Ты на мне какую-то новую программу тестируешь?

– Нет, мы просто разговариваем о том, что тебя тревожит на самом деле, – поясняю я. Она берет паузу на осмысление ответа. На лице отражается огромная гамма эмоций, придавая ей уязвимый мечущийся вид.

– Не знаю, смогу ли вернуться к прежнему образу жизни, или теперь все изменится. Мои цели, взгляды, принципы…, – нерешительно откровенничает Олеся.

– А почему что-то должно измениться? – интересуюсь я. – Ты разве стала другим человеком? Я удалил у тебя яичники, а не часть мозга. Руки, ноги на месте, волосы отрастут, гормональная терапия избавит от неприятных последствий, а периодическая диагностика поможет исключить вероятность регресса. Ничто не мешает тебе жить так, как хочется. Через пару недель можешь смело возвращаться к своей миссии по спасению котят и старушек. Если, конечно, это все ещё твоя первостепенная цель. Либо ты можешь начать наконец жить для себя.

– Мне приносит радость то, что я делаю, – запальчиво возражает Олеся. – Помогая другим, я ощущаю себя нужной, полезной…

– Сильной, – дополняю я. – Ты черпаешь силу в слабости других, Лесь.

– Неправда! – потерев виски, она задумчиво хмурит лоб.

– Правда, – уверенно стою на своём. – И это абсолютно нормально. Но скажи мне одну вещь, Олесь. Искренне и не кривя душой. Почему ты думаешь, что нужна только слабым, одиноким, несчастным и сломленным? Ты когда-нибудь задумывалась, насколько тверже будешь стоять на ногах рядом с тем, кто готов добровольно поделиться с тобой своей силой и уверенностью в завтрашнем дне?

– Ты сейчас на себя намекаешь? – в изумрудных глазах проскальзывает скепсис с толикой гнева. Злость – это хорошо. Злость – это прекрасно. Злость срывает цивилизованные маски, показывая наше истинное лицо и мысли.

– Я не намекаю, а говорю прямо, – уверенно поясняю несмышлёной Веснушке. – Помнится, ты мне кое-что задолжала, обещалась вернуть. Момент на мой непредвзятый взгляд идеально для расплаты.

– Я была под властью эмоций, – съезжает Леся. Ожидаемо, черт возьми, но не прокатит. – Ты меня неправильно понял, – и это тоже мимо. Хрен тебе, малыш.

– Знаешь поговорку: слово не воробей…

– Хватит, Саш! – прикрикивает на меня Леся. Разбушевался воробушек. Голос прорезался. Сейчас зачирикает меня до смерти. Страшно, аж жуть, поджилки трясутся.

– Хватит? Я еще даже не начинал, – спокойно апеллирую я. – А теперь без шуток, Олесь. – перехожу к конкретике, сосредоточившись на осунувшемся лице. – Ты не вернешься в Москву к своим собачкам, кошечкам и старушкам.

– Это еще почему? – возмущается Веснушка, порозовев от злости.

– Первая причина – всего перечисленного и в Питере достаточно. Вторая – я тебя банально не отпускаю. Третья – после выписки ты переезжаешь ко мне и прекращаешь маяться дурью и искать поводы меня продинамить, иначе я приму меры воспитательного характера.

– Ремень что ли достанешь? – фыркает Олеся, вскакивая на ноги и убегая в противоположный угол палаты. Прижавшись к стене, она окидывает меня мятежным взглядом и нервно закусывает нижнюю губу. Дышит тяжело и быстро, импульсивно сжимая кулаки.

– Если хорошо попросишь, то будет тебе ремень, – невозмутимо ухмыляюсь я. – Но лучше начать с классики. К экстремальным экспериментам ты пока не готова.

– И как ты это представляешь? – помолчав, тихо любопытствует Леся. Радует, что она не пошла сразу в отказ, а значит, у меня есть шанс прояснить ситуацию.

– Зачем представлять, если можно практиковать?

– Я не могу, – бросает она сквозь зубы.

– Почему?

– Боже, ты совсем не понимаешь? – бесится Леся, топая своими маленькими ножками.

– Понимаю, – киваю я. – Лучше, чем ты думаешь. Я мог тебя понять еще три года назад, но тогда ты мне такого шанса не дала, а теперь я не дам тебе шанса свалить в свою страну Уныния и Самопожертвования. Ты имеешь право на личное счастье, как и все остальные люди.

– С чего ты взял, что я хочу строить свое личное счастье здесь, с тобой? – с негодованием спрашивает Веснушка. Я медленно поднимаюсь и неторопливо приближаюсь к бунтующей трусихе.

– Пять минут назад ты сказала, что боишься совершить ошибку и причинить боль тем, кого любишь. Я помогу тебе найти верный путь, и никто не пострадает.

– Ты спятил, если всерьез в это веришь, – выставляя вперед руки, Олеся не позволяет мне подойди вплотную.

– Если проблема в Майе…

– Да мне плевать на нее! – выпаливает Веснушка с таким искренним пренебрежением, что я ей охотно верю.

– Тогда в чем дело? – так же искренне недоумеваю я.

– В тебе, Саш, – устало выдыхает Леся.

– Поясни, – выгнув бровь, я требую конкретики. Веснушка огибает меня справа и снова подходит к окну. Опирается обеим ладонями на подоконник и обреченно вздыхает.

– Я не могу так с тобой поступить, – на полном серьезе говорит она полную дичь.

– Еще скажи, что я заслуживаю лучшего, – бесстрастно подсказываю варианты, которые ошалело пляшут в ее голове. – Не забудь приплести детей, которых у нас не будет, вероятности регресса и сотню других причин. Ты забыла, кем я работаю, Лесь?

– А если я уйду через год?

– Этого не случится, – твердо заявляю я. – В твоем случае – пять лет – минимальный прогноз.

– Зачем тебе это? – обернувшись, она бросает на меня умоляющий взгляд.

– Разве как минимум пять счастливых лет – недостаточный аргумент? – упрямо гну свою линию, не собираясь отступать ни на шаг. Она с досадой трет ладонями лицо, бормоча под нос что-то нечленораздельное. – Вообще-то, я рассчитываю состариться вместе, Лесь. Это моя первостепенная и жутко эгоистичная цель, – приблизившись, обнимаю ее со спины, положив подбородок на хрупкое плечо. – Не сопротивляйся, позволь мне решить за тебя.

– Сначала разведись, Кравцов, – глухо отзывается Олеся. – Слишком ты разогнался, а у самого штамп в паспорте и жена дома ждет.

– Разведусь, не волнуйся, – с бешено бьющимся сердцем улыбаюсь я. – У меня есть знакомый адвокат. Толковый парень. Все сделает быстро. Глазом не успеешь моргнуть.

– Я и не волнуюсь. Просто не понимаю, как тебя вообще угораздило жениться на женщине, которую ты не стеснялся бл*дью называть, – отпихнув меня локтями, она разворачивается, поднимая на меня совершенно спокойный взгляд. – Некрасиво получается, Саш.

– А с моим другом встречаться красиво было? – парирую я, ощущая растущее внутри раздражение. В отличие от Веснушки, мне сложно изображать равнодушие там, где его и в помине нет.

– Ты первый мне изменил, – без тени смущения припоминает Леся забытый эпизод, повлекший за собой кучу последствий. – А потом уехал со спокойной душой в Питер карьеру строить.

– Спокойной? – офигев от несправедливости, уточняю я. – Ты меня послала. Что мне оставалось делать? Ночевать на коврике на твоем пороге?

– Я бы на это посмотрела, – усмехнувшись, отвечает Леся.

– Поглумилась, хочешь сказать.

– Почему бы нет? Моральная компенсация мне тогда бы не помешала, – она невозмутимо пожимает плечами. – Но увы, на широкие мужские жесты ты оказался не способен.

– Ты – серьёзно? – нахмурившись, недоверчиво смотрю на охреневшую в корень Веснушку. Язва. Умеет же испортить настроение. – А Вадик, значит, способен?

– Он очень красиво за мной ухаживал, устоять было сложно, – продолжает издеваться Олеся. – Или, по-твоему, я три года в монахинях должна была сидеть?

– Ты ничего мне не должна, Лесь, – взъерошив волосы, начинаю нервно расхаживать по палате.

Так, главное, держать себя в руках. Не беситься, не срываться, иначе она с легкостью возьмет обещание назад. С нее станется, воспользуется поводом и после выписки с чистой совестью сбежит в Москву.

К Вадику, бл*ь. Почему именно к Вадику? Других что ли мужиков в столице не нашлось? Или она это специально сделала? Назло?

Нет, не похоже на Веснушку. Скорее всего, он ей действительно нравился. Оба с конкретным таким прибабахом, на том и сошлись. Вот хоть убей, не могу представить их вместе. Да и не хочу.

Когда Макс мне сболтнул, что Леся со Смоленским замутила, я сначала даже рассмеялся, а потом созвонился с Вадимом, узнал всё из первых уст, и стало совсем не смешно. Сразу припомнились моменты, как во время дружеских посиделок они на пару шушукались в уголке, держась особняком от остальных. Не раз и не два. Так происходило постоянно. Я не заострял на этом внимания, потому что мне и в голову не приходило, что Олеся может запасть на нашего праведного ботаника. Я в упор не видел в нем конкурента, хотя его теплые чувства к Олесе секретом для меня не были.

Сказочный долбоеб, иначе не скажешь. Может, у них уже тогда началось? Врать она всегда умела виртуозно. Один женишок-француз чего стоил. Утверждать она могла что угодно, но, если задуматься, какой бы мужик просто так согласился участвовать в глупой бабской подставе? Нет, я вовсе не считал Олесю легкодоступной, но ее независимость во многих аспектах, нестандартность поступков наводили на определенные выводы.

Черт, от этих мыслей можно было сойти с ума, я и сходил, еще и Майка со своей беременностью… Прицепилась, как банный лист к одному месту.

Ей больше всех доставалось от перепадов моего настроения. Она упорно терпела, душила своей заботой, боготворила, баловала, прощала и ублажала. В какой-то момент я просто переключился, решив не тратить нервные клетки на ту, что явно не страдала. Сначала получалось со скрипом, через силу, от дурацких мыслей спасала полная концентрация на работе.

После случившегося выкидыша я Майку банально пожалел. Почему не развелся, когда она восстановилась и пришла в себя? Вопрос сложный, неоднозначный, но, если быть предельно откровенным, мне было с ней комфортно, удобно и приятно, как в сексуальном плане, так и в бытовом. С ролью жены она справлялась на пять баллов. При всем желании придраться было не к чему. Так зачем расставаться и менять шило на мыло?

Отношения начали трещать, когда Майя заразилась идеей снова забеременеть и не нашла понимания и поддержки с моей стороны. Причем я никогда ей не лгал и прямо говорил, что не рассматриваю наш брак, как что-то постоянное и долговременное.

– Расслабься, Саш, а то дым уже из ушей валит, – поддразнивает Леся, вытаскивая меня из невеселых размышлений.

– Я спокоен, – напускаю на себя непрошибаемый суровый вид.

– Ага, я вижу, – замечает глазастая Веснушка, удовлетворено наблюдая за моими метаниями. Кайфует маленькая стерва. Аж светится, и бледность вся схлынула. Ладно, если на пользу, то пусть развлекается. От меня не убудет. Подумаешь, седеть начну. То ли будет, когда мы снова окажемся на одной территории. Главное, от инфаркта раньше времени не слечь. – Ты чего смеешься? – заметив мою улыбку, подозрительно интересуется Леся.

– Не смеюсь, а радуюсь. Счастью своему не верю.

– А я тебе никакого счастья не обещала. Геморрой – всегда пожалуйста. Все остальное надо еще заслужить, – хохмит моя чудачка. Остановившись напротив Олеси, беру ее лицо в ладони.

– Больше никаких выкрутасов, – говорю серьезным тоном. – Мы все решили, Лесь. А то я тебя знаю. Если завтра приду в палату, а тут снова очередной жених околачивается, в окно выкину.

– Меня? – шутливо округляет глаза Олеся.

– Тебя просто выпорю, – грозно обещаю я. – А потом в бокс на карантин посажу до самой выписки.

– Страшно-то как, – подразнивает Леся. Обхватив мои запястья, мягко убирает от своего лица. – Пока свидетельства о разводе нет, трогать запрещено, – заявляет на полном серьезе.

– А я, как лечащий врач. Имею право!

– Тогда перчатки надень, – не сдается Веснушка. Упрямая, как черт.

– Я завтра с Майей поговорю.

– Почему завтра? – хлопнув пушистыми ресницами, она недовольно хмурится.

– Потому что завтра, – решительно отвечаю я, заключая Олесю в объятия и крепко прижимая к себе. – Сегодня у меня ночная смена, а не то, что ты подумала, – добавляю, целуя в макушку. Она замолкает, шумно вдохнув. Правда, хватает ее ненадолго. Как обычно.

– Ты так перчатки и не надел, – ворчит Веснушка, просовывая свои руки под моими, и обнимает в ответ. – Твои тараканы все еще у меня. – сообщает доверительным шепотом, я срываюсь на гомерический хохот.

– Заберем и моих, и твоих, – проржавшись, обещаю я. – И на балет в дом ветеранов сходим или там теперь Пол Дэнс исполняют?

– А свадьба будет, Саш? – задрав голову, смотрит на меня сияющими глазами, а я ни дышать, ни думать не могу. Твою ж мать, Веснушка, три года потеряли и ради чего?

– Конечно будет, – нежно глажу ее по щеке, а у самого пальцы дрожат. Хорошо, что я все-таки в выходной этот разговор затеял, а то бы операции пришлось отменять. – Всех соберем. Твоих, моих, друзей, одноклассников. И даже Вадика позовем, черт с ним. Устроим пир на весь мир, а потом на целый месяц на острова улетим.

– А работа, а пациенты? – она морщит маленький носик, явно не одобряя мои масштабные планы.

– Подождет работа, график сдвину, замену поставлю. Я же не единственный хирург на все отделение, – купирую на корню все ее сомнения.

– Отцу в Москве сказали, что лучший.

– Лучшим тоже отпуск положен, – самодовольно ухмыляюсь я.

– Можно, одну просьбу, пока ты такой щедрый на обещания? – с хитрой улыбкой спрашивает Леся.

– Валяй, малыш, – согласно киваю я.

– Помнишь, я на твой день рождения платье надела, ты еще заставил меня его снять. Белое такое, в крупный горох?

– Смутно, но да, было дело, – нахмурившись, припоминаю я. Не само платье, а недоумение, которое оно у меня вызвало. – Ты же не собираешься… – осеняет меня.

– Собираюсь, – подтверждает мои догадки Леся.

Черт, так я и знал, что она даже в свой главный день что-нибудь вычудит. Ладно, и с этим справимся. Бывают же свадьбы в стиле Невесты Дракулы, вот и мы выберем подходящий сценарий.

– Это особенное платье, Саш. Мне его одна очень хорошая женщина подарила. Она верила, что оно счастье приносит, – объясняет Олеся с блестящими от слез глазами. – И я верю.

– Раз веришь, значит, берем его, – мягко говорю я, стирая с ее щек соленые ручейки. – Ну, пациентка Матвеева, мы гулять идем, или так и будешь киснуть в палате?

Глава 4

Майя

Кравцов возвращается в девять утра. С вечера, как обычно, ни звонка, ни смс с предупреждением, что останется на ночное дежурство. Сама звонить давно не пытаюсь. В больнице он телефон не снимает принципиально. Думай, что хочешь, хоть на ромашке гадай, хоть морги обзванивай, хоть в розыск подавай. Хорошо, если всего сутки, бывало, он и по два дня пропадал, но не факт, что на дежурстве.

Быстро раздевшись, Саша заходит в гостиную и удивленно застывает, застав меня в полулежачем состоянии на диване перед включенным телевизором. На кофейном столике стакан воды, остывший чай и гора таблеток, выкупленных мной вчера по пути из больницы.

– Ты почему дома? – без приветствий, в лоб начинает Кравцов. – Пятница, вроде, рабочий де… – осекается, заметив существенный запас медикаментов на столике. Подходит ближе, одну за другой хватая упаковки. Изучив каждую, поджимает губы и недовольно смотрит мне в лицо. – Доработалась?

Жалко киваю, натягивая плед чуть ли не до ушей.

– Врач сказал, что ничего страшного. Просто давление упало. Пару дней отлежусь, высплюсь и снова в строй, – вяло бормочу я.

– Пару дней? У тебя от нарушения кровотока мозги совсем работать перестали? – Кравцов включает грозного доктора, отчитывая меня, как маленькую. – Больничный взяла?

– Ага, – снова трясу головой, показывая на лист нетрудоспособности, который он не заметил, пока изучал названия таблеток.

– Вот пока не закончится, дома сиди. Ешь, спи, легкие книжки читай. Про учебу и работу забудь. Поняла?

– Учеба закончилась. Я вчера диплом с Мариной обмывала.

– Ты еще и алкоголь в таком состоянии пила? Совсем дура? – рявкает он, словно не услышав ту часть, где я говорила про диплом.

– Я пару глотков успела сделать, – лепечу в свое оправдание.

– Все, Май, забудь. Вино и сигареты исключить. Ясно?

– Ясно, – безропотно соглашаюсь я. Ухх, какой темпераментный тиран. Может, мне почаще переутомляться?

– Ела что-нибудь? – уточняет он. Я удивленно округляю глаза. – Что смотришь? Ела или нет?

– Кашу… овсяную, – прерывисто отвечаю я. – На молоке.

– Давление когда в последний раз мерила?

– Час назад, – отчитываюсь, все больше теряясь от странной внимательности мужа к моему здоровью.

– И как?

– В пределах нормы.

– Хорошо, – выдыхает с заметным облегчением, и я начинаю жалеть, что не соврала. Уж больно лицо серьёзное, и сам весь какой-то напряженный, хотя уставшим не выглядит.

– Подвинься, – буркает Кравцов, и я спешно поджимаю ноги, освобождая мужу место. Внутри все замирает в предчувствии грядущего Армагеддона.

– Ты же с работы. Голодный, наверное. Давай я завтрак погрею, – подрываюсь я, но муж удерживает меня за колени.

– Сам погрею, не дергайся, – обрубает он все мои попытки к бегству. – Поговорить надо, Май, – произносит серьезным тоном. Я бессильно падаю на подушку, прикрывая глаза. Если бы точно так же можно было заткнуть уши или переместиться куда-нибудь… переждать бурю вдали. – Прости, что сейчас, но тянуть смысла не вижу. Мне нужен развод. – коротко, предельно четко и даже с извинениями, но без тени сожаления. Сукин сын! Конечно же ему не жаль. Он только и ждал удобного случая.

– Хорошо, – заставляю себя произнести то, что сохранит хотя бы крупицы гордости, хотя бы в его глазах. Разумеется, я не сдамся без боя, но сейчас он должен услышать именно этот ответ.

– Хорошо? – удивленно взглянув на меня, переспрашивает Кравцов. Я вымучиваю безмятежную улыбку.

– К этому давно шло. Я была готова.

– Тогда ты не против того, чтобы ускорить процедуру? – он недоверчиво и отчасти озадаченно косится в мою сторону. Я в очередной раз киваю, ощущая, как в груди разверзается черная дыра дикой боли. Мне хочется орать, расцарапать ему лицо, вырвать глаза, кастрировать кухонным ножом, разбить всю посуду, желательного о его голову, и это далеко не весь перечень моих кровожадных желаний.

– Не против. Сама хочу поскорее со всем покончить, – произнесённая реплика стоит мне феноменальных усилий, моральных, физических, духовных. Я могу собой гордиться. В эту минуту – определённо.

– Спасибо, Май. Не ожидал, – искренне признается Кравцов и, наклонившись, целует меня в лоб. Как покойницу. А теперь я хочу, чтобы он ушел. Наверное, впервые за все время наших односторонних отношений.

– Ладно, отдыхай. Я пойду, – его даже просить не приходится. Встав, Саша снова подвергает меня внимательному осмотру и только после этого удаляется, весьма и весьма обескураженный отсутствием истерической реакции с моей стороны.

Проводив его взглядом, я терпеливо дожидаюсь, пока он позавтракает, примет душ и уляжется спать, и только после этого достаю телефон из-под подушки и начинаю действовать.

Олеся

Неизвестный номер: «Я жду тебя в больничном парке. Надолго не задержу. Надеюсь, у тебя хватит смелости появиться.»

Прочитав сообщение, я, как ни странно, не чувствую ни паники, ни тревоги, ни внутреннего напряжения. Трудно не догадаться, кто адресат, и, если честно, я ждала, что Майя проявится, как неряшливая клякса на нашей со Страйком чистом листе. Немного неприятно, что начинается наша новая страница вот так. Я бы предпочла более красивое начало, но выход есть всегда. Пока мы живем и дышим, ничто и никто не сможет загнать нас в тупик. Эту страницу мы тоже вырвем, как и все, что были до нее. Что бы ни заготовила в своей речи законная супруга Кравцова, я заранее знаю, что мне будет абсолютно ровно, по хрен, по барабану. Она – никто. Была никем раньше и никем осталась. Ей просто повезло, что я в свое время отошла в сторону. По дурости, по глупости и из лучших, как мне казалось, побуждений. Это не чрезмерная самоуверенность и не бахвальство, а четкая непредвзятая констатация факта. Майя бы не влезла в наши отношения, если бы я ей этого не позволила.

Мне известна вся их история от А до Я, ей нечем меня удивить. Испытывать сострадание и жалость к женщине, которая сама себя не ценит – слишком даже для меня. У Майи было три года форы, но она их так и не смогла обратить в свою пользу. Семья, построенная на подлости, обречена. Не зря молва гласит: «Насильно мил не будешь». Она просрочила выделенные ей шансы и теперь должна уйти.

Именно с этими мыслями я выхожу из палаты и бодрой походкой направляюсь к выходу во внутренний дворик клиники. Для конца мая на улице довольно свежо. Пасмурное небо, холодный ветер, нависшие над городом серые облака, обещающие скорый дождь. Хорошо, что я догадалась надеть толстовку с капюшоном. Слабо верится, что Майя уложится в границы «надолго не задержу», а простужаться мне сейчас никак нельзя.

Остановившись на выложенной плиткой дорожке, я обвожу взглядом небольшой парк в поисках почти бывшей жены моего будущего мужа. Майя обнаруживается в самом конце аллеи в уединенной деревянной беседке. Такая же вызывающе красивая, как я ее запомнила, но более ухоженная и стильная. Кричащая вульгарность, которой она раньше грешила, чудесным образом испарилась, и надо признать, меня ее новый образ дорогой светской сучки чисто по-женски бесит. Мои внешние данные после нескольких курсов интенсивной терапии на порядок проигрывают, но какое это имеет значение, если Саша любит меня, а не ее?

Вернув пошатнувшуюся уверенность, гордо расправляю тощие плечи и походкой победительницы смело направляюсь к беседке. Заметив меня, Майя озадачено хмурится и, словно не узнав, еще раз оглядывает парк. Когда ее взгляд снова возвращается ко мне, в нем светится искренний шок и смущение. Неужели я так сильно не оправдала ее ожиданий? Какая жалость! Давай, сука, еще и пожалей меня. Я же не против, быстрее покончим с ненужными разговорами. Выдавив очаровательную улыбку, от которой Майя сначала бледнеет, краснеет и беззвучно, как рыба, открывает ярко-накрашенный рот, я уверенно приближаюсь к той, что однажды без стыда залезла в мою постель и, споткнувшись в проеме, растеряно замечаю еще одно действующее лицо.

– Здравствуй, Олеся, – поднявшись с деревянной лавки, приветствует меня Ирина Владимировна. Я теряюсь, усиленно анализируя ситуацию и продумывая стратегию поведения.

От Майи можно было ожидать любой гадости, но то, что она притащит в качестве группы поддержки Сашину мать, я и в страшном сне не могла представить. Они реально думают, что заставят меня поджать хвост и отступить? Думают, надавят на совесть, призовут к благоразумию, пустят скупую слезу, и я куплюсь? Соглашусь, что ничего не смогу дать здоровому и молодому мужчине, признаю свою неполноценность, покаюсь за нелепые эгоистичные мысли о личном счастье и побегу заказывать себе место на кладбище?

– Рада вас видеть, Ирина Владимировна. Какими судьбами? – демонстративно не глядя на все еще пребывающую в ступоре Майю, улыбаюсь будущей свекрови.

– А ты сама как думаешь? – скорбным тоном спрашивает Кравцова. Годы ее пощадили, про себя замечаю я. Красивая моложавая женщина с безупречной фигурой и прекрасным вкусом, но такая же несчастная в браке, как и без пяти минут бывшая сноха. Ее мне действительно жаль. Она пережила ужасную потерю, и только поэтому я постараюсь удержаться в культурных рамках.

– У меня есть пара вариантов, но хотелось бы услышать ваш, – вежливо отвечаю я. Очухавшаяся Майя пренебрежительно фыркает и, щелкнув зажигалкой, прикуривает длинную сигарету.

– Здесь нельзя, – резко бросаю я. Недовольно поморщившись, она демонстративно делает глубокую затяжку и нехотя тушит сигарету.

– Давай присядем, милая, – обняв меня за плечи, деликатно предлагает Ирина Владимировна.

Я согласно киваю, опускаясь вместе с ней на лавку. Майя остается стоять напротив нас. На лице неприкрытая неприязнь, спина прямая, пальцы нервно теребят ремешок брендовой сумки.

– Майя, погуляй пять минут. Я хочу поговорить с Олесей наедине.

На манерном стервозном лице проскакивает возмущение, которое она быстро прячет за скромной улыбкой и послушным взглядом. Дождавшись, когда фальшивая кукла в стильном брючном костюме и на высоченных лабутенах свалит из зоны слышимости, я первая начинаю непростой для нас обеих разговор:

– Саше не понравится, что вы сюда приходили.

– Я могу рассчитывать на то, что ты ему не скажешь? – прямо задает вопрос Ирина Владимировна. Теплота мгновенно испаряется из светлых глаз, сменяясь жёстким требовательным выражением. Вау, а у Сашиной мамочки, оказывается, есть и зубы, и когти, и характер, и, возможно, даже ведьмина метла где-то неподалёку припрятана. Кто бы мог подумать?

– Не можете, – отрицательно качаю головой, невозмутимо встречая холодный сканирующий взгляд.

– Почему? – слегка опешив, с неудовольствием уточняет Ирина.

– Мы договорились, что больше ничего не будем друг от друга скрывать.

– Тебе стоило подумать об этом в самом начале ваших отношений, – с укором отзывается женщина. – Но ты предпочла прятаться и его убедила скрывать вашу связь, как какой-то позорный секрет.

– У меня были свои на то причины, – нейтральным тоном поясняю я.

– Не сомневаюсь, но это не отменяет того, что ты лгала нам всем, включая своих родителей и Александра.

– Я раскаялась и осознала ошибку, – киваю со всей искренностью, на которую способна.

– Не думаю, что это так, – приторно улыбнувшись, вздыхает Кравцова. – Олеся, пойми меня правильно, я мать и не могу не переживать о будущем своего сына…

– Я вас прекрасно понимаю, – перебив, заверяю будущую свекровь. Чувствую, что мы с ней не поладим. – Поверьте, меня будущее вашего сына волнует не меньше. Я очень хочу, чтобы он был счастлив.

– Тогда ты догадываешься, зачем я пришла, – удовлетворенно подытоживает Ирина. – Саша – успешный перспективный хирург, его ждет головокружительная карьера.

– В которую ни вы, ни ваш муж не верили, – вставляю свои пять копеек.

– Да, у нас были недопонимания, но наши внутрисемейные дела тебя не касаются, – в ее голосе прорезаются раздраженные нотки.

– Почему же? Очень даже касаются, – бесстрастно парирую я. – Саша сделал мне предложение, и я его с радостью приняла. Вас он, видимо, тоже известил, раз вы лично приехали меня благословить, – позволяю себе немного иронии.

– Ну, во-первых, ты спешишь, детка, – снисходительно начинает Ирина Владимировна. – Он женат, и надеюсь, что это так и останется. Во-вторых, я только что разговаривала с твоей мамой по телефону, и она со мной полностью солидарна в данном вопросе. Саша и ты не можете быть вместе.

– Можем и будем, – проглотив горечь, твердо заверяю я. Плохо, что мама узнала обо всем не от меня. Плохо и обидно, что она, не зная ситуации, встала на вражескую сторону, но я не сомневаюсь, что смогу ее убедить сменить точку зрения. – Мы с Сашей взрослые, самостоятельные люди, не нуждающиеся ни в чьем одобрении и советах. Никто не может решать за нас, Ирина Владимировна. Со всем уважением к вам, хочу сказать, что вы зря тратите время. Мы оба врачи и отдаем полный отчет вероятным сложностям, с которыми придется столкнуться, но покажите мне хоть одну семью, в которой нет проблем?

– Милая, если бы я была уверена, что мой сын действительно отдает отчет своим действиям, то не пришла бы сюда и не стала оспаривать его решение, – смягчившись, произносит Ирина. – И он по-настоящему верит в то, что любит тебя, но я знаю, что стоит за его благородным порывом связать жизнь со смертельно больной девушкой.

– Я не собираюсь умирать, как бы вам этого ни хотелось, – выразительно закатив глаза, снисходительно ухмыляюсь я.

– Типун тебе на язык, Леся. Я сто лет знаю вашу семью. Неужели ты думаешь, что я желаю тебе… – прижав руку к груди, она прерывается, чтобы сделать глубокий вдох. – Я всей душой желаю тебе прожить долгую и счастливую жизнь…, но не с моим сыном.

– Почему? – задаю совершенно простой вопрос, который почему-то ставит Ирину Владимировну в тупик. Она несколько мгновений изучающе смотрит мне в глаза, подыскивая правильные, на ее взгляд, слова.

– Я могу говорить прямо? – уточняет с толикой вины в голосе.

– Конечно, – киваю я.

– Ему нужна другая женщина, и дело даже не в твоей болезни, – судя по интонации, она не кривит душой. – Олеся, ты не сможешь дать моему сыну ни заботы, ни домашнего уюта, ни тепла, в которых он нуждается, возвращаясь с тяжелейшей работы. Вместо того, чтобы развивать свои способности и двигаться по карьерной лестнице, он будет вынужден заботиться о тебе, присматриваться, выискивать неблагоприятные симптомы, жить в постоянном страхе, что у его жены в любой момент может начаться регресс, – без анестезии режет по живому Ирина Владимировна. Предельно прямо, надо заметить, и я бы даже сказала безжалостно. – Ты правда хочешь, чтобы один из лучших хирургов страны, чьи руки могут спасти сотни и даже тысячи жизней, стал твоей личной сиделкой? А рано или поздно это произойдет. Ты готова поставить свой эгоизм выше других человеческих жизней?

– А вы? – глядя ей в глаза, спокойно спрашиваю я. – Разве вы делаете не тоже самое?

– Как ты можешь так говорить? – побледнев, возмущается женщина. – Я люблю своего сына…

– Я тоже, – снова бесцеремонно обрываю, не дав закончить мысль. – Три года назад я не осознавала насколько сильно. Мне казалось, что отпустить его – это самое верное решение. Но мной двигала не любовь, а эгоизм, как и вами сейчас. Я думала не о нем, а о себе и о том, каково будет мне, если он отвернется, найдет другую, здоровую и красивую, способную родить ему детей, или, что еще хуже, останется со мной из жалости.

– Ты думаешь, что сейчас им движет что-то другое? Любовь? Если бы это была любовь, он бы не женился на Майе спустя два месяца после вашего разрыва, – поражает она меня своей осведомленностью.

– О, я смотрю вам сообщили все грязные подробности, – иронично ухмыляюсь я. – Тогда вы должны знать, что именно заставило Сашу жениться.

– То же самое, что в свое время заставило жениться его отца, – выдает Ирина Владимировна, нехило меня удивив. Она, оказывается, полна сюрпризов. – Мне только исполнилось шестнадцать, когда я забеременела, – с окаменевшим лицом продолжает женщина. – Сережа старше на семь лет, студент-выпускник с блестящими перспективами. Мой отец был ректором университета и мог с лёгкостью оставить его без диплома или даже подать на него в суд, так как встречаться мы начали задолго до возраста согласия. Сережа это понимал и принял единственное верное решение. Да, наш брак основывался не на любви, но в итоге мы прожили вместе без малого сорок лет.

– Ваша история имеет некоторые отличия, – помолчав и осмыслив услышанное, сдержанно говорю я. – Но все равно является показательным примером.

– Что ты хочешь сказать? – прищурившись, натянуто уточняет Ирина.

– Вы сами знаете, – спокойно отражаю я. – Желаете сыну такой же счастливой семейной жизни, как у вас?

– Глупая маленькая дурочка, – беззлобно качает головой Кравцова, в глазах появляется влажный блеск. – Мужчина всегда возвращается туда, где его любят, прощают и ждут.

– Так пусть ждет, кто ей мешает? – парирую я с невинной улыбкой святой добродетели. – Может быть, через год-два-три Саша пресытится жизнью с больной глупой дурочкой и вернется туда, где его любят, прощают и ждут?

– А что будет с тобой, детка? Об этом ты подумала? – с не наигранным сочувствием произносит Кравцова.

Она всерьёз верит, что Саша когда-нибудь меня бросит? Если да, то сочувствовать надо ей, а не мне.

– Я давно не детка, Ирина Владимировна, – напоминаю матери своего будущего мужа. Она грустно улыбается, глядя на меня, как на дерзкого несмышлёного ребенка.

– Ты славная и добрая девочка, Олеся, и мне очень жаль, что судьба обошлась с тобой так сурово, – мягко произносит женщина, коснувшись моей руки. – Ты настоящий боец, учитывая груз испытаний, которые тебе пришлось взвалить на свои хрупкие плечи. Поверь, милая, ты мне очень симпатична, и я не хочу тебя обидеть или причинить боль. Но наша семья однажды уже перенесла чудовищную невозвратимую потерю. Это горе изменило всех нас и очень сильно отразилось на Саше. Он был очень привязан к сестре и находился в том возрасте, когда трагедии переживаются гораздо острее и оставляют неизгладимый след на всей дальнейшей жизни. Все, что происходит сейчас – проекция того, что он много лет хранил в своем сердце. У вас даже имена одинаковые. Неужели ты не видишь аналогии?

– Нет, – упрямо поджимаю губы, хотя не буду врать, что не думала об этом. Я не исключаю, что частично в одержимом желании Кравцова связать наши жизни задействованы непроизвольные реакции и пережитый стресс в подростковом возрасте, но всем сердцем верю, что настоящие чувства в его решении значительно перевешивают все остальное. – У нас с Сашей определённо не братско-сестринские отношения, – добавляю несгибаемым тоном.

– Я же о другом, – печально возражает Ирина Владимировна. – Ты сорвала пластырь с незажившей раны, Леся. Как бы ты ни старалась храбриться, он будет страдать. Рано или поздно. Пожалуйста, хорошо подумай об этом, прежде чем взвалить на него груз, который ты устала нести одна.

– Я вас услышала, Ирина Владимировна, – холодно отвечаю я, подводя черту под нашим затянувшимся диалогом. – Никто из нас не застрахован от страданий. Иногда мы нуждаемся в них осознанно, чтобы стать сильнее.

– Ты не понимаешь… – обреченно вздыхает Ирина, поднимаясь на ноги. Я встаю следом, сохраняя внешнюю уверенность и невозмутимость. – Поговори с родителями. Возможно, они смогут донести до тебя то, что не смогла я. В любом случае, желаю тебе скорейшего выздоровления, – поцеловав меня в щеку, она машет рукой зорко следящей за нами Майе, и та торопливо цокает в нашу сторону. Смерив меня полным презрения взглядом, она вопросительно смотрит на свекровь. Ирина Владимировна огорченно качает головой, давай ей понять, что материнское внушение оказалось бесполезным.

– Я подожду тебя в машине, – ласково улыбнувшись Майе, женщина спешно удаляется, оставляя нас одних.

Собрав все свои внутренние силы в кулак, я с вызовом смотрю в безупречно-красивое лицо соперницы, хотя, по сути, таковой ее не считаю.

– Не трать время. Ты ничего не сможешь изменить, – спокойно говорю я, замечая в выразительных кошачьих глазах злой блеск.

– Посмотрим, Веснушка, – язвительно бросает Майя, одаривая меня снисходительной улыбкой. – Когда ему надоест жалеть тебя, он вспомнит, что вокруг полно красивых и здоровых женщин. Жертвенная любовь не длится долго. Однажды он захочет создать нормальную крепкую семью с детьми и обычными земными радостями.

– Смотри не состарься и не подурней к этому времени, – не тушуюсь я перед бездарными потугами Майи царапнуть меня по больному.

– А кто тебе сказал, что это буду я? – ухмыляется холеная стерва. – Я самодостаточная женщина с успешной карьерой и большими планами на жизнь, одна не останусь, а вот ты кому будешь нужна, когда Кравцов начнет посматривать налево, а он начнет и очень скоро. Люди не меняются, мышонок. Поверь мне на слово.

– Тебе? На слово? – хмыкаю я. – Ну, ты юмористка, Май.

– Зря смеешься, – бесстрастно отвечает Майя. – Не думай, что ты какая-то особенная и чем-то сильно отличаешься от меня. Ты точно так же будешь закрывать глаза на его похождения и утешать себя мыслью, что в конечном счете он выбирает тебя, но настанет день, когда и с этой иллюзией придется попрощаться. Вот тогда ты вспомнишь о нашем разговоре и поймешь, насколько я была права.

– Ты просто открыла мне глаза! – демонстративно хватаюсь за сердце, с триумфом наблюдая, как Майя белеет от ярости. – Шла бы ты, Май. Утомила ты меня.

– Еще увидимся, – вцепившись в свою сумочку, она одаривает меня взбешённым взглядом и стремительной походкой улепётывает прочь.

– Надеюсь, что нет, – бормочу я. Обессиленно осев на лавку, смахивают со лба выступившую испарину и через силу улыбаюсь. Двойная атака доблестно отбита. Могу смело поздравить себя с победой на первом этапе противостояния.

Вернувшись в палату, с тяжёлым сердцем беру забытый на тумбочке телефон. На экране высвечивается десяток пропущенных вызовов и смс от мамы. Ох и не простой сегодня денек выдался, но зато разом отстреляюсь, и долой камень с плеч. Набрав номер, не успеваю даже сделать вдох, как мама отвечает. Извелась, наверное, вся, пока ждала моего звонка.

– Привет, мам. Ты звонила? – наигранно беспечным тоном начинаю разговор.

– Олеся! – чуть ли не рыдает в трубку. – Мне Ира Кравцова такого наговорила… Про тебя, про Александра. Скажи, что ей померещилось! – слезно требует мама.

– Не померещилось. Я замуж выхожу, мам, – тихо шепчу я, отворачиваясь к окну.

– Ты с ума сошла, Лесь! – ахает она и наверняка оседает на какую-то устойчивую поверхность. – Ну, как же так… Поверить не могу… Что же вы творите-то с нами?

– У нас любовь, мам. Давно, – понимаю, что бесполезно смягчать удар, но все равно пытаюсь подбирать правильные слова.

– Как давно? – растерянно переспрашивает мама. Я не успеваю ответить, потому что кто-то бесцеремонно вырывает телефон из моих рук.

Возмущено открыв рот, я оборачиваюсь и натыкаюсь изумленным взглядом на самодовольную физиономию Страйка. Хитро подмигнув мне, он прижимает указательный палец к губам, приказывая мне молчать.

– Наталья Андреевна, здравствуйте, это Александр Кравцов, – уверенно приветствует он мою мать.

От его решительной брутальности я буквально растекаюсь. Сердце стучит где-то в горле, по спине несется табун тарака… мурашек. Гормональная терапия творит со мной что-то невообразимое, посылая в мой мозг совершенно непотребные мысли, от которых меня мгновенно бросает в жар.

– Олесе сейчас необходимы исключительно положительные эмоции…, – мужественно продолжает мой рыцарь. Да, да и еще раз да. Целиком и полностью согласна. – Поэтому будет лучше, если я сам с вами поговорю…

Что? Серьезно? Да вы просто герой русских сказок, доктор Кравцов. Саша, я навеки ваша Глаш… Тьфу, блин. Какая еще Глаша?

– Вы с Игорем… свободны сегодня, скажем, часиков в семь вечера? Да? Вот и отлично. Тогда я заеду к вам к семи. До встречи! – закончив разговор, Саша передаёт мобильник мне.

Разинув рот, я изумлено хлопаю ресницами, недоумевая, как у него так быстро получилось договориться с мамой и, самое главное, заочно с папой, избежав долгих утомительных расспросов. Кравцов – настоящий укротитель женщин. Я до сих пор в шоке от того, что Майя по своей воле согласилась на развод. Сегодняшний эпизод не в счёт. Это просто неуклюжая попытка драной кошки нассать в тапки перед уходом. Носом бы натыкать, но пачкаться лень. Мне и так после нее дезинфекцию в квартире проводить. Руки прямо чешутся. Никогда не замечала в себе такого рьяного рвения к уборке. Интересно, сколько у Саши комнат? Квартира своя или съемная?

– Ты же должен быть на сложной операции, – растеряно бормочу я.

– Должен. Был. – со смешком отвечает он. – Все прошло супер. Пациентка уже в сознании и рвётся домой, – на его губах играет довольная расслабленная улыбка, от внешних уголков глаз разбегаются тонкие лучики «весёлых» морщинок. Они ему жутко идут.

– Красивая пациентка? – любопытствую я.

– А как иначе? У меня все пациентки красивые. Но Мария Викторовна вне конкуренции. Женщина – вулкан. Сразу после выписки собирается ехать тамадой на свадьбу к внучке.

– Какой ты…

– Обольстительный? – обхватив мою талию большими теплыми ладонями, он сталкивает нас лбами и глубоко вдыхает. – Ты пахнешь апельсинами.

– Мой грейпфрутовый шампунь закончился, – поясняю я, прикрывая глаза и едва не мурлыкая от удовольствия. Его пальцы забираются под мою безразмерную толстовку, задирают низ футболки, добираясь до участка обнаженной кожи. Меня ничуть не смущает, что он может случайно нащупать мои выступающие рёбра и торчащие позвонки. За месяцы лечения мы успешно прошли все стадии стеснения. Страшно звучит, но Саша видел меня даже изнутри. Боже, я столько раз блевала при нем и даже на него, что сбилась со счету. Химиотерапия убивает не только раковые клетки, но и множество дурацких комплексов, касаемых внешности и других тяготящих аспектов. По крайней мере, у меня это так работает. Пара пациенток, с которыми я иногда общаюсь (Саша, кстати, зорко следит, чтобы в соседних палатах размещали только идущих на поправку больных), тоже отмечают удивительную способность доктора Кравцова убеждать их относиться ко многим неприятным физическим процессам с долей юмора и иронии. Иногда, разумеется, совсем не до эстетики. Особенно в периоды, когда настолько слаба, что требуется утка и одноразовые простыни, потому что не чувствуешь сокращения самых интимных мышц. Но даже в такие периоды он находит слова, чтобы вселить в своих пациенток оптимизм и веру в положительный результат.

И это все… это все так похоже на то, что я делала для своих подопечных. Оказывается, не такие уж мы и разные.

– Ты правда поедешь к моим предкам? – потираюсь щекой о его рубашку, скользнув ладошками по широким плечам.

Как же мне нравится хирургическая форма. И светло-голубой ему к лицу, хотя… как говаривала бабуля, подлецу все к лицу. Кравцов, конечно, не подлец, ему просто пить совсем нельзя и жениться на всяких «прости господи», и сразу порядочным человеком станет.

– Ага, не дрейфь, Веснушка. Я нас отстою, – заверяет Страйк.

– Саш…

– Ууу, – ткнувшись носом в мою макушку, мычит Кравцов.

– Ко мне сегодня твоя жена с твоей мамой приходили, – без лишних сантиментов «сдаю» гадкую парочку. Рельефные мышцы под моими пальцами мгновенно каменеют, вызывая у меня эстетический экстаз. – Не кипятись, Саш. Мы спокойно поговорили. У Майи и глаза и волосы на месте. Мама твоя тоже в полном порядке.

– Чего хотели? – мрачно любопытствует грозный мужчина, отстраняясь и пристально глядя мне в глаза. Какой же у него грешный мурашечный взгляд. Млею, как дура, забыв, о чем он меня спрашивает.

Как же мне его не хватало. До одури, до сердечной боли. Три года душевной пустоты и эмоциональной слепоты. Автопилотное существование без единого просвета настоящей радости. Стыдно признаться, я даже обрадовалась, узнав, что болезнь вернулась в новой ипостаси, решив ударить по органам, которые и так были бесполезными, а потом… потом он зашел в мою палату, и я снова увидела солнце… впервые за много-много месяцев. Страйк принес его в своем кармане. И сразу так отчаянно захотелось жить, бороться, барахтаться из последних сил. Запах мандаринов навсегда теперь будет ассоциироваться у меня со вторым рождением.

– Лесь, ты меня слышишь вообще? – поддев мой подборок, плутовато улыбается Кравцов. Явно разгадал мои мысли подлец.

– Слышу, – блаженно киваю я. – Чего они хотели? Майя – тебя несчастного. Ирина Владимировна – тебя счастливого. Обе сошлись в одном – мне рядом с тобой не место, – усмехнувшись, провожу пальцами по его щетине. – Боюсь, что мои будут примерно того же мнения.

– Это мы еще посмотрим, а со своими я разберусь лично, – зловеще обещает Страйк.

– Разберись, но я им все популярно объяснила, – улыбка растягивает мои губы до ломоты в скулах. Я даже не думала, что умею так широко улыбаться. Что со мной происходит? Вроде же незлой человек… Взрослею? Или ожесточаюсь? Или учусь отстаивать свои границы? – Саш, какая разница, что они о нас думают? Давай не будем тратить все время и нервы на других.

– Ты стала удивительно рассудительной, – удивленно замечает Саша с задумчивым блеском в глазах. Вот-вот. Он того же мнения. – Не знаю пока, хорошо это или плохо.

– Подожди делать выводы, – задорно смеюсь я. – Мои тараканы во временной спячке, но рано или поздно вырвутся на прогулку, и тогда держись, Кравцов.

Ухмыльнувшись, он с загадочным видом склоняется к моему лицу:

– Тихо. Помолчи чуть-чуть… Слышишь? – шепчет он.

– Что? – навострив уши, пытаюсь уловить новый звук.

– Совсем ничего? – переспрашивает разочарованным тоном.

– Нет, не слышу, – я отрицательно мотаю головой.

– Шипят, вроде. Не? – хохочет он, откидывая голову назад.

– Ну, дурак! – кручу пальцем у виска, иронично глядя на великовозрастного идиота.

Глава 5

Кравцов

Перед поездкой в гостиницу к Матвеевым мне удается ненадолго заскочить домой. Квартира встречает меня отнюдь не благословенной тишиной, на которую я рассчитывал, а грохотом в спальне. Скинув пиджак и ботинки, иду прямиком туда, застав посреди устроенного погрома почти бывшую жену. Сунув руки в карманы брюк, хладнокровно оцениваю последствия урагана. Вывернутые гардеробные ящики, раскиданные по полу вещи, в основном мои, разбитые рамки с фотографиями, связанные в узлы галстуки. Она даже над трусами поиздевалась, полив их своими духами, а от постельного белья остались рваные лоскуты. Обиднее всего за деловые костюмы. Их у меня всего два для особых официальных случаев и командировок. Недешевые, между прочим. Черт, и рубашкам тоже конец.

Сама Майя сидит на полу, усердно тыкая маникюрными ножницами в несчастную пуховую подушку, мою любимую. Я ее из Москвы привез. Вот сука. На меня демонстративно не смотрит, но зато я вижу более чем достаточно. Зареванное лицо с подтеками туши, растрёпанные волосы, дрожащие губы, сбившееся дыхание, безумный взгляд – полный перечень признаков нарастающего психического расстройства.

Зря я не забрал у нее ключи. Очень зря.

Свои вещи Майя вывезла из квартиры на следующий день после того, как я объявил ей о своем желании развестись, а потом началось… То одно забыла, то другое, и передача ключей растянулась на неделю. Я, как порядочный, честно ждал, дал ей время, и вот итог. К херам я видел такое благородство. Спасибо никто не скажет. Проверено на личном опыте. Благо квартиру я оформил в ипотеку до брака, иначе бы Майя билась бы за каждый квадратный метр. Не ради самих метров, а чисто из принципа и банальной женской мести.

– Ты понимаешь, что я имею полное право вызвать полицию и подать на тебя иск о возмещении? – спокойно уточняю я, подходя к окну и выглядывая вниз. Черт, так и думал. То, что не успела испортить, выбросила. Бомжи внизу уже радостно примеряют мои куртки, толстовки и обувь. Печально, бл*ь, но поправимо. Жаль, что времени на шопинг, как обычно, нет.

– Я оказала тебе услугу. Очистила пространство для следующей жены. Эти вещи я для тебя выбирала, а новая жизнь должна начинаться с чистого листа, – яростно шипит Майя. Мда… Я еще сдуру на Олеськиных насекомых грешил. Тут вон под носом развелось немерено, хоть дезинсекторов вызывай.

Почесав подбородок, подхожу к ней и опускаюсь на корточки. Она поднимает опухшее от слез лицо, глядя на меня как-то… странно.

– Она не сможет любить тебя больше, чем я, – сбивчиво бросает Майя, оставив наконец несчастную подушку в покое. – Никто не сможет. Ты просто дурак, Кравцов.

– Ты тоже умом не блещешь, Май, – выразительно окидываю взглядом окружающий нас бедлам. – Детдомовское прошлое не отпускает, да? – она зажимает ножницы в ладони с каким-то маниакальным выражением лица, и я ощутимо так напрягаюсь. Лишнего ляпнул, признаю, но выбесила стерва.

– Прости, что не родилась с золотой ложкой во рту, как ты и твоя моль, – на бледных щеках проступают алые пятна. Ее всю трясет от переизбытка эмоций, нервы явно ни к черту. Опасное состояние, чреватое импульсивными поступками.

– Не дури, Май. Отдай мне ножницы, – мягко прошу я, протягивая ладонь. В лихорадочно горящих глазах плавится неподдельная глубокая боль, взывая к голосу не к месту пробудившейся совести. – Май, давай ты успокоишься, мы пойдем на кухню, выпьем кофе, спокойно поговорим, а потом я отвезу тебя… – сбиваюсь, потому что понятия не имею, где она теперь живет. Не удосужился поинтересоваться, куда она вывозит свои шмотки, хотя видел ее каждый вечер.

– Я возмещу урон, – неожиданно ровным голосом произносит Майя, накрывает мою протянутую ладонь своей. Облегченно вздохнув, сжимаю ледяные пальцы и собираюсь встать, но она удерживает меня, внезапно схватив за запястье и потянув на себя. – А ты, Саш? Как думаешь, ты сможешь когда-нибудь возместить мне разбитое сердце? – глухо спрашивает она.

– Не драматизируй, Май, – миролюбиво улыбаюсь я. – Все с твоим сердцем будет в порядке. Очень скоро ты поймешь, что я тоже оказал тебе услугу, избавив от навязчивых чувств. Ты красивая, умная, молодая, впереди столько перспектив и новых отношений. Не гневи бога, радуйся тому, что есть.

– Сказал тот, кто в Бога вообще не верит, – ухмыляется она. – Кому ты молишься, Кравцов, оперируя своих пациентов? Себе любимому?

– Ты правда хочешь об этом поговорить? – поморщившись, уточняю я.

Она плотнее сжимает пальцы вокруг моего запястья и наклоняется вперед, словно собираясь мне что-то сказать. Я преступно упускаю из внимания то, что ножницы все еще у нее в руке и не успеваю среагировать, когда она со всех сил втыкает острые концы в кисть… свою, но готов поклясться, что изначально она метила в меня, в последний момент передумав.

– Дура, бл*ь. Больная, – рычу я, схватив Майю подмышки, тащу ее в ванную.

Кровь брызжет во все стороны. Ненормальная угодила в артерию. Придется зашивать. Она не истерит, не упирается, не стонет от боли, хотя должна по всем законам физиологии. Эмоционально отключившись и стиснув зубы, она равнодушно наблюдает за тем, как я пытаюсь остановить кровь и определить степень повреждения. К счастью, экстренный чемоданчик у меня всегда при себе, иначе без скорой помощи бы не обошлось. Вколов лекарство от столбняка и местную анестезию, я приступаю к экстренной процедуре. Всего десять минут, и ровные аккуратные швы можно бинтовать. С этим я справляюсь в считанные секунды.

– Пошевели пальцами. – приказываю, и она безропотно выполняет. Вроде все нормально. – Жить будешь, список медикаментов и как принимать напишу. В аптеку заедем по дороге, – стараясь не смотреть на залитый кровью кафель, четко проговариваю очерёдность дальнейших действий. Майя безучастно сидит на краю ванной и смотрит в прострации. – И запишись к психологу. Я могу тебе посоветовать хорошего специалиста. Настоятельно прошу не отказываться, – встряхнув ее за плечи, заставляю взглянуть на себя. – Слышишь, что я сказал?

Она отрешенно кивает, опустив взгляд на забинтованную руку.

– Извини… Мне жаль… Правда, – сбивчиво шепчет Майя, ткнувшись лбом в мой пресс. – Я не хотела… Просто я так устала от того, что меня все бросают. Я совсем одна, никому не нужна. Что со мной не так, Саш? Чем она лучше? – запрокинув голову, Майя смотрит на меня несчастным взглядом.

– Ничем. Просто я ее люблю, Май, – прямо говорю я. – И тебя кто-нибудь полюбит. Оглянись по сторонам. Я – не единственный мужчина на планете.

– Кто-нибудь, – горько ухмыляется она, вставая на ноги. – Кто-нибудь, – повторяет чуть тише и, пошатываясь, выходит из ванной.

Всполоснув руки, я выключаю воду и иду следом. Нахожу ее в спальне, где она удрученно оценивает результаты своей безумной акции возмездия.

– Мне нечего надеть, – шепчет едва слышно. Ее брючный костюм и блузка безнадежно испорчены, как и моя одежда. Причем вся, без исключения. Взглянув на часы, непроизвольно чертыхаюсь и, достав телефон из кармана брюк, быстро набираю номер Матвеевой.

– Светлана Андреевна, прошу прощения, но у меня тут небольшой форс-мажор. Задержусь на пару часов.

– Мы дождемся, – сухо отвечает она и вешает трубку.

– Кажется, я что-то нашла, – кричит из гардеробной Майя и появляется с парой одинаковых спортивных костюмов, различающихся только размером.

Припоминаю, что она покупала их для совместных утренних пробежек. Я свой надел от силы раз пять, да и бегали мы вместе не дольше двух месяцев. Как раз в тот период, когда Майя переживала неудачную беременность. Потом наши графики резко перестали совпадать, и я с чистой совестью уступил свое место Марине Богдановой.

– Держи, – Майя отдает мне мой почти новый костюм и без капли смущения начинает раздеваться, скидывая на пол испорченные вещи. На завтра придётся вызвать клининг. Один я точно не справлюсь.

Через час я высаживаю Майю у дома, в котором она снимает квартиру. Настоятельно советую утром обратиться за дополнительной консультацией к травматологу и, всучив пакет лекарств, выезжаю к Матвеевым. Представляю, какой будет их реакция на мой внешний вид. Женатый женишок в спортивном костюме и классической обуви. Оборжаться можно.

Но, как оказалось, волновался я зря. Они встречают меня в таком взвинченном состоянии, что вряд ли им есть дело до моего странного вида. Усадив меня на диван, Игорь и Светлана располагаются в креслах напротив. Напитки никто не предлагает даже из вежливости. Оба выжидающе и с толикой надежды смотрят мне в глаза, а я понятия не имею с чего начать. Неадекватная выходка Майи сбила весь оптимистичный настрой.

– Александр, у меня к тебе только один вопрос, – сделав мне одолжение, первым берет слово глава семейства. – Ты серьезно настроен? Если нет, то мы завтра же увезем нашу дочь в Москву.

– Это неблагоразумно, Игорь Степанович. Терапию необходимо закончить, – бескомпромиссно отвечаю я. – Относительно моих намерений вы можете быть абсолютно спокойны. Через несколько дней я получу свидетельство о расторжении брака, и мы с Олесей подадим заявление в ЗАГС. Вопрос уже решенный и сомнению не подлежит.

– Саша, мы обратились к тебе за помощью как к успешному практикующему хирургу и другу семьи и надеялись на несколько другой результат, – взволнованно начинает Светлана Андреевна. – Вы нас шокировали.

– Понимаю, что для вас новость о наших с Олесей отношениях стала полной неожиданностью, – сдержанно соглашаюсь я. – Хочу извиниться за бестактность моей матери. Она опередила меня буквально на сутки. Этот разговор был неизбежен, и хотя мы не совсем удачно к нему подошли, уверен, что нам удастся достигнуть полного взаимопонимания, – тщательно подбирая слова, я поочередно смотрю на растерянную чету Матвеевых.

– Мы тоже на это рассчитываем, – сурово отвечает Игорь Степанович. – Ты – лечащий врач Олеси и сам осознаешь серьёзность ее заболевания, поэтому обсуждать неопределённость будущих перспектив, наверное, нет смысла. Ты знаешь ситуацию даже лучше, чем мы…

– Боже, Игорь, ты не на научном форуме! – взрывается его супруга, переключая основной фокус внимания на меня. – Саша, почему вы оба молчали? У вас же не вчера все… это началось? – спрашивает с обоснованным упрёком.

– Разумеется, не вчера, – признаю я. – У нас есть совместное прошлое, о котором мы не распространялись, так решила Олеся, не я. Думаю, все понимают почему. Я всегда был за открытые отношения.

– Выходит, что с французом Олеся нас за нос водила? – уточняет Игорь, вероятно припомнив ее быстрое бегство с фальшивым женишком.

– Да, – утвердительно киваю я. – Для меня тот ужин тоже стал сюрпризом. Очень неприятным, надо признать, – произношу на удивление спокойно, хотя до недавнего времени от воспоминаний о незапланированном знакомстве с Лесиным французом у меня глаз дергался. Теперь подобная реакция автоматически возникает на упоминание Вадика. Наплодила Веснушка женихов, совсем нельзя без присмотра оставить, да и я сам хорош. Ничего не скажешь.

– Не зря он мне сразу показался каким-то мутным, – задумчиво ухмыляется Игорь своим же мыслям.

– Так значит, это у тебя она тогда жила? – осеняет Светлану, она изумлено округляет глаза. – Как же я не догадалась? Все же как на ладони было.

– Я, честно говоря, тоже не догадался, что царь-то не настоящий, – позволяю себе нотку юмора для снятия напряжения.

– Какая дурочка! – горько вздыхает Матвеева.

– Не то слово, – поддерживаю я. – Почудила от души.

– Саша, но ты же старше…, – женщина использует, по ее мнению, железобетонный аргумент. – Должен был как-то повлиять, вразумить…

– На Олесю повлиять невозможно, – с печальной улыбкой возражаю я. – Но не буду врать, что не пытался. К счастью, сейчас все наши разногласия в прошлом.

– Ты точно уверен в том, что делаешь? – Светлана устремляет на меня острый, как бритва, взгляд.

Призвав в помощь накопленные дипломатические навыки, я говорю то, что каждый родитель надеется услышать, когда вопрос касается их любимого и в данном случае единственного чада:

– Я даю вам слово, что рядом со мной ваша дочь обретет именно то, в чем нуждается. Любовь, уважение, заботу, стабильность и уверенность в завтрашнем дне. От вас требуется только принять наш выбор и не мешать.

– Жестко, четко, по-мужски, – с довольной ухмылкой комментирует Игорь Степанович, многозначительно переглядываясь с женой. – Вопросов больше нет, Кравцов. Слушай, а он мне нравится, Свет. Знает, чего хочет, мысли излагать умеет, еще и хирург от Бога. А разница в возрасте только на пользу. Мозгов нашей стрекозе вставит и присмотрит, как врач. Идеальный вариант. Надо брать! – обращается к расчувствовавшейся супруге.

– А как же дети, Саш? – спрашивает женщина, промакивая платком уголки увлажнившихся глаз. – Рано или поздно этот вопрос все равно встанет ребром.

– Когда встанет, тогда и будем решать, – произношу твёрдым тоном. – Олесе всего двадцать два, ей рано думать о детях. Сейчас на первом месте ее здоровье и реабилитация. Все остальное потом.

– Он прав, Свет, – принимает мою позицию Игорь Степанович.

– Значит, будем готовиться к свадьбе? – робко уточняет потенциальная теща.

– Будем. Можете уже начинать готовиться, – утвердительно отвечаю я, и на ее губах появляется слабая улыбка. Первая за время моего визита. Хороший знак. Очень хороший.

– Гош, я точно не сплю? – Светлана неуверенно смотрит на мужа. – Ты понимаешь, что, вообще, происходит?

– Неа, но, по-моему, что-то замечательное, – оптимистично заявляет Матвеев.

Ну все, теперь точно можно выдохнуть с облегчением. Со своей миссией я справился на ура. Уверен, что с будущей семьей у меня проблем не будет. Общий язык мы однозначно найдем. Даже странно, что имея перед глазами пример показательной семьи, Олеся так упорно избегала серьезных отношений. Или это как раз то, что ей мешало выбрать неидеального меня? Возможно, но тогда я должен очень сильно постараться не разочаровать свою Веснушку.

Я не особо задумывался, как именно буду стараться и придётся ли. А может все сложится само собой. С Олесей я никогда не повторю ошибок, совершенных в браке с Майей. Веснушка другая, особенная, непостижимая, непредсказуемая, хрупкая и одновременно сильная. Мой маленький вредный ураган, снова ворвавшийся в мою жизнь и перевернувший все вверх дном.

Возвращаясь от Матвеевых в свою пустую раскуроченную квартиру, дико уставший, но жутко довольный результатами визита к Матвеевым, я вдруг остро осознаю, что нуждаюсь в Олесе сильнее, чем предполагал еще вчера. А завтра буду нуждаться в ней больше, чем сегодня.

Я словно открыл глаза после долгой спячки, снова ощутил вкус жизни и увидел радугу после затяжной грозы. И если три года назад меня пугала перспектива утонуть в одной единственной женщине, то сейчас я к этому совершенно готов и уверенно смету все препятствия, возникшие на пути в ЗАГС. Но для начала надо вымести и уничтожить все следы другой женщины из своей квартиры и пополнить опустевший гардероб необходимыми вещами.

Глава 6

Олеся

– Значит, завтра сваливаешь из этой богадельни? – грустно улыбнувшись, Татьяна Ивановна, пациентка из соседней палаты, грузно опускается на стул возле моей кровати. – Я буду скучать по тебе, звездочка.

– Вас же тоже скоро выписывают. Недолго придется скучать, – оптимистично отзываюсь я, выгребая из тумбочки накопившиеся вещи. – Вы мой номер записали? Звоните в любое время.

– Так уж и в любое, – хитро подмигивает мне Татьяна. – До того ли будет с нашим горячим доктором.

– Да он тут чаще бывает, чем дома. Так что для общения времени будет достаточно, – смущенно потупившись, я перехожу к избавлению холодильника от скоропортящихся продуктов. – Вся больница уже знает? Да?

– А то! – широко улыбается гостья. – Разве тут что-нибудь утаишь? Рой гудит, змеи шипят. Вы с Александром Сергеевичем сейчас у всех на устах. Только о вас и говорят. Сенсация же! Такие события не каждый день происходят. Обычно мужья уходят от больных жён, а у вас все наоборот.

– И что говорят? – тихо спрашиваю я, ощущая легкий тремор в пальцах.

– Да какая разница? Завидуют, как пить дать. Ты не теряйся, Олесь, такой редкий экземпляр отхватила, держи крепко и не слушай никого. – советует Татьяна. – А самое главное, не позволяй твоей болезни встать между вами, а она попытается. Уж мне-то поверь. Выбрось из головы все комплексы, неуверенность и стеснение. Контролируй эмоции и не смей жалеть себя. Мужчины это моментально считывают.

– Что вы имеете в виду? – настороженно уточняю я, обернувшись через плечо. Татьяна тяжело вздыхает, прижав ладонь к объемной груди.

– Думай сердцем, Олеся. Оно подскажет правильный путь. Александр Сергеевич – твой лечащий врач, и ему лучше других известно, какие сложности несет в себе твой диагноз. Реабилитация будет трудной и мучительной, но, если закроешься в своих внутренних переживаниях, легче не станет. Прежде всего помни, что он мужчина, а потом уже доктор. Пациенток ему хватает с лихвой на работе, дома мужчине нужна довольная и ласковая женщина. И это очень важный момент.

– Вы так завуалированно предупреждаете меня о вероятности снижения сексуального либидо? – смутившись, конкретизирую я.

– И не только, – женщина сочувственно улыбается. – Хотя это безусловно важный аспект зарождающихся отношений. Учиться на чужом горьком опыте гораздо лучше, чем набивать шишки, скача на собственных граблях. Послушай старую больную женщину и не повторяй моих ошибок. В свое время мне никто не подсказал, когда нужен был совет и отрезвляющее напутствие. От психологов я отмахивалась, как от чумы, считая, что сама справлюсь, о чем очень сильно жалею. Как раньше уже никогда не будет – с этим фактом придётся смириться и принять как данность, как бы сильно не хотелось верить в чудо.

– Татьяна Ивановна, я выпускница медицинского ВУЗа, – сдержанно поясняю не менее важный факт, чем все вышеперечисленное. – С переменным успехом я борюсь с онкологией с пяти лет. Сейчас мне двадцать три, за плечами три рецессии. Поверьте, я не собираюсь сдаваться, хотя знаю о вероятных последствиях не меньше Кравцова.

– Знать и быть готовой – не одно и то же. Гормональные скачки, бессонница, эмоциональная нестабильность, мнительность и прочие малоприятные факторы способны разрушить самый крепкий брак.

– Я умею держать в себе то, что другим не стоит видеть, – спокойно и уверенно отвечаю я. – И точно не собираюсь вешать на Сашу свои проблемы.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – удовлетворенно заключает Татьяна. – Но не спеши полностью снимать с него ответственность. Надеюсь, что после твоей выписки он больше не будет сутками пропадать в больнице.

– Я тоже, – полностью поддерживаю озвученную мысль. – За время лечения у меня создалось впечатление, что Саша здесь живет.

– А я склонна думать, что его держало тут беспокойство за особенную пациентку. Теперь он войдет в нормальный график и расставит правильные приоритеты, – оптимистично предполагает Татьяна. – Молодую невесту без внимания оставлять никак нельзя. Глазом не успеет моргнуть, как уведут.

– Бог с вами, Татьяна Ивановна. Я на свой счет не обольщаюсь, каждый день себя в зеркале вижу. Краше только в гроб кладут, – ухмыляюсь я, складывая пакеты на подоконник. – Вроде все собрала, – окинув взглядом палату, удовлетворенно бормочу под нос.

– Не прибедняйся, Лесечка. Данные у тебя хорошие, – не соглашается собеседница. – Вот выберешься отсюда и сразу расцветешь. Любовь и позитивные эмоции украшают женщин, дают им стимул и, самое главное, позитивную энергию.

– Сразу расцвести никак не получится, – возражаю с грустной улыбкой, присаживаясь напротив Татьяны. – Но к свадьбе постараюсь привести себя в порядок. Мне хотя бы пару килограмм набрать, и уже совсем другой вид будет.

– А мне бы наоборот, – посмеивается Татьяна, намекая на свой лишний вес. Ничего критичного, на мой взгляд, но у каждой женщины свои загоны относительно внешности. – Я, кстати, худышкой никогда не была. Рослая, крупная, кровь с молоком, коса до пояса. В твоем возрасте под сто килограмм весила, но, благодаря мужу, считала себя богиней. Он у меня любил выдающиеся формы, мимо не задев пройти не мог. То ущипнет, то прихлопнет.

– У вас вроде все на месте, есть за что подержаться, – ободряюще улыбнувшись, протягиваю Татьяне зеленое яблоко. – Берите, сладкое.

– Спасибо, – вежливо благодарит она, убирая презент в карман. – Мы развелись три года назад, – продолжает поднятую тему, в глазах проскакивает печаль.

– Ой, простите, – виновато охаю я.

– Все нормально, Олесь, – успокаивает меня Татьяна Ивановна. – Не извиняйся. Я давно пережила наш развод и ни в чем его не виню. Он и так со мной через ад прошел. Врагу не пожелаешь. Мне сейчас даже спокойнее, что я одна. Жалко только деток родить не успели, пока возможность была. Петя бы отличным отцом стал, и я бы ушла спокойно, зная, что он нашу кровиночку не обидит, на ноги поставит и любить будет за двоих.

– Ну что вы такое говорите! – возмущаюсь я. – У вас выписка на носу, жить еще и жить. Гоните эти пессимистичные мысли подальше.

– Милая моя, я шесть лет назад выписывалась с твердой уверенностью, что самое страшное позади, а вон оно как обернулось, – разводит руками Татьяна. – Теперь хотя бы пару лет у Бога вымолить, и то за счастье. Мать жалко, она у меня сердечница. Боюсь, не выдержит. Брата в том году хоронили. В аварии разбился. И я вот тоже… снова подвела.

– У вас же ремиссия. Вы сами говорили, – нахмурившись, я припоминаю наши недавние беседы и не нахожу там ничего, что бы указывало на неблагоприятный прогноз. – И операция прошла успешно, и выглядите вы хорошо.

– Конечно успешно, – энергично кивает Татьяна. – У нашего доктора руки золотые. Его Боженька в макушку поцеловал, иначе бы мы сейчас не разговаривали. Но он все же не волшебник.

– О каком волшебнике речь? – бодро спрашивает Кравцов, без стука проходя в палату. – Танечка, вы почему не на ужине? – вежливо интересуется у моей гостьи.

– Да заболтались мы с Олесей. О вас, между прочим, говорили, Александр Сергеевич, – кокетливо отвечает Татьяна.

– Ругали или хвалили? – очаровательно улыбается Страйк, останавливаясь между нами.

– Да за что же вас ругать-то? Вы у нас самый лучший и незаменимый, – всплеснув руками, смущённо смеётся резко помолодевшая пациентка.

Вот как ему удаётся? Всех охмуряет без разбору. Волшебник, блин, с огромной незаменимой харизмой.

– Я ещё и самый строгий поборник распорядка. Так что, Танюша, шагом марш ужинать. Через полчаса забегу к вам, – подмигнув женщине, он весьма тонко и деликатно выпроваживает гостью из моей палаты.

– Не поняла, а где мой ужин? – наигранно возмущаюсь, стараясь поддержать легкомысленный тон разговора, хотя внутри все не так радужно и беспечно, как я пытаюсь показать.

– А вы, пациентка Матвеева, ужинать будете в другом месте, – строгим тоном объявляет Страйк и, плюхнувшись рядом, протягивает мне… выписку. Ошарашено распахнув глаза, с бешено колотящимся сердцем выхватываю листок и дотошно изучаю содержимое. – Ну как? Все в порядке? Нигде не наврал?

– Вроде нет, – едва дышу я, озадаченная очередным сюрпризом.

Позавчера Страйк с гордым видом продемонстрировал мне свидетельство о расторжении брака, а вчера презентовал мой диплом об окончании ординатуры. Понятия не имею, кому он дал на лапу и как умудрился договориться с ректором, учитывая, что последние полгода я в университете не появлялась, взяв медицинский отвод. Возможно, на положительное решение повлияли отлично закрытые сессии и отсутствие «хвостов», но в любом случае, меня тронуло до глубины души, что Страйк самостоятельно решил вопрос моей учебы, избавив от лишней волокиты.

– Тогда пять минут на сборы. Отчет пошел, а я пока схожу проверю Татьяну, а то спать не ляжет, ждать будет.

– Ты всех своих пациенток перед сном навещаешь? – уточняю подозрительным тоном.

– Ага, это вечерний обход называется, – шутливо щёлкнув меня по носу, он резво встает с моей кровати и мгновенно ретируется из палаты.

Ну вот, а я еще про медперсонал спросить планировала. Мне тут на днях синичка на хвосте очередную грязную сплетню принесла. Само собой, из добрых побуждений. Кравцов, оказывается, такой внимательный не только к пациенткам, но и женщин-коллег уложить на кушетку не промах. Вообще, доброжелателей и неравнодушных к моей судьбе в последнее время ощутимо прибавилось. С чего бы это?

Пока жду своего сексуального доктора, настроение успевает смениться раз пятьсот. И это абсолютно нормальное явление, с которым я почти смирилась. Как ни крути, а в выбранной профессии есть свои преимущества. Например, мне хорошо известны причины нестабильности собственного эмоционального состояния, что позволяет взглянуть на себя со стороны и не впасть в уныние, когда накатывает очередная волна слабости.

Не знаю, что задумал Кравцов на вечер, но предчувствие упрямо нашептывает, что мне его «сюрприз» вряд ли понравится. Так в принципе и происходит. Он забирает меня из больницы вместе с вещами и долгожданной выпиской, которая по идее должна была стать счастливым билетом в прекрасное будущее. Освобождением и новым стартом. Исполнением заветных желаний и потаённых фантазий, жирной точкой в борьбе за жизнь. Но ничего из перечисленного я не чувствую. И даже его оптимизм и бьющая через край энергия не спасают. Он слишком торопится, не учитывая мою моральную и физическую готовность к резкому выходу из привычной зоны.

– Новая машина? – рассеяно любопытствую я, забираясь на переднее сиденье громоздкого «Мицубиси Паджеро». Помню, что раньше он отдавал предпочтение более лёгким спортивным автомобилям.

– Два года уже гоняю, – буднично отвечает Страйк. – Как твоя Киа? Жива?

– Скорее нет, чем да, – с ноткой ностальгии признаюсь я, наблюдая в окно за стремительно меняющимся пейзажем. Питер в вечерних огнях впечатляет, но для пешей экскурсии я пока не созрела. – Сюда гнать, наверное, нет смысла. Передам в благотворительный фонд.

– В тот, что твой француз крышует?

– Почему крышует? Вик, между прочим, открыл центр помощи онкобольным детям.

– Пытался произвести впечатление? – небрежно хмыкает Кравцов.

– Не пытался, – отрицательно качаю головой. – Но произвёл.

– Все еще общаетесь? – как бы невзначай спрашивает Страйк, но меня не проведешь нарочито равнодушным тоном.

– Саш, насчёт Виктора… – задумчиво начинаю я, но закончить мысль он мне не даёт.

– Лесь, давай оставим тему бывших. И твоих, и моих, – бескомпромиссно предлагает Кравцов, хотя в данном случае больше подойдёт определение «приказывает».

– Уверен? – уточняю на всякий случай, потому что не разделяю его уверенности.

Тема бывших всегда всплывает в самый неподходящий момент, и лучше обсудить ее на берегу, чтобы избежать неприятных моментов. На ум приходит одна умная цитата. «Люди часто стремятся выйти сухими из воды, забывая, что из воды нужно выходить чистыми». Вот и мне хотелось бы смыть все ненужное, прежде чем шагнуть вперёд.

– Уверен, – поспешно отвечает Саша.

– И все-таки я должна тебе сказать, – набравшись смелости, продолжаю табуированную Кравцовым тему.

– Что сказать? – он заметно напрягается, сжимая руль до побелевших костяшек. Линия челюсти тяжелеет, скулы заостряются.

– После того, как ты уехал, многое изменилось, я немного потерялась… – сглотнув горький комок, бормочу нерешительным тоном.

– Если тебе неприятно об этом говорить, то может и не стоит? – повернув голову, он бросает на меня проницательный тяжёлый взгляд.

– Стоит, – возражаю я, нервно вытирая взмокшие ладони об спортивные брюки. – Вадим… если вы продолжите общаться, то могут возникнуть серьезные проблемы.

– Нормально все будет. Не нагнетай, Лесь, – снисходительно ухмыляется Кравцов. – Поверь, то, что Вадик лишился своей девственности именно с тобой, меня совсем не радует, но я как-нибудь это переживу. Надеюсь, у него хватит мозгов не просвещать меня в детали.

– С чего вы все взяли, что он был девственником? – удивляюсь я.

– Малыш, я же сказал, что не хочу никаких подробностей, – холодно отрезает Страйк.

– Боюсь, что ты плохо знаешь Смоленского, Саш. Очень плохо. Он… в общем, я совершила огромную ошибку, связавшись с ним.

– Лесь, ты меня пугаешь, – всерьёз озадачивается Страйк.

– Мы с Вадиком некрасиво расстались… Я порвала с ним буквально перед госпитализацией, как только узнала, что болезнь вернулась. Это было глупо, признаю, – сокрушаюсь я. – Черт, я же не думала, что он относится ко мне настолько серьезно. Мы просто встречались, Саш. Даже не жили вместе, а Вадик планы наполеоновские на мой счет настроил, настаивал на знакомстве с родителями. Свадьба, дети, ипотека, даже работу мне подыскал в клинике, где он работает.

– Знакомый сценарий, – мрачно комментирует Страйк.

– Мне пришлось соврать, что у меня появился другой и я переезжаю к нему, – задержав дыхание, озвучиваю свой главный косяк.

– Куда – к нему? И к кому – к нему? – растеряно переспрашивает Кравцов. А мне хочется сквозь землю провалиться от стыда и собственной дурости.

– К Виктору, – обреченно выдыхаю я, догадываясь, что за этим последует.

– Опять, Лесь? Ты и с ним проделала тот же фортель, что со мной? – сквозь зубы цедит Кравцов. Я виновато киваю, стыдливо пряча глаза. – А лягушатник совсем имбицил или мазохист? Ему-то какой прикол?

– Наверное, надеется на что-то, – шепчу едва слышно.

– За*бись, Лесь. О*уеть просто, – взбешенно рявкает Страйк. – Тебя вообще жизнь не учит? Ты взрослеть когда-нибудь собираешься? Или тебя прикалывает держать за яйца сразу несколько мужиков?

– Прости, – искренне, хоть и запоздало каюсь я.

Вроде бы исповедовалась, как на духу, а легче не становится. Смущение заливает щеки, руки дрожат, к горлу подкатывает тошнота, с которой я отчаянно борюсь. Судя по повисшей в салоне зловещей тишине, Кравцов тоже в глубоком шоке. Для него мое признание – полная неожиданность, и его можно понять, но мне тоже нелегко…

– Это было временным помутнением, Саш. Я вовсе не собираюсь поступать с ним так же, как с тобой, – предупреждая неверные выводы, вставляю свои жалкие пять копеек. – Он все-таки был больше другом, чем любовником, и я жила с ощущением постоянной внутренней пустоты. Черт, представляю, что ты сейчас подумал… – нервно усмехнувшись, бью себя по губам. – Мне сложно объяснить зачем и почему. Просто так случилось, и я не в силах что-либо исправить. Возможно, этот опыт был мне нужен, чтобы понять себя лучше или таким образом мое подсознание стремилось найти замену… тебе. Или я просто ведьма, питающаяся энергией мужчин, – последнее говорю с вымученной улыбкой, призванной разрядить напряжение, но Страйк как-то совсем не спешит расслабиться. Его лицо становится мрачнее с каждой новой секундой, что не предвещает ничего хорошего. – Но у меня ни черта не получилось.

Сбросив скорость, Кравцов вдруг резко сворачивает к обочине. Чёрная громадина останавливается, но не глохнет. Страйк опускает стекло и закуривает прямо в салоне, невидящим взглядом уставившись в окно.

– Все у тебя получилось, Веснушка, – глухо произносит он. Его тон вызывает у меня стойкое предчувствие грядущей катастрофы. – Только ты не энергией питаешься, а сердцами. Может быть, тебе просто плевать на всех, кроме себя самой? Живешь на полную катушку, пока есть время, а дальше гори оно все. Так, Лесь?

– Что за чушь, Саш? Теперь ты меня пугаешь, – тихо пищу я. Сердце скачет, как оголтелое, в ушах стоит гул. – Ты же знаешь, что это не про меня.

– Я уже ничего не знаю, Олеся, – выдохнув в окно струйку дыма, он снова замолкает. На этот раз надолго.

Интуиция подсказывает, что мне больше не стоит оправдываться. Любое мое слово Страйк перевернет против меня и, возможно, будет абсолютно прав. Но, вопреки всему, я не чувствую себя виноватой. Перед ним не чувствую, а со своей совестью я как-нибудь договорюсь. Не ему меня судить. Он тоже далеко не святой, но почему-то, как и большинство мужчин, склонен осуждать женщину за то, в чем сам себя никогда не ограничивал.

– Не думала, что ты такой шовинист, Кравцов, – не удержавшись, язвлю я, за что получаю в награду говорящий пронизывающий взгляд.

– Извини, что не оправдал твоих ожиданий, – скривив губы, небрежно бросает он.

– Ты украл мою реплику, – парирую с дерзкой улыбкой, не поддаваясь на провокацию. – В любой ситуации нужно искать положительные стороны, Саш. По крайней мере, мы оба нагулялись и станем идеальной парой, – позитивно подытоживаю я.

– Ловко съехала с темы, Лесь, – иронично ухмыляется он.

– А ты хочешь продолжить?

– Я просил тебя не начинать, – бросает с упреком.

– Ты бы все равно узнал. Лучше сейчас, чем потом, – обхватив себя за плечи, отворачиваюсь и подавленно смотрю в окно.

– Чем лучше? – допытывается Страйк.

– Сейчас есть время еще раз хорошо обо всем подумать, – едва слышно отзываюсь я. – И передумать. Если ты поймешь, что не готов…

– Не дождешься, Лесь, – рявкает он, хлопнув ладонями по рулю и нечаянно задевая сигнал. – Я не из пугливых, Веснушка.

– Тогда вопрос закрыт, – повернув голову, я смотрю в глаза своего бесстрашного мужчины.

– Ладно, хватит сопли жевать. Поехали домой, – коротко кивнув, он резко трогается, выруливая на трассу и вливаясь в поток машин.

Разговор дальше не клеится. Страйк врубает музыку, чтобы заполнить молчаливую паузу. А я откидываюсь назад и, устало прикрыв глаза, без всякой причины вспоминаю об Адушке и ее последних часах, изменивших так много в моей собственной жизни.

Я провела рядом с ней два бессонных тяжелых дня, ласково сжимая тонкие сухие пальцы и читая вслух письма немецкого офицера. Пожелтевшие и выцветшие от времени страницы не утратили и не скрыли ни одного написанного слова. Мой голос дрожал, слёзы лились рекой, горло перехватывало от рыданий, но я дочитала всё. До финальной строчки. Все пятьдесят три письма. Последнее было датировано две тысячи третьим годом, который, видимо, стал последним в жизни Ганса Леманна.

Как выяснилось, грозная Аделаида Степановна скрывала существование писем не только от меня, но и от себя самой. Ни одно из писем не было вскрыто, она их не читала, но судя по состоянию бумаги, пролила над ними реки слез.

Я не могла не спросить, почему она ни разу не заглянула внутрь, что ее останавливало? Разве легче было жить в неведении и страдании? До рокового две тысячи третьего ничто не мешало им увидеться. Ганс тоже рано овдовел, а повторно так и не женился. Они оба были одиноки и любили друг друга. Так почему же никто не осмелился ничего изменить? Сделать первый шаг? Он знал ее адрес, она знала, что он жив и помнит о ней. В том, как сильно Ганс хотел их встречи, я узнала из самих писем, где каждая строчка была буквально пропитана любовью, грустью, сожалением и бесконечной тоской.

– Я же не знала, что внутри, – рассудительно ответила Ада на град моих вопросов. – Для меня важнее было знать, что он где-то живет и дышит, а остальное было неважным. Я сильно его любила, Леся, очень сильно. Но вдруг этого было недостаточно? Вдруг мы оба жили иллюзией своей любви? Счастливыми воспоминаниями? Я боялась лишиться всего того, что в моменты абсолютного одиночества зажигало в моей душе маяк надежды. А сейчас не боюсь. Сейчас мне больше не страшно. Я готова встретиться с ним и знаю, что это скоро случится. И я сейчас не про Бога, милая. К Богу у меня разговор отдельный.

Даже в последние свои часы Аделаида умудрялась шутить. Ей с трудом давался каждый вдох, а она из последних сил улыбалась, приободряя меня. И что самое странное, не пролила ни одной слезинки, слушая признания своего любимого офицера. Как будто услышанное вовсе не было для нее откровением, как будто она на самом деле знала обо всем, что он хотел ей сказать, но не решался, а писал… Бесконечно длинные, трогательные, искренние и красивые письма.

– Жить надо так, чтобы ни о чем не жалеть на смертном одре. Вот такую я жизнь прожила, Лесечка. Все произошло именно так, как должно. Мы оба были счастливы, пусть и прошли свои дороги врозь. Он вырастил и воспитал детей и внуков и ушёл с мыслями обо мне, а я не испытала горького разочарования, как многие женщины. Запомни, милая, настоящая любовь не требует эгоистического обладания, но продолжает греть, даже когда огонь давно погас.

Аделаида Степановна умерла тихо, без мучений, в своей кровати, в шелковой белой ночной рубашке и с улыбкой на губах. Я задремала буквально на несколько минут, а когда проснулась, она уже ушла. Ушла так, как покидают наш грешный мир святые или блаженные. В тот момент я ей даже завидовала, в глубине души понимая, что мой финал будет совсем другим.

За день до похорон мне удалось найти в сети внука Ганса Леманна, и оказалось, что тот прекрасно знал о чувствах деда к русской красавице, но так как на письма ни разу не пришел ответ, он был уверен, что она давно умерла. В итоге мы обменялись фотографиями. Я выслала ему снимок Адушки, чтобы он распечатал его и отнес на могилу деда, и то же самое сделала для Аделаиды Степановны.

Этот странный волнительный ритуал что-то перевернул во мне, затронул за живое и воскресил все страхи и сомнения, которые я много лет прятала от самой себя. Он заставил меня взглянуть на жизнь без привычных шор на глазах. Честно и непредвзято, совершенно по-новому.

«Это, чтобы ты узнала его, Адушка», – прошептала я, пряча черно-белую фотографию молодого красивого офицера среди венков из свежих и искусственных цветов.

И знаете, что самое удивительное?

Когда на девятый день я снова пришла на могилу Аделаиды Степановны, снимок загадочным образом исчез. Если бы я верила в мистику, могла бы подумать, что Адушка забрала мой прощальный подарок.

– Приехали, Лесь, – без спросу врывается в мои воспоминания реальный и земной голос Страйка.

Так странно, я ведь совершенно не надеялась и не рассчитывала на новую встречу и пресловутый второй шанс. Я почти смирилась, что он тоже навсегда останется для меня разгоняющим мрак маяком, но жизнь внесла свои коррективы, столкнув нас в месте, где люди редко обретают любовь.

Нам повезло? Или это новое испытание, которое нам только предстоит пройти?

Страшно ли мне?

Безумно.

Готова ли я повернуть назад?

Никогда.

– Уютный двор, – покинув автомобиль, я оценивающе оглядываюсь по сторонам. Мне и правда очень нравится сравнительно новый современный район с удобными парковками и благоустроенными площадками для спорта и отдыха. – Идеальное место для семей с детьми.

– Зачем ты это говоришь? – его лицо застывает, взгляд становится нечитаемым и закрытым. Он все еще думает о том, что я рассказала ему в машине, а я не могу снова не вспомнить об Адушке. В чем-то она была права. Все мы, мужчины и женщины, зачастую любим выдуманный образ, и как только он начинает рушиться, приходит отрезвление и разочарование.

– Чтобы напомнить о том, чего ты лишаешь себя, Саш, – я подхожу ближе, кладу ладони на широкие сильные плечи и прижимаюсь щекой к груди, слушая гулкое биение его сердца.

– Всегда делай акцент на том, что приобретаешь, малыш. И сама увидишь, как жить станет гораздо проще, – глубокомысленно произносит он, заключая меня в кольцо крепких надежных рук. Зажмурившись от переизбытка чувств, я нахожу в себе силы только на то, чтобы согласно кивнуть, полностью растворяясь в согревающем ощущении покоя и теплоты.

– Ты мой маяк, Страйк, – бормочу, уткнувшись носом в пахнущую мужским парфюмом рубашку. – Никогда не гасни, пожалуйста, иначе я снова заблужусь во тьме.

Глава 7

Кравцов

Заявление в ЗАГС мы подали на следующий день, хотя Леся очень уговаривала меня не спешить и подождать хотя бы пару недель. Ждать я категорически отказался, потому что Веснушка выбила из меня очередное абсурдное обещание повременить с сексом до брачной ночи. Абсурдное для меня, но ее страхи и опасения были вполне объяснимы и понятны.

Олеся нуждалась в перезагрузке как внутренней, так и внешней. Давить на нее стало бы огромной ошибкой с моей стороны. Я осознавал это и как врач, и как любящий свою женщину мужчина. В общем мы договорились, что на время помолвки наши отношения замрут в стадии конфетно-букетного периода. Скрепя сердце, я вынужден был согласиться и пойти навстречу, теша себя эротическими фантазиями о горячем медовом месяце. Чтобы избавить меня от искушения, Олеся спала с матерью в отдельной комнате и старалась лишний раз не провоцировать, появляясь мне на глаза исключительно в одетом виде, но это не особо облегчало мои мучения. Воздерживаться я не привык, и два месяца без секса казались мне бесконечным испытанием на прочность, но тем не менее проверку на «вшивость» я прошел с достоинством.

Сценарий торжественной церемонии Олеся целиком и полностью придумывала сама, используя услуги свадебного агентства исключительно для воплощения своих идей в реальность. Светлана Андреевна тоже помогала с подготовкой, временно поселившись с нами. Будущая теща мне совершенно не мешала. Я был даже рад, что она не давала Веснушке скучать, пока я пропадал на работе.

Перед отпуском у меня наметился настоящий аврал, и я проводил по нескольку серьезных операций ежедневно. Мне все давалось на удивление легко, возникающие задачи решались мгновенно, пациенты шли на поправку быстрее, чем обычно, и в связи с этим я не чувствовал ни усталости, ни выгорания. Энергия буквально била во мне ключом, и ее хватало, чтобы зарядить оптимизмом и верой в исцеление всех, чьи медкарты попадали мне на стол. Коллеги шутили, что еще никогда не видели меня в таком мотивационном ударе. За два месяца ни одного летального случая, и это в отделении, куда зачастую попадают пациенты в тяжелейшем состоянии.

Мои родители ожидаемо отстранились и не принимали участия в подготовке к свадьбе, но от приглашений не отказались, и на самом мероприятии обещали появиться. Признаться, я и сам не особо активничал, а свой костюм увидел за три дня до бракосочетания. Он оказался под стать допотопному Леськиному платью. Тоже в ретро стиле. Темно-серый полосатый пиджак и брюки со стрелками из грубоватой ткани, простая белая рубашка, галстук в цвет, широкополая шляпа и лакированные черные ботинки на шнурках. Сложнее всего было смириться с шляпой, все остальное смотрелось очень даже неплохо и вписывалось в общую концепцию сценария.

Не знаю, как ей это удалось, но для кортежа Олеся умудрилась найти целых пять автомобилей ГАЗ-М20 Победа на ходу и в отличном внешнем состоянии. Саму регистрацию Веснушка решила сделать выездной, сняв для мероприятия целый загородный санаторий с сохранившимся советским антуражем, что влетело мне в немалую сумму денег, отсрочив на полгода полную выплату ипотеки. О финансовой стороне вопроса я не особо заморачивался. На первом месте для меня были горящие энтузиазмом глаза Веснушки и ее непосредственный восторг, с которым она могла часами рассказывать мне обо всех мельчайших деталях грядущего праздника. Честно, я не запомнил ни слова, пропуская информацию мимо ушей, и просто любовался ее живым сияющим лицом, радуясь за нее, за себя, радуясь вместе с ней.

Этот период, несмотря на жестокий запрет на интим, стал одним из самых счастливых в нашей жизни. Нас переполняли восторг и уверенность в правильности выбранного пути. Мы с головой окунулись в особое состояние предвкушения и словно парили в невесомости над всеми сложностями и проблемами, которые с высоты полета казались мелкими и незначительными.

Дата свадьба подкралась незаметно. Мы не успели даже глазом моргнуть, как до дня икс остались всего сутки. Олеся с легким сердцем отправила меня на мальчишник, организованный друзьями и коллегами из больницы в одном из Питерских клубов, хотя я сильно упирался, замотавшись в последние рабочие смены так, что перед свадьбой хотелось банально отоспаться и восстановить силы для долгожданной брачной ночи. Но спорить с Веснушкой глупо и себе дороже, в чем я успел убедиться миллион раз.

Сама она решила отметить девичник дома в компании матери и приехавшей на свадьбу подружкой Варей, которую я видел от силы два раза в жизни. Маринка Богданова очень сильно рвалась присоединиться к небольшой женской компании, но Олеся категорически ответила «нет», пояснив, что и в будущем не планирует возобновлять с ней общение. Что стояло за подобным решением мне оставалось только догадываться. О дружбе между Майкой и Мариной она знать не могла. Как вариант, остается женская интуиция, коей обладают почти все представительницы прекрасного пола, а моя отчаянная невеста в особенности.

На собственный мальчишник я приезжаю с существенным опозданием. Такси застряло в пробке на Петроградке минут на тридцать, если не больше. Уже на месте с трудом протискиваюсь сквозь толпу посетителей, ожидающих своей очереди на фейс-контроль.

Внутри меня встречает Макс, как всегда, в приподнятом настроении и в заметном подпитии. Вместе мы поднимаемся на второй этаж к забронированной вип-кабинке, где все собравшиеся уже измаялись от вынужденного ожидания. Судя по кислым лицам, не отказывали себе в алкоголе только Богданов-младший и Смоленский, чье присутствие стало для меня не самым приятным сюрпризом. Бросаю многозначительный хмурый взгляд на Олега. В ответ сукин сын пожимает плечами, показывая пальцем на Макса. Супер, теперь понятно, откуда ветер дует.

Я коротко киваю Вадику, здороваюсь с остальными и усаживаюсь между Олегом и Смоленским, дав тем самым понять, что не имею ничего против его компании. Это не совсем так, но я не собираюсь портить вечер из-за дурости Макса, притащившего Вадима на мой мальчишник.

– Не выгонишь? – криво улыбнувшись, обращается ко мне Смоленский. От него несет перегаром за версту. Сдается мне, что пьет он давно и много, и это только увеличивает список претензий к Богданову-младшему. Вроде взрослый мужик, должен понимать, чем чреваты подобные нежданчики.

– А есть причины? – спокойно отвечаю на заданный вопрос.

– До хуя, – грубо выражается Смоленский, поднимая наполненный стакан с вискарем и залпом осушая половину.

– Притормози, Вад. Носильщиками никто не нанимался, – вмешивается Олег, пытаясь достучаться до нашего общего друга. Для меня, походу, уже бывшего лучшего друга. – Пропусти. Ладно?

– Окей, – кивает Вадик, отставив стакан в сторону. – Извини, что без предупреждения, – это уже мне.

– Без проблем, – невозмутимо отзываюсь я. – Хорошо, что приехал.

Вадим снова саркастически скалится, явно усомнившись в моей искренности, но на какое-то время он и правда успокаивается, занимая наблюдательную или скорее выжидающую позицию.

Абстрагировавшись от раздражающего фактора в его лице, я переключаюсь на остальных парней. Вечер постепенно перестает быть томным. Настроение неумолимо поднимается, звучат бесконечные тосты и пожелания, алкоголь льется рекой, закуски активно сметаются со стола, шутки становятся все смешнее, голоса громче, темы разговора меняются со скоростью света. Меня настойчиво пытаются напоить всей толпой, я успешно сопротивляюсь, не согласившись даже на бокал пива. Не потому что стал заядлым трезвенником, а просто физически не способен пережить похмельный синдром.

Когда доходит до заранее оплаченного стандартного стриптиза на столе, я начинаю подумывать, как бы незаметно слинять домой, пока друзья находятся под огромным впечатлением от выступления стриптизерши, но девушка, как назло, сосредотачивает свое внимание на мне как на виновнике торжества. Кто-то из коллег, вроде бы Тимур Алиев, предлагает подарить мне приват с гибкой красоткой, но соглашается почему-то Макс. Парни ржут в голос, провожая взглядом полуголую девчонку и едва держащегося на ногах Богданова. Не доволен только Тимур, и я со смехом обещаю, что сам оплачу танец. Настроение Алиева сразу поднимается. Официанты приносят горячее и новую партию алкоголя, и бурное веселье продолжается.

В какой-то момент мне все же удается вырваться незамеченным в туалет. Возвращаться не планирую, потому что другого шанса свалить может не представиться как минимум до утра. Я слишком хорошо знаю своих друзей, чтобы рассчитывать на другой исход.

Отыскав администратора, оставляю внушительную сумму денег с запасом и чаевыми и уверенной походкой двигаюсь в сторону выхода… и лоб в лоб сталкиваюсь с Майей. Очередной нежданчик. И все за один гребаный вечер, последний в моей недолгой холостяцкой жизни.

Если честно, я предчувствовал, что Майя рано или поздно объявится на горизонте. Оригинальный выбор момента «случайной» встречи меня почти не удивил, а скорее вызвал раздражение и, как ни странно, облегчение. Если бы она нагрянула на свадьбу, последствия могли быть значительно хуже.

Пока бывшая виртуозно разыгрывает удивление, я размышляю о границах женского коварства. Маринке Богдановой давно пора укоротить длинный язык и ампутировать жало. Уверен, что она растрепала подружке, когда и где намечается вечеринка. Вот какого хрена она лезет, куда не просят?

– Снова начал болтаться по клубам, Кравцов? Не рановато ли взялся за старое? Куда невеста смотрит? – наигранно небрежным тоном любопытствует Майя. – Хотя она и раньше хреново за тобой присматривала, – глумливо добавляет стерва, скривив ярко накрашенные губы.

Цвет помады кричаще-алый в тон платью, облепившему стройное тело, как вторая кожа. Темные густые волосы распущены по плечам, вырез на груди почти до пупа и мало что скрывает, туфли на высоченных шпильках удлиняют и без того бесконечные ноги. От Майи за версту несет сексом, и она прекрасно это осознает и использует при особом случае. Мужики, проходящие мимо, открыто жрут ее глазами, но она смотрит только на меня. Главная проблема в том, что ее особый случай – я. Всегда я. И мне никогда это не льстило и не повышало самооценку. Поначалу заводило и возбуждало – признаю, но потом ее одержимость мной стала вызывать определённую тревогу, раздражение и как итог – полное отторжение. Она упорно отрицает, что облажалась сама, переложив груз вины на Веснушку, и с этим нужно срочно что-то делать, пока Майя не наворотила бед. Брошенная женщина способна на многое, тем более если эта женщина Майя. Инцидент с ножницами – прямое тому подтверждение.

– Май, давай начистоту. Я не верю в такого рода случайности. Если тебе есть что сказать, говори, но желательно коротко и быстро. Тороплюсь домой, – взглянув на наручные часы, равнодушным тоном сообщаю я. Ироничная улыбка сползает с красных губ, лицо становится мраморно-белым, в глазах блестят слезы.

– Твою ж мать, давай только без публичных сцен, – грубо бросаю я и, взяв бывшую за локоть, вытаскиваю ее на улицу.

– Отпусти. Мне больно, – гневно пищит Майя, едва поспевая за мной.

– Зачем пришла? – спустившись к парковке возле клуба, я разворачиваюсь к ней лицом.

Поежившись от вечерней прохлады, она обхватывает себя руками, возмущено хлопая длинными ресницами. Я не предлагаю ей свой пиджак, хорошо запомнив, что она сделала с моим гардеробом пару месяцев назад.

– Посмотреть на тебя, – внезапно сдувшись, Майя выжимает жалкую улыбку.

– Посмотрела. Дальше что? – раздраженно спрашиваю я.

– Я хочу извиниться за прошлый инцидент.

– Извинения приняты.

– Я пыталась отправить тебе компенсацию за причинённый урон, но ты вернул перевод, – сбивчиво лепечет она.

– Деньги твои мне не нужны, Май. Будем считать, что мы квиты. Я тебя бросил, ты отомстила, – закрываю тему и снова смотрю на часы. – Что-то еще?

– Я не хочу, чтобы мы расстались врагами.

– Мы не…

– Но ты ведешь себя именно так, – повысив тон, перебивает Майя. – И я не мстила тебе. Это были эмоции, нервный срыв, но сейчас все в порядке. Я не собираюсь тебя преследовать, Саш. – ее голос звучит на удивление ровно и сдержанно. В глазах читается твердая уверенность в собственных словах, но я все равно чувствую какой-то подвох. – Можешь не верить, но я искренне желаю тебе счастья.

– Да неужели? – иронично протягиваю я. Она оскорблённо поджимает губы, вздергивая подбородок и бросая на меня пристальный вызывающий взгляд.

– Ты дал мне хороший совет, и я им воспользовалась, – спокойным тоном произносит она.

– Огляделась по сторонам? – криво усмехнувшись, уточняю я. – И как? Подобрала кандидата на замену?

– Нельзя одного человека заменить другим. Это неправильный подход, – с задумчивой улыбкой возражает Майя. – Я учусь жить по-новому и пока делаю только первые шаги, но знаешь, мне кажется, что у меня все получится. Я наконец-то ощущаю себя свободной, чего не было очень и очень давно. Ты сделал мне одолжение, когда разорвал этот порочный круг. Сама бы я не смогла.

– Ты обратилась к психологу? – подозрительно прищурившись, изучающе смотрю в воодушевленное расслабленное лицо бывшей жены. Не знаю, хорошо это или плохо, но ей явно промыли мозги.

– Да, спасибо, что оставил номер, – кивает Майя. – Снежана – чуткая женщина и настоящий профессионал. Она мне здорово помогла, заставив взглянуть на нашу ситуацию под совершенно другим углом и осознать собственные ошибки, – заученный тон, которым она все это мне подает, не вызывает особого доверия, но я делаю вид, что проникся и поверил.

– Звучит очень правильно, Май, – закурив сигарету, опираюсь на бампер своей машины, не сводя с нее пристального взгляда. – Я рад, что ты решила двигаться дальше.

– Саш, я бы не пришла сегодня сюда, если бы ты хотя бы иногда отвечал на мои звонки.

– Извини, но я не из тех, кто верит в дружбу с бывшими, – предупреждаю на всякий случай.

– Я тоже, но цивилизованное общение никто не отменял, – порывшись в сумочке, Майя тоже достаёт сигареты и просит меня подкурить. Наклонившись вперед, я щещелкаю зажигалкой перед ее лицом и возвращаюсь в исходную позицию. – Не считая последнего года, мы же неплохо жили. Давай оставим друг о друге только приятные воспоминания, – выпустив колечко дыма, продолжает Майя.

– Давай, – пожав плечами, слишком быстро и необдуманно соглашаюсь я, хотя отлично понимаю, как эти самые «приятные воспоминания» могут выйти мне боком. Мой опыт говорит, что если резать, то сразу и целиком, иначе болезнь может начать прогрессировать еще быстрее. Но, как сразу и целиком отрезать человека, который по большому счету ничего плохого тебе не сделал?

– Тебя подвезти? – поняв, что разговор исчерпан, предлагаю чисто из вежливости. Разумеется, меня совершенно не прельщает мысль о том, чтобы провести ещё какое-то время в компании бывшей жены. Нет, не таким я представлял собственный мальчишник. Зря поехал, лучше бы дома отлежался.

– Я вернусь в клуб, – смущённо улыбнувшись, отказывается Майя.

– Ты здесь не одна? – осеняет меня, и вопреки здравому смыслу я чувствую совсем не то, что должен. Не ревность, и близко нет. Это нечто другое, но не менее неприятное. Ответственность, чувство вины, тревога. Если Майя вляпается в очередного мудака, это может ее доломать.

– Не одна, – подтверждает она мою догадку и отводит взгляд куда-то мне за спину. – И я за рулём. Так что можешь не волноваться.

– Не рановато ли для новых отношений? – какого-то хрена спрашиваю я, хотя мне должно быть до лампочки, с кем она припёрлась в клуб.

– Ты завтра женишься, Кравцов, – горько усмехнувшись, Майя стряхивает пепел и затягивается. Лишних пояснений не нужно, но она все равно уточняет: – Спустя два с половиной месяца после нашего официального развода.

– Не сравнивай. У меня особый случай.

– Большая и чистая любовь. Я в курсе, – со смешком отзывается Майя. – Надеюсь, что у меня тоже… скоро будет.

– Ну удачи тогда вам обоим, Май. Совет да любовь, – не удержавшись от сарказма, благословляю бывшую жену.

– И тебе, Саш, – подмигнув мне на прощанье, она разворачивается и, покачивая упругой задницей, направляется в сторону клуба. Грациозная уверенная походка, прямая спина, красивые ноги, которые сегодня будет раздвигать кто-то другой. Надеюсь, этому идиоту повезет больше, чем мне, и он не станет очередной маниакальной одержимостью моей ненормальной бывшей.

По дороге из клуба я решил сделать широкий жест и заехал в круглосуточный цветочный магазин, где отхватил сразу три букета, по одному на каждую гостью. Самый красивый, разумеется, Веснушке. Тут без вариантов. Лучшее для лучшей. Хотя она конечно же не оценит. Ещё и отругает, что трачу деньги на мусорное ведро вместо того, чтобы сделать взнос в благотворительный фонд, помочь братьям нашим меньшим или подать милостыню старушке в метро.

Улыбнувшись своим мыслям, заскакиваю ещё и в супермаркет, где набираю корзину сладостей и фруктов. Шаманское благоразумно обхожу стороной. Сегодня точно не стоит, а завтра так и быть нарушу сухой закон. Главное, с непривычки не вырубиться до конца банкета и выдержать всю программу, не упав мордой в салат.

Загрузив машину букетами и пакетами, с чистой совестью еду домой, где меня наверняка так рано не ждут. Олеська вообще не самого лестного мнения о моем моральном облике. Как ни крути, а первое оставленное в глазах женщины впечатление исправить очень и очень сложно. Я бы даже сказал – невозможно.

Неприятное липкое предчувствие начинает царапать в области солнечного сплетения еще до того, как я захожу в подъезд, и стремительно нарастает, пока поднимаюсь в лифте на свой этаж. Ситуация проясняется, когда я замечаю пьяного вдрызг Смоленского, рассевшегося на коврике перед квартирой. Внутрь, по всей видимости, его не пустили. И правильно сделали. Я бы точно не обрадовался, обнаружив Вадика на своей кухне.

Твою ж мать, какого черта им всем от нас надо? Майя, Вадик, мальчишник этот дурацкий… Мы можем просто пожениться и остаться одни? Без толпы народа, постоянно вмешивающейся в нашу жизнь?

Привалившись спиной к двери, Смоленский хлебает виски прямо из горла, мутным взглядом изучая букеты и пакеты в моих руках. Черт, все-таки надо было сразу ехать домой, а не по магазинам таскаться, но кто же знал, что Вадик такой упертый олень. Права была Леська – плохо мы знаем неконфликтного заумного Смоленского. Не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся.

– Будешь? – протягивая мне бутылку, спрашивает вполне внятным голосом.

– Руки заняты, – небрежно пожимаю плечами. – Не помню, чтобы я тебя в гости приглашал. Да и поздновато уже для визитов.

– А я поговорить! – с грохотом поставив бутылку на бетонный пол, он пытается подняться на ноги. С третьей попытки у него получается, но, чтобы удержать свою нетрезвую тушку в горизонтальном положении, ему приходится обеими руками придерживаться за стену. Взгляд исподлобья, волосы взъерошены, костюм весь в побелке. Хорош Ромео. И жалко дурака и в морду дать хочется. Вразумить, так сказать, по-мужски и заодно охоту таскаться за чужими женщинами отбить.

– Внизу меня подожди. На улице поговорим, – все-таки сжалившись над пьяным идиотом, киваю в сторону лифта. Мотаясь из стороны в сторону, он с трудом доползает до кабинки и бьет ладонью по кнопке вызова. Мимо. Снайпер, бл*ь. Второй раз, слава богу, попадает. Сколько раз ему говорил: не умеешь пить – не пей, козленочком станешь… или папашей, как я чуть было не стал. Но кому на хрен нужны дружеские советы? Свои грабли ближе.

В квартиру захожу, дождавшись, когда Смоленский наконец исчезнет из поля видимости. В прихожей мне навстречу выбегает бледная перепуганная Веснушка в шелковой брючной пижаме. Глаза огромные, губы дрожат, руки трясутся. Из комнат не доносится ни звука, зловещая тишина. Все или спят, или попрятались по углам. Блин, во дают, нашли кого испугаться. Вадик даже пьяный мухи не обидит. Он же… как бы это сказать, хоть и странноват слегка, но зла и жестокости в нем нет ни на грамм. Мы с парнями его в свою компанию сначала чисто из жалости взяли, чтобы другие парни не троллили. Ну, и помогал он нам, конечно, с проектами, конспектами, да и вообще, всегда был готов на выручку прийти к любому. Надежный друг, безотказный, благодарный – так нам казалось. Поэтому его интрижка с Олесей меня, как обухом по голове. Не ожидал я такой подставы от Вадима. Не ожидал. Хотя, если разобраться, межу нами уже все кончено было, и он никого не предавал, но неприятный осадок все равно остался.

– Ушел? – шепотом спрашивает Леся, прикрывая губы тонкими пальцами.

– Внизу ждет, – бросив пакеты на пол, я вручаю ей сразу три букета. – Это вам. Разберетесь кому какой. Твой – вот этот, – показываю на орхидеи.

– Саш, не ходи, – свалив цветы на обувницу, она хватает меня за запястья. – Пусть уезжает. Ты ему ничего не должен.

– Малыш, я туда и обратно. Нельзя его так бросать, – мягко высвободив руки, заключаю Олесю в объятия и целую в кончик холодного носа. – Ты чего трясешься, Лесь? Это же Вадик. Мы быстро переговорим, а потом я вызову ему такси и отправлю восвояси.

– Он тут такое говорил… И кричал, и в дверь пинал… – уткнувшись мне в плечо, бормочет Олеська. Ну ни фига себе, понесло парня. Безобидный, блин. – Он думает, что мы его специально обманывали… Перед соседями стыдно. Хорошо хоть полицию не вызвали.

– Вот поэтому мне и нужно с ним побеседовать, – взяв ее лицо в ладони, спокойно смотрю в блестящие от слез глаза паникерши. – Чтобы успокоился и больше не приходил.

– Это все из-за меня, – подавленно сипит Леся. Тут не поспоришь. Накосячила Веснушка не хило, но я разгребу. Не в первой. Главное, чтобы она сама урок усвоила и мужиками жонглировать завязала.

– Надеюсь, француз твой завтра не нарисуется? – на всякий случай уточняю я. Надо же знать, к чему готовиться.

– Нет, – отрицательно качает головой, но не успеваю я выдохнуть с облегчением, как она добавляет: – У него дед умер, он сейчас на похоронах в Париже.

– То есть, если бы дед не скопытился, мне бы еще и его усмирять пришлось? – невесело ухмыляюсь я, стараясь не думать, откуда она знает о семейных делах своего лягушатника. Запрет на общение с другими мужиками мы обсудим потом.

– Не знаю, – отстранившись, Веснушка виновато разводит руками. А кто знает – хочется спросить, но я благоразумно молчу.

– Ладно, разберемся. Чайник пока поставь и пакеты разбери, – даю ей задание, чтобы не металась по квартире в нервном ожидании. – Я быстро. Все хорошо. Не дергайся, Лесь.

– Осторожнее, Саш, и помягче с ним. Он очень ранимый, – подавленно отзывается она, провожая меня настороженным взглядом. Помягче, бл*ь. Ага, разбежался. Еще не хватало хороводы вокруг разбушевавшегося Смоленского водить.

Спустившись во двор, нахожу взглядом пьяного Ромео, угрюмо допивающего остатки вискаря на лавке посреди детской площадки. Нашел, блин, бесплатный бар. Вадик замечает меня, только когда я подхожу вплотную. Невнятно бормочет что-то себе под нос и снова прикладывается к горлышку. Сев рядом, я без раздумий выхватываю у него бутылку и выбрасываю в урну.

– Побереги печень, Смоленский. Пригодится еще, – грубовато отвечаю на обвиняющий недовольный взгляд. – Выкладывай, с чем пришел.

– Сказать, что ты мудак и гондон, – в тон мне выдает Вадим. Информативно и доходчиво.

– Обоснуй, – равнодушно отзываюсь я, затягиваясь сигаретой.

А небо-то какое звездное. Погода шепчет, тепло, безветренно, птички поют. Еще и полнолуние. А я, блин, тут пьяный бред вынужден слушать.

– Засунь себе свой «обоснуй» знаешь куда? – хамит Вадим, толкая меня в плечо. Ну, давай, подеремся, чего мелочиться. Какая свадьба без драки? Свадьба, правда, завтра, хотя нет… уже сегодня. Через восемь часов роспись.

– Вадик, ты вроде бы взрослый мужик, а быкуешь, как в начальных классах. Ну, выбрала девчонка не тебя, не конец света. Смирись и устранись.

– А ты чего не смирился, когда не тебя выбрали? – заплетающимся языком парирует Смоленский. Налившиеся кровью глаза со злостью смотрят мне в лицо, кулаки рефлекторно сжимаются. Того и гляди психанет, руками махать начнет. Оно мне надо? Нет. Значит, будем конфликт спускать на тормозах.

– А я смирился и даже женился. Помнишь, я тебе звонил, узнавал, насколько у вас серьезно?

– Ну… было дело, – подумав, кивает лохматой головой Вадим.

– Без претензий же? Я честно спросил, ты честно ответил. Поговорили по-мужски, друг друга поняли. Так?

– Так, – соглашается мой менее удачливый соперник. – Но вы же расстались, я ее у тебя не уводил и в отношения чужие не лез.

– Так и я не лез. Веснушка мне про тебя ни словом не обмолвилась. Я думал, что у вас всё уже, – спокойно поясняю я.

– Она сказала, что к французу от меня уходит, – удрученно мычит Вадим. – Врала, выходит?

– Леся этого француза не первый раз на арену выводит. Вот такая она, Вадик. В лоб послать слабо, ищет обходные пути, не самые разумные, но я уже смирился с ее странноватой логикой. Чего и тебе советую. Понять и простить, третьего не дано. Повзрослеет когда-нибудь, а пока имеем то, что имеем.

– Имеешь ты, а я опять в пролете, – огрызается Смоленский. – Три года, сука, коту под хвост. Я же все для нее… Всё! Я же к ней со всей душой…

– Верю, Вад, – сочувственно киваю я. – Но сам подумай, какой резон нам с тобой разборки из-за женщины устраивать, если решение уже принято? Она не передумает. Да и я не отпущу ее больше. Набегались, хватит.

– А я ее первый увидел, Сань, – гнусавым голосом тянет Вадик. Едва не плачет, бедолага. – Ты на нее тогда даже не смотрел, а я уже влюбился.

– Значит, надо было активнее как-то проявляться. Девчонки страдальцев не любят. Им решительность нужна, напор, а не романтические бредни, – пожав плечами, отвечаю я. – Прости, друг, но ты свой шанс упустил. От меня ты чего услышать хочешь?

– Я жить без нее не могу, – икнув, подвывает Смоленский. Черт, он по ходу реально слезу решил пустить. Все серьезно у мужика. Любовь всей жизни замуж за лучшего друга выходит. Как в скабрёзном анекдоте, бл*ь. – Вообще, не могу… Веришь? Ни жить, ни работать, ни думать ни о чем. Люблю я ее очень, Сань.

– Так и я люблю, Вадик. Давно люблю. Вы же сами видели, как меня на ней не по-детски клинило. Не изменилось ничего. Только окрепло. Я за нее любого загрызу, а тебя грызть жалко, Смоленский. Ты ни в чем не виноват.

– Третий лишний. Как в гребаном кино, – пьяно ухмыляется Вадим. – Куда мне с самим Кравцовым тягаться. Ты же у нас теперь звезда.

– Зря ты приехал, Вадим. Все наши разговоры ни к чему не приведут. Давай просто каждый пойдет своей дорогой, а жизнь рассудит и каждому раздаст по заслугам. Я тебе сочувствую и как друг, и вообще. Потому что сам побывал в твоей шкуре, но сам понимаешь, что на жалости далеко не уедешь.

– Ты, смотрю, в философы записался, – усмехнувшись, язвит Смоленский. – Но рано радуешься, дружище. Она и по тебе пройдется так, что места живого не останется. Помяни мое слово.

– Спасибо за свадебное пожелание. Я его запомню, – саркастично отзываюсь я и резко встаю с лавки. – Отвезти тебя?

– Сам доберусь, – отмахивается от моего щедрого предложения «бывший друг». Может, ему тоже Майкиного психолога подсунуть? Чем черт не шутит, вдруг и его от любовной горячки вылечит? Дурдом какой-то с этими бывшими, что у Олеси, что у меня. Может, мы сами в свою жизнь таких людей притягиваем? Что-то они в нас такое чувствуют и неосознанно прилипают намертво, что потом безболезненно не отодрать.

– На церемонии тебе делать нечего, Вадим. Будь мужиком, не порти Олесе праздник, – тонко намекаю на толстые обстоятельства.

– Не дрейфь, Кравцов. Не буду я больше ничего портить и мешаться у вас под ногами. Живите счастливо, – Смоленский кривит губы в недоброй усмешке. – Если сумеете, – добавляет, бросив на меня отрешенный взгляд.

– Сумеем, Вадик. Не сомневайся, – заверяю я. Смоленский благоразумно воздерживается от комментариев, хотя, судя по выражению его лица, ему есть что сказать вдогонку.

Я ухожу до того, как к Вадиму вернётся красноречие. Можно сказать, спасаюсь бегством, но исключительно из благих побуждений. На душе немного гаденько, но по крайней мере обошлось без рукоприкладства. Самое главное я ему донес. Надеюсь, что он меня услышал, а если нет, то это уже его проблемы.

– Добрый день, Александр Сергеевич. Вы не жену случайно ищите? – с вежливой обеспокоенной улыбкой интересуется услужливая девушка с ресепшн.

Представляю, каким безумцем я выглядел в глазах окружающих. Помятый, всклоченный, одержимо мечущийся по залу, как раненый дикий зверь, а отнюдь не счастливый молодожен, каким был еще вчера.

Не успев удивиться, как администратору удалось запомнить мое имя из списка других гостей, я рассеянно киваю, лихорадочно шаря горящим взглядом по просторной немноголюдной зоне регистрации с мягкими диванами и кофейными столиками, раздраженно натыкаясь на любопытные незнакомые лица.

– Она уехала? Когда? – я снова с тоской смотрю в миловидное лицо шатенки за стойкой ресепшн, готовясь к ответу, который окончательно меня уничтожит.

– Уехала? – хостес удивлённо вскинула брови. – Нет, она распорядилась, чтобы ваши чемоданы подготовили к отъезду и пошла на завтрак. Вы тоже еще успеете, если поторопитесь. Осталось двадцать минут. Такси заберет вас в половину двенадцатого и отвезет в аэропорт. Не забудьте проверить билеты и документы, – с милой улыбкой советует девушка.

Опешив и потеряв дар речи, я какое-то время потрясенно таращусь на администратора, ощущая, как земля под ногами снова обретает твердость. Меня накрывает лавиной облегчения вперемешку с горечью. Веснушка и не собиралась меня бросать. Черт, она просто пошла на завтрак, а я чуть с ума не сошел от тревоги, придумав себе целый Армагеддон, и едва не свел с ума ее родителей.

Признаться, об отпуске я думал меньше всего. Трагическая и внезапная гибель Смоленского выбила нас обоих из колеи, спутав все планы на ближайшее будущее. Я был уверен, что Леся откажется от путешествия. Устраивать пир во время чумы – это слишком для нее и для меня тоже. Но, с другой стороны, поездка в другой конец мира поможет нам отвлечься от разрушительных мыслей о том, что ни я, ни она не в силах изменить. Вероятно, Олеся пришла к точно таким же выводам, раз не отменила такси в аэропорт.

Все еще немного потерянный, я нахожу ее в опустевшем ресторане за крайним столиком у окна. Заметив меня, она робко улыбается, махнув рукой.

– Привет, жена, – заняв место напротив, изучающе оцениваю выражение ее лица и прихожу к выводу, что она на удивление неплохо выглядит, учитывая бессонную ночь и заставшую нас врасплох тяжелую новость.

– Привет, – без настроения здоровается Леся. – Ты как?

– Х*ево, малыш. Решил, что ты собрала манатки и свалила в неизвестном направлении, – не стесняясь выражений, в лоб говорю я.

– Прости, не хотела тебя будить, – округлив глаза, виновато лепечет Веснушка. Я бросаю выразительный взгляд на ее телефон, лежащий как раз под ее правой ладонью.

– А трубку брать не пробовала, когда муж звонит?

– Он разрядился, – Олеся смущённо демонстрирует мне темный экран мобильника. – Ты жутко выглядишь, – признается она, окинув меня критическим взглядом. – Не передумал насчет Мексики?

Заказав подоспевшему официанту кофе и круассаны, я отрицательно качаю головой.

– Что подумают твои друзья, если мы улетим?

– Мне абсолютно похер, что подумают мои друзья, – резковато отвечаю на самый нелепый вопрос из всех, что она могла задать. – От нашего присутствия на похоронах никому не станет легче, Лесь, а вот по тебе это мероприятие может ударить очень сильно. Кто бы что о нас ни подумал, мы проведем наш медовый месяц так, как собирались.

– Хорошо, – быстро и с толикой облегчения соглашается Олеся, снимая камень с моей души. Протянув руки, я сжимаю ее ледяные пальцы и вкладываю в свою улыбку все те чувства, что заставляют дрожать и сжиматься сердце.

– Я тебя люблю, малыш. Это все, что сейчас имеет значение. С остальным мы разберемся позже.

– И я тебя, Страйк, – искренне шепчет она. – Очень сильно люблю. Прости меня, пожалуйста…

– Тебе не за что просить прощения, – решительно возражаю я. – Но пообещай мне, пожалуйста, что больше никогда не будешь так исчезать. Я чуть умом не тронулся, пока перебирал версии, где тебя искать.

– Наше первое обещание по-прежнему в силе, Саш. Если я решу уйти, ты узнаешь об этом первым, – ее ответ ни хрена не радует и не утешает.

– А как же брачные клятвы? Вместе навсегда, в горе и в радости? – мрачно напоминаю я.

– Они были позже, – она мягко высвобождает ладони, делая вид, что ей срочно нужно поправить и без того идеально лежащие волосы. – Прошу тебя, Саш, не усложняй, и у нас все получится, – Веснушка вымученно улыбается, поднося к губам кружку с остывшим кофе.

– Конечно получится, – заверяю я, не допуская даже мысли, что однажды она снова воспользуется дурацким обещанием, данным три года назад. В моем понимании, его срок давно истек и пересмотру не подлежит. Наотпускался уже. Хватит. Теперь контроль будет исключительно в моих руках, и второй раз этот фортель с ее стороны не пройдет.

Глава 8

Олеся

Есть ли у счастья срок, и если да, то кто отмеряет, кому и сколько выдать? В день своей свадьбы я не задумывалась о таких философских вещах. Да и зачем? Я находилась на старте белой полосы. Все складывалось именно так, как я представляла в сокровенных фантазиях. Свадьба моей мечты, толпа слёзно умиляющихся родственников, искренние и откровенно завистливые взгляды, недоумение на лицах одних, облегчение и радость – на других, искрящийся смех, звон бокалов, лопающиеся пузырьки шампанского в поплывшем сознании и горячее томление где-то в животе…

Никаких дурных предчувствий, выскальзывающих из пальцев обручальных колец и нависших над нашими головами грозовых туч.

Погода выдалась изумительная, солнечная, в меру душная – идеальная, одним словом. Свои клятвы мы произнесли без запинки, завороженно глядя друг другу в глаза и все ещё до конца не веря, что вот оно – уже свершилось, произошло и стало частью истории, зафиксированной на фотоплёнку.

Я так расчувствовалась, что к горлу то и дело подступал комок, глаза были на мокром месте от бушующих внутри чувств, но я отчаянно держала себя в руках и ещё умудрялась следить, чтобы свадебные организаторы ничего не перепутали и не забыли.

Напрасные волнения – все прошло как по нотам и в рамках тщательно спланированного сценария. Саша надел на мой палец кольцо так легко и уверено, как будто готовился к этому моменту всю свою жизнь, в его обсидиановых глазах было столько эмоций, что тьма черных зрачков словно разверзлась, подарив мне весь свет, который он таил, хранил и оберегал только для меня. Для меня одной.

Мне безумно хотелось расплакаться, когда губы новоиспечённого мужа нежно коснулись моих.

– Ты теперь моя жена, – игриво прошептал он мне в ухо, посылая по моему телу ураган взбесившихся мурашек. – Как ощущения, Веснушка?

– Ещё не поняла. Никак не могу привыкнуть к тебе в этом костюме. Он сидит на тебе просто шикарно, – взволнованно прошелестела в ответ.

– Ты тоже будешь шикарна, когда наконец сядешь на меня, – хитро подмигнув, он обхватил губами мочку моего уха и чувственно тронул языком. – Хотя ты шикарна в любых ракурсах, Лесь. И подо мной тоже.

– Извращенец, – покраснев, как девственница, шикнула я. По телу разлилась горячая волна, сердце пустилось вскачь, дыхание перехватило, и мне стало абсолютно безразлично, что в этот момент за нами неустанно наблюдали сотни глаз и объективы фотокамер.

Боже, Кравцов был такой невероятно, завораживающе, сногсшибательно красивый, что у меня внутри все дрожало, трепетало и полыхало алым пламенем. Колени превратились в кисель, а к щекам прилил жар, идущий прямо из сердца. Пресловутые бабочки превратились в ретивых орлиц, зорко отслеживавших каждый взгляд в сторону моего сексуального шикарного мужа. Но я напрасно дергалась и напрягалась – смотрели на нас обоих.

Счастье и правда украшает, окрыляет, зажигает внутри огонь, который виден каждому. Я светилась изнутри и, кажется, никогда ещё не была такой красивой, как сегодня. Минимальный макияж, живые цветы в волосах и пышная фата на затылке придавали моему образу очарование давно минувшей эпохи, а счастливое Адушкино платье, как обещание и залог удачи, идеально дополняло образ и самое главное – рядом находился прекрасный обожающий меня мужчина, которого я полюбила сильнее, чем боялась потерять. А впереди маячил незабываемый месяц отпуска, где мы наконец-то останемся только вдвоём.

Чего ещё желать?

Было полное ощущение, что я прыгнула выше головы, обскакала судьбу, выиграла в лотерею и все равно с азартной ненасытностью, свойственной всем счастливым людям, хотела ещё и ещё, но…

Все складывалось слишком хорошо, легко и стремительно. Я потеряла бдительность. Я позволила своим ступням оторваться от земли и, расправив крылья, взлетела так высоко, что мир внизу стал казаться крошечным, безопасным, правильным. Я чувствовала себя почти всесильной. Почти…

Стихия безжалостна. Одной волны достаточно, чтобы уничтожить целый ансамбль замков, выстроенных на песке. Ни глубокие рвы, ни крепости не спасут, если фундамент хлипок и ненадёжен, а прилив неумолимо близок.

Но до неминуемого крушения у нас ещё оставалось время, несколько чудесных часов, жадных, горячих, обжигающе-нежных. К полуночи разогнав гостей, мы закрылись в подготовленном специально для нас номере и, одержимо срывая одежду, с нетерпением первооткрывателей набросились друг на друга. Мы использовали брачную ночь по полной, выжав максимум из каждой минуты, словно… словно интуитивно знали, что наш полет в невесомости не продлится вечно.

Боже, это было совершенно не так, как мы запомнили. Ярко, горячо, страстно, но совсем по-другому. Наши тела узнавали друг друга заново, изучали, привыкали, настраивались, зажигались снова. Нам удалось невозможное, несмотря ни на что…

В последние недели или даже месяцы я стала активной участницей форумов в социальных сетях, где женщины со схожими диагнозами делились трудностями восстановления после операции и своим неприятием новой жестокой реальности, с которой они оказались один на один. Многие были старше, кому-то повезло больше, и им удалось сохранить фертильность, что возможно сделать только на ранней стадии рака. Но большинство угодило на операционный стол с мизерными шансами остаться полноценными женщинами.

Когда тебе всего двадцать три – преждевременный климакс со всеми типичными неприятными проявлениями может стать приговором, но информативно я была к этому готова. Мои несчастные яйцеклетки и до операции не выполняли свою основную функцию, и смириться с их полной потерей мне оказалось на сотую долю процента легче, чем остальным. Несущественная разница, но я утешала себя надеждой, что моя молодость поможет справиться с последствиями. Форум, где женщины обсуждали те же проблемы, что и мне не давали спокойно спать по ночам, стал для меня отдушиной. Знаю, что Саша бы не одобрил подобной терапии, но я нуждалась в анонимной возможности рассказать все, что гнетёт и пугает лично меня. И хотя внешне мне удалось восстановиться почти полностью, я понимала и ни на минуту не забывала, как сильно изменилась.

К дате бракосочетания при помощи удачно подобранной диеты мне удалось набрать недостающий вес, фигура округлилась в нужных местах, волосы немного отросли, кожа обрела естественный цвет, утратив наконец синюшную бледность. Я прошла курс косметических процедур, занялась спортом и сделала модное косое каре, с которым выглядела гораздо сексуальнее, чем раньше. На меня снова стали обращать внимание мужчины, провожать долгими заинтересованными взглядами, заставляя Страйка изрядно нервничать. Но меня не волновали мужчины… Мои физиологические реакции и сексуальные желания притупились. Не по моей вине. Саша это понимал и терпеливо ждал.

Два долгих месяца.

Не представляю, как он выдержал с его-то аппетитами и темпераментом.

Гормональная терапия работала на улучшение качества жизни, но мы оба осознавали, что как раньше я чувствовать уже не буду. Мне понадобится гораздо больше внимания, ласки и терпения. Больше нежности, меньше иступленной и голой похоти.

Не каждый мужчина способен принять подобные перемены в женщине, с которой он прожил годы, вырастил детей и отметил не один юбилей. А у нас с Сашей не было ничего… Девять месяцев, в течение которых мы не удосужились узнать друг друга по-настоящему. Три года назад нас соединяла постель и бешенное влечение. А теперь нам предстояло начать сначала, с нуля.

И Саша старался, боже, как же он старался. Буквально из кожи вон лез, используя весь свой грандиозный сексуальный и врачебный опыт. При любом раскладе у меня просто не было шанса остаться без удовольствия. По яркости мой первый после болезни оргазм ничуть не уступал всем остальным, что я испытывала с ним. Только с ним. Кравцов творил с моим телом настоящие чудеса, заставляя напрочь забыть, что со мной может быть что-то не так. Вероятно, потому что с ним самим все было слишком «так»? Или правду говорят, что секс у женщин начинается в голове? В моей дурной голове обитал лишь один восхитительный мудрый и щедрый любовник, мужчина и муж, и там я позволяла ему всё, абсолютно всё. Оставалось только воплотить наши схожие желания в реальность, устранив, как ненужный элемент, мои страхи и неуверенность. И мы снова победили.

А потом случилось то, что случилось… и весь свет, что освещал наше будущее ещё минуту назад, резко погас, обратив мир во тьму. Спасительный маяк не спас… Зря я надеялась.

Беда подошла оттуда, откуда никто из нас не ожидал. Поздно ночью, когда, вымотав друг друга, мы с Сашей счастливые и уставшие наконец заснули, раздался телефонный звонок, который одинаково больно ударил по нам обоим. Звонил Макс, пьяно и бессвязно рыдая в трубку, он сказал, что произошло нечто ужасное.

Непоправимое.

Чудовищное.

Пока мы со Страйком наслаждались брачной ночью, брошенный, всеми забытый Вадик вышел в окно отеля, где остановился на пару дней.

Прыгнул без страховки…

Восемнадцатый этаж.

Секунды свободного полета и неминуемая смерть.

Шансов выжить не было, но он бы и не хотел…

Я закрыла глаза, представляя себе его лицо с немного грустной улыбкой и неброскими приятными чертами. Хороший парень, по-настоящему любивший меня. Всего несколько часов назад я радовалась, что он не пришел на мою свадьбу, а сейчас меня пронзило острое осознание, что это время он использовал, чтобы решиться на последний чудовищный шаг. И я не предприняла ровным счетом ничего, чтобы остановить его.

Есть оправдание моему халатному бездействию?

Уверена, что мой мозг с радостью отыщет множество причин, чтобы защитить себя от жестокой неприглядной правды. Самообман – лучшее и проверенное противоядие для кричащей совести. Легкий путь, который выбирает абсолютное большинство, но не я…

Этот день должен был стать самым счастливым в моей жизни, и он стал таким, но на ничтожно короткое мгновение. Миг волшебства и исполнения желаний закончился, так и не дав мне ощутить в полной мере то, какой бы была моя жизнь до падения. Я успела сделать только глоток, пригубить свой триумф, который искренне считала выстраданной и заслуженной наградой, а потом вдребезги разбилась вместе с человеком, которого убила неразделенная любовь… ко мне.

Кравцов

Можно ли придумать худший финал для долгожданной брачной ночи?

Вряд ли чья-то, даже самая извращённая фантазия способна предугадать подобный поворот событий.

Новость о гибели Вадима нас поразила, уничтожила. Застыв от ужаса и неверия, мы с Лесей уставились друг на друга, погрузившись в свои хаотично мечущиеся мысли.

Макс сказал, что Смоленский не оставил прощального письма, ни смс и ни с кем в течение суток не выходил на связь. Он наверняка был вдрызг пьян и сделал это намеренно. Вадим вовсе не преувеличивал проблему, когда накануне признался мне, что «не хочет без неё жить». Но я не услышал, не воспринял всерьёз, не попытался помочь… да и как я мог помочь? Мы не общались много лет.

– Это я… из-за меня, – в повисшей убийственной тишине шелестит несчастный голос Веснушки. Я отрицательно качаю головой и, протянув руку, дёргаю ее на себя, крепко прижимая к груди.

– Ты не виновата, он сам так решил, – бормочу я в светловолосый затылок, успокаивающими движениями массируя ладонями узкую спину. – Не вздумай даже…

– Саш, это не в первый раз, – всхлипнув, перебивает Леся. – Два года назад он наглотался транквилизаторов, когда я попыталась с ним расстаться. Его тогда откачали, но я… я чувствовала себя ответственной. И…

– Черт, Лесь, – взяв ее за плечи, я шокировано смотрю в распахнутые глаза. – Это манипуляция, ты же не можешь не понимать…

– Я понимаю! – снова не дав мне договорить, яростно восклицает Олеся. Закусив губу, смотрит на меня сквозь пелену слез. – Я понимаю, но это ничего не меняет и не снимает с меня вины.

– Нет! Нет никакой вины! – несильно встряхнув ее, кричу я. – Не смей на себя вешать чужую слабость. Ты не можешь спасти всех!

– Ты тоже, – беззвучно бормочет она, прикрывая веки. – Но продолжаешь спасать. Каждый день. Потому что, несмотря на неудачи, ты не можешь жить иначе. Это твоя миссия, долг, основная цель жизни.

– Ты сравниваешь кардинально разные вещи, Лесь, – настойчиво взываю я к ее помутившемуся от горя рассудку.

– Вовсе нет, – обреченным шепотом возражает она. – Я же знала, что он может… способен, но просто отошла в сторону. Я позволила ему прыгнуть вместо того, чтобы бить во все колокола, предупредить родственников и друзей. Я просто отошла в сторону. Я убила твоего лучшего друга, Кравцов. Ты сможешь с этим жить?

– Он сделал это сам, – крепко сжав пальцами хрупкие плечи, отчетливо чеканю я.

Вздрогнув, Веснушка отводит в сторону отрешённой взгляд и молча кивает, словно смирившись с моей бескомпромиссной позицией. Но я не настолько наивен и слеп, чтобы поверить в ее покорное согласие.

– Сам, слышишь меня, Лесь? – повторяю по слогам, всматриваюсь в бледные тонкие черты. С дрожащих губ Веснушки срывается судорожный мучительный стон, превращаясь в рыдание. – Ты ничего не могла сделать, как и я. Если человек не хочет жить, никто не сможет заставить его передумать. Ему нужен был хороший психолог, а не женщина, – выждав небольшую паузу, я добавляю: – Нам нужно это пережить, Олесь.

– Как? – вскинув голову, она вопросительно смотрит мне в глаза.

– Я не знаю, но мы справимся, – отвечаю абсолютно искренне, не кривя душой, целиком и полностью веря в свои слова.

В эту ночь мы так больше и не уснули, просидев на огромной кровати до самого рассвета. Молчали, глядя в темноту за окном, прижимаясь друг к другу, словно это наши последние совместные часы.

Под утро я каким-то чудом все-таки задремал. Сам не заметил, как вырубился, а проснувшись, обнаружил, что Олеси и след простыл. Телефон молчал, свадебное платье и чемоданы, с которыми мы должны были в два часа дня вылетать в Мексику исчезли.

Охваченный дерьмовым предчувствием, я вскочил с постели, на бегу оделся и даже не умывшись выскочил из номера. Я не знал, что буду делать, где ее искать и как возвращать обратно. В панике я набирал номера всех, кто так или иначе был связан с Лесей. Наверное, я до ужаса напугал ее родителей, которые тоже ничего не знали о том, куда она могла направиться, как не знали и о том, что их дочь несколько лет встречалась с моим другом.

В голове навязчиво стучала ядовитая мысль, что Веснушка не взяла паузу, чтобы подумать и прийти в себя, а ушла совсем, навсегда и добровольно отказавшись от меня.

Это были самые жуткие десять минут в моей жизни, открывшие мне глаза на то, насколько глубоко и безнадёжно я в ней утонул. Она стала моим кислородом, без которого мои лёгкие были обречены. Моим дыханием, моим сердцем, и я уже не представлял, как существовал когда-то – до неё.

И я представить не мог, что способен так сильно любить. Я и представить не мог, что сердце способно взорваться в груди от одной мысли, что она никогда не вернётся. Я и представить не мог, что один человек однажды станет центром моей вселенной, затмив собой все, чем я жил и дышал раньше – до нее. Без нее мир резко опустел и потускнел за жалкие несколько минут, утратив все краски и оттенки. В груди образовалась дыра размером с планету, и я внезапно прозрел, почему люди так одержимо тянутся и привязываются к моей Веснушке. Ее внутренний свет, тепло, доброта, сила и открытая душа как магнитом привлекают всех, кто заблудился в этой жизни и ищет приюта, убежища и простого человеческого участия.

Веснушка, словно солнце, умеет зажигать свет в самых охладевших и уставших сердцах, но так и не смогла научиться защищать личные границы. Она боится оставить тех, кого приручила, потому что уверена, что несёт за них ответственность, что должна их оберегать, пока они нуждаются в ней.

И только меня ей оставить не страшно. Я сильный, цельный, уверенный и сам способен приручить кого угодно. Так она и считает. Меня не нужно спасать, только любить, а любить порой больно и страшно. Любить порой сложнее чем убить. И куда сложнее, чем спасти…

– Добрый день, Александр Сергеевич. Вы не жену случайно ищите? – с вежливой обеспокоенной улыбкой интересуется услужливая девушка с ресепшн.

Представляю, каким безумцем я выглядел в глазах окружающих. Помятый, всклоченный, одержимо мечущийся по залу, как раненый дикий зверь, а отнюдь не счастливый молодожен, каким был еще вчера.

Не успев удивиться, как администратору удалось запомнить мое имя из списка других гостей, я рассеянно киваю, лихорадочно шаря горящим взглядом по просторной немноголюдной зоне регистрации с мягкими диванами и кофейными столиками, раздраженно натыкаясь на любопытные незнакомые лица.

– Она уехала? Когда? – я снова с тоской смотрю в миловидное лицо шатенки за стойкой ресепшн, готовясь к ответу, который окончательно меня уничтожит.

– Уехала? – хостес удивлённо вскинула брови. – Нет, она распорядилась, чтобы ваши чемоданы подготовили к отъезду и пошла на завтрак. Вы тоже еще успеете, если поторопитесь. Осталось двадцать минут. Такси заберет вас в половину двенадцатого и отвезет в аэропорт. Не забудьте проверить билеты и документы, – с милой улыбкой советует девушка.

Опешив и потеряв дар речи, я какое-то время потрясенно таращусь на администратора, ощущая, как земля под ногами снова обретает твердость. Меня накрывает лавиной облегчения вперемешку с горечью. Веснушка и не собиралась меня бросать. Черт, она просто пошла на завтрак, а я чуть с ума не сошел от тревоги, придумав себе целый Армагеддон, и едва не свел с ума ее родителей.

Признаться, об отпуске я думал меньше всего. Трагическая и внезапная гибель Смоленского выбила нас обоих из колеи, спутав все планы на ближайшее будущее. Я был уверен, что Леся откажется от путешествия. Устраивать пир во время чумы – это слишком для нее и для меня тоже. Но, с другой стороны, поездка в другой конец мира поможет нам отвлечься от разрушительных мыслей о том, что ни я, ни она не в силах изменить. Вероятно, Олеся пришла к точно таким же выводам, раз не отменила такси в аэропорт.

Все еще немного потерянный, я нахожу ее в опустевшем ресторане за крайним столиком у окна. Заметив меня, она робко улыбается, махнув рукой.

– Привет, жена, – заняв место напротив, изучающе оцениваю выражение ее лица и прихожу к выводу, что она на удивление неплохо выглядит, учитывая бессонную ночь и заставшую нас врасплох тяжелую новость.

– Привет, – без настроения здоровается Леся. – Ты как?

– Х*ево, малыш. Решил, что ты собрала манатки и свалила в неизвестном направлении, – не стесняясь выражений, в лоб говорю я.

– Прости, не хотела тебя будить, – округлив глаза, виновато лепечет Веснушка. Я бросаю выразительный взгляд на ее телефон, лежащий как раз под ее правой ладонью.

– А трубку брать не пробовала, когда муж звонит?

– Он разрядился, – Олеся смущённо демонстрирует мне темный экран мобильника. – Ты жутко выглядишь, – признается она, окинув меня критическим взглядом. – Не передумал насчет Мексики?

Заказав подоспевшему официанту кофе и круассаны, я отрицательно качаю головой.

– Что подумают твои друзья, если мы улетим?

– Мне абсолютно похер, что подумают мои друзья, – резковато отвечаю на самый нелепый вопрос из всех, что она могла задать. – От нашего присутствия на похоронах никому не станет легче, Лесь, а вот по тебе это мероприятие может ударить очень сильно. Кто бы что о нас ни подумал, мы проведем наш медовый месяц так, как собирались.

– Хорошо, – быстро и с толикой облегчения соглашается Олеся, снимая камень с моей души. Протянув руки, я сжимаю ее ледяные пальцы и вкладываю в свою улыбку все те чувства, что заставляют дрожать и сжиматься сердце.

– Я тебя люблю, малыш. Это все, что сейчас имеет значение. С остальным мы разберемся позже.

– И я тебя, Страйк, – искренне шепчет она. – Очень сильно люблю. Прости меня, пожалуйста…

– Тебе не за что просить прощения, – решительно возражаю я. – Но пообещай мне, пожалуйста, что больше никогда не будешь так исчезать. Я чуть умом не тронулся, пока перебирал версии, где тебя искать.

– Наше первое обещание по-прежнему в силе, Саш. Если я решу уйти, ты узнаешь об этом первым, – ее ответ ни хрена не радует и не утешает.

– А как же брачные клятвы? Вместе навсегда, в горе и в радости? – мрачно напоминаю я.

– Они были позже, – она мягко высвобождает ладони, делая вид, что ей срочно нужно поправить и без того идеально лежащие волосы. – Прошу тебя, Саш, не усложняй, и у нас все получится, – Веснушка вымученно улыбается, поднося к губам кружку с остывшим кофе.

– Конечно получится, – заверяю я, не допуская даже мысли, что однажды она снова воспользуется дурацким обещанием, данным три года назад. В моем понимании, его срок давно истек и пересмотру не подлежит. Наотпускался уже. Хватит. Теперь контроль будет исключительно в моих руках, и второй раз этот фортель с ее стороны не пройдет.

Глава 9

Сентябрь 2019 год. Санкт-Петербург

Олеся

– Слушай, отличный дом. Стильненько все так, со вкусом. Территория шикардос. Локация вообще супер. От Петергофа пятнадцать минут. Мне нравится, – закончив ревизию всех комнат, кратко озвучивает Варька положительный вердикт. Плюхнувшись на диван перед камином, она тянется за бокалом с искрящимся напитком. – За такие хоромы грех не выпить, – с довольной физиономией осушает половину. – Слушай, вкуснятина какая, – причмокнув от удовольствия, допивает остатки и, взяв бутылку, с интересом рассматривает этикетку. – Дом Периньон, ну ни хрена себя вы шикуете.

– Саше пациенты частенько дорогой алкоголь дарят, – пригубив глоток, я ставлю свой бокал на журнальный столик. – Бар битком, за год столько не выпить, – откинувшись на подушки, потираю пальцами пульсирующий висок. Легла поздно, не выспалась, а Варька явилась ни свет, ни заря. У нее отпуск или что-то типа того, напросилась в гости на пару дней. Мы больше года не виделись. Как тут откажешь? Тем более, что гости у нас с Кравцовым нечасто появляются. В основном – мои родители. Приезжают раз в два-три месяца на выходные. Да еще иногда коллеги Сашины на ужин заглядывают. Пытались с соседями наладить контакт, но как-то не сложилось. У них трое детей, четвертый на подходе, все разговоры о подгузниках и детских садах. После нескольких совместных пикников я поняла, что общение с ними у меня вызывает дискомфорт, и отстранилась. Сашка ворчал поначалу, а потом смирился. Дошло, наверное, что мне в тягость наблюдать, как он с соседской малышней возится. У Кравцова, кстати, неплохо получается ладить с детьми. Легко и непосредственно. Дети его обожают, а я как-то разучилась находить к ним подход. Раньше таких проблем не было. Не зря же я педиатрию выбрала и даже диплом получила, который валяется без дела в папке с документами.

– Я еще налью? – спрашивает Варька. – Обожаю французское шампанское.

– Конечно. Я ж говорю, у нас годовой запас, – киваю, устало улыбнувшись. Два часа подругу по поселку выгуливала, потом дома каждый угол показала, обед на быструю руку приготовила. Вымоталась с непривычки. Варька шумная, трещит без умолка, энергичная, подвижная. Голова от нее кругом, но это даже хорошо. Мне не помешает встряхнуться, иначе совсем разучусь с живыми людьми общаться. Не ровен час, превращусь в затворницу-домоседку.

– Ну, тогда я спокойна, – наполнив бокал, Варя расплывается в предвкушающей улыбке. – Буду пить, пока не упаду. Вы то все равно оба трезвенники. Тоска с вами смертная.

– Не наговаривай, Варь. Я по чуть-чуть иногда себе позволяю, – смеюсь я. – А у Сашки график такой, что с похмелья отходить некогда.

– Я представляю. Он у тебя нарасхват, очередь поди-ка на год вперед, – важно хмыкает Варя.

– Ну, не на год, но оперирует много. Его еще и начмедом недавно назначили.

– Ого, вот ему прет, и как? Вывозит?

– Иначе бы не взялся, – пожав плечами, уклончиво отвечаю я. – Ты лучше расскажи, как сама? Что нового?

– Ничего, – приуныв, отвечает подруга. – Совсем ничего, Лесь. Работаю в городской поликлинике, зарплата не айс, а геморроя выше крыши. Пациенты душные, бумажная волокита достала. Бюрократы чертовы, каждый день новый отчет изобретают. Задолбали, честное слово. Полгода уже жду места в частном центре, а там очередь писец.

– А ты в разные попробуй, – задумавшись, предлагаю я.

– Пробую. Я на попе ровно сидеть не умею. Сама знаешь, – энергично жестикулируя, рассуждает Варька. – Так хочется выбраться из своей халупы, прикупить приличную квартирку в новостройке.

– Все будет. Главное поставить цель.

– Легко тебе говорить на всем готовом, – беззлобно отзывается Варя. – У тебя если не предки, так муж любой каприз за пять минут исполнит, а мне пахать приходится.

– Хочешь, я с Сашей поговорю? У него остались связи в Москве. Похлопочет, – ни грамма не обидевшись на прямоту подруги, предлагаю я.

– Хочу, – быстро соглашается она. – Мне рассчитывать особо не на кого. Если поможешь, век буду благодарна.

– Брось ты. Я с радостью. Не чужие же люди. Давно бы обратилась, – отмахиваюсь я, потянувшись за своим бокалом.

– Неловко было. Кравцов у тебя птица высокого полета, к нему на хромой козе не подъедешь.

– А я? – притворно оскорбившись, делаю большой глоток игристого.

– Ну, не люблю я навязываться, Лесь, – разводит руками Варвара. – Предложила, спасибо. Надеюсь, не откажет твой начмед, – игриво усмехнувшись, Варька бросает в рот виноградину и наполняет третий бокал. – Главное, не нажраться и не опозориться, – хохочет она. – А то решит, что я алкоголичка.

– Его не будет до понедельника. На учебу улетел в Лондон.

– Вот у мужика жизнь кипит, это я понимаю карьерный взлет, не то что у некоторых, – завистливо присвистнув, восклицает Варя.

– Да я тоже звезд с неба не хватаю, Варь, – вздохнув, бросаю тоскливый взгляд в панорамное окно. Привычный красивый вид на идеальный ландшафтный дизайн наводит уныние. Надо что-нибудь поменять, обновить. Вызову на следующей неделе специалистов. Пусть думают.

– Тебе, Леська, грех жаловаться. Живешь, как у Христа за пазухой. Красивая, ухоженная, сразу видно, что времени на себя не жалеешь.

– А что мне еще делать? – допив шампанское, ставлю пустой фужер обратно. – По профессии работать так и не пошла, с благотворительными программами завязала. А домохозяйка из меня так себе. Готовлю плохо, приборкой клининговая компания занимается.

– Ты только что мою мечту озвучила, – тряхнув светлой копной волос, отзывается Варя. Поджав под себя ноги, бросает на меня любопытный задумчивый взгляд. – А почему из «Содействия» ушла? Здесь тоже есть филиал. Могла бы и свой фонд организовать. Средства позволяют, – окинув шикарную гостиную выразительным взглядом, подытоживает Варвара. – Ты же без благотворительности жить не могла, Лесь. Сколько тебя помню, из чата «Берегинь» не вылезала. Чуть что сразу хвост трубой и «Чип и Дейл спешат на помощь».

– Мы с Сашей ежемесячно вносим крупные пожертвования, – нахмурившись, отвечаю я. – Он считает, что этого достаточно.

– А ты как сама считаешь? – проницательно спрашивает Варя.

– Лишний стресс мне ни к чему. А без стресса в волонтерстве никак.

– Это его слова или твои?

– Я с ним согласна, Варь.

– Ясно, – многозначительно кивает подруга.

– Что тебе ясно? – раздражаюсь я.

– Сидишь сутками дома. Ждешь своего бога хирургии, красоту и уют создаешь. Многие мечтают о такой жизни, но не ты, Лесь.

– Я еще Сашин блог веду, – зачем-то начинаю оправдываться.

– Да ладно, – удивленно округляет глаза Варвара. – У него еще и блог есть?

– Саша там обучающие курсы проводит, новые программы продвигает, с пациентами и студентами общается. Очень нужное дело, между прочим.

– А ты вроде администратора? – уточняет Варя.

– Не вроде, а он и есть. Я училась специально, чтобы ему помогать.

– Отлично устроился твой Кравцов, – понимающе хмыкает подруга, запуская пальцы в свою роскошную шевелюру. Я с завистью отвожу глаза. Моя любимая коса так и не отросла. Точнее, отрастить можно, но жидкий мышиный хвостик. Так что каре максимум по плечи теперь со мной до конца дней. Сашке нравится – это главное.

– Ну что ты язвишь, Варь? Все у нас хорошо. В семье одной звезды за глаза хватит. Меня полностью устраивает моя жизнь, – обиженно отчитываю излишне прямолинейную гостью.

– Да верю я, Лесь. Верю. Не обижайся на меня, – реабилитируется Варя. – Это я из белой зависти так говорю. Муж – красавец, бог хирургии, дом новый отгрохал, машину тебе крутую купил, на моря возит. Как такая жизнь кого-то может не устраивать?

– А откуда тогда сарказм в голосе? – подозрительно прищурившись, спрашиваю я.

– Потому что тревожусь я за тебя, Лесь, – искреннее отзывается Варя. – Любить мужа никто не запрещает, но полностью посвящать себя только его интересам опасно. Мужики – народ неблагодарный.

– Это не про Сашу, – жестко отрезаю я. – Он ценит все, что я для него делаю.

– А кто спорит, я же в целом рассуждаю, – исправляется Варвара. – Самореализация и самостоятельность для женщины, как подушка безопасности, которой не стоит пренебрегать, – озвучивает она то, что я и без нее прекрасно понимаю. – Я просто вижу ваш огромный дом, красивый, дорогой, уютный, но пустой. Вы детей, вообще, планируете или у него карьера на первом месте? – непринужденно допытывается Варя, одним предложением выбив весь воздух из моих легких.

Вот поэтому я почти ни с кем не общаюсь. Каждый раз, когда пытаюсь завести новых знакомых, прилетают такие вот вопросы. Кравцову хоть бы хны, как с гуся вода, а я потом полдня морально отхожу. Создается впечатление, что его вообще не парит тема отцовства, но я не уверена, что это не напускное. На Майе же он женился по залету, а мог бы алименты с чистой совестью платить. Не он первый, не он последний. В ЗАГС никто не гнал, а значит, решение не на пустом месте принималось.

– Ты чего зависла? – Варя подозрительно всматривается в мое лицо. – Запретная тема? Так и скажи.

– У нас не будет детей, Варь, – устав врать и уклоняться от прямых ответов, сухо сообщаю я. – Никогда. Без вариантов. Причина во мне. Он – абсолютно здоров. Вопрос закрыт?

– Прости, я же не знала… – растеряно извиняется Варвара. – И что, даже ЭКО никак?

Я отрицательно качаю головой, взглядом показав подруге на бутылку. Понимающе кивнув, она быстро наливает шампанское в мой бокал. Вид у нее по-прежнему ошарашенный и всерьез расстроенный.

– А суррогатное материнство? – Варвара ничего не знает о моей болезни, и только поэтому я прощаю ей бестактность, но осадок рассосется еще не скоро.

– Я против, – отрезаю резким тоном. – Опеку над ребенком из дома малютки тоже не рассматриваем.

– Почему? – никак не угомонится Варя. Сделав тяжелый вдох, я залпом выпиваю содержимое фужера. Вытерев губы тыльной стороной ладони, устремляю на подругу тяжелый пронизывающий взгляд, от которого она непроизвольно ежится.

– Потому что ребенок – это не временная игрушка, Варя.

– Что ты такое говоришь… – обескураженно бормочет она, глядя на меня с недоверием. – Ты же не вылезала из приютов и детских больниц, когда…

– Я могу не успеть его воспитать даже до школьного возраста, – не дав ей договорить, напрямик выдаю наболевшее. – А Саша вполне способен иметь собственных детей. Зачем ему чужие?

Узел в груди и удушающая тяжесть резко отпускают. Оказывается, говорить правду не так уж и страшно. Мне впервые за много месяцев становится легко и свободно. Застыв в изумлении, Варя замолкает. Шок на ее лице постепенно сменяется понимаем и сочувствием.

– Надеюсь, ты не будешь об этом болтать? Никто, кроме Кравцова и наших родителей, не в курсе. Хотя еще Виктор знает и Сашкина бывшая… – поморщившись, нехотя вспоминаю омерзительно-красивую прилипалу Майю.

Я не раз говорила Кравцову, что мне на нее плевать, но в последнее время она стала раздражающим фактором в наших отношениях. В свой позапрошлый приезд мама по секрету рассказала, что Майя – очень частый гость в доме четы Кравцовых, а Саша редко, но навещает родителей. Мысль о том, что они могут случайно или не совсем случайно там пересечься, мне, мягко говоря, неприятна. Секрет я конечно же сохранить не смогла и не совсем тактично высказала свое недовольство Саше. А этот сукин сын даже бровью не повел, заявив, что дважды натыкался в своем отчем доме на бывшую жену. «Если тебя что-то напрягает, Лесь, в следующий раз поехали со мной. Никто тебя там не съест.» – выдал он как ни в чем не бывало.

– Ты чем-то больна? – напоминает о себе Варя. Господи, она меня сегодня доконает.

– Я с семи лет больна, Варь, – бесстрастно отвечаю на заданный вопрос. – Сначала с лейкозом боролась, потом с раком яичников. Саша меня, кстати, и оперировал. Сейчас все нормально. Я больше года в ремиссии.

– Какой ужас, – Варвара прижимает пальцы к губам. В глазах потрясение. Я невозмутимо улыбаюсь, погладив ее по плечу.

– Ничего ужасного. Я не умираю, Варь, – оптимистично успокаиваю подругу. – Но могу. В любой момент. Поэтому дети для нас табуированная тема.

– Мне так жаль, – искренне бормочет Варя, бросаясь ко мне с объятиями. – Я такая дура. Всякой ерунды тебе наговорила. Прости меня. Почему ты раньше мне не призналась?

– Жалости твоей не хотела. Да и не только твоей. Саша тоже ничего не знал, пока меня к нему в клинику не доставили.

– Боже, как же он тебя любит. Бедная ты моя, – проникнувшись до слез, всхлипывает Варя.

– Ну, хватит. Не оплакивай меня раньше времени, – мягко высвободившись, встаю с дивана и легкой походкой направляюсь в кухонную зону. – Еще шампанского? – взяв из бара бутылку, с улыбкой разворачиваюсь к Варе. Она согласно кивает, шмыгая носом и смахивая ладонями слезы.

– Напьемся и в клуб? – через силу улыбнувшись, спрашивает Варвара.

– В поселке клуба нет, но можем такси взять, – пожимаю плечами я, возвращаясь на диван.

– Серьёзно? Ты пойдешь? – изумляется Варя.

– А кто мне запретит? – откупоривая бутылку, заговорщически подмигиваю подруге.

– Кстати, забыла самое главное сказать, – загадочно сверкнув глазами, плутовато начинает Варя. – Я в поезде в одном вагоне с Виком ехала. Выглядит потрясно, возмужал, похорошел. О тебе всю дорогу спрашивал, привет передавал, жаловался, что ты его жестко игноришь, на звонки и сообщения не отвечаешь.

– А он что в Питере забыл? – нахмурившись, уточняю я.

– Не знаю, может, на благотворительное мероприятие какое-нибудь приехал. Я не успела спросить. – пожимает плечами Варя. – Но тебя он точно не забыл, – добавляет с хитрой улыбкой. – Роковая ты женщина, Леська. Такие мужики из-за тебя голову теряют.

Я отвожу взгляд в сторону, ощутив резкий укол в сердце. Еще одно болезненное воспоминание сводит на нет весь позитивный настрой.

– Я что-то не то сказала? – недоумевающе интересуется Варя, почувствовав произошедшую во мне перемену.

– Нет, – отрицательно трясу головой, хватаясь за свой бокал. – Все в порядке, Варь, – жадно пью, безуспешно прогоняя возникший перед глазами призрак мужчины, потерявшего не только голову, но и рассудок, и волю к жизни. Я все еще себя не простила и вряд ли когда-то смогу. И хотя мы никогда не говорим с мужем о Вадике, я знаю, что он тоже помнит. И его друзья, с которыми он не общается со дня нашей свадьбы. Как я и предполагала, они восприняли нашу поездку в Мексику, как предательство памяти Вадима, не говоря уже о том, что в его смерти заочно обвинили меня. Саша не стал ничего доказывать и никого переубеждать, а принял ситуацию так, как есть. Понятия не имею, как он держится, учитывая, что с Олегом они работают в одной больнице.

– Ты из-за Вадика напряглась? – с опозданием доходит до Вари. – Лесь, у него с головой была беда. У многих умников с кукушкой проблемы от перенапряга мозговой деятельности. Ты-то тут причем? Я тебе, между прочим, еще после того его фокуса с отравлением говорила: рви сейчас, потом хуже будет, но нет, ты снова благотворительницу включила. А он и рад стараться, присосался, как клещ. Такие люди всегда ищут объект для своих страданий. Не ты, так другая.

– Давай не будем о нем. Ладно? О мертвых или хорошо, или никак, – тихо говорю я. Варя открывает рот, собираясь что-то сказать, но ее перебивает телефонный звонок. Взглянув на экран, она аж подпрыгивает от возбуждения.

– Леська, это Вик, – сообщает, сияя улыбкой. – Что мне ему сказать? Он же явно не мне звонит.

– Ты зачем ему свой номер дала? – укоризненно шикаю на безбашеную подружку. – Совсем спятила?

– Почему это спятила? Такой клевый парень пропадает. Тебе не нужен, так я не прочь с ним замутить. Я девушка свободная, – легкомысленно хохочет Варвара и, вскочив с дивана, подносит телефон к уху.

– Не смей! – кричу я, кинувшись за подругой, но та резво проскальзывает в сторону и отвечает на звонок. Покрутив пальцем у виска, я обреченно падаю в кресло, грозно наблюдая за сумасшедшей подружкой, жизнерадостно гарцующей по гостиной.

– Привет, Вик… Да, добралась. Как раз тебя вспоминаем… Рядом, ага. Не, мужа нет. В командировке.

– Убью, – шиплю я.

– Адрес не дам, а трубку могу, – подбежав ко мне, Варя, сверкая, как начищенный таз, протягивает мне телефон. – Лесь, тут Вик с тобой пообщаться очень хочет, – заявляет нагла бестия. Поджав губы, я отрицательно трясу головой, занимая оборонительную позу. – Блин, ну что ты, как дура, Лесь! – топнув от досады, Варя все-таки отступает. – Прости, Вик, Олеся не в настроении. Если что, мы позже перезвоним, – закончив разговор, она смотрит на меня с упреком. – Вот так значит? – сложив руки на груди, возмущенно бросает Варя. – А о личном счастье подруги подумать? Я, может, влюбилась с первого взгляда, а ты мне ни одного шанса не оставляешь!

– Чушь не неси. Ты его сто раз видела.

– А влюбилась только сейчас! – невозмутимо парирует Варвара. Напилась она, что ли? Совсем башкой не думает, что творит и говорит. – Давай его в клуб с собой возьмем, а? – умоляет Варя. – Ты его в очередной раз пошлешь, а я посочувствую, утешу.

– Тебе надо, ты и зови, – огрызаюсь я. – И пойдете вдвоем. Я вам зачем?

– Как зачем? Он со мной без тебя не пойдет. Чего тут непонятного?

– Не дури, Варь. У него баб всегда валом было и при мне, и до меня, и после. В очереди хочешь стоять? Влюбись в кого-нибудь другого.

– Какая же ты зануда стала, – вздохнув, удрученно заключает Варя. – Ладно, хрен с ним. Шампанское пить будем?

Отказать расстроенной подруге я не смогла. Вторую бутылку мы благополучно уговорили, потом начали третью, и как-то незаметно снова вернулись к разговору о клубе. Варя упорно настаивала на развлекательной программе, и я под воздействием игривого градуса пошла у нее на поводу. Перерыв весь мой гардероб, мы выбрали самые кричаще-откровенные платья, которые я надевала только для совместных романтичных ужинов с мужем и исключительно дома. Вырядившись в вызывающие наряды, нанесли на лица боевой раскрас и в состоянии бурного веселья помчали на такси покорять ночной Питер.

Честно говоря, о Саше я в тот момент совсем не думала. Варя словно заразила меня своей лёгкостью и бесшабашностью, окунув в воспоминания о беспечной студенческой жизни. Мне вдруг стало жутко обидно за прежнюю, совсем юную меня, отказывающую себе в обычных развлечениях. Стыдно признаться, я никогда не бывала в клубах и на дискотеках, а вечеринки вошли в мою жизнь вместе с появлением Страйка, но там я была не на своем месте, не могла быть собой, а все время пыталась играть роль забавной чудачки, шокирующей его своим нестандартным поведением. Мне казалось, что только так я смогу удержать внимание нарциссического бабника. Я и сейчас периодически устраиваю ему встряску, как только начинаю чувствовать, что он заскучал. Семейная жизнь – не круглосуточный праздник. После медового месяца неизбежно наступают притирка, быт и рутина, и чтобы огонь не потух, дрова в топку приходится подкидывать обоим. Мы – не исключение. Вот только старается каждый из нас по-своему. Я обеспечиваю мозговой штурм, а Саша заботится о моем душевном равновесии и физическом здоровье. Иногда он сильно перегибает с гиперопекой, доводя ее до абсурда, и тогда я начинаю «чудить», о чем потом дико сожалею. В последний раз я психанула, когда он посреди ночи потащил меня в клинику на осмотр. Ему, видите ли, показалось, что я как-то не так дышу и вяло реагирую на раздражители. Ну я и показала бурную раздражительную активность, закатив истерику прямо в процедурном кабинете. Всю дорогу, пока ехали, копила-копила, и как вырвалось-вырвалось, да еще при толпе свидетелей. Неделю потом не разговаривали.

Варька просит таксиста отвезти нас в самый популярный клуб, и он охотно соглашается, намекая, что не прочь составить нам компанию. Кое-как избавившись от прилипчивого водителя, сраженного нашей нереальной красотой, мы быстро и без проблем проходим фейс-контроль, сразив заодно и строгих секьюрити, и оказываемся в самом центре ночной жизни, где царит безудержное веселье и сумасшедший драйв, заряжающие похлеще любого допинга. Уши закладывает от оглушительных электронных битов, кислотный свет бьет по глазам. Ярко, громко, шумно, многолюдно, но в этом есть что-то зажигательное, будоражащее.

На танцполе не протолкнуться. Я заворожённо смотрю на веселящуюся толпу, ритмично двигающуюся в дымовой завесе, подсвеченной разноцветными прожекторами и лазерными лучами. Варя тащит меня в сторону бара за дозой «горячительного», но мне и так слишком много алкоголя и бьющей через край энергии, которую просто необходимо выплеснуть. Здесь и сейчас. Я остаюсь на танцполе, вливаясь в круг хаотично извивающихся тел. Моя хореографическая подготовка несколько отличается от демонстрируемой посетителями, но танцевать я люблю и умею, поэтому мне не требуется особых усилий, чтобы подстроиться. Царящая в клубе атмосфера делает все за меня.

В голове гремит музыка, перед глазами плывет туман, и я без остатка отдаюсь танцу, забив на то, как выгляжу со стороны. Мне в кайф, я в полном отрыве. В топку зажимы и комплексы. Здесь нет никого, кто мог бы меня осудить. Все на одной волне, ощущение свободы пьянит, заставляя себя чувствовать легкой, парящей, гибкой и сексуальной. Мелькающие передо мной лица с безумной скоростью сменяют друг друга. Молодые парни, статусные мужчины, яркие раскрепощённые девчонки и холеные тусовщицы в откровенных нарядах – я танцую со всеми, смеюсь и ускользаю, если чужое внимание становится чересчур навязчивым.

Боже, мне сто лет не было так хорошо. Я ни о чем не думаю, ничего не боюсь, во мне кипит безумный драйв, пол под ногами раскачивается, ультрафиолетовый туман придает всему происходящему оттенок нереальности. Я тону в этих неоновых огнях и скачущих лазерных лучах, растворяюсь в оглушительных ритмах, двигаясь в такт музыке, и, судя по растущему количеству горящих мужских взглядов, у меня неплохо получается.

В какой-то момент появляется Варька с двумя коктейлями, ревностно растолкав толпу потенциальных кавалеров.

– Леська, ты просто огнище. Нам надо чаще выбираться вместе, – кричит она мне в ухо. – Все мужики будут наши.

– Спасибо. У меня уже есть, – хохочу я в ответ, посасывая через трубочку освещающий напиток. В горле пересохло от активных движений, и коктейль улетает буквально за секунды. Градус веселья подскакивает еще выше, и теперь мы отрываемся с Варькой вдвоём, устроив настоящее танцевально-эротическое шоу для разгорячённой мужской публики. Особо смелые или пьяные идут в атаку, распуская руки, за что подвергаются жёсткому отпору. От особо наглых приходится сбегать, меняя дислокацию.

Во время короткой передышки мы делаем забег к барной стойке. Забираемся на высокие стулья и напропалую флиртуем с барменом, и как итог нас обслуживают вне очереди. Недовольные змеи гневно шипят и возмущаются, пока я заказываю минералку, а Варя – очередной алкогольный фреш. Она без умолку болтает, но из-за громкой музыки я слышу ее через слово. Рассеянно киваю в ответ, делая вид, что принимаю участие в разговоре, ноги снова рвутся в пляс, и я уже собираюсь вернуться на танцпол, когда взгляд внезапно вылавливает из пестрой толпы до боли знакомое лицо. Поперхнувшись водой, гневно смотрю на притихшую Варьку, которая конечно же поняла, в чем дело.

– Ну, прости. Не удержалась, – с хитрой улыбкой разводит она руками. Я показываю ей кулак и, повернув голову, лучезарно улыбаюсь добравшемуся до нас Виктору.

– Какая неожиданная встреча! – с сарказмом приветствую бывшего парня.

– Ожиданная, – нагло ухмыляется он, усаживаясь на стул справа от меня. – Рад тебя видеть, Алесия, – Вик снова коверкает мое имя, отлично зная, как меня это бесит. – Ты все цветешь. Новая прическа тебе очень к лицу. Я поражен в самое сердце, – завалив меня комплиментами, он заказывает себе текилу.

– Ты тоже неплохо сохранился, – скупо отвечаю я, глядя, как Мартен пьет. Красиво и уверенно, словно прямо сейчас позирует на камеру.

Сколько мы с ним не пересекались? Около двух лет? Не общались чуть меньше, но все равно в моем понимании это целая вечность. Варька не соврала, он изменился в лучшую сторону, хотя и раньше выглядел, как ходячая эротическая фантазия многих женщин. Стал шире в плечах, отрастил брутальную щетину и обзавелся выражением скучающей пресыщенности на породистом лице. По-прежнему не женат и все так же греховно красив, но внутри ничего не екает и не откликается на его пронизывающий глубокий взгляд, буквально пожирающий меня живьем. Эх, Варька-Варька. Неужели не понимает, что ей с ним ничего не светит? Не ее калибр, да и не мой, честно говоря. Я зацепила его тем, что стала первой девушкой, которая ушла от него сама, да еще как ушла…

– Я скучал по тебе, – в лоб говорит он, решив не тратить время на прелюдии. – Звонил, писал где только мог. Ты бы хоть попрощалась, – ну вот, уже и упреки пошли в ход.

– Мы сто раз прощались, Вик, – сухо напоминаю я, взяв свой стакан так, чтобы он не мог не заметить мое обручальное кольцо. – Задолго до моей свадьбы, – поясняю, дождавшись, когда он обратит на него внимание.

– Ревнивый муж не разрешает общаться с другими мужчинами? – прищурившись, Виктор приходит к логичному выводу и не ошибается. Это действительно так. Во время медового месяца Кравцов в категоричной манере дал понять, что контакты с французом необходимо прекратить, и не успокоился, пока я не поставила Виктора в блок. Везде.

– У моего мужа нет причин ревновать, – невозмутимо заявлю я. И ни капли не вру.

– Олеся – идеальная жена, – встревает Варька, соскочив со своего насеста и вклиниваясь между нами. – Ты бы знал, чего мне стоило ее сюда вытащить. Пришлось напоить. Впервые, между прочим.

– Пока муж в командировке, даже самые идеальные жены рвутся на волю. Да, Алесия? – насмешливо подмигивает мне Вик.

– Олеся, – поправляю я.

– Со мной ты по клубам не ходила, – зачем-то припоминает он, как будто когда-то приглашал.

– А я с удовольствием, – снова встревает Варя, наконец-то заслужив оценивающий взгляд Мартена. Тщательно рассмотрев кандидатку на согрев постели, он снисходит до ленивой улыбки.

– Надолго в Питере? – уточняет с недвусмысленным подтекстом, смещая фокус внимания на более доступный вариант. Я облегченно выдыхаю.

– Неделя точно у меня в запасе есть. С радостью пройдусь с тобой по всем злачным местам, – жизнерадостно сообщает Варвара, млея от счастья и едва не выпрыгивая из трусов. Дурочка. А потом будет ныть: мужики козлы, пользуются и бросают.

– Да я по работе приехал, – без энтузиазма отзывается Вик. – Но пара вечеров свободных выкрою. Номер твой есть. Наберу.

– Супер, буду ждать, – Варька светится, как елочная гирлянда, а меня так и подмывает влепить ей отрезвляющего дружеского подзатыльника. Останавливает только то, что Варя сама активно и усердно напрашивается на разбитое сердце. Отговаривать ее и вразумлять – себе дороже, напрасная трата времени и нервов. Неблагодарная причем. Еще решит, что я ревную, что само собой не имеет под собой никаких оснований.

– Олеся, ты к нам не присоединишься? – Вик выстреливает в мою сторону вопрошающим взглядом.

– Я – пас, – категорично отказываюсь от предложения. – Ладно, вы общайтесь, а я пойду еще потанцую, – плавно соскользнув со стула, убегаю на танцпол в надежде, что у них хватит мозгов не последовать за мной.

Нырнув в самую гущу безудержного веселья, снова выпадаю из реальности. Лицо пылает в свете софитов, в спертом воздухе циркулирует специфический запах женских духов, пота и табака, музыка грохочет где-то внутри, заставляя двигаться в такт ритму. Тормоза отказывают, усталость исчезает, я пьяна, возбуждена, счастлива и готова танцевать до упаду. Если бы не периодически прилипающие местные «мачо», восторгу бы моему не было предела, но я воспринимаю навязчивый «съём», как сопутствующий фактор, и особо не парюсь. Женщина умеет исчезать красиво и незаметно, когда кавалер проявляет излишнюю настойчивость. Затеряться в толпе – вообще не проблема. «Сделав ноги» от очередного ухажёра, я располагаюсь напротив стойки ди-джея, где танцуют в основном девушки. Мелодия меняется на более плавную и спокойную. Закрыв глаза, я позволяю себе расслабиться, с головой нырнув в чувственный танец, но мой личный релакс не длится долго. Чьи-то наглые руки плавным движением ложатся на мою талию, лениво скользят по бокам и бедрам и, не дав опомниться, властно тянут назад, вплотную прижимая к горячему крепкому и стопроцентно-мужскому телу. Возмущенно рыкнув, я резко отстраняюсь, пытаясь вырваться из стальной хватки, но силы оказываются не равны. Незнакомец без труда блокирует все мои невнятные дерганья, крепче припечатывая к себе. Не на шутку испугавшись, я со всей дури наступаю ему на ногу. Жаль, что туфли не на шпильке, иначе бы он не засмеялся мне на ухо низким хрипловатым смехом, от звука которого все волоски на моем теле встают дыбом, а по коже разбегается табун мурашек. Этот смех я узнаю из тысячи.

– Страйк, – выдыхаю я, чувствуя такое облегчение, что мышцы на мгновенье превращаются в кисель. Откуда, черт возьми, здесь взялся мой муж? Опять Варька? Нет. Вряд ли.

– Тебя опасно оставлять одну, Веснушка, – положив подбородок мне на плечо, Кравцов мягко прихватывает мою мочку зубами. Его ладони тем временем разнузданно и без стеснения скользят по моему телу, вызывая лавину неконтролируемой похоти.

– А ты не оставляй, – бормочу я, призывно извиваясь, периодически задевая задницей его пах, где все так твердо и внушительно, что у меня полностью сносит крышу. Мозг сдается, отказываясь функционировать, эмоции зашкаливают, сосредоточившись на одной конкретной цели. Хочу его до безумия. Без подготовки, нежностей и прочей лабуды. Жёстко и грубо. По-настоящему. Как раньше, когда он не был одержим мыслью, что меня надо беречь и лелеять.

– А если бы это был не я? – мужские пальцы нагло забираются под подол короткого платья, оглаживая внутреннюю часть бедра. Вторая рука возбуждающе сжимает грудь, потирая через ткань чувствительный сосок.

– Но это ты, – бормочу я. Пульс зашкаливает, от возбуждения дрожат колени, в голове сплошной разврат.

– Кто-то сильно завелся. Да, малыш? – хрипловатый шепот Страйка, его горячее дыхание и родной аромат парфюма и табака превращают меня в голодную нимфоманку, готовую отдаться ему прямо на танцполе. Резко развернувшись, я хватаюсь руками за сильные плечи и не очень грациозно запрыгиваю на него, обвивая мускулистые бедра ногами.

– Очень сильно, – выдыхаю ему в губы за секунду до безумного поцелуя, в который вкладываю всю свою страсть и неутоленное желание. Он отвечает с задержкой, не ожидав от меня такого напора, но быстро втягивается, пожирая мои губы с не меньшим голодом. Язык мужа творит с моим абсолютное непотребство, заставляя жалобно скулить и инстинктивно тереться промежностью о его вздувшуюся ширинку.

– Ты напилась, – низко и с толикой удивления смеется он, отрываясь от моего рта. – Какая плохая девочка. Тебе не стыдно, малыш? – на хищном лице Кравцова читается высшая степень возбуждения, глаза черные от похоти, губы блестят. Я вечность его таким первобытно-диким не видела. Соскучилась – жуть.

– Я сегодня очень бесстыжая, – шепчу, многообещающе улыбаясь. – Пользуйся моментом, Страйк.

– С кем ты здесь? – требовательным тоном интересуется муж, развратно сжимая мою задницу.

– С Варей, – бормочу я, до глубины души возмущенная тем, что он вдруг съехал с темы. А так все хорошо начиналось. Я же не спрашиваю, как он тут оказался, хотя должен быть совсем в другом месте, как, вообще, меня нашел. – Ты на машине? – уточняю с надеждой на страстный секс на заднем сиденье.

– На машине, – Саша понимающе ухмыляется, снова целуя меня до потери сознания. Какой же он умопомрачительно горячий, хоть трусы выжимай, а мы какого-то черта до сих пор стоим в центре танцпола у всех на виду, время впустую теряем. Пусть не совсем впустую, целоваться с ним чистый кайф, но хотелось бы большего, и пусть все это большее поскорее окажется во мне.

– Укради меня, Страйк, – умоляю я, зарываясь пальцами в тёмные волосы. – И жестко надругайся, – добавляю с хриплым смешком. Дрожь предвкушения стягивает низ живота, румянец заливает щеки, а сердце грохочет так, что я слышу его лихорадочный стук даже сквозь сотрясающую стены музыку.

– Как скажешь, малыш, – коварно улыбается взъерошенный Кравцов, глядя на меня с голодным оскалом приготовившегося к прыжку хищника. Да, черт возьми. Жертва внутри меня трепещет от нетерпения. Его взгляд ненадолго ускользает мне за спину, выискивая самый короткий путь для побега, и вдруг что-то неуловимо меняется. Улыбка резко исчезает с идеально вылепленных губ. Застыв, Кравцов снова смотрит мне в глаза, и я явственно ощущаю холодок, внезапно повисший между нами. Напряжение остро читается по сжатой линии челюсти, в потемневшем остывшем взгляде, в пальцах, до боли впивающихся в мое тело.

– Что случилось? – растеряно пищу я, поежившись от сковавшей внутренности тревоги. Криво усмехнувшись, Саша отрывает меня от себя и, несмотря на свирепый вид, осторожно ставит на ноги. Обернувшись через плечо, я едва не вою от беспомощной злости. В метре от нас танцуют Варька с Виком, старательно избегая смотреть в нашу сторону. Черт, я в эту минуту готова убить обоих и уже собираюсь воплотить кровожадный план в реальность, ринувшись к парочке обломщиков.

– Успокойся, – Саша резко хватает меня за руку, разворачивая к себе, и с пугающей дотошностью всматривается в мое лицо, словно выискивая на нем следы преступления.

– Это Варька. Она его позвала. Клянусь, Саш, я тут ни при чем. Мы перекинулись парой фраз и все, – повиснув на муже, торопливо оправдываюсь я.

– Успокойся, Лесь, – повторяет он чуть спокойнее, видимо успев взять себя в руки. – Иди к машине, а я поздороваюсь, – Саша сует мне ключи в ладонь и отправляет в противоположную сторону. Шестое чувство подсказывает, что для спора и упрямства сейчас не лучшее время. Я позорно спасаюсь бегством, проклиная себя за дурость и запоздало посыпая голову пеплом.

И дернул меня черт попереться в этот проклятый клуб! Какого хрена я повелась на Варькины уговоры? Сидела бы дома, как примерная жена, но нет, на подвиги потянуло, шальной бесшабашной свободы захотелось. Получила? Оторвалась? Нравится результат?

Отыскав автомобиль Кравцова, я щелкаю сигнализацией и забираюсь внутрь, отрешенно уставившись перед собой. В салоне пахнет его туалетной водой, цитрусовым освежителем и кожей. Открыв бардачок, вытаскиваю оттуда сигареты и, опустив стекло, нервно закуриваю. Он обычно успокаивается под воздействием никотина. Может, и мне поможет. Но ни фига не помогает. Поперхнувшись, закашливаюсь, горло печет, глаза слезятся. Идиотка.

Выбросив сигарету, смотрю на часы, прикидывая сколько прошло времени с того момента, как я ушла из клуба. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы просто поздороваться. Подрываюсь в поисках своего мобильника и беспомощно стону, вспомнив, что сумку с айфоном оставила у Варьки, когда пошла танцевать. В голове хаотично скачут мысли, руки трясутся от волнения, весь хмель испарился, словно его и не было. Я судорожно отсчитываю медленно тянущиеся минуты, нетерпеливо кусая губы.

Где он, чёрт возьми? О чем можно так долго разговаривать? Я же сказала, что Вик не со мной! Неужели так трудно просто поверить мне на слово, не устраивая никому не нужных сцен?

Саша появляется спустя полчаса, показавшихся мне бесконечной мучительной пыткой. Встрепенувшись, я с опаской сморю, как он садится на водительское сиденье, бросает мне на колени мою сумку, затем спокойно заводит автомобиль и плавно трогается, выезжая с парковки.

– Ты долго, – тихо бормочу я, с бешено бьющимся сердцем разглядывая расслабленный профиль мужа.

– Тебе показалось, Лесь, – невозмутимо отвечает Саша и даже выжимает из себя скупую улыбку, сосредоточив все свое внимание на дороге.

– Ты очень злишься? – не увиливая, в лоб спрашиваю я, не в силах держать в себе мучительную неопределённость.

– А ты сама как думаешь? – нахмурившись, он крепче сжимает руль, давая понять, что дома меня ждет грандиозная взбучка, но совсем не та, на которую я рассчитывала.

– Я ничего плохого не сделала, – по-детски выражаю свое несогласие с завуалированным упреком. – Варька приехала в гости, мы немного выпили и спонтанно решили сходить в клуб…

– Я в курсе, как это бывает. Можешь не объяснять, – цедит он сквозь сжатые зубы.

– Тогда почему бесишься? Про Виктора я тебе все сказала. Варя с ним в одном поезде ехала и вбила себе в голову, что у них может что-то сложиться. Я изначально была против, и…

– Проблема же не в этом, Лесь, – устало возражает муж, потирая пальцем переносицу.

– А в чем? – растеряно бормочу я.

– Ты должна была позвонить.

– Должна? – устав оправдываться, бросаюсь в другую крайность, начиная закипать. – А ты не должен был сообщить, что возвращаешься раньше?

– Это другое, Олесь.

– Конечно, это другое. Только тебе можно ходить по корпоративам и фуршетам, задерживаться хрен знает где после смены, неделями проводить в командировках, где вокруг тебя постоянно вьётся куча баб. А я должна сидеть дома, смиренно ожидая твоего появления, и молчать в тряпочку. Так получается? – на одном дыхании выдаю свою гневную тираду.

– Ты не умеешь молчать в тряпочку, малыш, – насмешливо ухмыляется Кравцов. Вот козел, еще и издевается. – Да и со смирением у нас в семье как-то не сложилось.

– Как ты вообще узнал, где меня искать, Саш? Программу шпион установил на мой мобильник? – прищурившись, сверлю его негодующим взглядом, а эта наглая скотина даже бровью не ведет.

– Я сделал это для твоего же блага, – бессовестно признает он.

– Да неужели? И почему же? – взрываюсь я.

– Потому что ты безответственная, Лесь, – выдает муж, повергнув меня в глубокий шок. Я безответственная? Я? Да чтоб у него язык отсох. – Если тебя не контролировать, ты и про таблетки, и про диету забудешь. Стоило мне уехать, как ты полбара с шлюховатой подружкой выжрала и полуголая в клуб поскакала задницей трясти. Алкоголь под строгим запретом, или ты не в курсе? Хоть иногда думай о чем-нибудь, кроме своих прихотей.

– Да пошел ты со своими запретами, диетами и таблетками, – ощетинившись, яростно шиплю я. – Устроил из нашего дома лазарет и доволен, а я жить хочу, Саш. Нормально жить. Как все.

– Как все – это то, что ты сегодня продемонстрировала? – жестким тоном уточняет Кравцов. Господи, как же он меня бесит своей упертой непрошибаемостью. – В тебе вдруг клубная тусовщица проснулась? Решила наверстать упущенное?

– Как все – это без круглосуточного наблюдения лечащего врача, – отвечаю на первоначальный вопрос. – Я – твоя жена, Кравцов. Жена, а не пациентка. Прекрати меня лечить и воспитывать. Жила я как-то до тебя и сейчас справлюсь.

– Вот именно, что «как-то», – цепляется он к словам, выдергивая удобный ему подтекст.

– Меня от этого уже тошнит, Саш. Честно, – потерев пульсирующие виски, я сбавляю тон. – Ты ни на минуту не даешь мне забыть о моей чёртовой болезни.

– Это не так, Лесь, – тоже немного усмирив гонор, возражает Кравцов. – Что плохого в том, что я забочусь о тебе?

– Я способна сама позаботиться о себе.

– А я тогда тебе зачем нужен? – раздражается он, бросив на меня недоумевающий взгляд.

– Чтобы любить, Саш, – тихо признаюсь я, накрывая его ладонь своей. – Это все, что мне от тебя нужно.

– Тебе мало любви? – судорожно втянув воздух, хрипло спрашивает Кравцов. – Ты поэтому в клуб потащилась? За любовью? – он снова без причины свирепеет, придумав себе очередной бред.

– Если ты продолжишь, мы поссоримся, – предупреждаю своего разбушевавшегося ревнивого мужа. – Не говори того, о чем потом пожалеешь, а ты пожалеешь, но никогда в этом не признаешься. У тебя на все проблемы только одна точка зрения – твоя, а моя никогда не учитывается.

– Да я, бл*ь, из кожи вон лезу, чтобы ты была довольна, здорова, счастлива и ни в чем не нуждалась, а ты вечно ходишь с кислой физиономией, находя повод придраться, – Кравцова по-прежнему несет, и в обычной ситуации я бы промолчала, но не сейчас.

– А я прошу тебя лезть из кожи вон? Ты меня вообще спросил, чего я хочу? Хоть раз? Нет, зачем. Ты же у нас гений, всем руководишь, всех строишь, графики и распорядки рисуешь, а я, может, так не хочу? Ты меня душишь, Кравцов. Подавляешь. Неужели ты сам не видишь, что я постепенно превращаюсь в твою мать? Еще год, другой и ты баб, как твой папочка, пачками трахать начнешь, а я…

– Х*йню не неси! – грубо рявкает Саша, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Хрен он меня заткнет. Не на ту напал.

– Давай, ори и мата побольше, чтобы дошло быстрее. Я же слабоумная и безответственная, иначе не пойму. Ничего не напоминает, Кравцов?

– Достала! Все нервы, сука, вымотала, – ударив ладонями по рулю, рычит он и резко замолкает.

Надолго.

До дома мы доезжаем в гробовой тишине, но меня повисшая тишина совершенно не напрягает. Я даже в какой-то мере чувствую удовлетворение, в глубине души понимая, что это неправильно и отчасти несправедливо, но пересилить себя не могу. Пытаюсь и ничего не выходит. Сегодняшний день внезапно высветил проблемы, на которые я упорно закрывала глаза, а сейчас словно спала пелена, и идеальный выстроенный мирок дал первую трещину, которая впоследствии может разрушить все. Это случится, если Саша не научится слышать кого-то, кроме самого себя. Как бы сильно я его не любила, Ирину Владимировну номер два ему из меня не вылепить.

Когда мы оказываемся в квартире, Саша не спешит включить свет. Бросив ключи на обувницу, он вдруг обнимает меня, крепко прижимая к себе. Мою щеку обжигает горячее дыхание, теплые ладони жадно скользят по спине. – Прости, малыш, я погорячился, – шепчет он, наклоняясь к моим губам. – Такого больше не повторится. Я обещаю, Лесь.

– За что ты извиняешься? – дрогнувшим голосом спрашиваю я, пытаясь разглядеть в темноте его глаза.

– За то, что накричал, вышел из себя. – обхватив мой подбородок пальцами, он целует меня в губы. Умопомрачительно, страстно, безрассудно. Именно так, как мне это было нужно час назад, когда была расслаблена и свободна, а сейчас… сейчас момент упущен, но я не могу и не хочу его отталкивать. И пусть он совершенно не понял, что стало причиной нашего спора, я все равно отчаянно сильно нуждаюсь в нем. Нуждаюсь так, что одна мысль о том, что он может разлюбить или устать от меня, наполняет диким всепоглощающим ужасом.

Когда же это произошло? И как я позволила боязни рецидива болезни уступить удушающему страху потерять мужа? Как я позволила случиться тому, что весь мой мир сосредоточился вокруг одного единственного человека? А как же я? Как же мои мечты и планы? Что я делаю, черт возьми? Зачем? Разве так мы должны жить? Разве вот эта новая история про нас?

Пока миллионы вопросов кружатся в моей голове, Саша торопливо и с каким-то остервенением стаскивает с меня платье, потом белье. Подхватывает на руки и несет в спальню. Через мгновенье его горячее тело нетерпеливо прижимается к моему, распластывая под собой, губы с голодным грудным рыком впиваются в мои, причиняя легкую боль. Он проникает в меня без прелюдии, сразу начиная двигаться резко и глубоко, глухо стонет и дрожит от несдерживаемого удовольствия. Его огромное мускулистое тело содрогается под моими застывшими на его плечах ладонями, а я мысленно благодарю бога за то, что в комнате темно и Саша не может видеть выражение моего лица. Иначе он бы сделал ложные выводы и снова вернулся к привычному осторожно-бережливому сексу.

Закрыв глаза, я стараюсь удержать набежавшие слезы, потому что не чувствую ничего, кроме сжигающей изнутри пустоты и тянущей боли там, где он жестко вонзается в мое тело. Час назад… Всего час назад я умоляла его об этом. Час назад я отдалась бы ему с бешенной страстью и дрожала бы от удовольствия в умелых сильных руках, а сейчас умираю от ощущения грядущей катастрофы, фальшиво постанывая и впервые в жизни имитируя оргазм.

Глава 10

Октябрь 2019

Кравцов

– Ты приедешь, Саш. И это не обсуждается! Отец снял целый ресторан. Будет около сотни гостей. Не поступай так с нами.

– Мам, в сотне гостей никто не заметит моего отсутствия. Я приеду поздравить его на неделю позже, – услышав шорох, осекаюсь, оглядываясь через плечо. В проеме спальни я замечаю Веснушку, нерешительно топчущуюся на месте. Опускаю взгляд на ее голые ступни и выразительно вскидываю бровь. Что за дурацкая привычка ходить по дому босиком?

– Завтракать будешь? – одними губами спрашивает она. Я коротко киваю и, отвернувшись, продолжаю разговор с матерью.

– У нас с Олесей другие планы. Мы собирались поехать в Сочи. Я с трудом освободил время…

– Перенеси поездку, – требует мама. Удивительно, как резко у нее появляется характер, когда дело касается меня.

– Не могу. Если есть желание, присоединяйтесь к нам. Отметим папин юбилей там. Олеся будет рада.

– Ты сам-то себе веришь? Рада она будет, – небрежно фыркает мать. – За все время вашего брака твоя Олеся ни разу не соизволила у нас появиться. Что ей мешает приехать в Москву вместе с тобой?

– Ты забыла, что наговорила моей жене в больнице? – мрачно напоминаю я, теряя терпение. – Тебя за язык никто не тянул и вмешиваться не просил. Пожинай плоды своих ошибок.

– Смотрите-ка какая гордая птица. Обиделась она. А что я не имела права как мать высказать свою позицию? Ты мой сын, и я хочу тебе только добра. Я и сейчас считаю, что ты совершил глупость. Что она может тебе дать, кроме проблем? Сидит на твоей шее, мается от безделья, еще и нос от нас воротит. А мы с отцом внуков хотим еще понянчить. Ты у нас один, Саш, – всхлипывает мама, пытаясь давить на жалость. – И мы не о таком будущем для тебя мечтали.

– Я сейчас брошу трубку, – жёстким тоном предупреждаю я.

– Ладно, не злись. Это эмоции. – быстро извиняется она. – Мы так надеялись собраться все вместе. Даже Матвеевых пригласили. Они, кстати, согласились.

– Мам… – прикосновение ладони к моему плечу не дает закончить фразу. Вздрогнув от неожиданности, я резко разворачиваюсь и натыкаюсь на нечитаемый взгляд Олеси. Она никуда не ушла и все это время была здесь. Черт. Мягко улыбнувшись, Веснушка забирает у меня телефон и подносит к уху.

– Здравствуйте, Ирина Владимировна. Это Олеся. Мы приедем, – решительно произносит она и сбрасывает вызов. Я растеряно смотрю в непроницаемое лицо, в голове полный сумбур. Веснушка согласилась? Зачем?

– Ты все слышала? – хрипло спрашиваю я, смущенно потирая лицо.

– Все в порядке, Саш, – кивнув, спокойно отвечает Олеся. – Твоя мама права. Нам нужно поехать, и передай ей, пожалуйста, что я давно на нее не злюсь, – сказав это, она медленно выходит из спальни, оставив меня наедине с разрозненными мыслями и горьким привкусом чувства вины.

За завтраком Олеся усиленно делает вид, что ничего не случилось, улыбается, шутит, интересуется моими делами, но за всей этой показной веселостью ощущается тщательно скрываемая нервозность. Она постоянно отводит глаза и почти не ест, чрезмерно активно хлопоча вокруг меня.

– Если не хочешь, мы никуда не поедем, Лесь, – мягко говорю я, наблюдая за тем, как она вяло ковыряется вилкой в своей тарелке. Омлет на этот раз не подгорел, но она забыла добавить соль, и сливки в кофе снова свернулись. Я благоразумно помалкиваю, чтобы лишний раз ее не расстраивать. В последнее время Олеся сама не своя, напряженная, дерганная, плохо спит по ночам. Плановое обследование мы проходили месяц назад, и результаты не выявили ничего критичного, но ее однозначно что-то мучает, и мне ужасно не нравится бледный цвет ее лица и лихорадочно горящий взгляд.

– Сочи никуда не денется. Полетим туда в другой раз, – рассеянно отзывается она, не поднимая взгляд от размазанного по тарелке омлета.

– Ты уже выпила таблетки? – не удержавшись, все-таки задаю вопрос, который наверняка вызовет у нее всплеск раздражения.

– Да, я принимаю лекарства по таймеру, – неожиданно без всякого раздражения отчитывается Веснушка. – Со мной все в порядке, Саш. Проблемы со сном никак не связаны с моим здоровьем. Нервная система шалит. Осеннее обострение, – отшучивается она.

– Чем займёмся сегодня? – я резко меняю тему. – Хочешь, в кино сходим? Новый фильм как раз вышел.

– А если тебя вызовут во время сеанса?

– Не вызовут, – заверяю я, с трудом проглотив безвкусную массу. – Выходной по графику. Тем более экстренных больных у меня сейчас нет.

– Рада слышать, – вежливо произносит Леся. – Я бы осталась дома, если ты не против. Кино можно и здесь посмотреть.

– Хорошо, как скажешь, – пожав плечами, согласно киваю я. – Закажем что-нибудь в ресторане на вечер?

– Да, отличная идея, – поддерживает она бесцветным тоном.

– И почему мне кажется, что ты лукавишь? – прищурившись, я откидываюсь назад, скользнув взглядом по застывшей в напряженной позе жене.

– Я? – она удивленно вскидывает брови, вопросительно уставившись на меня. – С чего ты взял?

– Я же вижу, что ты хочешь мне что-то сказать, – ободряюще улыбаюсь. – Выкладывай, Лесь.

Она какое-то время колеблется, собираясь с силами или подбирая слова для озвучивания очередной бредовой идеи. Две недели назад Олеся на полном серьезе заявила мне, что хочет записаться на курсы в аэроклуб, исполнить, так сказать, давнюю мечту о прыжке с парашютом. Я привел ей десяток доводов, почему подобный вид спорта ей категорически не подходит, но она все равно обиделась и несколько дней играла в молчанку.

– Я собираюсь снова заняться благотворительностью, – в обращенном на меня взгляде горит неколебимая решительность и вызов, с которым, как подсказывает мое чутье, справиться будет очень и очень сложно. – Я подала анкету и уже прошла собеседование, – спешно добавляет Олеся, дав понять, что возражения бессмысленны. – Меня берут куратором.

– Что за фонд, если не секрет? – мрачно уточняю я.

– Питерский филиал «Содействия». – иного ответа я и не ожидал. Вот, значит, почему моя жена ночами не спит, пока я голову ломаю, что с ней происходит.

– Не расскажешь, кто проводил собеседование? – спрашиваю с деланной небрежностью, пытливо рассматривая заострившиеся черты ее лица.

– Не тот, на кого ты подумал, – бросив вилку, она резко встает и начинает суетливо убирать посуду. Поймав жену за руку, рывком усаживаю ее на пустой стул рядом с собой.

– Зачем ты это делаешь, Лесь? – глядя в округлившиеся глаза, требую ответа на конкретный вопрос.

– Я хочу помогать людям, – четко отвечает она, выдёргивая запястье из моих пальцев.

– В моем отделении всегда требуется помощь волонтеров. Почему ты не обратилась ко мне?

– Ты всерьез думаешь, что ухаживать за онкобольными для меня будет легче, чем заниматься курированием в фонде? – яростно вспыхивает Олеся. – Или ты банально боишься утратить надо мной контроль?

– Ты снова делаешь из меня какого-то тирана, – холодно констатирую я. – Сколько можно, Лесь?

– Я миллион раз просила тебя выключить режим гиперопеки, но ты не слышишь, – парирует она. – Пойми, наконец, ты не сможешь оградить меня от всех опасностей.

– Это разговор слепого с глухонемым. Ты уже все решила. Я не буду спорить. – тяжело вздохнув, я развожу руками. – Слова больше не скажу. Делай, как хочешь, – раздраженно встаю из-за стола и подхожу к окну.

В стекла барабанит дождь, сбегая ручейками вниз. Серое небо и облысевший сад производят удручающее тоскливое впечатление. Я не слышу, а скорее чувствую, как Олеся приближается ко мне со спины. Обняв обеими руками, осторожно кладёт подбородок на мое плечо и тихонько вздыхает.

– Прости, Саш. Я знаю, как со мной нелегко, – виновато шепчет Олеся. – Я выношу тебе мозг, все время на что-то жалуюсь и дерьмово справляюсь с обязанностями жены.

– Я привык, – ухмыляюсь с ноткой грустной иронии.

– Нет, ты просто терпишь. Саш, я не хочу, чтобы ты со мной нянчился. Я чувствую себя обузой.

– Я устал доказывать обратное, Лесь. Мы словно ходим по кругу и никак не можем найти правильную тропу.

– Я не обижусь, если ты сегодня уедешь в город. Пообщаешься с друзьями, развеешься. Тебе это нужно.

– Мне нужна ты, Веснушка, – оспариваю я и ничуть не лукавлю.

– Не сейчас, – ее ладонь забирается под мою футболку, рассеянно поглаживая мышцы пресса. – Нам нужно дать друг другу больше пространства.

– Ты серьезно? – накрыв ее руку своей, недоверчиво спрашиваю я.

– Знаешь, тогда в клубе… я почувствовала себя такой… живой, свободной… и счастливой. По-настоящему счастливой.

– Я заметил, – хмуро выдыхаю сквозь рефлекторно стиснувшиеся зубы.

– Ты все замечаешь, – она качает головой, оставляя на моем плече мягкий поцелуй. – Ты знаешь меня, как никто другой. Иногда это пугает, Саш.

Я понимаю, что она имеет в виду, и не вижу смысла что-либо отвечать. Пару минут мы в полнейшей тишине слушаем шум дождя, согреваясь теплом друг друга и наслаждаясь редким мгновением уютного спокойствия.

– Когда у тебя первый рабочий день? – я первым нарушаю молчание.

– Должен был быть сегодня, но я договорилась на завтра, – после непродолжительной паузы отвечает Олеся.

Даже так… Решила поставить меня перед фактом, ещё и одолжение сделала, пожертвовав целый день. Щедро, однако.

– Сейчас восемь утра. Ещё не поздно, – взлохматив волосы, я говорю совсем не то, что хочу на самом деле. – Поезжай, Олесь. А фильм посмотрим вечером.

– Шутишь? – искренне удивляется Леся. Развернувшись, встречаю ее потрясённый взгляд и спокойно улыбаюсь.

– Нет, не шучу, малыш, – подтверждаю я.

– Спасибо! Ты самый лучший, – обрадованно щебечет Олеся, спешно клюнув меня в щеку. – Ты точно не обидишься? – ее глаза ярко сияют, щеки горят румянцем, мимика оживает. Передо мной снова та светящаяся изнутри девушка, в которую я когда-то влюбился. Непосредственная, смешливая, неугомонная и немного нелепая. Ну здравствуй, Веснушка, как же давно мы не виделись.

– Не обижусь, но ты будешь должна, – я продолжаю улыбаться, но на душе разрастается настоящая паника. Мне нельзя ее отпускать, но, если не сделаю этого, она может уйти навсегда. Я чувствую, что может, ощущаю в каждом ее взгляде, жесте, прикосновении. Что-то сломалось между нами, и я не знаю по чьей вине.

– Отработаю долг ночью, – задорно рассмеявшись, она в радостном порыве снова целует меня и вприпрыжку уносится из кухни. Тряхнув головой, я достаю пачку сигарет и закуриваю прямо в доме, чего не делал очень давно.

«Отработаю долг ночью». Черт, а ведь именно это она и сделает. Отработает чертов супружеский долг. Словно я идиот, который не способен отличить, когда женщина «отрабатывает» в постели, а когда получает настоящее удовольствие. Через десять минут раздается ее звонкое «до вечера», а в следующую секунду хлопает входная дверь. Проследив в окно, как она выезжает за ворота, я тяжелой поступью плетусь к бару и, выудив оттуда бутылку коньяка, наливаю немного в стакан, но в последний момент передумав, выплескиваю содержимое в раковину и набираю номер Богданова-старшего. Как бы херово мне не было, я не буду пить один в свой законный выходной.

– Привет, чем занят? – сразу перехожу к делу.

– Спать собираюсь, с работы приехал час назад.

– Точно, забыл, что ты с ночной сегодня.

– Ага, а у тебя есть предложение?

– Может, завалимся куда-нибудь?

– Глазам не верю. Ты ли это, Кравцов? – насмешливо восклицает Олег, глядя, как я опрокидываю вторую порцию чистого скотча. – Никак снег скоро выпадет.

– Не выпадет. По прогнозу на неделю одни дожди, – отмахиваюсь я. – Маринка не разозлится, что я снова тебя вызвонил?

– Она злится только на то, что ты у нас совсем не появляешься, – без упрека отвечает Олег. – Саш, вы бы взяли да зашли как-нибудь вдвоем. Долго еще прятаться будете?

– Я-то не прячусь, – пожимаю плечами, разливая еще по одной из стеклянного графина, и жестом прошу бармена повторить. В будний день, да еще и с утра, в только что открывшемся спорт-баре кроме нас двоих в зале никого нет. Еще не до конца проснувшийся бармен посматривает в нашу сторону с тенью осуждения на помятом лице. Тоже видимо после ночной смены.

– Олеська до сих пор не отошла? – помрачнев, спрашивает Богданов. – Никто ее давно не винит ни в чем. Мы все накосячили. Проглядели. Да и Максу не стоило Вадика на твой мальчишник привозить. Смоленский, ты сам помнишь, какой был тихушник. Слова лишнего не выбьешь. Кто же знал?

– Олеся другого мнения, и переубедить невозможно, – тяжело выдохнув, я закуриваю сигарету, чтобы перебить одну горечь другой. – Ее ситуация с Вадимом по-прежнему сильно триггерит. Не хочу обострять.

– А бухать со мной тайком лучше, что ли? – скептически интересуется Олег. – Все равно же рано или поздно проколешься. Ты не думаешь, что больше сам усложняешь, чем есть на самом деле?

– Хрен его знает, – хмуро отзываюсь я. – Может быть, ты и прав.

– Да я, вообще, редко ошибаюсь, – самоуверенно заявляет Олег, прикладываясь к стакану. – Что с настроением, Кравцов, не все гладко в семейной лодке?

– Штормит периодически, – не увиливая, признаю я.

– Никогда не поздно воспользоваться спасательной шлюпкой, – философствует Олег. – А если серьезно, то кризисы в браке – естественное явление. Первый год – всегда самый сложный. Тут главное, не накосячить сгоряча. На нас с Маринкой как накатывает, так мы сразу в отпуск совместный на моря. Не всегда, но помогает.

– У нас отпуск обломался. К моим едем на отцовский день рождения.

Но боюсь, что для Олеси это будет очень непросто.

– А может, ей на пользу пойдет?

– Сомневаюсь, Олег, – невесело усмехнувшись, я делаю глоток горького пойла. В голове уже шумит, надо бы притормозить, пока не нажрался.

– Сань, мы все тебя все предупреждали, что легко не будет, – помолчав, осторожно произносит Олег. – Но ты перегибаешь, друг. Загоняешься по делу и без. Олеся же не сахарная, в конце концов. Болезнь отступила. Ты ее любишь, она любит тебя. Что еще нужно?

– Ты не представляешь, как часто я задаюсь этим же вопросом, – глухо бормочу я, с тоской уставившись в свой стакан.

– Есть какие-то варианты? – сочувственно уточняет Богданов.

– Ни одного.

Домой я возвращаюсь около полуночи. На своих ногах и почти трезвый. Успел выгуляться за целый день. Олеся уже спит, свернувшись калачиком на нашей огромной постели. Приняв по-быстрому душ, я забираюсь под одеяло и ложусь к ней лицом, в полумраке спальни рассматривая тонкие расслабленные черты и пляшущие тени от длинных ресниц на впалых щеках. Она снова похудела, а все потому, что я перестал заставлять ее режимно питаться, чтобы в очередной раз не нарваться на град упреков. Результат не заставил себя долго ждать. Минус как минимум три килограмма и нездоровая синева под глазами. Что мне со всем этим делать? Молча смотреть, как она наплевательски относится к своему здоровью? Я так не могу, а значит, завтра ее ждет очередная воспитательная лекция, после которой меня снова объявят тираном и деспотом. Смешно, она ведь и правда в это верит.

Внезапно поморщившись, Олеся открывает глаза, устремив на меня расфокусированный взгляд. Я улыбаюсь, привычно утопая в насыщенной зелени зрачков. Сердце щемит от нежности и какой-то нездоровой болезненной тоски.

– Привет, малыш. Как прошел первый день в богадельне? – шепчу я, целуя ее в кончик теплого носа.

– Ты снова пил, Кравцов, – сонно бормочет она, отклоняя голову назад. – С кем на этот раз?

– С Олегом, – признаюсь я. – И в прошлый раз тоже с ним.

– Хорошо, что вы снова общаетесь, – зевнув, она засовывает ладошку под щеку и напряженно застывает, когда я ласково провожу костяшками пальцев по ее плечу. – Я очень устала, Саш. Давай не сегодня, – отодвинувшись, Олеся снова опускает ресницы и проваливается в глубокий сон. Вот, пожалуй, и все, что стоит знать о нашей «бурной» сексуальной жизни. Не сомневаюсь, что завтра история повторится, и к тому времени, как я приду с работы, она уже будет крепко спать, уставшая и не в настроении.

Глава 11

Кравцов

Юбилей отца, как и предполагал, ничем хорошим не закончился, хотя началось все вполне сносно. Вылет задержали на час, и мы приехали прямо в ресторан в разгар веселья. Все уже были в сборе, ждали только нас.

Олеся выглядит восхитительно, ради меня изменив своему оригинальному вкусу в выборе вечернего наряда. Никакого эпатажа и винтажа. Длинное серебристое платье в пол с голой спиной и смелым разрезом до середины бедра сидит на ней просто изумительно, облегая во всех нужных местах. Стрижка в стиле Пикси придает ее облику особую пикантность и утонченную сексуальность. Я не могу оторвать от нее восхищенный взгляд, и Олеся искренне радуется моему вниманию со свойственной ей непосредственностью, раздавая мне многообещающие улыбки. Ведет себя раскованно и естественно, чего я давно за ней не замечал. В какой-то момент начинаю верить, что вечер пройдет прекрасно, и, возможно, в будущем Олеся больше не будет отказываться от совместных поездок в Москву.

Она вежливо и без напряга общается с моей матерью, расщедрившись на пару комплиментов, поздравляет вместе со мной отца, а потом уединяется за столиком со своими родителями и больше из-за него не встает. Вообще. Даже в туалет. Мне приходится отдуваться за двоих, но я не особо напрягаюсь, потому что всех давно и хорошо знаю.

Мероприятие идет своим чередом, конкурсы, тосты, поздравления. Ведущие отрабатывают свою программу на ура, играет живая музыка, ото всюду раздается звон бокалов. Гости развлекаются, веселятся, общаются, танцуют. Когда официальная часть подходит к концу, я выдыхаю с облегчением и собираюсь присоединиться к жене и теще с тестем, но сталкиваюсь с еще одним опоздавшим (или явившемся без приглашения) гостем. Точнее гостьей. Майя в роскошном платье цвета фуксии останавливает меня на полпути и, схватив за локоть, улыбается, как самому близкому другу, по-светски клюет в щеку приветственным поцелуем. Все в рамках приличия, но само ее появление на юбилее отца является намеренной и спланированной провокацией. И я даже знаю, кого за это благодарить. Как и в случае с моим мальчишником, организатором выступила женщина. Любимая мамочка, на дух не переносившая Майю, пока мы были в законном браке, внезапно воспылала к бывшей невестке теплыми чувствами, когда я принял решение с ней развестись. За последний год мама не оставляла попыток свести нас под разными предлогами. Но на этот раз она превзошла саму себя, устроив «случайную встречу» с бывшей женой под носом у настоящей.

– Саш, не злись на Ирину Владимировну, – догадавшись о ходе моих мыслей, приглушенным шепотом просит Майя. – Не переживай, надолго не задержусь. Поздравлю Сергея Давыдовича и уйду. Ты же знаешь свою мать, она умеет быть настойчивой. Я не могла отказать.

– Не знаю, Май. Для меня это новость, – иронизирую я, отыскав взглядом мать. Заметив прибывшую гостью, она с лучезарной улыбкой спешно направляется в нашу сторону. Бл*ь, сейчас еще и шоу устроит. В принципе именно это и происходит. Маман приветствует Майю, как родную дочь, заключая в теплые объятия и рассыпаясь в похвалах, показательно подчеркивая разницу с тем, как она встретила Олесю. Они обе щебечут, слово давние подруги, а меня мутит от этой фальшивой показухи, ориентированной на одного единственного зрителя, который меньше всего заслужил подобное отношение.

– Надо было отказать, – снова сфокусировавшись на лице Майи, сквозь зубы бросаю я и перевожу холодный взгляд на мать. – Ты жаловалась, что я редко приезжаю? Поздравляю, мам, ты дала мне повод вообще больше у вас не появляться, – высказавшись, я делаю резкий разворот и уверенной походкой иду к своей жене, усиленно делающей вид, что не заметила разгоравшейся в центре зала отвратительной сцены.

– Саша, что я такого сделала? – несется мне вслед мамин жалобный писк, но я уже не слышу. Она сделала более чем достаточно, чтобы я на долгое время потерял желание с ней общаться.

Раздраженный дуростью матери, я сажусь за столик рядом с Олесей. Ее родители тактично помалкивают, отводя глаза в сторону. Сама Веснушка встречает меня с невозмутимым лицом и спокойной улыбкой, ни взглядом, ни жестом не показывая своего истинного отношения к увиденному.

– Я не знал, что ее пригласили, – решив сразу расставить все точки над i, говорю я. В изумрудных глазах Олеси проскальзывает нечитаемое выражение, но это не упрек и не обида.

– Я знаю, – понимающе кивает она, мягко сжимая мою ладонь. – Ирина Владимировна постаралась. Надеюсь, ты не собираешься из-за этого с ней ругаться?

– Ты шутишь? – я шокировано смотрю на жену, не веря, что она говорит это искренне.

– Твоя мать хочет, как лучше. Лучше для тебя, Саш, – блаженным тоном произносит Веснушка. – Ничего ужасного не произошло. Майя, кстати, замечательно выглядит. Что у нее с рукой? Я заметила шрам на запястье. Его раньше не было.

– Олеся, ты слишком добра, – резко перебивает тесть. – Но, пожалуйста, не будь дурой.

– Игорь! – восклицает Светлана Андреевна.

– Мы уходим, – встав из-за стола, я тяну за собой Олесю, но она неожиданно упирается, смерив всех нас раздраженным взглядом.

– Успокойтесь. Саша, сядь на место, – приказным тоном бросает Веснушка. – Давайте не будем впадать в крайности. Я уже сказала, что ничего смертельного не случилось. Ирина Владимировна имеет право относиться ко мне и Майе так, как считает нужным. Разговор закрыт.

– А я тебе говорила, Лесь…, – бормочет теща, осуждающе взглянув в мою сторону. – Ты это допустил! Кто она такая, чтобы приходить на семейные праздники?

– Мама, прекрати, – грозно приструнивает ее Леся. – Давайте лучше выпьем за здоровье Сергея Давыдовича.

Как ни странно, мы все послушно выполняем требование хрупкой, но очень решительной Веснушки. Разговор с небольшой заминкой плавно перетекает в другое русло. Под воздействием алкоголя и непринужденной болтовни дочери Матвеевы постепенно расслабляются, чего нельзя сказать обо мне. Упрек тещи попал в цель и вынудил задуматься над тем, что она права в своем негодовании. Мне изначально стоило поставить родителям ультиматум, но я никак не мог подумать, что у мамы хватит мозгов позвать Майку, зная, что на празднике будет Олеся. Но в еще больший ступор меня ввела странная реакция самой Веснушки. Не так давно она устроила мне допрос с пристрастием после доноса Светланы Андреевны относительно «дружбы» моих родителей с Майей, а теперь вдруг включила полное безразличие, приняв ее присутствие, как естественное явление.

Олеся никогда не отличалась сдержанностью в проявлении эмоций, и эта новая линия в ее поведении вызывает во мне отнюдь не беспочвенные подозрения. Дело даже не в публичных демонстративных лобзаниях моей матери с Майей, а в том, что Олеся какого-то черта начала искать ей оправдания, когда даже я сам их не видел.

– Ты уверена, что не хочешь уйти? – наклонившись к Олесе, шепотом спрашиваю я, все еще склоняясь к мысли, что держит лицо ценой неимоверных моральных усилий.

– Саш, если ты продолжишь дергаться, я решу, что тебе есть что от меня скрывать, – бесстрастно заявляет Олеся, поднося к губам бокал с красным вином. – Мы должны доверять друг другу. Правда? – ее взгляд пристально изучает мое лицо. Я озадаченно киваю, с такой же дотошностью рассматривая ее расслабленные черты. – Я была уверена, что она появится, – бросает она еще одну многозначительную фразу и отворачивается к матери.

– Пойду покурю, – сообщаю я и направлюсь к выходу из зала.

Внутри ресторана есть зона для любителей никотина, но мне необходимо проветриться. Накинув пальто, я спускаюсь по ступеням. Морозный воздух приятно охлаждает разгоряченное лицо, внося в мысли необходимую трезвость. Заметив на тротуаре знакомую фигуру в длинном стильном пальто, я раздраженно чертыхаюсь про себя. И ведь не обвинишь, что она подкарауливает меня тут специально.

– Я жду такси, а не тебя, – заранее оправдывается Майя, когда, поравнявшись, я бросаю на нее выразительный взгляд. – И мне никто не сказал, что ты приедешь вместе с женой. Поверь, я тоже не горю желанием с ней встречаться.

– А со мной, значит, горишь желанием встречаться? – ухмыляюсь я, сделав из услышанного логические выводы.

– По крайней мере, ты меня не бесишь, – прямо отвечает Майя и быстро оправляется. – Она тоже, но… В общем, ты понял, – сдавшись, она пожимает плечами. Затянувшись сигаретой, я какое-то время задумчиво смотрю, как Майка нервно роется в своей сумочке, пытаясь там что-то найти. – Черт, дома забыла. Не угостишь?

Я протягиваю ей сигарету, помогаю прикурить. Мы молчим пару минут. Она постоянно проверяет свой телефон, отслеживая не спешащее по заказу такси.

– Ненавижу этот город, – вздыхает она, выпуская белое облачко дыма. – Питер мне нравился больше, а здесь я постоянно везде опаздываю.

– Езди на метро, – усмехнувшись, предлагаю я. Сразу после нашей с Олесей свадьбы Майя бросила перспективную работу и вернулась на постоянное жительство в Москву. Она никогда не говорила этого вслух, но я знаю, что ненамеренно повлиял на ее решение, и, наверное, мой сарказм сейчас совсем неуместен.

– Все шутишь, Кравцов, – в ее голосе проскальзывает печаль. – Ты думаешь, я специально общаюсь с твоими родителями?

– Есть такие подозрения, – не увиливаю я.

– Зря, – возражает она. – У меня никогда не было семьи. Ты не в счет. Тебя у меня тоже никогда не было, но они первые в этом городе проявили ко мне чуточку тепла. Разве плохо с моей стороны ответить взаимностью?

– Это нормально, Май, но мои родители преследуют определенную цель, привечая тебя в своем доме.

– Ты думаешь, я этого не понимаю? – с горечью произносит Майя. – Я пытаюсь жить дальше, но ничего не клеится, Саш.

– Сожалею, – сухо отвечаю на внезапное признание.

– Неа, – нервно рассмеявшись, она отрицательно трясет головой. – Не сожалеешь, но знаешь, ты счастливым тоже не выглядишь.

– Тебя это радует?

– Нет. В отличие от тебя, я сожалею искренне, – она выжимает из себя усталую улыбку и, быстро попрощавшись, ныряет в затормозившее на обочине такси.

Проводив взглядом автомобиль и докурив сигарету, я возвращаюсь в шумный зал. За столиком Веснушки нет, ее родители смотрят на меня с плохо скрываемым осуждением.

– Где Леся? – задаю вопрос главе семейства.

– Вышла поговорить с Ириной, – с неохотой сообщает Игорь Степанович.

– Зачем вы ее отпустили? – гневно бросаю я, нервно оглядывая помещение. Ни мамы, ни Олеси среди гостей нет.

– А ты попробуй ее остановить, – устало произносит Матвеев. Его жена судорожно вздыхает, глаза подозрительно блестят.

– Если эта сука обидит мою дочь, я ее убью, – зловеще обещает Светлана.

– Никого убивать не нужно, – раздается за спиной голос жены, следом я ощущаю мягкое прикосновение ладони к моему плечу. – Ирина Владимировна очень расстроилась. Я ее успокоила, – невозмутимо добавляет Олеся, присаживаясь на свое место. – Кто разольет вино? У меня в горле пересохло, – невинно интересуется она, устремив на меня выразительный взгляд.

– Может, хватит, Лесь? Ты уже много выпила, – опустившись рядом с ней, я тем не менее тянусь за бутылкой и наполняю пустые бокалы.

– Ты неисправимый зануда, Саш, – закатив глаза, усмехается Олеся.

Ресторан мы покидаем примерно через час, когда начинают расходиться первые гости. Едем сразу в аэропорт, собрав по пути все пробки. К счастью, запас времени у нас более чем достаточный, и опоздание на рейс нам не грозит. Олеся дремлет, положив голову мне на плечо. Я бесцельно листаю ленту, с тоской думая о том, что дома мы окажемся не раньше, чем через четыре часа. МКАД стоит, таксист нервно тарабанит пальцами по рулю, то и дело меняя радиостанции.

– Может, выключишь? Меня жена спит, – недовольно бросаю водителю.

– Как скажешь, босс, – равнодушно отзывается мужик, оперативно выполняя требование клиента.

– Я не сплю, – тихо бормочет Олеся, заворочавшись у меня под боком. Я целую ее светлую макушку, обняв ее за плечи. – Просто развезло немного.

– Не тошнит? – заботливо уточняю я. Она отрицательно качает головой, уткнувшись носом в воротник моего пальто.

– Ты так вкусно пахнешь, Страйк, – лениво растягивая, говорит жена. – Так бы и съела.

– В ресторане надо было есть, а не на вино налегать, – отшучиваюсь я.

– Давай хотя бы сегодня обойдемся без лекций, Саш.

– О чем ты с моей матерью разговаривала? – резко меняю тему, убирая телефон в карман.

– О тебе, обо мне, о нас, о будущем, – зевнув, перечисляет Олеся. – Она не желает никому зла, Саш. Ни тебе, ни мне.

– Благими намерениями выложена дорога сама знаешь куда, Лесь, – хмуро отзываюсь я. – У нас с матерью разные представления о моем будущем и о жизни в целом.

– Ты – эгоист, Кравцов. Всегда был и будешь. Нельзя недооценивать любовь матери к единственному сыну, – отчитывает меня Веснушка, вызывая нешуточное раздражение. Это я-то эгоист? Да я сколько себя помню, слезы и сопли ей подтирал, от отца защищал. В любом конфликте принимал ее сторону, а она в благодарность решила влезть без спроса в мои отношения и навести в них свои порядки. – Когда у тебя появятся свои дети, ты поймешь, что нет сильнее связи, чем между родителями и ребенком.

Я замираю, решив, что ослышался. Что за хрень она несет? Какие, бл*ь, дети? И тем не менее я успел достаточно изучить свою жену, чтобы убедиться – просто так она ничего не говорит. За каждым ее словом есть определённый смысл, пусть не всегда мне понятный и приятный, но…

– Пожалуйста, не сердись, – перебив поток моих мыслей, ласково просит Олеся, по-кошачьи потираясь щекой о мою щетину. – Я рассуждаю вслух. Не все зависит от наших желаний и планов. Никто не знает, что нас ждет завтра.

– Ты явно перебрала, малыш, – ухмыльнувшись, я нежно перебираю пальцами ее шелковистые волосы. – Мама тебя точно не обидела?

– Нет, – приподняв голову, Олеся смотрит мне в глаза. – Мы поговорили и поняли друг друга. Все в порядке. Правда.

– Ладно, – выдохнув носом, я глажу Олесю костяшками по щеке. Сердце бьется так сильно, что тяжело дышать. Она здесь, рядом, в моих объятиях, а мне все равно до одури страшно. Я живу с этим страхом постоянно. Каждый день, каждый час, каждую гребаную минуту. – Ты такая красивая, малыш, – шепчу я, окидывая взглядом зардевшееся лицо и утопая в глубокой зелени глаз.

– Ты просто ослеп от любви, – тихо смеется она, целуя меня в подбородок, и снова ныряет носом в мое пальто. – Расскажи, почему ты на ней женился, Саш, – она так резко перескакивает на другую тему, что я не сразу улавливаю суть. – Про залет мне известно, но было же что-то еще?

Черт, так и знал, что Олеся так просто не забудет о появлении Майи.

– Не знаю, Лесь. Я тогда вообще ни о чем не думал, – предельно честно отвечаю на вопрос жены. – Столько всего навалилось, а она просто подвернулась под руку.

– Из-за меня навалилось? – тихо уточняет Леся.

– А ты как думаешь? Ты меня просто убила. Я ни о чем думать не мог, только работа спасала, а потом Макс проболтался про вас с Вадиком, и все как-то само собой получилось.

– Почему ты не попытался меня вернуть?

– Какие-то странные вопросы ты задаёшь, – нахмурившись, я пытаюсь заглянуть ей в лицо, но Олеся упирается, продолжая прятаться у меня на груди.

– Мне важно это знать, – тихое требование срывается с ее губ. Что ж, этот вопрос легче тех, что она задавала ранее.

– Я был уверен, что не нужен тебе.

Она молчит, ничего не отвечая. Ее равномерное дыхание не выдает ни капли волнения, чего нельзя сказать обо мне.

– Ты бы вернулась, если бы я настоял? – решив, что дал ей достаточно времени, я пытаюсь выяснить то, что важно знать мне.

– Нет, – без колебаний отвечает Олеся. – И я рада, что ты не был один.

– Лесь, ну что за ерунда? Ты…

– Она тебя любит, – перебивает Веснушка.

– Кто? – снова упустив мысль, уточняю с толикой раздражения.

– Майя. Она так на тебя смотрела. Я почувствовала ее боль через весь зал. Почему мы такие жестокие, Саш? Ты и я?

– О чем ты, малыш? – отстранившись, я с тревогой всматриваюсь в изумрудно-янтарные глаза.

– Ни о чем. Забудь, – тряхнув головой, она проводит ладонью по моей щеке и нежно целует в губы. Обхватив ее затылок, я пытаюсь углубить поцелуй, но она мягко отталкивает меня, шутливо грозя пальчиком. – Потерпите до дома, доктор Кравцов.

К тому времени, когда мы, наконец, добираемся до дома, ни мне, ни Лесе уже не до поцелуев. Сил остается только на то, чтобы снять с себя одежду, принять душ и завалиться в постель. Но к моему удивлению, Олеся внезапно проявляет инициативу, вызвавшись составить мне компанию в ванной. Откровенно офигев, я мгновенно забываю об усталости и, подхватив голую хихикающую жену, тащу ее в душевую кабинку.

Включив воду, я ставлю ее на ноги и протягиваю губку и гель для душа. Она без слов понимает, что от нее требуется, и ласкающими ленивыми движениями начинает меня мыть. Пространство между нами быстро наполняется горячим паром и искрящимся возбуждением. Мы неотрывно смотрим друг другу в глаза, жадно вдыхая густой теплый пар и не произнося ни слова. Каждое осторожное прикосновение губки к моему телу ощущается, как изощренная ласка, по которой я безумно истосковался за последние месяцы.

– Мне так тебя не хватает, малыш, – жарко шепчу я, накрывая ладонями самую потрясающую в мире грудь. Нетерпеливо поглаживаю аккуратные коралловые соски, восхитительно быстро твердеющие под моими пальцами.

– Мне тоже, Саш, – с придыханием отзеркаливает она.

Губка падает к ногам, а тонкие руки обиваются вокруг моих плеч. Я подхватываю ее за задницу и, припечатав к кафельной стене, тянусь за обещанным поцелуем. Проталкиваю язык между приоткрытых губ и хрипло рычу в ее рот. Она жадно отвечает, зарывшись пальцами в мои волосы. Призывно выгибается, широко разводя бедра.

– Трахни меня, Кравцов, – требует низким шепотом, потираясь о твердый член чертовски влажной промежностью.

– Подожди… Смазка…, – рвано бормочу я, хаотично шаря рукой по полочкам с банными принадлежностями. Без использования лубриканта секс может доставить Олесе совсем не те ощущения, которые она ждет. Это одно из побочных последствий операции, и забывать о нем нельзя ни в коем случае, даже если возбуждение застилает глаза, а мозги плавятся от похоти. Несколько раз мы забывались, и все заканчивалось печально.

– Не надо. Я мокрая, – перехватив мою руку, она кладет ее на свою грудь с бесстыдно торчащим соском. Зеленые глаза горят чистым безумием, которое тут же передается мне. – Хочу тебя. Сейчас. Без всего. – поддавшись бедрами вперед, Олеся буквально насаживается на мой член.

Пи*дец, у меня реально срывает крышу. Мы слишком долго постились, и вдруг такой пир. Любой бы не выдержал. Хрипло застонав, я упираюсь кулаками в кафель и проникаю в нее до конца.

– Да, вот так, – протяжно стонет упрямая маленькая стерва, всегда добивающаяся своего. – Еще…, – она обхватывает меня ногами, упираясь пятками в мои ягодицы, подталкивая к более активным действиям. – Быстрее…

Доверившись отчаянной мольбе жены, я отпускаю себя и начинаю входить в нее размеренными мощными глубокими толчками, постепенно ускоряясь. Она дрожит и стонет от каждого проникновения, и мой охваченный возбуждением мозг воспринимает бурную реакцию за чистую монету. За мгновенье до подкатывающего оргазма я просовываю ладонь между нашими телами, жалящими вращениями лаская набухший клитор. Она сжимает бедра, сдавливая мой член горячими мышцами.

– Боже, дааа, – гортанно застонав, она судорожно выгибается и запрокидывает голову.

– Девочка моя любимая, – задыхаясь, шепчу я, с хриплым рыком мощно кончаю, крепко сжимая ее в своих объятиях.

Пока я прихожу в себя, Олеся всхлипывает от избытка эмоций, обнимает меня руками и ногами, нежно покрывает поцелуями мое лицо. Я утопаю в ее непривычной, но такой желанной нежности, радуясь свалившемуся на меня счастью.

– Люблю тебя, малыш, – говорю я, приподняв ее лицо за подбородок. – Хочу, чтобы между нами всегда было так, как сегодня.

– Я тоже, – с запинкой отвечает Олеся, отводя взгляд от моего лица, но я успеваю заметить проскользнувшее в ее глазах виноватое выражение. Внутри все обрывается, а от счастливой эйфории не остаётся ничего, кроме горечи разочарования. Она снова, черт возьми, проделала это со мной.

Я с силой удерживаю Олесю за точеные скулы.

– Посмотри на меня, – прошу хриплым шепотом, даже не пытаюсь спрятать охвативший меня гнев. Она зажмуривает веки и отрицательно мотает головой. Ее губы так сильно дрожат, что я понимаю, еще одно мое слово и Олесю накроет истерика.

– Прости, – отпустив ее, я отступаю на шаг. Мне нужно уйти, дать Олесе собраться с мыслями и успокоиться, но черт… Я с силой ударяю по рычагу, вырубая воду. – Лесь, ты же можешь обсудить со мной все. Все что угодно и даже это. – она упрямо сжимает губы и поворачивается ко мне спиной, всем видом демонстрируя нежелание обсуждать что-либо. – Я поменяю гормональные препараты. Подберем те, что подойдут лучше. Но ты не должна молчать. Слышишь меня? Я же все равно пойму. Я – твой муж, Лесь, я тебя чувствую.

– Лучше бы ты ничего не знал…, – отрешенным тоном произносит она. – Зачем папа притащил меня в твою клинику…

– Чтобы спасти твою жизнь, – сократив расстояние между нами, я беру ее за плечи, пытаясь развернуть жену лицом к себе, она резко скидывает мои руки.

– Ее мог спасти кто-нибудь другой! Ты не единственный хороший хирург в стране.

– Твою мать! – рявкаю я, грохнув кулаком в стену, и вылетаю из ванной, пока мы оба не наломали дров.

Олеся приходит в нашу постель минут через двадцать. Тихая, виноватая, пахнущая мандаринами и солеными слезами. Ласково льнет ко мне, сопя и шмыгая носом, насильно забирается в мои объятия, устраивая голову на груди.

– Я так не думаю, Саш, – перестав возиться, тихо произносит она. – Ты так много для меня делаешь. Я все понимаю, но мне иногда очень сложно контролировать эмоции.

– Ты можешь поделиться со мной, и будет проще, – уставившись в потолок, я отрешенно наблюдаю за танцующими на белом фоне тенями. Ладони на автомате массируют ее застывшие плечи и воротниковую зону. – Расслабься, Лесь. Просто расслабься и позволь мне позаботиться о тебе.

– Ты круглосуточно заботишься обо мне, – возражает она.

– Брось, я столько дома не бываю, – усмехнувшись, веду пальцами по выступающим позвонкам. Она вздрагивает, блаженно выдыхая.

– Все-таки у тебя волшебные руки, Кравцов, – довольно мурлычет Олеся.

– Значит, еще не все потеряно, малыш, – лениво бормочу я, медленно проваливаясь в сон.

Утром меня будит телефонный звонок. Срочно вызывают в больницу. Резкое ухудшение у одной из моих пациенток. Я могу назначить ей другого врача, и если бы мы с Олесей сейчас были в Сочи, как планировали, так бы и поступил, но… Мы не в Сочи. Горькое ночное послевкусие свербит внутри, вызывая острое желание перекрыть неприятное чувство, отвлечься, переключиться на что-то другое. Я говорю главному, что буду через час, и, стараясь не разбудить Олесю, вылезаю из нагретой постели. Собираюсь так быстро, как только могу, и уезжаю, даже не выпив кофе.

Через час, уже из больницы, я набираю жене на сотовый. Она сразу берет, словно все это время ждала моего звонка.

– Привет, малыш. Выспалась? – спрашиваю я, крутя в пальцах бумажный стаканчик с безвкусным порошковым кофе.

– Еще валяюсь, – она зевает в трубку и наверняка потягивается, нежась в огромной кровати. – Тебя снова вызвали?

– Ага, но я недолго. Часа через три вернусь. Закажешь нам чего-нибудь вкусненького, или мне самому заехать?

– Закажу… Не спеши из-за меня, Саш. Делай все, что необходимо, – смиренно отвечает Олеся. – Я дождусь.

– Люблю тебя, Веснушка.

– И я тебя, Страйк, – отзывается она и кладет трубку.

Все у нас наладится, убеждаю сам себя, допивая остатки кофе. Это временные трудности, случающиеся у всех пар. Как там говорил Олег? Первый год самый трудный. А у нас вообще нестандартный случай, а значит и подход нужен особенный.

Как бы Леся ни упиралась, с завтрашнего дня снова возьму ситуацию под личный контроль. Начнем с корректировки заместительной гормональной терапии и откровенного доверительного обсуждения ее психоэмоционального и физиологического состояния. Она давно должна была мне сказать, что принимаемые препараты не приносят должного эффекта, а не замалчивать проблему, строя из себя порноактрису и в одиночку сражаясь с эмоциональной нестабильностью. Хотя, чему я удивляюсь? Это же Веснушка, непредсказуемая чудачка, склонная к спонтанным необдуманным поступкам, из-за которых сама же и страдает. А не захочет обсуждать интимные проблемы со мной, направлю Олесю к другому врачу. Если основная причина ее скрытности кроется в дурацком смущении, то я готов уступить, хотя уверен, что никто не даст лучших рекомендаций, чем я.

Из клиники удается вырваться только после трех. А это немного дольше, чем я обещал Олесе. Надеюсь, она не сильно обидится, что мой отпуск начался совсем не так, как мы планировали. У меня еще есть три дня в запасе. Можем съездить в какой-нибудь лечебный санаторий или смотаться за границу. Возьмем отель все включено, отдохнем от всего, расслабимся, побудем вдвоем, поговорим по душам и может наконец-то услышим друг друга.

Погрузившись в грандиозные планы, я сам не замечаю, как долетаю до нашего коттеджа…, в котором меня никто не ждет. Темные окна и отсутствующий на стоянке автомобиль жены – только первый тревожный звонок. Бешено орущая сирена включается позже, когда, обежав весь дом, я не нахожу ни Веснушку, ни ее вещей. Кольцо на туалетном столике и короткая записка, прикреплённая к зеркалу – единственное, что она оставила после себя.

«Прости меня. Я не вернусь».

Несколько слов, означающих полный крах всего, во что я верил еще несколько минут назад. Оглушенный и пригвождённый к месту, я перечитываю содержимое записки снова и снова, пока до меня не доходит истинный смысл послания, пока каждая буква намертво не отпечатывается в моем сердце, пока слова не начинают насмешливо плясать по клочку бумаги. До хруста стиснув челюсти, я сминаю записку в кулак и с бессильной злостью швыряю в свое размытое отражение в зеркале.

Часть 3. Свободное падение

«Вы видите, как тесно сплетены здесь судьба, воля и свойство характеров; я прихожу к той, которая ждет и может ждать только меня, я же не хочу никого другого, кроме нее, может быть, именно потому, что благодаря ей я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками.»

А.Грин «Алые Паруса»

Глава 1

Олеся

В жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, когда он осознает, что изменения, какими болезненными они не были, неизбежны. Какое-то время мы отчаянно сопротивляемся, пытаясь сохранить устоявшийся фундамент. Цепляемся за прошлое, боясь потерять якорь, сменить привычную стабильность на неизвестность будущего. Мы движемся назад вместо того, чтобы идти вперед. Неправильный путь – тот, который держит нас в «невнятном» вчера, лишая шанса увидеть свое «счастливое» завтра. Страх перемен, как кандалы, сковывает каждый шаг, и мы обречены топтаться на месте, пока не разорвём прочные цепи. Самая сложная борьба происходит внутри нас самих, но как только мы понимаем, кто наш злейший враг, все обретает совершенно иной смысл, открывая новые горизонты и возможности.

Я приняла решение уйти от Кравцова не за один день, оно зрело давно, медленно и неумолимо, пока зерно сомнения не проросло и не превратилось в крепкий побег, впервые увидевший взрастившее его солнце. В тот момент, когда страх потерять любовь мужа ослабел перед страхом потерять себя, я выбрала свободу. Не только для себя, но и для Страйка тоже. В основном – для него.

Я оставила под ногами боль и разбитое сердце и смело шагнула вперед. Опустошённая, растерзанная, но уверенная, что поступаю правильно. Если любовь не делает двоих счастливыми, то это не любовь, а какое-то совсем другое чувство, определение которому мы так и не придумали. Я не знаю, кто из нас ошибся, искать виноватых поздно и бессмысленно. Остаётся только принять и отпустить. Я взяла ответственность на себя и сделала это первой.

Проводив мужа на работу, быстро собрала вещи, подготовила документы для подачи иска на расторжение брака в одностороннем порядке, оставила мужу записку и кольцо, а затем поехала к мировому судье. Через ЗАГС процедура развода прошла бы гораздо проще, но я была уверена, что Саша пойдет в отказ, а без его согласия или в случае постоянных неявок процесс мог затянуться надолго. Иск у меня благополучно приняли, пообещав в ближайшее время уведомить обе стороны о назначенной дате слушания дела, и через десять часов я уже была в Москве.

Припарковавшись возле родительского дома, долго не решалась выйти из машины. Глубокая ночь, метель, свист ветра и вспыхнувшие светом родные окна… Внутри все оборвалось и снова захотелось сбежать. Лишь бы не видеть разочарованные лица и жалость в любящих глазах. Но бежать больше некуда – это единственное место, где меня всегда ждали и принимали со всеми моими тараканами.

Мои родители были в глубоком шоке, когда я появилась у них на пороге с чемоданами в руках. Первоначально они подумали, что это Саша выставил меня из дома. Мне пришлось приложить массу усилий, прежде чем они поверили, что я ушла сама.

По собственному желанию.

Потому что разлюбила. Именно так я и аргументировала свое решение.

Они не верили мне.

Неделю, две, три, месяц и даже в день официального развода они до последнего надеялись, что я передумаю.

Но этого не случилось.

Мы развелись в декабре. За неделю до конца года и за два месяца до того, как в Москве был выявлен первый случай Ковид-19, положивший начало стремительно распространяющейся эпидемии. Никто тогда не предполагал, что мир совсем скоро изменится, добавив всем нам новых испытаний, выдержат которые не все, далеко не все.

Но это было потом, после, а сначала был зал суда…

Чтобы соблюсти формальности, я приехала в Питер на электричке, на руках был обратный билет на вечер, а голове звенящая пустота от успокоительных таблеток. Я намеренно опоздала на пару минут, чтобы ненароком не столкнуться с Кравцовым. В том, что он появится в суде я не сомневалась, как и в том, что Саша наверняка будет настаивать на предварительном разговоре, потому что шанса объясниться я ему так и не дала.

А он пытался, настойчиво пытался. Приезжал в Москву, искал меня у родителей, долго осаждал Варьку, требуя у нее мой новый номер телефона, дежурил возле фонда, где я раньше работала…, но все было бессмысленно. Москва – город, в котором очень легко затеряться, если хочешь, чтобы тебя не нашли, а я хотела. Я отчаянно нуждалась в убежище.

Смутно помню, как зашла в зал заседаний. Все происходило словно в кошмарном сне, в дурмане. Я двигалась, говорила и действовала на автопилоте, полностью отключив эмоции. Вру, не полностью. Что-то оставалось… глухая тянущая боль в области груди, заглушить которую не могло ни одно успокоительное.

Слушание прошло сравнительно быстро. У нас с Сашей не было детей, я не претендовала на совместно нажитое имущество, что существенно ускорило неприятный процесс. Кравцов не стал возражать против развода и требовать время для примирения, чего я в глубине души очень боялась, и, вообще, вел себя на удивление тихо и отрешенно. Я ни разу не взглянула на него, не смогла, хотя очень хотелось. Хотя бы одним глазком… Я держалась, едва держалась на ногах, но стояла прямо, расправив плечи и сохраняя бесстрастное решительное выражение лица. Я репетировала его перед зеркалом не один день, пока маска ни приросла ко мне намертво.

А он смотрел. Еще как смотрел. Я физически ощущала его сверлящий, разбирающий меня на атомы взгляд. Жуткое чувство, ни с чем не сравнимое, пробирающее до костей. Мне хотелось уйти, убежать без оглядки, забиться в безопасный угол и выкричать свою боль. Я считала минуты, пряча дрожащие пальцы в карманах зимней куртки, и отрешенно глядя в пресное уставшее лицо мирового судьи. Шея и плечи затекли, в висках гудел пульс. Меня то знобило от холода, то бросало в жар, я готова была сорваться в любую минуту, но не имела никакого права на жалкую слабость.

Когда все закончилось, я, не чувствуя ног, выскочила на улицу и, жадно глотнув морозный воздух, поплелась по ступеням вниз. Нужно было вызвать такси, но в тот момент мне хотелось просто идти. Идти куда угодно, лишь бы подальше от этого места. И я шла, никого и ничего не видя перед собой, врезаясь в случайных прохожих, попадающихся навстречу, бормотала невнятные извинения и шла дальше…

Кравцов догнал меня на перекрёстке, схватив за локоть, не дав мне ступить на проезжую часть, и резко развернул к себе.

– Стой. Красный. Жить надоело? – рявкнул мой бывший муж.

Бывший.

Не мой.

Я дернулась из последних сил и, вырвавшись, как полоумная, побежала по тротуару, мысленно умоляя его оставить меня в покое, но он не оставил. Догнал в арке между домами, снова схватил и, развернув, впечатал спиной в бетонную стену. Мы оба тяжело дышали, устав от нелепой гонки. Я понимала, что в его глазах мое поведение выглядело как полнейшее безумие и трусость, и у него найдется миллион причин, чтобы считать меня бессердечной неблагодарной сукой. Я была готова даже к его ненависти и презрению, но, когда наши взгляды встретились, впервые за полтора месяца молчания, осколки моего сердца разнесло в пыль. В его глазах зияла бездонная ледяная чёрная мгла, в которой он похоронил все, что было между нами. Полтора месяца… Как ему удалось?

– Всего два слова. Я тебя не трону. Не дури, – произнес он ровным тоном и, отстранившись, убрал руки в карманы пальто.

Передо мной стоял незнакомец, по-прежнему красивый, но теперь уже бесконечно чужой. Это было больно, по-настоящему больно, хотя я и утратила своё право испытывать подобные эмоции после своего позорного бегства. Я первой отвела взгляд, потому что не смогла бы продержаться дольше.

– Что ты хочешь? – облизав пересохшие губы, уставилась на его заросший щетиной подбородок. Не побрился даже ради развода. Уставший, злой и невыносимо далекий.

– Уже ничего, Олеся, – пожав плечами, саркастично отозвался он. Назвал полным именем. Строго, официально. Обидно. Она все еще Майка, а я уже Олеся.

Кравцов отошел еще на шаг, нервно закурил, глубоко затягиваясь. Взглянув на него, я поймала изучающий строгий взгляд и едва не скорчилась от боли. Он заметил, но понял по-своему.

– Так тошно на меня смотреть? – прищурившись, небрежно ухмыльнулся он. – Потерпи, много времени не отниму.

– Говори, – придав голосу твердость, прошептала я. Отлипнув от стены, вздернула подбородок, дублируя обращенный на меня взгляд. – Машину не отдам. Это подарок.

Он дернулся, словно я его ударила, под скулами заходили желваки.

– Думаешь, я бежал за тобой, чтобы машину отобрать? – губы раздвинулись в недоброй усмешке. – За кого ты меня принимаешь, Олеся?

– Я просто сказала…

– Ты ничего «просто» не говоришь, – перебил меня ледяным тоном. Снова затянулся, покачиваясь с пятки на носок и парализуя меня сканирующим взглядом. – Я продаю дом, – сказал, как выстрелил. Я изумленно распахнула глаза. – Часть денег переведу тебе. Не смей отсылать обратно. Поняла меня?

– Зачем? – растеряно пробормотала я.

– Потому что я так решил, – процедил сквозь зубы, решив, что я буду возражать.

– Зачем ты продаешь дом?

– А зачем он мне нужен без…, – не закончив, он бросил тлеющую сигарету под ноги, взглянул на меня тяжело и страшно, на долю секунды приоткрыв завесу того, что носил внутри. Потеряв дар речи, я содрогнулась от чудовищной боли. – Прощай, Веснушка, – протянув руку, Саша смахнул слезинку с моей щеки и растер между пальцами. – Не плачь, ты сама этого хотела, – прошептал он, а потом развернулся и, не сказав больше ни слова, пошел прочь.

Я смотрела ему вслед, пока высокий силуэт полностью не скрылся за толпой прохожих. Слез больше не было, только опустошение и грохочущий звон в ушах. С неба начали падать крупные хлопья снега, накрывая белым покрывалом празднично украшенные улицы. Город готовился к встрече Нового года, люди спешили куда-то, покупали подарки, загадывали желания, ждали волшебства…

Я вышла из арки и, обхватив себя за плечи, задрала голову к небу. Я никогда не верила, что где-то там за облаками обитает тот, кому не все равно на всех нас, но в тот момент мне отчаянно хотелось верить, что кто-то сверху услышит мою отчаянную мольбу.

Закрыв глаза, я слизала с губ растаявшие снежинки и беззвучно прошептала, обращаясь к молчаливым небесам.

Пожалуйста, дай ему сил забыть меня.

Это было по-детски наивно и глупо, но мне стало легче. Совсем чуть-чуть и ненадолго. Короткая передышка перед следующим прыжком в неизвестность.

Боже, если бы я могла хоть на мгновенье заглянуть в будущее, то попросила бы совсем о другом.

Глава 2

апрель 2020 год

Кравцов

– Александр Сергеевич, время вышло, – Валентина, моя ассистентка, показывает сначала на часы, а потом на стеклянную дверь, отделяющую красную зону от вспомогательных помещений. Коротко кивнув, я перевожу взгляд на пациентку, часть лица которой скрыта кислородной маской.

– Наталья, моя смена закончилась, к вам подойдёт другой доктор, – четко выговаривая слова, я смотрю в распахнувшиеся в панике глаза, и показываю на маркерную надпись поверх защитного костюма. – У него вот здесь будет написано то же самое. Ни о чем не волнуйтесь. Ваше состояние стабилизовалось. Через пару дней мы переведем вас из реанимации. Как только справимся с этой болезнью, вернемся к другой. Вы меня поняли? – женщина моргает в знак согласия. – Хорошо, вы большая молодец, Наташа. Я вами горжусь. Увидимся утром, а сейчас поспите. – погладив пациентку по ладони, я киваю на прощанье и направляюсь к выходу.

– Валь, тоже закругляйся, – махнув рукой помощнице, кричу я. Не смея спорить с начальством, она послушно семенит следом.

Адски хочется сорвать чертов респиратор, очки и защитный комбинезон еще на ходу, но я этого не сделаю, пока не пройду все необходимые процедуры. Как бы я ни кичился своей выносливостью, постоянное нервное напряжение, физическое неудобство, накопившаяся усталость и недосып делают свое грязное дело. Двадцать дней в красной зоне из самого стойкого оловянного солдатика способны сделать разбитую рохлю. Я не жалуюсь, никто насильно не загонял меня сюда. Как и многие мои коллеги, я осознанно принял решение остаться со своими пациентами, когда в моем отделении появились первые ковид-положительные больные.

Богданов был в отпуске, когда эпидемия пробралась через стены нашей больницы. Он тоже рвался на помощь, но я его развернул домой, к беременной жене и сыну. Теперь Олег в отместку душит меня ежедневными звонками по скайпу, словно мне тут больше заняться нечем.

Пройдя дезинфекцию и приняв горячий душ, заваливаюсь в свой кабинет, превратившийся в место постоянного жительства. Все необходимое для жизни есть: диван, чтобы спать, стол, чтобы есть, и даже чайник, чтобы чай-кофе пить. Туалет и душ правда общие, но это мелочи. В общаге с удобствами было сложнее. С одеждой еще беда, но ее тут много и не нужно. Если что-то срочно понадобится, Олег передаст.

– Лёгок на помине, – ухмыляюсь я, почувствовав вибрацию мобильника в кармане брюк. Достав гаджет, смотрю на мутный с разводами экран (телефоны тоже проходят обязательную обработку после каждой смены), на котором высвечивается физиономия друга. Хорошо хоть не видео звонок. Нет ни малейшего желания лицезреть его холеную довольную морду. Если честно, это единственный человек, оставшийся снаружи, по которому я не успеваю соскучиться.

– Богданов, имей совесть. У меня всего пять с половиной часов на сон, – рухнув на диван, взбиваю подушку и наконец-то вытягиваю ноги.

– Саш, это Майя. – отвечает совсем не тот голос, который я рассчитывал услышать. – Я только что узнала, что ты…

– Бл*ь, дай мне Олега, – рявкаю в трубку. Он совсем о*уел? Просил же не разносить всем подряд, где я нахожусь. Даже родители не в курсе. На хрена лишнюю панику разводить? Меньше знают, крепче спят. Стресс и переживания, между прочим, ослабляют иммунитет, а они в зоне риска по возрасту и хроническим заболеваниям. Майя же им в первую очередь доложит! Идиот, блин.

– Не дам. Я сто раз звонила, но ты же не отвечаешь, – лепечет Майя. – Пришлось пойти на крайние меры. На Олега не нападай, я ему выбора не оставила.

– Боюсь представить, каким жутким пыткам ты его подвергла, – раздраженно бурчу в ответ.

– О, я была крайне жестока. Можешь мне поверить на слово, – она пытается пошутить, но получается на троечку. Слышу, как один языкастый козел ржет на заднем фоне, Маринка тоже что-то подкрякивает. Супер, они еще и на громкой связи. Сводники гребаные. Мать бы еще взяли в свою дружную компанию. Вот было бы веселье.

Что же они все никак не угомонятся до сих пор?

Не надоело?

– Что тебе нужно, Май? У меня все нормально. Жив, здоров, в твоей помощи не нуждаюсь, – вот теперь я откровенно хамлю. – Выспаться хочу перед следующим дежурством, так вы не даете, заботливые мои.

– Саш, ну зачем ты так? Я же переживаю.

– Май, переживай, пожалуйста, о себе, а я как-нибудь сам. И раз уж Олег оказался таким треплом, я тебя по-человечески прошу, родителям моим не говори ничего. Договорились?

– Я же не дура. Все понимаю, – обиженно отвечает Майя. – Они, кстати, клинику временно закрыли. Ты знал?

– Я им это и посоветовал.

– Ты точно в порядке?

– Точно, Май.

– Можно я тебе еще позвоню? – робко просит она. – Пожалуйста. Я спать не смогу спокойно…

– А я бы хотел поспать спокойно, – мрачно отзываюсь я.

– Саш, я буквально на минутку буду звонить.

– Май, зачем ты себя мучаешь?

– А вот это не твое дело, Кравцов. Хочу и мучаюсь. Может, мне так нравится? Тебе-то что? – она еще и язвит. Прелесть какая.

– Класс, – ухмыльнувшись, бросаю я. – Ладно, хрен с тобой. Звони, но не часто, иначе в черный список кину.

– Спасибо, – обрадованно восклицает Майя. – Я не буду надоедать. Честное слово.

– Женскому честному слову верить опасно, – хмуро бормочу я, потирая ноющую переносицу.

– А ты меня не ставь в один уровень со всеми, – в ее голосе снова звучит обида. – Я по крайней мере постоянна в своих желаниях, несмотря на то что они не совпадают с твоими.

– Это ты к чему сейчас? – напряженно уточняю я, прекрасно понимая, о чем, а точнее о ком речь.

– К тому, что я буду ждать сколько понадобится.

– Не теряй время, Май, – даю ей искренний совет.

– На то оно и мое, чтобы распоряжаться им самостоятельно, не спрашивая ни у кого разрешения.

– Ты чокнутая.

– Тебе нравятся чокнутые, – парирует она.

– Уже нет, – резко отрезаю я.

– Я ее видела на днях, – после короткой паузы осторожно произносит Майя, и знакомая тупая боль прорезает грудную клетку. Сжав челюсти, я делаю глубокий вдох, собираясь сказать, что меня это больше не интересует, но не произношу ни звука. – В Парке Горького. Она была не одна, Саш, и выглядела вполне счастливой. Не злись, но я не сдержалась и подошла к ним.

– С кем? – как последний мазохист, спрашиваю я.

– Олеся представила мне его как Виктора, – отвечает Майя, вколачивая очередной ржавый штырь в незажившую рану. – Наверное, это тот самый Вик, с которым она болтала на балконе, когда вы еще жили в Москве.

Гребаный вездесущий лягушник. Никто и не сомневался, что он объявится, как только я уберусь с дороги. Сучонок пытался мне донести свои планы, когда мы виделись в последний раз, но «случайно» прикусил язык после того, как я врезал ему по ребрам. Надо было бить по лицу, а лучше сразу в висок, чтобы наверняка.

– Саш, ты еще здесь? – настороженно зовет меня надоедливый голос в динамике.

– Знаешь, Май, я передумал. Не звони мне больше. – скинув вызов, я борюсь с желанием запустить мобильник в стену, но здравый смысл побеждает. Достать новый телефон может стать проблемой, а все остальное я как-нибудь переживу. Не в первый раз. Справлюсь.

Заснуть мне удается только часа через два, но даже во сне меня не отпускают бредовые мысли и образы. Я мечусь по узкому дивану, пока не пробуждаюсь окончательно. На часах три ночи, меня знобит, голова трещит от боли, растекающейся по всему телу. Встав на ноги, я с трудом доползаю до чайника, дыша, как огнедышащий дракон. Налив в стакан воды, смачиваю пересохшее горло и, нажав кнопку на селекторе, вызываю дежурную медсестру.

– Без защитного костюма ко мне не входить и тест захвати, – коротко распоряжаюсь я.

– Александр Сергеевич, вы тоже… – отвечает расстроенный женский голос.

– Я тоже. А кто еще? – тяжело опускаясь на стул, уточняю я.

– Трое из наших за сегодня, – удрученно сообщает медсестра. – Как же мы без вас-то?

– Отставить панику. Три дня отлежусь и снова в строй, – оптимистичным тоном успокаиваю взволнованную сотрудницу, абсолютно уверенный в том, что так и будет…, но получается иначе.

Через три дня я действительно снова оказываюсь в красной зоне, но уже в качестве реанимационного пациента. Мой мозг на удивление ясно мыслит, и я не чувствую нехватки кислорода, хотя аппараты показывают иную статистику. Всего через сутки поражение достигает восьмидесяти пяти процентов на каждом легком, гипоксемия достигает критических отметок, дышать становится ощутимо сложнее, и меня экстренно подключают к аппарату искусственной вентиляции. Я по-прежнему в сознании, временами спутанном, но в основном не потерял способности к критическому мышлению, поэтому замечаю испуганные взгляды суетящихся вокруг коллег, как бы они ни пытались внушать мне, что ситуация под контролем. А еще через сутки я начинаю тонуть… Так же как в детстве, в деревенском пруду, но нет никакого страха, ни паники, ни одной пугающей мысли. Вообще ничего. Только засасывающая пустота, вязкая зеленая глубина и янтарные пятна опадающих листьев.

Глава 3

Олеся

– Ты чего болтаешься посреди ночи, как приведение? – ворчит Варька. – Опять спасать кого-то собралась? – откинув одеяло, она садится на кровати и сонно трет глаза. – Тьфу, забыла, что ресницы вчера нарастила.

– Никуда не собралась. Бессонница одолела. Не обращай внимания. У меня бывает, – виновато отвечаю я, забираясь на свою постель. – Аккуратнее с ресницами. У тебя завтра важный день, – устраиваясь поудобнее, напоминаю я. – Ты просто обязана поразить родителей Вика своей красотой. Главное, поменьше болтай. Они вроде как аристократы. Душу нараспашку в другом месте, а с ними вежливо и осторожно.

– Да справлюсь я, – Варька небрежно отмахивается. – Слушай, Лесь, раз уж мы об этом заговорили… – она встает и голыми ступнями шлепает ко мне, присаживается на край. – В общем, я, наверное, скоро съеду.

– Серьёзно, что ли? – изумленно таращу на подругу глаза. – Он сам предложил, надеюсь?

– Обижаешь, я же не липучка какая-то, – оскорбляется Варвара. – Так ты не в обиде?

– Из-за чего? – недоумеваю я.

– Ну как… одну тебя тут оставлю.

– За меня не переживай, Варь. Лишь бы у вас все сложилось, – заверяю я, хотя, если честно, мне немного тоскливо от мысли, что придется возвращаться в пустую квартиру. За четыре месяца, что мы вместе снимаем двушку на Арбате, я успела к ней привыкнуть. От Варьки, конечно, очень много шума и суеты, но без нее будет одиноко.

– Еще как сложится! – самоуверенно заявляет она. – Куда он теперь от меня денется.

– Бывает же, а я не верила, – размышляю вслух. – Была уверена, поматросит и бросит.

– Хренушки. Не на ту напал, – фыркает Варя. – Мы еще и поженимся, и детишек нарожаем, и в Париж переберемся. Вот увидишь, подруга, – делится со мной грандиозными планами. И я не сомневаюсь, что именно так и будет. Виктор уже и кольцо купил. Правда, не обошлось без комментария, что он был уверен, что однажды на мой палец его наденет, но Варе знать об этом не обязательно. Французы – народ импульсивный, не угадаешь, что у них творится в голове.

Варька и Вик… Кто бы мог подумать? Настолько разные оба и сошлись. Хотя ничего удивительного. Варвара – девушка пробивная, свое не упустит, если это действительно её.

Загрустив, я внезапно вспоминаю другую пробивную мадам, с которой не так давно меня столкнула нелегкая. Как раз в тот день, когда мы с Виктором для Варьки кольцо выбирали. Она меня чуть глазами не съела, еще и подойти наглости хватило. Не знаю, радует меня или огорчает, что Майя все еще здесь, а не в Питере. Умом понимаю, что она не плохая… где-то очень глубоко в душе. Красивая, здоровая, неглупая, целеустремленная карьеристка с двумя высшими образованиями, давно и безнадежно любит моего Страйка. И, наверное, даже сильнее, чем я. А сердце… сердце не хочет никому его отдавать. Кто из них дурнее? Ум, сердце или я сама?

– Чего приуныла? – проницательно подмечает Варвара. – Опять по своему бывшему гинекологу страдаешь?

– Саша хирург-онколог, – зачем-то поправляю я.

– Да хоть ветеринар. Сути не меняет, Лесь. – придвинувшись ближе, Варька забирается на мою кровать с ногами. – Вот скажи мне, подруга, ты на хрена разводилась? Чтобы мотаться в белой сорочке по ночам, как призрак оперы?

– Призрак оперы в театре мотался, и он мужчиной был…

– Пофиг где. Ты на вопрос ответь, – настаивает неугомонная.

– Завязывай, Варь, с вопросами. И без тебя тошно. Давай спать ложиться, – хмуро бросаю я.

– Ну понятно, – бубнит себе под нос Варвара, перебираясь на свою постель. – Хреново, когда ответить нечего.

– О чем угодно спрашивай, но не об этом, – повернувшись на бок, примирительно смотрю на обиженно надувшуюся Варю.

– Ты когда в свой парашютный лагерь отчаливаешь? – мгновенно оттаяв, любопытствует она.

– Кемпинг при аэроклубе, – поправляю подругу, любящую переиначивать значения слов. – И не отчаливаю, а должна была уехать на интенсивный курс обучения.

– Так ты едешь или нет? – нетерпеливо уточняет Варя.

– Нет. Аэроклуб еще в марте закрыли из-за ковидных ограничений, – с сожалением отвечаю я. – Я тебе говорила, ты просто забыла.

– Вот и хорошо, а то вдруг мы с Витьком решим помолвку устроить? – жизнерадостно улыбается Варька. Бедный Витек, знал бы он, как его за глаза называют…

– Ты не спешишь? – серьезно спрашиваю я. – Может, повременишь. Где ты отмечать собралась? Ничего не работает.

– Солнце мое, в наше время, если не поспешишь, ничего не успеешь. Хотя ты права, мы сейчас все надолго застряли. Границы закрыты, в больницах трындец. Из дома лишний раз страшно выйти. У нас в поликлинике много положительных каждый день выявляют. А ты сама заразиться не боишься? Поменьше бы по фондам своим таскалась.

– Я переболела уже. Не боюсь, – пожав плечами, беспечно отзываюсь я. – А волонтеры сейчас самый необходимый сегмент. Поэтому и работаем без передышки.

Насчет переболела, это я конечно погорячилась. Можно сказать, отделалась легким испугом. Провалялась две недели на карантине в больнице. Никаких симптомов, кроме потери вкуса и запаха, даже повышенной температуры не было, а тест положительный. Мама больше напугалась, чем я. Новостей насмотрелась, а потом меня страшными байками по телефону изводила, но я почему-то уверена, что после стольких лет борьбы с раком меня так просто коронованными вирусами не одолеть. А если серьёзно, ситуация с пандемией с каждым днем ухудшается, вызывая небезосновательную панику среди населения. Я очень боюсь за родителей. Хорошо, что они временно за город перебрались. Там им будет безопаснее, пусть сидят и не высовываются, а продукты я им сама отвезу.

– Так люди по второму кругу болеют, Лесь, – нагнетает Варвара. – Первый раз повезло, а второй может сложнее пройти.

– Ты поменьше желтую прессу читай, и не так страшно жить будет, – советую я.

– Кстати, о прессе… – начинает Варя и нерешительно осекается. – Ладно, забудь.

– Что? – нахмурившись, я включаю ночник над прикроватной тумбочкой. Варька слеповато щурится, отвернувшись от источника света.

– Все, капец ресницам, – сокрушенно бормочет жертва красоты. – Ты бы хоть предупредила.

– Что с прессой? – снова спрашиваю, ощущая, как нарастающее напряжение сковывает грудную клетку.

– Да, не с прессой! Я в новостной ленте случайно вычитала, что в больнице, которой твой гинег… онколог заведует, очаг заражения выявили, там сейчас красная зона.

– Что? – сипло повторяю я, потрясенно уставившись на Варю. Сердце так сильно сжимается в груди, что меня всю передергивает от боли. В легких становится пусто, горло сдавливает спазм. Я не верю. Этого не может быть. Разве в онкологических больницах не введены меры повышенной безопасности?

– Олеся! – Варя испуганно подскакивает ко мне и, присев рядом, встряхивает за печи. – Ты в обморок только не падай! Ладно? Может, я ошиблась, Лесь? Не так что-то поняла? Ну что ты на самом деле? Хочешь, я водички принесу?

– Хочу, – кивнув, хриплю я. Моргнув, нахожу в себе силы мягко отстранить Варю. – Все нормально, я в порядке, выдохни.

– Черт, Леська, ты меня точно заикой сделаешь, – с облегчением восклицает Варвара. – Нельзя же так людей пугать. Я думала, у тебя приступ случился.

– Воды принеси, пожалуйста, – уже гораздо ровнее прошу я.

– Пять сек, – вскочив на ноги, Варька убегает на кухню, а я хватаюсь за телефон и дрожащими пальцами ищу номер бывшего мужа в списке контактов. Я его так и не удалила, не смогла, даже когда поменяла свой. Какое же это было правильное решение… Что бы я делала сейчас? Куда, к кому бежала? Никто из Сашиных друзей и разговаривать бы со мной не захотел. Про его родителей, вообще, молчу.

Давай же, Страйк, ответь. Плевать, что ты обо мне подумаешь. Можешь даже к черту послать. Я не обижусь. Господи, да я умру от счастья, просто услышав твое дыхание в трубке. Мне ничего не нужно. Только скажи, что все хорошо…

Я почти не дышу, слушая длинные гудки. Мне кажется, что проходит целая вечность, но Варька все еще не вернулась, значит, какие-то жалкие секунды.

Как же долго. Вцепившись зубами в ноготь, я обгрызаю его чуть ли не под корень. На кухне раздается грохот и следом отборный мат. Варвара разбила стакан. Это хороший знак? Посуда же к счастью бьётся? Да?

Сердце едва не выскакивает из груди, когда в динамике раздается щелчок, а когда я слышу сухое «Алло», произнесенное усталым женским голосом, внутри все обрывается. Я делаю судорожный вдох, осознав, что до этого мгновения не дышала, и лёгкие взрываются сумасшедшей болью от резкого притока кислорода.

– Алло, говорите, – нетерпеливо настаивает неизвестная женщина. Может быть, Саша тоже сменил номер? Но зачем ему это делать? Он ни от кого не сбегал… Стоп, хватит думать. Сейчас не время гадать. Плевать, кто она и почему отвечает с его телефона. Мне нужно узнать, что с ним все хорошо.

– Здравствуйте, я звоню Александру, – уняв дрожь в голосе, включаюсь в диалог. – Это же его номер?

– Да, это номер Александра Сергеевича, – с короткой заминкой подтверждает собеседница. По имени отчеству. Значит, коллега. А это еще страшнее, чем любовница. Коллеги так просто не берут телефоны начмедов.

– Можно мне с ним поговорить? – с отчаянной мольбой в голосе спрашиваю я.

– Нет, нельзя, – отрезает женщина.

Я сжимаюсь от чудовищного предчувствия, до боли прикусывая губу. Металлический вкус наполняет рот, к горлу подступает тошнота.

– Почему нельзя? Он занят? – все еще на что-то надеюсь. Все еще верю, что вот-вот услышу логическое объяснение происходящему.

– Меня зовут Валентина, я ассистирую доктору Кравцову. Представьтесь, пожалуйста, чтобы я знала, как к вам обращаться.

– Кравцова Олеся Игоревна, – механическим тоном сообщаю я.

– Кравцова? – в официальном голосе Валентины впервые с начала разговора появляются живые интонации.

– Да, Олеся… это я, – отвечаю с упавшим сердцем и, зажмурив глаза, пытаюсь удержать подступившие слезы, но они все равно потоком текут по щекам. – Жена Александра Сергеевича… Бывшая.

– Веснушка?

– Откуда вы знаете? – хрипло спрашиваю я, сползая на пол и прислоняясь спиной к кровати. В динамике раздается тяжелый вдох.

– Олеся Игоревна, у меня для вас плохие новости. Александр Сергеевич в реанимации на ИВЛ, в медикаментозной коме. Состояние критическое. Мы делаем все возможное. Как только его состояние стабилизируется, я ему передам, что вы звонили. Мне очень жаль. До сви…

– Подождите… – вскочив на ноги, кричу я в трубку. На мой вопль в комнату прибегает Варя, испуганно уставившись на зареванную меня. Ее лицо расплывается, как и очертания спальни. – Я – волонтер с высшим медицинским образованием. Я могу…

– Не можете. Вы ничем не можете ему помочь, – строго отрезает Валентина. – Реанимация – не дом свиданий. Здесь врачи спасают человеческие жизни, а вы будете нам только мешать.

– Я не буду, клянусь. Я…

– Олеся Игоревна, разговор окончен, – бесстрастно перебивает меня женщина, не обращая внимания на мою истерику. – Если появится положительная динамика, я вам позвоню. Лучшее, что вы можете сделать сейчас – это ждать, молиться и верить.

– Но я не могу… не умею, – всхлипнув, я снова оседаю на пол и подтягиваю колени к груди.

– Придется научиться. До свидания, – повторно попрощавшись, Валентина завершает вызов, и как только в трубке раздаются короткие гудки, моя истерика испаряется, сменяясь холодной решимостью.

Я знаю, сколько бы раз ни набрала Сашин номер, сегодня она не ответит. Возможно, и завтра тоже. Никто не будет утешать меня надеждами и подтирать сопли.

Ждать, молиться и верить… Неужели это действительно все, что мне остается?

Нет.

Нет!

Я бы сейчас не дышала, если бы выполняла только эти три пункта.

Встав с пола, вытираю ладонями мокрые щеки и твердой походкой направляюсь в ванную.

– Олесь, что случилось? Ты куда? – встревоженная Варька несется за мной следом.

– Умыться. Кофе свари, пожалуйста, – обращаюсь к подруге прежде, чем захлопнуть перед ее носом дверь.

Я выхожу из ванной через двадцать минут. Собранная, уверенная и готовая свернуть горы. Варвара нервно меряет шагам кухню, завидев меня, кидается навстречу.

– Ну что? Говори? Я тут с ума схожу, – взволнованно тараторит она.

Отодвинув ее в сторону, я прохожу к столу и, взяв кружку, жадно вдыхаю аромат горячего кофе.

– Мне нужно срочно ехать в Санкт-Петербург, Варь, – опустившись на стул, поднимаю сосредоточенный взгляд на растерянное лицо подруги. – И мне нужен Виктор, – добавляю бесстрастным тоном.

– Что? – ошарашено выдыхает Варя, округлив от удивления глаза.

– Не он лично, а его связи в благотворительных фондах Питера, – поясняю я. – Если он сможет помочь удаленно, я буду только рада.

– Да что случилось-то? – в панике истерит Варя.

– Саша в коме, в реанимации своей больницы. В красную зону не пускают самых близких родственников, а я ему теперь вообще никто. Мне нужно туда попасть в качестве волонтёра. Без пропуска меня не пустят, – коротко и не вдаваясь в подробности объясняю я.

– Как в коме? – плюхнувшись на стул, изумленно спрашивает Варвара.

– Его ассистентка сказала, что он на ИВЛ. Значит, пневмония.

– Как так-то? Он же молодой, здоровый… Нет, я, конечно, слышала, что врачи в красной зоне тоже болеют, но Кравцов… В голове не укладывается. Как они его так запустили-то?

– Острая динамика. Такое случается. Не повезло.

– Ты как? – Варя с сочувствием смотрит на меня. – Говоришь, как робот, а что на самом деле?

– Лучше тебе не знать, Варь, – качнув головой, опускаю взгляд в кружку. – И никогда не испытывать ничего подобного. Я от него ушла, чтобы не мешать ему полноценно жить, а этот дурак решил умереть.

– Ну, знаешь, если с такой стороны посмотреть, то вы оба идиоты, – разводит руками Варя. – Извини, но ты больше, конечно.

– Вот и подумай, как мне «на самом деле» с этим знанием, – мрачно отзываюсь я.

Обменявшись понимающими взглядами, мы на какое-то время замолкаем. Пытаясь не утонуть в своих мыслях, я пью кофе маленькими глотками. Варя задумчиво смотрит в окно на загорающийся рассвет.

– И все-таки я думаю, что ехать в этот рассадник заразы – плохая идея, – внезапно произносит она.

– Поеду, Варь. Это даже не обсуждается, – категорично возражаю я, но скепсиса на Варькином лице меньше не становится.

– Ты понимаешь, как рискуешь?

– Понимаю, хорошо понимаю, но я устала бояться, – не кривя душой, признаюсь я. – Не переживай, Варюш, ничего со мной не случится, – ободряюще улыбаюсь подруге. – Я же живучая, как таракан.

– Да уж, тараканов у тебя в башке и правда немерено, – сдается она.

Глава 4

Олеся

Саша как-то сказал мне, что моя одержимая самоотверженность отнюдь не бескорыстна и основана не только на альтруистских побуждениях.

«Ты черпаешь силу в слабости других, Лесь».

Я помню, как спорила с ним, потому что не хотела слышать неудобную правду, бросающую тень на образ, с которым успела срастись за долгие годы. Саша подверг сомнениям все, в чем я находила утешение и смысл, и мне было проще притвориться, что ошибся он, а не я. Но именно Страйк всегда попадал в цель, а я постоянно промахивалась. Именно он никогда не отступал от выбранного пути, не пасовал перед проблемами, не оглядывался назад и не искал обходные тропы. Пока я пряталась в свою миссию, как в кокон, и придумывала причины спасти его от себя, именно он по-настоящему спасал человеческие жизни.

«Почему ты думаешь, что нужна только слабым, одиноким, несчастным и сломленным?»

Тогда мне нечего было ему сказать, а сейчас бы я не задумываясь ответила: потому что под гнетом своих проблем они не замечали, насколько одинока, несчастна и сломлена я сама.

Но Саша это и так знал, слишком хорошо и слишком глубоко знал, видел меня насквозь, снаружи и изнутри: все самое интимное, сокровенное, мучительное, неприятное, все то, чем меньше всего хочется делиться с любимыми. Саша не брал в расчет мои страхи и упорно пытался склеить заново, вдохнуть веру в жизнь, сделать для меня то, что я привыкла делать для других. В какой-то момент мы поменялись местами, и оказавшись на другой стороне, я снова струсила, снова позволила надуманному страху управлять моими решениями и, прикрываясь благими намерениями, совершила очередную роковую ошибку.

Как бы абсурдно и безумно это ни звучало, но я ушла от Кравцова, потому что больше всего на свете боялась его потерять. Мой поступок можно приравнять к осознанному самоубийству, не сильно отличавшемуся от того, что сделал Вадим в день нашей с Сашей свадьбы. Вадик тоже сбежал, выбрав более быстрый и действенный способ, а я – медленное свободное падение.

Почему же все вышло именно так? Неправильно, несправедливо, неоправданно глупо и отчасти жестоко…

Почему, трижды одержав победу в битве за жизнь, сражение за любовь я проиграла с треском?

Почему сдалась ещё в самом начале?

Зачем раз за разом подсознательно искала причины сбежать, убедив себя в том, что уйду первой?

Почему не учла, что жизнь более сложна, опасна и непредсказуема, чем смерть?

Так много раздирающих душу в клочья вопросов, ответы на которые всплыли на поверхность только сейчас.

Я так долго и мучительно сражалась за жизнь, что в какой-то момент страх умереть трансформировался в боязнь самой жизни. Вероятность регресса пугала меня не так сильно, как подвешенное состояние, в котором я находилась уже очень много лет. Я боялась, что, когда страшный день наступит, Саше придётся пройти этот путь со мной. Но еще больше меня страшило то, что этот день наступит слишком поздно.

Слишком поздно для него.

Я хотела для Саши совершено другого будущего, не задумываясь о том, чего хочет он сам. Я возомнила, что имею право решать за него. Самое эгоистичное, нечестное и трусливое заблуждение, с которым сталкиваются многие, очень многие. Я встречала немало таких людей на своем пути. Татьяна, женщина из соседней палаты, моя любимая Адушка и Вадим – их горький опыт должен был стать для меня уроком, но я предпочла «скакать на собственных граблях».

Теперь мне предстоит все исправить, обнулить и начать новое сражение, но уже не за свою жизнь.

Если меня когда-нибудь спросят, что оказалось самым простым в моем плане, которого, по сути, не было, я, наверное, вспомню тот разговор с Варькой на кухне. Тогда у меня была цель, только цель и направление. Больше ничего. А потом началась хаотичная и болезненная трансформация, многое изменившая в моей привычной картине мира.

И знаете, что самое удивительное? За все это время я ни разу не вспомнила о своей болезни, неуверенности и навязчивых страхах, мешающих жить не «почти», а просто.

Просто жить.

Просто любить.

Просто быть счастливой.

Нет, я не излечилась в один день и не прекратила принимать лекарства, но делала это на автомате, переступая порог внутреннего отторжения и дурацких комплексов.

«Как только мы понимаем, кто наш злейший враг, все обретает совершенно иной смысл» …

Это так, но иногда чертовски сложно распознать истинное лицо своего врага, окопавшегося так глубоко внутри, и мы идем на поводу у своей слабости и трусости, ошибаясь снова и снова.

Но разве можно в полной мере ощутить вкус счастья, не познав горечи потерь?

Я начала действовать незамедлительно, не теряя ни минуты. В первую очередь позвонила Виктору и кратко обрисовала проблему. Он пообещал помочь, попросив дать ему несколько часов на то, чтобы связаться с нужными мне людьми. Но время – это как раз то, чего у меня не было. Я не могла ждать и, побросав вещи первой необходимости в спортивную сумку, села в свою машину и отправилась в дорогу.

От Москвы до Новгорода долетела за семь часов, даже не заметив, как молниеносно промелькнуло время. Изначально я не планировала давать себе передышку на сон и перекус, но здравый смысл взял верх над бушующим в крови адреналином. Бессонная ночь, нервное истощение, бунтующий от голода желудок – откат мог произойти в любой момент, и тогда меня бы просто вырубило прямо за рулем.

Сняв номер в придорожном мотеле, я быстро поужинала, рухнула в кровать и пять часов продрыхла, как убитая. Проснувшись около часу ночи следующего дня, я похвалила себя за правильно принятое решение, и с новыми силами продолжила путь. Ночью ехать оказалось проще, меньше автомобилей на трассе, выше скорость. С гнетущими мыслями я боролась, врубив на полную громкость развлекательную радиостанцию.

Виктор объявился, когда я уже мчала по КАДу, миновав границу Ленинградской области. Он скинул мне координаты расположения благотворительного фонда с говорящим названием «Вера» и номер его директора – Степана Васильевича, который пообещал помочь с пропуском.

Это была лучшая новость за последние сутки, и я очень надеялась, что не последняя.

Окрылённая и полная оптимизма, я добралась до пункта назначения меньше чем за два часа. Фонд находился на территории храма. В этом не было ничего удивительно. Церковь во все времена активно участвовала в благотворительности. Фонд «Содействие», в котором я проработала много лет, тоже активно взаимодействовал с православными организациями, но лично я никогда с ними не контактировала.

Виктору следовало меня предупредить, что процесс вступления в ряды добровольцев фонда «Веры» займёт определённое время. Возможно, он сделал это умышленно, преследуя очевидные цели. Пресловутые благие намерения, которые еще никого не привели в рай…

Степан Васильевич встретил меня тепло, провёл в свой кабинет, стены которого были завешаны иконами с ликами святых, что подтверждало тревожную догадку, что передо мной человек церковный, патриархальный, придерживающийся строгих правил и принципов. Энергия и желание безотлагательно действовать выплёскивались через край, но я четко понимала, что со Степаном Васильевичем договориться будет нелегко. Но даже не догадывалась насколько.

Предложив мне присесть, мужчина положил передо мной на стол анкету на как минимум двадцать листов и дополнительную гору сопутствующих документов. На мое высказанное вслух недоумение Степан Васильевич строго ответил, что без прохождения этой процедуры невозможно перейти к следующему этапу.

На все про все у меня ушло без малого четыре часа. Анкету пришлось переписывать трижды, так как некоторые выбранные варианты ответов противоречили общепринятой философии фонда.

Следующим этапом на пути к получению заветного пропуска было личное собеседование у настоятеля храма, но он смог принять меня только после завершения вечерней службы. Еще два потраченных впустую часа. Сто двадцать минут, семь тысяч двести секунд. За это время я бы успела доехать до Сашиной больницы и вернуться обратно…

Я едва сдерживала гнев, когда предстала перед проницательным взором старшего духовника. Боже, это был настоящий крах. Попробуйте представить беседу настоятеля монастыря, облаченного в длинную рясу, с некрещённой девчонкой в джинсах и толстовке, ни разу не исповедовавшейся, не знающей ни одной молитвы, ни имён святых, чьи благородные лики с праведным осуждением смотрели на меня с многочисленных икон. Я готова была провалиться сквозь землю, отчаянно думая только о том, что не видать мне официального согласия отца Порфирия как собственных ушей. Опустив голову и едва сдерживая слезы, я была готова к тому, что меня взашей выгонят из храма, окропив напоследок святой водой.

Но случилось иначе. Смекнув, что имеет дело с абсолютным нехристем, святой отец стал задавать совсем другие вопросы, хотя они тоже были о вере, о душе и исцелении… Они разбили меня вдребезги, а потом собрали обратно, утешив и подарив надежду, в которой так отчаянно нуждалась. Я не ожидала, не думала и не представляла, что простое человеческое слово обладает такой животворящей силой… Я ушла от отца Порфирия в слезах, с подписанным согласием в руках и твёрдой уверенностью, что вернусь сюда снова. Хотя бы для того, чтобы поблагодарить священника за проявленные понимание и участие.

Третьим обязательным и заключительным этапом перед вступлением в «Веру» была трёхдневная подготовительная стажировка. Я была уверена, что с этим этапом точно проблем не возникнет и его заменят короткой лекцией о правилах безопасности в красной зоне. Все-таки шесть лет в медицинском вузе плюс огромный опыт волонтером. Разве это недостаточная практика, чтобы обойтись без стажировки?

Но все снова пошло по затяжному сценарию. Мне выдали кипу методичек и в качестве исключения сократили срок стажировки до одних суток… но к поблажке прилагалась пара обязательных пунктов – итоговое тестирование по изученному и личное присутствие на храмовых служениях. Последнее правило распространялось на всех волонтёров «Веры», находящихся на территории храма.

Получалось, что еще как минимум сутки я должна была торчать за зубрежкой информационных листовок, заняв милосердно выделенную мне койку в общежитии фонда, предназначенного для женщин с детьми, попавшим в трудную жизненную ситуацию.

Согласитесь, это перебор, откровенное издевательство, или специально инициированная по просьбе Мартена проверка на вшивость. Меня трясло и колотило от гнева, но на поиск других вариантов потребовалось бы времени куда больше, чем одни сутки.

Выбора не было, точнее был, но, чтобы им воспользоваться, мне пришлось укротить бунтарский дух сопротивления и сделать все, что требовалось для получения официального статуса.

Комнатушка, в которую меня поселили, чем-то напомнила ту, что мы когда-то делили с Варькой в общежитии. Две койки, две тумбочки, старый шкаф, стол у зашторенного выцветшими занавесками окна, три стула, гладильная доска, обязательные иконы на стенах и… пеленальный столик. Объяснение последнего предмета мебели появилось буквально через пять минут после того, как я заняла свободную кровать и разложила на тумбочке многочисленные инструкции. Дверь открылась без стука, впуская внутрь рыжеволосую худую женщину неопределённого возраста со следами синяков на лице и кричащим ребенком на руках. Мы удивленно уставились друг на друга. Она растерянно и испуганно, я – с легким раздражением.

– Привет, я Олеся, а ты? – вежливо улыбнувшись вошедшей, спросила я, наблюдая за ее неловкими попытками успокоить ребенка. Малыш был одет в теплый бежевый комбинезон и крошечную шапочку, съехавшую на глаза. Вероятно, поэтому он и плакал, размахивая кулачками, пока растерявшаяся мать трясла его, как тряпичную куклу.

– Меня зовут Аня, – представилась незнакомка на удивление юным голосом. Отсутствие мимических морщин и седины так же указывали на молодой возраст. Сомнения вызвали только отрешенный погасший взгляд и измученное выражение лица.

– А его? – мягко уточнила я, взглянув на резко затихшего малыша. Аня наконец-то догадалась поправить ребенку головной убор.

– Это Настя, – буркнула под нос моя временная соседка, проходя к своей кровати, заваленной детскими вещами, памперсами и бутылочками, на которые я изначально не обратила внимания. Устало опустившись на самый край, Аня посадила девочку себе на колени и, дернув вязочки под подбородком малышки, резким движением сдернула с нее шапочку.

– Сколько ей? – поинтересовалась я, завороженно уставившись на копну светло-каштановых кудряшек, обрамляющих по-детски округлое курносое лицо с россыпью медных веснушек и горящими любопытством широко распахнутыми глазами.

– Шесть месяцев, – отозвалась Анна, сосредоточенно что-то выискивая среди раскиданных вещей.

– У тебя очаровательная дочь, Аня, – искренне произнесла я, и словно поняв, что речь о ней, малышка улыбнулась мне беззубой широкой улыбкой и, благодарно агукнув, принялась усердно сосать свой кулачок.

– Ее отец так не считает, – хмуро обронила соседка.

– Не может быть. Настя так похожа на тебя, – не поверила я.

– Муж хотел сына.

Я тактично промолчала, хотя само наличие у Анны мужа вызвало определённые вопросы, учитывая факт нахождения жены со следами побоев на лице и совсем маленького ребёнка в благотворительном приюте для женщин.

– Его родители считают, что в их семье не могла родиться светловолосая девочка… – продолжила Аня. Это звучало настолько бредово, что я снова не сразу нашлась, что сказать в ответ.

– Настя рыжая, а не светловолосая…

– Артур – азербайджанец, – пояснила Анна, словно это хоть что-то объясняло. Придерживая малышку одной рукой, молодая женщина достала из-под завалов на кровати бутылочку с сомнительного вида желтоватой жидкостью. – Черт, кажется, скисла, – скривив губы, она потрясла бутылку и нервно швырнула обратно. – Придется снова тащиться на общую кухню с этой…, – сокрушенно вздохнула Аня. Под «этой» она вероятно имела в виду свою дочь. Меня покоробило от откровенного пренебрежения в ее голосе, сердце сжалось от сочувствия.

– Давай я присмотрю за ней, а ты сходишь на кухню и приготовишь новую смесь, – вызвалась я. Аня охотно согласилась, не без облегчения всучив мне ребенка.

– Я быстро, – не взглянув на меня, она тут же выскользнула из комнаты.

– Подожди, ты бутылочку забыла, – крикнула я ей вдогонку.

– На кухне есть чистые, – уже из коридора отозвалась Аня.

В легком смятении пожав плечами, я перевела взгляд на безмятежно улыбающуюся конопатую малышку и, прижав ее к себе, с толикой опасения и неуверенности погладила по рыжим кудряшкам. Она была теплой, легкой и пахла по-особому сладко. Молоком и медом. Красивый, лучезарный и спокойный ребенок, который не должен находиться в этом месте. Я встала на ноги, осторожно придерживая девочку на руках, но так и не решилась сделать ни одного шага.

В прошлом мне много раз приходилось иметь дело с грудничками и малышами постарше. Я отлично знала, как правильно за ними ухаживать, и не только из педиатрической теории. На первых курсах нас часто направляли на практику в детские дома, где всегда требовались лишние руки. С тех пор прошло несколько лет, в течение которых во мне что-то надломилось, и выбранная специализация резко отошла на второй план. В какой-то момент я решила целиком и полностью посвятить себя благотворительности, а потом в мои планы вмешалась болезнь, затем свадьба, после которой я планомерно превращалась в домашнюю клушу, шарахающуюся от чужих детей.

– Ну, привет, Настя. Будем знакомиться? – ласково спросила я, непроизвольно расплываясь в улыбке. Настя снова радостно угукнула в ответ и, поймав ручкой прядь моих волос, шаловливо дернула их на себя. Рассмеявшись, я засчитала этот жест как согласие. Зудящее напряжение резко исчезло, не оставив и следа. Меня затопило волной нежности, тепла и сочувствия к крошечному беззащитному существу, оказавшемуся под моей временной опекой.

Но как говорится: нет ничего более постоянного, чем временное.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса… Аня не спешила возвращаться. В ожидании свежей порции смеси, мы с Настей вдоволь насмотрелись в окно, сменили памперс, переоделись в чистую одежду, которую пришлось хорошенько поискать среди вороха вперемешку сваленных вещей. Когда спустя час мать ребенка так и не явилась, я заподозрила неладное и забила тревогу. Девушки из соседних комнат вызвали заведующую общежитием – Наталью Николаевну, с которой мы познакомились при заселении. Она без слов все поняла, едва взглянув на меня с малышкой на руках. Оказывается, Анна сбегала уже не первый раз, повесив дочку на доверчивых соседок.

– Получит от очередного мужика новых тумаков и вернется, – «успокоила» Наталья Николаевна. Очередного мужика? Выходит, про мужа Аня всё наврала. Зачем? – Ты прозевала, тебе и присматривать за ребенком, – в довесок ошарашила она меня.

Я от растерянности двух слов связать не смогла, стояла столбом, в недоумении хлопая глазами. К тому же Настя, проголодавшись, начала капризничать и вырываться из рук. Почему меня не предупредили, что такое может произойти, Наталья Николаевна пояснять не стала. Сказала только, что Аня обычно пропадает на два-три дня, а потом появляется в слезах и с новыми синяками. О том, что сожитель ее избивает каждый раз, когда она появляется на пороге, Аня ни от кого тут не скрывала, но упорно отказывалась писать на него заявление в полицию, оправдывая садиста тем, что он не может ей простить нагулянного ребенка. Пока я шокировано осмысливала услышанную информацию, заведующая быстро объяснила, где хранятся смеси для кормления и необходимые средства по уходу, даже не спросив умею ли я всем этим пользоваться. И прежде чем до меня дошел весь масштаб свалившейся на меня катастрофы, Наталья Николаевна благополучно испарилась из комнаты, строго напомнив, что наличие ребенка не отменяет обязательное присутствие на церковных службах. О том, что ребенок не мой, и я не соглашалась брать за него ответственность, ее совершенно не волновало. Девушки, которые привели заведующую, тоже скрылись под шумок, дав понять, что на их помощь рассчитывать бессмысленно.

Так мы с Настей остались абсолютно одни в комнате, где не было даже детской кроватки, куда бы я могла уложить девочку на ночь и заняться изучением методичек. В тот момент мне казалось, что все обстоятельства складываются против меня и хуже быть уже просто не может, но я заблуждалась. Так обычно и бывает – стоит поверить, что ты достигла дна, как земля снова начинает расходиться под ногами, опуская тебя еще ниже.

Голова гудела и взрывалась от вопросов: Почему именно со мной? Почему сейчас? Что мне со всем этим делать?

Но ответов не было. Ни одного. Я не могла бросить ребенка на произвол судьбы, я не могла дышать от мысли, что и завтра не попаду в больницу, я не могла не думать, что пока застряла здесь, Саша в одиночку борется за свою жизнь в реанимации. Хотелось кричать от бессильной ярости, но горло онемело, боль разрывала сердце, перед глазами стоял туман. Меня словно загнали в капкан и бросили там умирать, истекая кровью.

Настя начала громко рыдать, требуя еду, и только это вывело меня из состояния ступора. Обняв малышку, я посмотрела на нее сквозь слезы, ласково улыбнулась и поцеловала в пухлую щечку.

– Все хорошо, не плачь. Мы идем кушать, – прошептала в кудрявую макушку и отправилась на поиски кухни.

Глубокой ночью, когда сытая и намытая малышка наконец-то уснула на моей кровати, я обложила свободный край подушками, чтобы она случайно не упала, и вместе с информационными листовками перебралась за стол. Измученная очередным безумным днем, я едва вникала в смысл прочитанного. Глаза слипались, строчки сливались, в голове звенела пустота. Разревевшись от досады и усталости, я, почти ни на что не надеясь, снова набрала Сашин номер. Длинные бесконечные гудки давили на и без того расшатанную психику. Когда и после пятого звонка никто не ответил, я зажала рот ладонью, чтобы сдержать рыдающий звук и ненароком не разбудить Настю. Собрав всю волю в кулак, заставила себя успокоиться и пошатываясь, как сомнамбула, пошла к кровати. Раздевшись, легла рядом с малышкой и, прижавшись носом к сладко пахнущей макушке, я попыталась уснуть. Казалось, в сложившихся обстоятельствах это невозможно, но сама не заметила, как вырубилась.

Под утро меня разбудил рингтон мобильного телефона. Я схватила его раньше, чем успела открыть глаза.

– Здравствуйте, Олеся Игоревна. Это вы звонили ночью? – узнав голос Валентины, я резко села.

– Да. Спасибо огромное, что перезвонили. Есть какие-нибудь новости?

– За сутки состояние Александра Сергеевича удалось стабилизировать, но оно все еще остается крайне тяжелым. К сожалению, это все, что я могу вам сообщить на данный момент.

– Есть шанс, что он… справится? – голос предательски дрогнул, на глаза навернулись слезы.

– Конечно есть. Организм молодой, крепкий. Поборется еще, а наши врачи сделают все возможное, чтобы ускорить процесс.

– Спасибо вам, Валентина, – снова расклеившись, всхлипнула я.

– Не за что, Олеся Игоревна. Не волнуйтесь, я буду держать вас в курсе всех изменений.

Аня явилась спустя трое суток. Как и предсказывала Наталья Николаевна, с новой цветовой гаммой на лице и заплывшим правым глазом. Заливаясь виноватыми слезами, она клялась, что с этого дня начнет новую жизнь и к мужу больше ни ногой. Закатив глаза к потолку, Наталья Николаевна отправила ее сначала на осмотр к врачу, потом на беседу к отцу Порфирию, а мы с Настей снова смиренно ждали… Если до конца быть откровенной, отдавать малышку блудной матери оказалось гораздо сложнее, чем я представляла. Сердце сжималось от тревоги за девочку и ее будущее. Ни о каком облегчении и умилении от воссоединения семьи и речи не было. Я увидела и узнала более чем достаточно, чтобы не питать ложных надежд на Анино исправление.

Что творилось со мной все эти дни, заслуживает отдельной истории. Скажу одно: это время стало для меня своего рода чистилищем, что-то необратимо изменив в моей душе, и несмотря ни на что я благодарна случаю, что в тот день, когда Анна сбежала, Настя оказалась именно в моих руках.

Вечером мне наконец-то выдали долгожданный пропуск. Следующим утром, сразу после службы, я вместе с остальными добровольцами села в автобус, который должен был отвезти нас в больницу. Не было ни волнения, ни взмокших дрожащих ладоней, ни нервного удушья. Морально собравшись, я взяла эмоции под контроль, чтобы сохранить максимальную концентрацию внимания, физических и моральных сил на поставленных перед нашей группой задачах. Как выяснилось в дороге, из десяти человек я была самой молодой и единственной, у кого имелось медицинское образование. Все остальные являлись постоянными прихожанами храма и вступили в ряды волонтеров совсем недавно, но уже успели приобрести определённый опыт. Эти люди, как и многие другие, не смогли остаться в стороне, когда началась массовая пандемия и больницы одна за другой стали превращаться в ковидные госпиталя. Переступая границу красной зоны, они каждый раз рисковали своим здоровьем, но в первую очередь думали о десятках больных, нуждающихся в помощи, внимании, заботе и моральной поддержке. Каждый выполнял свою функцию, врачи спасали пациентов, волонтеры помогали младшему медицинскому персоналу и обеспечивали уход за больными.

Я сидела напротив солидной супружеской пары, и мы немного разговорились. Обоим под пятьдесят, трое взрослых детей, пятеро внуков. Она – преподаватель литературы, он – кандидат юридических наук. В волонтеры пошли по зову сердца. Когда фонд открыл набор добровольцев, они в числе первых заполнили анкеты и прошли подготовительные курсы. О том, что происходило внутри красной зоны, супруги рассказывали неохотно и сухо, словно делились чем-то сугубо сокровенным, принадлежащим не только им одним, но я отчаянно нуждалась в совете, и мне хотелось узнать, к чему быть готовой.

– Ни одни курсы не подготовят к тому, что происходит внутри. – призналась женщина, отвечая на мой вопрос. – Ты словно попадаешь в другое измерение, где нет ни ощущения времени суток, ни часов, ни связи с внешним миром. Яркий свет, серые стены, незатихающий писк приборов. Все это подавляет, дезориентирует. Попав туда, пациенты лишаются всего сразу, они ничего не контролируют. Это заставляет чувствовать обреченность. Твоя задача – помочь им поверить, что с ними не случится того же, что с женщиной или мужчиной, который только что умер на соседней койке. Если сомневаешься, что сможешь, то не выходи из этого автобуса и возвращайся домой.

– Я смогу, – упрямо прошептала, чувствуя, как внутренности стягивает тугой петлей.

– Ты когда-нибудь видела смерть? – склонив голову к плечу, женщина пристально посмотрела мне в глаза.

– Да, я с ней давно и близко знакома, – утвердительно кивнула, не отводя взгляд.

– Таня, не пугай девочку, – вмешался супруг. – Ты так нам всех новеньких распугаешь. Отработает смену и сама поймёт, сможет ли продолжать.

– Спасибо за поддержку, – я благодарно улыбнулась мужчине и отвернулась к окну.

Остаток пути мы больше не общались. Я чувствовала себя неловко, как будто в чем-то обманула этих порядочных и самоотверженных людей. Отчасти это так и есть, но я не обязана рассказывать всем и каждому об истинных причинах, что привели меня сюда. Они никак не повлияют на мою работу. Я буду выполнять те же самые обязанности, что и все остальные. Никто даже не догадается, что среди больных есть особенный для меня пациент. Мне будет достаточно просто находиться рядом и делать то, что требует мое сердце.

Всю оставшуюся дорогу я размышляла о том, как удивительно порой складывается жизнь, оставляя нам подсказки там, где мы меньше всего ожидаем их найти. Слова Сашиной ассистентки, которые я в своё время приняла в штыки, оказались по-настоящему пророческими.

«Ждать, молиться и верить».

Все именно так и произошло.

Вынужденное ожидание, обязательные храмовые служения, и вера, которая помогла мне не сойти с ума.

Что будет дальше?

Сложно загадывать, но теперь я уверена – у меня достаточно сил для того, чтобы справиться с любым вызовом, что бросит мне жизнь.

На въезде на территорию больницы нас ждал первый этап проверки. Автобус остановился перед опущенным шлагбаумом, который подняли только после того, как охранники тщательно сверили списки. Электронный индивидуальный пропуск понадобится мне на входе в само здание.

Через пару минут автобус притормозил в пятидесяти метрах от приемного покоя. Непринужденно переговариваясь, волонтеры начали выходить один за другим. Я спрыгнула с подножки последней, потому что сидела в самом конце автобуса.

Воспользовавшись тем, что пара мужчин задержалась, чтобы покурить перед тяжелой сменой, я тоже остановилась. Задрав голову, посмотрела на окна больницы, гадая, за которым из них находится реанимация.

Зажмурившись от ярких лучей апрельского солнца, сделала глубокой вдох и расправила плечи, позволяя весеннему теплу согреть мое лицо. Все еще не верилось, что нас с Сашей разделяют считанные метры, но я уже чувствовала – он рядом, дышать сразу стало легче. Мне бы очень хотелось сказать, что все самое худшее осталось позади, но это было далеко не так, и я убедилась в этом буквально через секунду.

Кто-то резко схватил меня за локоть, резко заставив развернуться. От неожиданности я подвернула ногу и чуть не упала. От резкой боли из глаз брызнули слезы, а сердце больно сжалось, когда мой взгляд замер на перекошенном от злости лице Ирины Владимировны.

Что она тут делает? Кто ее пропустил? Разве территория не закрыта даже для близких родственников? Но самым шокирующим и болезненным было другое. Рядом с Сашиной матерью, глумливо усмехаясь, топталась вездесущая Майя. Дорогая, стильная, ухоженная и до омерзения красивая. Меня замутило, но я отчаянно пыталась держать себя в руках.

– Ты… Ты… – задыхаясь, прохрипела Ирина Владимировна. Ненависть, сквозившая в ее голосе, вызывала недоумение. Я искренне не понимала, чем могла вызвать в бывшей свекрови столь мощные негативные эмоции. – Ты зачем приехала? Кто тебя звал?

– Отпустите, – морально собравшись, я вырвала руку из ее жесткой хватки.

– Ты ещё указывать мне будешь? Мало ты крови из нашей семьи выпила? За добавкой приперлась?

– Я не знаю, что вы себе надумали, но я здесь работаю. Сегодня моя первая смена, – я пыталась обойти негодующую женщину, но она встала передо мной стеной, преграждая путь к больнице.

– И последняя, – ядовито бросила Ирина Владимировна. – Пошла вон отсюда. Ты приблизишься к моему сыну только через мой труп. Поняла?

– Я не собираюсь спрашивать у вас разрешения. Я имею такое же право находиться здесь, как она, – бесцеремонно ткнув пальцем в сторону Майи, холодно ответила я.

– Нет у тебя никаких прав! Влезла в чужую семью, развела с женой, поигралась и бросила, а теперь ещё и права явилась качать! – заверещала женщина, которой я когда-то всей душой сочувствовала. А сейчас меня пронзило ясное осознание, что она только строила из себя мученицу, попавшую в зависимость от гуляющего направо и налево мужа.

На самом деле Сашину мать все устраивает, как и Майю, которую она выбрала в свои любимицы. И та, и другая вполне вольготно ощущают себя в роли жертвы, упиваясь мазохистским удовлетворением от жалости к себе. Вероятно, именно поэтому они так быстро нашли взаимопонимание и общий язык. Как бы Майя не кичилась внешними изменениями, финансовой независимостью и карьерными успехами, внутри она осталась той же бесхарактерной дешевкой, которая без зазрения совести залезла в постель к пьяному мужику. Вот только она не учла одного – отсутствие гордости и самоуважения еще никого не сделало счастливым.

– Что заткнулась. Нечего сказать? – в глазах Ирины Владимировны мелькнуло злорадство, и меня снова пронзило ощущение диссонанса между двумя образами одного и того же человека. Саша всегда бесился, когда я сравнивала его с отцом, говоря о схожести их характеров. Но теперь мне кажется, что ему чертовски повезло не унаследовать черты ни одного из родителей. То, что он вырос хорошим и порядочным человеком, воспитываясь в нездоровой среде, говорит о силе его характера и правильно выстроенных жизненных целях. Это заставляет меня любить и уважать его еще больше. Это открывает мне глаза на очень многое, что я не замечала раньше. Это в очередной раз заставляет меня осознать, как сильно я ошибалась.

– Ирина Владимировна, вас сложно перекричать. Я понимаю ваше горе, но…

– Понимает она… Вот только не надо разыгрывать передо мной невинную овечку! – грубо перебив меня, выплюнула Ирина Владимировна. – Всем уже надоел этот затянувшийся спектакль с несчастной больной девочкой. Пожалел он тебя дуру убогую. Ясно?

– Да куда уж яснее, – ухмыльнулась я, не показывая, что ее слова задели меня за живое. Безусловно она знала куда бить и не промахнулась. Заметив мою реакцию, Ирина Владимировна решила закрепить результат.

– Оставь Сашку в покое! Это ты его угробила! – закричала она.

Абсурдное обвинение лишило меня дара речи, к глазам подкатили слезы, лицо вспыхнуло от возмущения. Привлеченные воплями, вокруг начали собираться люди. В основном волонтёры, которые еще не успели зайти в больницу, и вышедшие на перекур медики. Волна стыда и смущения затопила меня с головы до ног. Не таким я представляла сегодняшний день…

– Ирина Владимировна, успокоитесь. Вам нельзя так нервничать, – подала голос Майя, внезапно решив сыграть роль миротворца. – Олеся не имеет никакого отношения к Сашиной болезни.

– Тебя забыла спросить, – отмахнувшись от любимицы, женщина продолжила агрессивно напирать на меня, а я непроизвольно пятиться. – Олеся, уходи по-хорошему, иначе я всю больницу на уши поставлю. Прямо сейчас позвоню Петру Ивановичу, и тебя отсюда с охраной выведут.

Прищурившись, я перевела напряженный взгляд на побледневшую Майю, потом снова на Ирину Владимировну. В том, что женщина не бросает слов на ветер и выполнит все, что озвучила, сомнений не было.

– Вы понимаете, что Саша вам за это спасибо не скажет? – смахнув скатившуюся по щеке слезинку, спросила я.

– Скажет. Еще как скажет, – утвердительно кивнула бывшая свекровь. – Уходи, не доводи до греха, а я, будь уверена, сделаю все, чтобы тебя к больнице на пушечный выстрел не подпустили.

Все в ее побелевшем от злости лице кричало о том, что она костьми ляжет, но добьется своего. Выставит меня сумасшедшей сталкершей, напишет жалобу директору больницы. Мой пропуск аннулируют, охрану предупредят… Все было зря, – пронеслась в голове обреченная мысль. Грудь сдавило, словно в тисках, адская боль пронзила сердце и разлилась по онемевшему телу. Я могла умолять, могла встать перед ней на колени, но это ровным счетом ничего бы не изменило. Закон на ее стороне. Она мать, а я никто. И в этом моя вина. Только моя.

– Что тут у вас такое? Помощь нужна? – решил вмешаться водитель автобуса, все это время наблюдавший за происходящим из кабины.

– Девушка передумала и решила вернуться, – заявила Майя, натянуто улыбнувшись вступившемуся за меня мужчине. Стиснув зубы, я сдержала порыв вцепиться этой суке в волосы и протащить ее холеную морду по асфальту. От природы я не злой человек, но сейчас во мне было столько ярости, что я бы смогла это сделать, но это никак не решит мою проблему, а только усложнит все еще больше.

– Так ты едешь или как? – нахмурившись, обратился ко мне водитель.

– Еду, – кивнула я и, развернувшись, пошла к автобусу.

Упав на сиденье в середине салона, я опустила голову и спрятала лицо в ладонях, надеясь облегчить раздирающую боль слезами, но глаза, как назло, были сухими.

Это было полное крушение моих надежд, ниже падать было просто некуда. Я чувствовала себя уничтоженной, униженной, раздавленной, выжатой до дна. Ничего не осталось…

Опустив ладони, я отрешенно смотрела на удаляющееся здание больницы, пока оно окончательно не исчезло из поля зрения. Я замерла, не в силах сделать хотя бы вдох, сердце почти не билось, но мир не исчез, земля не сошла с орбиты, солнце светило так же ярко, природа пробуждалась от зимнего сна, пока автобус, набирая скорость, уносил меня все дальше от любимого мужчины, к которому я стремилась всей душой, к которому так отчаянно рвалась, и у меня почти получилось…

Почти.

Если меня когда-нибудь спросят, что оказалось самым сложным в моем плане, которого, по сути, не было, я, уверенно назову именно этот момент, когда мне казалось, что не осталось больше ничего. Даже цели.

Но я снова ошибалась. Человек живет, пока жива его вера в то, что даже в самые темные времена у него есть шанс разглядеть во мраке луч надежды.

Таким лучом стал для меня телефонный звонок. Утонув в ядовитой разрушительной агонии, я даже не взглянула на определившийся номер.

– Здравствуйте, Олеся Игоревна, – мое сердце встрепенулось, когда в динамике прозвучал голос Валентины. – Мне только что сообщили… Как же так? Я думала, что мы с вами договорились, – мягко, без упрека отчитала меня Сашина ассистентка.

– Простите, – гнусаво протянула я.

– Не извиняйтесь. На самом деле я звоню совсем по другому поводу, – пояснила она и, не дав мне испугаться, быстро продолжила: – У меня хорошие новости, которые должны поднять вам настроение.

– Саша? – прошелестела я едва слышно.

– Да, – тепло отозвалась Валентина. – Консилиум врачей принял решение начать постепенный вывод Александра Сергеевича из медикаментозной седатации и в последствии отключить от аппарата искусственной вентиляции легких. Это займет какое-то время, но прогноз более чем обнадеживающий. Есть все шансы, что уже к вечеру он будет в сознании и сможет самостоятельно дышать.

– Сегодня? – шепотом переспросила я, прижавшись лбом к стеклу и устремив взгляд в безоблачное голубое небо. Оно казалось гораздо выше и ярче, чем обычно, заставив меня застыть в благоговейном восхищении.

– Сегодня, – радостным тоном подтвердила Валя. – И вы первая, кто узнал об этом.

– Почему я, а не его мать и…, – не договорив, я оторвала взор от бескрайней синевы и мысленно вернулась в мерно покачивающийся автобус.

– Им сообщит врач, а я всего лишь ассистент хирурга, в чьем распоряжении оказался телефон Александра Сергеевича.

– Вам за это не влетит? – в груди шевельнулось беспокойство.

– От кого? – искренне удивилась Валентина. Я растерянно промолчала. У меня вдруг возникло острое желание обнять эту женщину, которую я никогда не видела. Если бы не она, моя жизнь давно бы превратилась в ад. – Олеся Иго…

– Давайте без отчества. Просто Олеся.

– Хорошо. Олеся, – я почувствовала в ее голосе улыбку и прониклась к ней еще больше благодарностью. – Никто, кроме доктора Кравцова, не мог дать мне пароль от его телефона, а значит, у меня есть его разрешение.

– Точно, странно, что мне не пришло это в голову.

– Я хочу вам кое-что рассказать, – серьёзным тоном произнесла Валентина. – Мне кажется, это важно. Вы не против? – я молча кивнула, хотя она, конечно же, не могла этого видеть. – Вам наверняка рассказали на курсах подготовки, что вирус влияет на когнитивные способности. Александр Сергеевич… он очень долго отрицал серьёзность своего состояния, и даже оказавшись в реанимации, до последнего верил, что справится сам. Пик ухудшения случился в мое дежурство. Нарастающая гипоксемия вызвала спутанность сознания, бред, приступы паники, сменяющиеся короткими периодами чёткого понимания происходящего. В последний из проблесков Александр Сергеевич подозвал меня и потребовал дать ему телефон. Вы знаете, что мобильные устройства в реанимации под строгим запретом, но он не был обычным пациентом в широком смысле этого слова и все еще оставался моим руководителем. Я не могла отказать, и когда телефон оказался у него в руках, он развернул его так, чтобы я видела экран, медленно ввел цифры пароля, а потом отдал мне. Он несколько раз переспросил, запомнила ли я, и не успокоился, пока не убедился в этом, – Валентина ненадолго прервалась, чтобы прочистить горло. Ее волнение передалось мне, отозвавшись тупой болью в области груди. Я боялась услышать продолжение и в тоже время отчаянно нуждалась в этом. – Александр Сергеевич попросил меня отвечать на звонки, но разглашать информацию о своем состоянии разрешил только вам, Олеся. А потом он взял с меня слово, что я ни под каким предлогом не позволю вам оказаться в красной зоне. Это была очень странная просьба, и я долго не могла понять, что конкретно он имел в виду, но потом все встало на свои места.

Я судорожно втянула воздух и закрыла глаза, ярко представив то, что описала Валентина. Весь этот пылающий ад, в центре которого, медленно сгорая, оказался мой сильный и упрямый Страйк. Даже теряя себя, он продолжал думать обо мне…

Никогда не подозревала, что боль может быть такой острой, пронзительной, очищающей, светлой и одновременно мучительной.

Я отдала бы собственную жизнь, продала душу дьяволу, чтобы пройти этот страшный путь вместе с ним, но лишила его возможности сделать то же самое для меня. Боже, как я могла быть такой жестокой?

– Какое сегодня число? – внезапно осенило меня.

– Восемнадцатое апреля, – автоматически ответила Валя.

– У Саши сегодня день рождения, – от волнения перехватило дыхание. Это же не может быть простым совпадением? Удивлённое молчание в трубке подтвердило, что еще как может, но я все-таки решила уточнить: – Вы не знали?

– Нам всем как-то не до этого было, – тяжёлым вздохом призналась Валентина. – Теперь у Александра Сергеевича будет два дня рождения в один день.

– Это же хороший знак? – с надеждой спросила я.

– Очень хороший, – от доброты в голосе женщины захотелось расплакаться навзрыд. – Хотите что-то ему передать? – поинтересовалась Валентина.

– Да, но я напишу сообщение… Можно? Вы только скажите, что это я … от меня.

Глава 5

«Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и – вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим – значит владеть всем.»

А. Грин. «Алые паруса»

Месяц спустя

Кравцов

Наконец-то. С этой мыслью я бодрой походкой покидаю реабилитационный центр, где проходил трехнедельное восстановление. Три недели бесконечных процедур, от которых дико устал. Я не привык бездействовать и находиться в замкнутом пространстве, если это не связано с моей работой, и метался по палате, как загнанный в клетку зверь, доставая врачей требованиями выписать мне «вольную». В итоге мне назначили дополнительные сеансы с психологом. Честно говоря, я вообще не чувствовал острой потребности в длительной реабилитации и сразу после выписки из больницы готов был снова вернуться в строй, но руководство решило иначе. В последствии мне пришлось признать их правоту. Проблемы со сном и концентрацией внимания, перепады настроения, общая вялость на фоне депрессивного состояния появились чуть позже, но я их осилил к середине реабилитационной программы. Последние десять дней стали для меня сущим адом.

Если брать в целом, то гребанный вездесущий вирус отнял у меня полтора месяца жизни. Это только кажется, что немного. Мне они показались вечностью несмотря на то, что восемь дней из озвученного срока я провел в коме. Даже сейчас в голове возникает диссонанс, когда я об этом думаю. Не верится, что все это происходило со мной. Память сохранилась кусками, отдельными вспышками, но я точно не видел темных тоннелей и зовущих лучей света, не говорил с призраками и не слышал никаких голосов. Мне снились самые обыкновенные сны, которые я, кстати, тоже не помню четко, но они явно были приятными, судя по ощущениям по время пробуждения. Я так был рад видеть лица коллег, что почти не чувствовал физическую боль. Затруднённое дыхание и тяжесть в груди сохранялись только первые трое суток, а потом я резко пошел на поправку.

Врачи сказали, что я родился в рубашке, и разогнали по больнице очередную байку про второй день рождения, которую еще долго будут рассказывать другим пациентам. Не вижу в этом совпадении ни мистики, ни сверхъявственного провидения. Это то, ради чего мы все пришли в медицину. Качественно проделанная работа медперсонала привела к закономерному результату, которому способствовал мой возраст и отсутствие сопутствующих хронических заболеваний.

В любом случае я рад, что все закончилось. Можно сказать, отделался легким испугом. Могло быть хуже – это я тоже очень хорошо понимаю, но раз уж жизнь дала мне второй шанс, надо использовать его по полной, а не сидеть в четырёх стенах. Меня ждут пациенты, любимая работа и… пока всё.

В последний раз прохожу по больничному парку. Майский теплый ветер обдувает лицо, треплет отросшие волосы, пахнет весной, свободой и чем-то сладко-пряным. Взгляд фокусируется на цветущей черемухе. Задержавшись, вдыхаю дурманящий аромат. Очутиться бы сейчас в родительском саду. Яблони, вишни, сирень, ландыши… Красота невероятная, но в ближайшие планы поездка в Москву ну никак не вписывается. К тому же мать с отцом в Питере, обосновались в моей холостяцкой двушке и домой, судя по всему, не спешат. Да и что им там теперь делать? Бизнес накрылся медным тазом, никакой ясности на перспективу. Продавать за бесценок смысла нет. Послушал бы отцовского совета, тоже бы сейчас голову ломал, как быть и что делать.

Выйдя за ворота, я сразу замечаю Олега, от скуки нарезающего круги возле своего внедорожника. Я ему только час назад позвонил, а он уже тут. Подорвался, как настоящий друг, бросил все дела, со смены отпросился. Врачи, блин, с выпиской тянули до последнего. Видимо, сильно я их задолбал, раз они таким образом решили на мне отыграться. Можно было такси, конечно, но хотелось увидеть знакомое лицо. Родителям звонить не стал. Дома увидимся. Будет им приятный сюрприз после стольких недель волнений и ожиданий. К тому же чем меньше передвижений по городу, тем ниже вероятность подхватить вирус. Я до сих пор в некотором недоумении от действий Петра Ивановича, нашего главврача, допустившего мать на территорию больницы. Ей даже персональное помещение выделили в чистой зоне, а это вообще нонсенс и нарушение всех правил безопасности. Видимо, мама была очень убедительна и настойчива, раз главный пошел у нее на поводу. Когда хочет, она это умеет. Мне правда не совсем понятно, зачем мать Майю с собой таскала.

– Привет, давно ждешь? – подхожу к Олегу со спины. Он резко оборачивается и заключает меня в дружеские медвежьи объятия.

– Ну и напугал ты нас, Кравцов, – похлопав меня по спине, Богданов отступает, чтобы придирчиво оценить изменения. В глазах проскакивает сочувствие. – Херово выглядишь, – в лоб подытоживает Олег.

– Ну мы все не молодеем. Я же не с курорта вернулся, – отвечаю с непринужденной улыбкой. Подумаешь, скинул килограмм семь, пооброс слегка, чуток морщин добавилось. Дело поправимое. Войду в привычный режим и все наверстаю.

– Главное, живой, – заключает Олег, забирая у меня сумку с вещами. – Бл*ь, ощущение, что я тебя сто лет не видел.

– Мы вчера по скайпу созванивались, – ухмыльнувшись, напоминаю я. Пока он бросает ее в багажник, сажусь на пассажирское сиденье, по привычке тянусь за пачкой сигарет в пустой карман и с сожалением одергиваю руку. Черт, последней радости лишился. Как тут не впасть в депрессию? Утрирую, конечно. Я давно собирался бросить. Не врет молва: что ни делается, все к лучшему.

– Тебя домой или заскочим куда-нибудь? – сев за руль, бодро интересуется Олег.

– Куда, например? – нахмурившись, уточняю я. Бурно «отметить освобождение» мне тоже пока не светит. Алкоголь под большим запретом.

– К нам, – отвечает Богданов. – Я Маринке позвонил. Она на радостях что-то бомбическое готовит. Очень просила, чтобы я тебя в гости привез.

– Без обид, Олег, но не сегодня. Мне своим сначала надо на глаза показаться. Давайте в выходные соберемся.

– Заметано, – он ловит меня на слове, хитро улыбается и заводит машину. Что опять задумал, чертяка? – Макс приедет, – заметив мой косой взгляд, поясняет Богданов. – И Майку Марина позвала. Ты же не против?

– Нет, не против, – качнув головой, перевожу взгляд за окно, бегло наблюдая за быстро сменяющимся пейзажем. Питер весной – эстетический рай для перфекциониста. Я себя таковым никогда не считал, но это не мешает мне получать удовольствие от увиденного.

– Майка очень за тебя переживала, – развивает тему Олег. Как же меня достали эти сводники. Не зря говорят, муж и жена – одна сатана. Мало мне матери, все уши прожужжавшей про Майкины переживания, так Олег с Маринкой туда же. Вроде бы все взрослые разумные люди, а простых вещей не понимают. – Она у нас жила, пока ты в коме был. Вся извелась, отпуск за свой счет взяла. Ты ей хотя бы позвони.

– Мы созванивались пару раз, – сухо констатирую я, не намереваясь вдаваться в подробности. Вопрос с Майей давно закрыт, но кто-то упорно считает иначе. Причем даже не она сама. Со второго раза до Майи удивительным образом дошло, что мои чувства и планы на ее счет после болезни не изменились.

– Это, кстати, она Петра Ивановича уговорила, чтобы их с твоей матерью в больницу пропустили, – сообщает Олег. Вот, значит, кто постарался, а я на мать грешил. – Он на красивых баб падкий, не устоял, – смеется друг.

– Так может и его позовем, – предлагаю я. – Главный с Томкой в разводе. Майя – женщина свободная. По-моему, неплохая пара получится.

– Ты же не серьезно? – озадачено уточняет Олег. – Майка тебя любит.

– Майка любит страдать, а Петр Сергеевич ей это обеспечит в полной мере. Вряд ли он забыл про наши с Томой бурные ночные дежурства.

– Ну она не только с тобой «дежурила», – хохмит Богданов. Я устремляю на него выразительный взгляд, и он спешно отнекивается. – Эй, я не про себя. Все в курсе, что Томка падка на молодых хирургов. У нас с Мариной все по-честному. Второго планируем.

– Молодцы. Рад за вас.

– Сань, а Майку тебе совсем не жалко? – не сдается Олег.

– Жалко, – предельно честно отвечаю я. – Признаю, что для брака и семьи она идеальный вариант. Мы неплохо уживались, и у нас все бы могло сложиться, если бы я захотел.

– Так в чем же дело? – недоумевает Богданов. – Только не говори, что до сих пор по своей чокнутой сохнешь.

– Не сохну, Олег, – отрицательно качаю головой, отрешенно уставившись перед собой. – Я ее люблю, и, похоже, это неизлечимо.

– Ну, дурак, – покрутив у виска, обескураженно выдыхает друг. – Я думал, у тебя после комы переоценка ценностей произойдет, мозги на место встанут… – тяжело вздохнув, Олег на какое-то время замолкает, но хватает его ненадолго. – И что теперь? Дальше в догонялки играть будете?

– Не будем, – уверенно говорю я. – Признание проблемы не всегда предлагает поиск алгоритма ее решения. Иногда надо просто принять ситуацию и жить дальше.

– То есть вы не планируете снова сходиться? – окончательно запутавшись, вопросительно смотрит на меня Олег.

– Третий раз? Я похож на мазохиста?

– Еще как, – невесело ухмыльнувшись, кивает Богданов. – Она сама что думает?

– Понятия не имею, – устало отзываюсь я. – Давай о чем-нибудь другом поговорим. О женщинах не хочу. Что там у нас в отделении творится?

– В отделении все стабилизовалось, с понедельника возвращаемся к прежнему режиму, – торопливо рассказывает Олег. – Сань, я про Олесю хочу спросить… Она же приезжала в больницу, пыталась пробраться внутрь как волонтер. Не просто так, – игнорируя мою просьбу, продолжает он, снова ковыряя больную тему.

– Естественно не просто, – проглотив горький комок, соглашаюсь я. – А от небольшого ума. Спасибо матери, что оказалась в нужное время в нужном месте. Меня, здорового мужика, эта зараза за три дня скосила, представь, а эта идиотка… В общем, нет слов, Олег. Один мат, а человек воспитанный.

– Ага, с каких это пор? – иронизирует Богданов. – Отчаянная она, конечно, но ты знал, на что подписывался. Я с первого взгляда понял, что у девчонки не все дома. Болезнь болезнью, но есть же какой-то предел…

– Вот мы в него и уперлись. – подвожу черту под всем вышесказанным, автоматически утыкаясь взглядом в свой мобильник, который все это время неосознанно вертел в руках. На словах все складно получается, но противоречия внутри перебороть гораздо сложнее. И у меня нет никакого оправдания и объяснения тому, что я до сих пор каждый день жду ее звонка. Жду с того дня, как Валентина вернула мне телефон, бегло рассказав об основных событиях, произошедших за время моего отсутствия. Про Олесины звонки, про скандал с матерью перед приемным покоем, про аннулированный пропуск и единственное сообщение, оставленное Веснушкой в качестве поздравления, хотя его таковым и с натяжкой назвать нельзя. Периодически я открываю его, чтобы перечитать и в очередной раз попытаться понять, что она хотела мне донести. Сейчас даже открывать не нужно. Выучил наизусть.

«С днём рождения, Саш. Я снова чуть все не пропустила. Извини, что пишу только сейчас, а не с самого утра. Надеюсь, ты, как всегда, поймёшь и простишь. Знаешь, я не очень сильна в пожеланиях, правильные подарки дарить не умею и не всегда внятно излагаю собственные мысли.

Поэтому можно я обнаглею и попрошу кое-что для себя?

Пожалуйста, только живи.

Это всё, больше ничего не нужно.

PS. Ты украл мою песню[1], Страйк.»

Глупо, но я нашел эту чертову песню и даже поставил ее, как рингтон на Олеськин номер, но она так ни разу и не зазвучала. Несколько раз я порывался сам позвонить, но вовремя себя останавливал. Она ушла без объяснений, оставив в ванной кольцо и дурацкую записку, сменила телефон, пряталась по всей Москве, сбежала от меня из зала суда, словно я исчадие ада и явился за ее душой, а когда догнал, смотрела так, будто я – все, что ей нужно в этом гребаном мире.

Затем несколько месяцев молчания, двухсторонняя пневмония, реанимация и острое осознание, что прибежит, не выдержит, примчится спасать, благополучно забив на все риски. Угадал на сто процентов, в некоторых поступках Олеся удивительно предсказуема. Живет на нерве и иначе вряд ли сможет.

В довесок, это сообщение в мой двойной день рождения. О чем? Зачем? И что, черт возьми, я могу ей сказать? Мне тоже жаль? Она и сама это знает.

А если задать обратный вопрос? Почему я жду, что она позвонит? Что я хочу услышать? Снова тупик. Потому что в любом ее ответе нет никакого смысла, как не было его в клятвах, что она давала в день нашей свадьбы. Бегство – вот ее излюбленная тактика, которой Веснушка не изменяет.

Дальше происходит что-то из ряда вон выходящее. Телефон вдруг оживает, вибрируя в ладони и наполняя салон внедорожника знакомыми аккордами. Оцепенев от неожиданности, я недоверчиво смотрю на определившийся номер. У меня снова начались зрительные и слуховые галлюцинации? Хотелось бы верить, но нет. Серьёзно, вашу мать? Именно сейчас?

– Чего замер? Отвечай, пока не передумала, – скосив взгляд на мой телефон, понимающе ухмыляется Олег. Приняв вызов, я молчу, снова почувствовав себя потерявшим дар речи студентом, случайно столкнувшимся в столовой универа со странной чудачкой в смешном васильковом платье с рюшами. Помню ее озорную улыбку и как без страховки нырнул в глубину зеленых омутов. Мир словно исчез, оставив только нас двоих и протянутый мандарин.

Мне стоило задуматься… Те образы, что всплывают в нашей голове, когда мы смотрим в глаза женщине, являются отражением чего-то важного и необъяснимого, не до конца осознанного, но уже необратимо пустившего свои ростки где-то глубоко внутри…» Но я не задумался и утонул в ней, как когда-то в детстве в деревенском пруду.

– Привет, Саш, – Олеся заговаривает первой.

Ее голос звучит спокойно, я бы даже сказал буднично, что никак не вяжется с образом импульсивной Веснушки. И это ее «Саш» сбивает с толку. Обычно, пытаясь абстрагироваться от эмоций, она использует Страйка, как существо вымышленное и потому неодушевлённое.

– Здравствуй, Олеся, – выжимаю скупое приветствие.

– Мы можем встретиться? – спрашивает она. Вот так сразу? Без предисловий? У меня начинает дергаться глаз и потеют ладони.

– Когда? – взяв себя в руки, сухо отзываюсь я. Даже не берусь гадать, почему она решила, что у меня вообще есть возможность с кем-либо «встретиться». Буквально двадцать минут назад мне были запрещены личные посещения, не говоря уже о выходе за территорию.

– Сейчас, – без колебаний отвечает Олеся. Охренеть не встать. Я нервно тру переносицу, глазной тик усиливается и переходит в пульсирующую боль в виске. Все-таки зря я дурака валял на сеансах психологической помощи. – Я в Измайловском парке, на летней веранде ресторана «Алые паруса». Рядом с фонтаном ангелов, – отсутствие ответа она воспринимает за согласие и торопливо называет место встречи. – Ты знаешь, где это?

– Знаю.

– В течение часа, я буду там. Если тебе понадобится больше времени, скажи, подожду, сколько понадобится.

– В течение часа…, – повторяю на автомате, сконцентрировав внимание на навигаторе. – Я успею.

– Тогда до встречи, – Олеся официально прощается и кладет трубку.

Черт, я, что, сейчас согласился? Даже не спросив, какого хрена она до сих пор делает в Питере и как узнала, что меня выписали? Нет, она реально колдунья, притворяющаяся наивной простотой. Но есть положительный момент, нервный тик прекратился, как только она отключилась.

– Ну что, Грей, едем в Измайловский парк? – постучав пальцами по рулю, с долей скепсиса в голосе любопытствует Богданов.

– Почему Грей? – нахмурившись, уточняю я.

– Грей, Ассоль, Алые Паруса. Ты сказку что ли не смотрел? – вздохнув, он смотрит на меня, как на умалишённого. – А она у тебя затейница, место выбрала со значением. Колодец ангелов, кстати, целительный. Поговаривают, что он исполняет желания и помогает избавиться от страхов и хренового настроения. В вашем случае, как раз то, что доктор прописал.

– Какой еще к черту колодец? Ты бредишь, Олег? – теперь моя очередь подозревать Богданова в слабоумии.

– Да нет, – пожимает он плечами, забивая в навигатор новые координаты. – Бредишь у нас ты. Когда мы только переехали в Питер, Маринка меня по всем туристическим местечкам протащила. Колодец ангелов – это фонтан возле ресторана «Алые Паруса». Но пить из него я бы ни тебе, ни Веснушке не советовал.

– Я вроде бы не на громкой связи разговаривал, – отпускаю раздраженное замечание.

– А у меня слух хороший, – невозмутимо парирует Богданов, продолжая измываться над моей шаткой нервной системой. – Ты мне лучше скажи, что планируешь делать? Заберешь свою Ассоль или как?

– А что было в сказке? – разумеется, мне известен сюжет, но Олег явно жаждет блеснуть эрудицией.

– Если коротко: странноватой Ассоль однажды предсказали, что за ней приплывёт принц на корабле с алыми парусами. Все вокруг считали ее сумасшедшей, а она верила и ждала. В итоге принц приплыл и забрал ее с собой. Всё. Хэппи-энд.

– Не подозревал, что ты такой сказочник, Богданов, – ухмыляюсь я. – В чем суть понял?

– А то, не дурак, – подыгрывает мне Олег. – Верь в мечту, и она сбудется. Как думаешь, о чем мечтает твоя сумасшедшая Ассоль?

– Спасти мир, – не колеблясь, отвечаю я.

– Очень широко, но в любом случае недостижимо.

– Тогда врет твоя сказка.

– Открою тебе секрет. Все сказки врут, – философски замечает Олег. – Но кто-то в них верит, потому что нет ничего проще, чем ждать чуда на берегу.

А ведь не поспоришь, но, если мне не изменяет память, у повести (а вовсе не сказки) Грина есть и другой посыл. Каждый может сделать чудо для любимого человека… если захочет.

Оставив Олега ждать меня на берегу, то есть на парковке, я на полных парусах, точнее неторопливой походкой, направляюсь в оговоренное место. Все вокруг цветет и благоухает, птички поют, солнце слепит глаза, редкие прохожие гуляют, радуются весне, пряча улыбки под медицинскими масками. Мир неумолимо меняется и далеко не в лучшую строну, но человек – существо коммуникабельное и быстро приспосабливается к любым ограничениям и бедствиям. Он найдет повод для радости, даже если весь мир в огне. В обратном случае мы бы не выжили.

Олеся замечает меня еще издалека. Вскакивает с места и, прикрыв ладонью глаза от солнца, неподвижно наблюдает за моим приближением. Ее светлые волосы собраны в хвост на затылке, простые синие джинсы плотно облегают точеные бедра, толстовка без капюшона цвета фуксии, как обычно, немного большемерит, но в целом, если убрать справедливую надпись: «Мотаю нервы. Качественно», Веснушка выглядит просто и неброско. Видал я образы и покруче, и посмелее. Некоторые мне даже нравились, в чем я ни за что ей не признаюсь.

На летней веранде выставлены всего три столика и на значительном расстоянии друг от друга. Занят только один. Веснушкой. Я успеваю заметить вспышку искренней радости в ее глазах и зарождающуюся улыбку в уголках губ, пока неспешно иду по проходу, но то и другое быстро угасает, когда наши взгляды встречаются. Не знаю, что именно Олеся увидела на моем лице, но ее это явно расстроило и смутило.

– Предупреждение? – указав на ироничную нашивку на свитшоте, я сажусь на плетенный стул из ротанга.

– Нет, это факт, – она робко улыбается и тоже садится за круглый столик со стеклянной столешницей. – Я заказала тебе кофе. Он еще не остыл.

– Спасибо, – вежливо благодарю я, пододвигая к себе бумажный стаканчик.

– Если ты голодный, то тут хорошее меню, – она неловко теребит бумажную салфетку, рассматривая меня из-под опущенных ресниц.

– Я плотно пообедал в больнице, – сообщаю нейтральным тоном. – А ты заказывай, не стесняйся. Олеся отрицательно качает головой, обхватывает пальцами стаканчик и подносит к губам, едва тронутым розовым перламутровым блеском. Я автоматически подмечаю, что она накрасила ресницы и подвела глаза, удовлетворенно отмечаю свежий сияющий цвет лица, здоровый румянец на щеках, и не нахожу ни одного тревожного признака. От души немного отлегает. По крайней мере, внешне ее состояние не вызывает опасения.

Сделав большой глоток, Олеся морщится, словно обожглась. Мой кофе тоже обжигающе горячий, ароматный и идеально-крепкий. Обонятельные и вкусовые ощущения вернулись ко мне неделю назад. Оказывается, это настоящий кайф – чувствовать вкус и аромат еды. Дышать полной грудью, гулять по парку, ощущать ветер на своем лице. Удивительно, как быстро меняется отношение к привычным и обыденным вещам, когда мы резко их лишаемся. Пандемия и связанные с ней последствия и ограничения вынудила нас притормозить, провести ревизию собственной жизни и по-новому взглянуть на окружающий мир и свою роль в нем. Одних она коснулась в меньшей степени, других основательно так встряхнула, а кто-то ее не пережил. Я мог оказаться в числе последних, и это осознание многое во мне изменило.

– Ты похудел, – внезапно замечает Веснушка, скользнув по мне беглым взглядом.

– Есть немного, – соглашаюсь с непринужденной улыбкой. – Зато ты расцвела. И это не комплимент. Я рад видеть тебя такой.

Она смущенно отводит взгляд. Между нами снова повисает многозначительная тишина, но она не давит, не вызывает напряжения. Мне легко, словно это наша первая встреча. Олеся и правда неуловимо изменилась, вернулся тот внутренний свет, который я видел в ней, когда мы только начали встречаться. Потом он стал медленно угасать по мере того, как воплощался ее главный страх.

Она влюбилась.

Что же в этом такого пугающего, спросите вы, но главный парадокс любви состоит в том, что одним это чувство дарит крылья и позволяет парить над землей, а других – разрушает, пробуждая подавляемые страхи и подсознательно запуская защитные установки. Олеся проиграла внутреннюю борьбу и пошла путем наименьшего сопротивления, считая свое решение единственно верным для себя, да и для меня тоже. Но правда в том, что никакого правильного пути не существует. Есть только выбор, который мы делаем, и то, почему мы делаем именно его. Однозначно оценить последствия своих решений поможет только время, если оно у нас есть.

– Ты давно в Питере? – нарушив молчание, интересуюсь я.

– Больше месяца, – коротко отвечает она, но в этих двух словах заключено все, что мне нужно знать.

– Где остановилась? – решив не смущать ее вопросами зачем и почему, я переключаюсь на бытовую тему.

– В общежитии фонда, в котором сейчас работаю.

– В том, что выдал тебе пропуск?

– Ага, – кивает она, опустив взгляд.

– У тебя удивительная тяга к жизни в спартанских условиях, – делюсь с ней своими заключениями. – Ты не бедствуешь, почему не сняла квартиру, раз уж решила задержаться?

– Пока мне необходимо быть там, где я живу сейчас, – твердо отвечает Олеся. Я озадаченно вскидываю брови.

– Надеюсь, это никак не связано с волонтёрской деятельностью в красных зонах? – настороженно уточняю я. Она отрицательно качает головой, взглянув на меня с едва заметной улыбкой. – Хорошо, а то я начал волноваться.

– Мне приятно, что ты волнуешься обо мне, – Олеся снова ставит меня в тупик очередным обескураживающим заявлением.

– С каких это пор? – не удерживаюсь я от иронии. Она улыбается увереннее и признает очевидное:

– Недавних.

– Откуда ты узнала, что я выписался из реабилитационного центра?

– Валя позвонила. Сказала, что Олег поехал тебя забирать, – не увиливая, объясняет Олеся.

– Как только я вернусь к работе, Валя получит у меня штрафное дежурство вне очереди, – сардонически ухмыляюсь я.

– Не надо, она же из лучших побуждений, – испуганно восклицает Веснушка, вставая на защиту моей болтливой ассистентки.

– Это шутка, Лесь, – успокаиваю сердобольную заступницу.

– Фух, – она облегченно выдыхает и вопросительно смотрит мне в глаза. – Как твоя мама?

– Временно живет в моей квартире вместе с отцом. Они еще не в курсе, что я приеду сегодня.

– Для них твое появление станет счастливым потрясением. Я рада, что у вас все наладилось. Так и должно быть, – без лукавства произносит Олеся. – Сейчас очень сложное время для всех, семья должна держаться вместе. Ты извинись за меня перед Ириной Владимировной. Мне не стоило так… появляться. У нее действительно есть причины меня недолюбливать.

– Меня никогда не волновало мнение родителей, если оно шло вразрез с моим, но в том, что она развернула тебя на пороге приемного покоя, я вижу исключительно положительные стороны. Тем не менее уверен, что мама использовала не самые щадящие методы и преследовала несколько иную цель. Поэтому я воздержусь от передачи твоих извинений, – выдаю объемную речь без единой запинку. Делаю глоток кофе, чтобы смочить пересохшее горло, неотрывно наблюдая за сменой эмоций на Олесином лице.

– Ты купил квартиру? – она резко меняет тему, решив не заострять внимание на том, что ей неприятно.

– Да, – киваю я. – Недалеко отсюда. Ты бы тоже могла приобрести свое жилье вместо того, чтобы жить в общежитии.

– Мне нравился наш дом, – ее голос предательски срывается, взгляд ускользает в сторону. – Прости, что из-за меня тебе пришлось его продать. И вовсе не обязательно было перечислять мне деньги.

– Я уже сказал все, что думаю по этому поводу, и мне показалось, что ты поняла, – отрезаю излишне категоричным тоном, и мы снова замолкаем, рассеяно глядя на фонтан в форме колодца с сидящей на его краю стройной девушкой и пятью ангелочками, помогающими ей налить воды. Экспозиция действительно производит умиротворяющее и расслабляющее впечатление. Не знаю, как насчет исполнения желаний, но нервы точно успокаивает и мысли приводит в порядок. Интересно, если облиться с ног до головы водой из фонтана, это усилит эффект?

– Ты улыбаешься, – подает голос Олеся. В ее глазах вспыхивают золотые искорки. – Знаешь, что говорят про «Колодец ангелов»? – Олег угадал, она выбрала место неслучайно.

– Знаю, – киваю я. – Олесь, может, расскажешь, в чем смысл нашей встречи? – спрашиваю напрямик, решив не оттягивать неизбежный разговор. – Ты же позвала меня не для того, чтобы помолчать и вместе посмотреть на фонтан?

– Я хотела убедиться, что у тебя все хорошо, – шумно втянув воздух, немного лукавит Олеся. Для озвученной цели хватило бы телефонного звонка.

– Убедилась? – она неуверенно кивает. – Я могу идти?

– Останься, пожалуйста, – тихо шелестит ее голос. – Я должна объяснить тебе…

– Ты не должна, – перебиваю я.

– Мне нужно многое объяснить тебе, – меняет она формулировку, делая акцент на первых двух словах.

– Говори, – выдержав паузу, я предоставляю ей возможность высказаться. Пусть с опозданием почти на полгода, но мне все еще важно понять, что сама Олеся думает сейчас о своем последнем бегстве, но она говорит совсем о другом. О выводах и последствиях.

– Я знаю, что причинила тебе боль, и сделала это не спонтанно под влиянием эмоций, а вполне осознанно. Я цеплялась за незначительные сложности, раздувая их в громадные надуманные проблемы, которые неумолимо притянули физические. Я пыталась списать мои страхи и депрессивные состояния на гормональные изменения и последовавшие за ними эмоциональные качели, а на самом деле упорно искала повод, чтобы уйти, и в конечном итоге нашла. Это был вопрос времени. Ирина Владимировна не повлияла на мое решение, а только подсветила то, чего я отчаянно боялась, – Олеся стойко выдерживает мой тяжелый сканирующий взгляд и продолжает так же уверенно, как начала: – Я не чувствовала в себе достаточной силы и уверенности, чтобы остаться. Пять счастливых лет… помнишь, как ты сказал мне эту фразу?

– Помню, Лесь. Ты продержалась год, но его вряд ли можно назвать счастливым, – без упрека констатирую я. По сути, она не сказала мне ничего нового, но то, что она пытается говорить о пережитом, прямо свидетельствует о тщательной проработке своих решений. Я не знаю, хорошо это или плохо для меня, но для Олеси – огромный шаг вперед.

– Пять счастливых лет, – повторяет она глухим тоном. – Этот срок активировал счётчик в моей голове, и каждый новый рассвет я встречала с мыслью, что будет после… Когда пять лет закончатся?

– Следующие пять лет, Олесь, – отвечаю без колебаний.

– Я боялась, что случится иначе, – вздохнув, она в смятении проводит ладонями по волосам. – И застряла в ковырянии себя, в ежедневном изучении блогов, где женщины с таким же диагнозом, как у меня, рассказывали об ужасных последствиях, отвращении к интимной жизни и бросивших их мужьях. Конечно, были и позитивные случаи, но я их словно не замечала. Все это не могло не сказаться на нас… Я безумно любила, скучала и хотела тебя, когда ты был далеко, но стоило нам оказаться близко друг к другу, как на меня накатывал ужас. Необъяснимый, неконтролируемый, не позволяющий расслабиться ни на секунду. Миллиарды вопросов крутились в моей голове. Замечаешь ли ты, как я меняюсь? Сложно ли тебе сдерживать собственные потребности, довольствуясь тем минимумом, что я способна дать? Насколько хватит твоего титанического терпения? О чем ты думаешь, глядя на красивых активных, сексуальных и раскрепощённых женщин, постоянно вьющихся вокруг тебя. Как тебе удаётся бороться с соблазнами и удаётся ли? Я постоянно думала о том, что будет со мной, если однажды ты посмотришь на меня холодным непредвзятым взглядом и увидишь, какая я на самом деле жалкая и бесполезная. Я до дрожи боялась, что, если ты узнаешь, какие мысли взрывают мою голову во время секса, то больше никогда меня не захочешь…

– Тебе надо было мне просто сказать. Обо всем. – прервав эмоциональный монолог, я удерживаю ее мечущийся взгляд. – Проговорить это вслух и по моей реакции понять, что для меня все озвученное не является глобальной проблемой. Я не среднестатистический испуганный муж, а дипломированный врач, твой лечащий врач, в конце концов. Но тебе как раз это и мешало. Как в плохом анекдоте: он слишком много знал. Так, Лесь?

– Давай пройдемся? – резко вскочив, с отчаяньем в голосе просит Веснушка. Лицо раскраснелось, глаза блестят от сдерживаемых слез. Я все-таки пробил ее глухую оборону, хотя и не преследовал такой цели. Она сама выступила инициатором прямого разговора, но предельная откровенность никогда не дается легко. Это как оторвать пластырь с гноящейся раны и суметь ни разу не поморщиться.

– Пойдем, – согласно кивнув, я оставляю на столе тысячную купюру и иду следом за Олесей, торопливо семенящей к выходу.

Какое-то время мы идем молча, плечом к плечу, не соприкасаясь физически и пряча свои мысли за одноразовыми масками. Выложенная плиткой дорожка постепенно уводит нас в сторону небольшого водоема с плавающими утками. Остановившись, Олеся обхватывает себя руками, задумчиво наблюдая за плескающимися птицами.

– Знаешь, я никогда не думала, что с тобой может случиться что-то плохое, – внезапно заговаривает она. Из-за маски и волнения ее голос звучит приглушенно и нечетко. Повернув голову, я выжидающе смотрю на напряженный профиль, любуюсь игрой солнечных бликов на ее волосах. – Мне и в голову не приходило, что ты можешь заболеть, попасть в аварию или оказаться в любой другой критической ситуации. Я почему-то решила, что являюсь для тебя единственной угрозой мирового масштаба.

– Это завышенное ЧСВ, – усмехнувшись, вставляю я.

– Что? – она хлопает ресницами, встречаясь со мной удивленным взглядом.

– Завышенное чувство собственной важности. У меня, кстати, тоже. Узнал буквально на днях, – иронично поясняю я.

– Странно, я считала у тебя комплекс Бога, – Олеся осторожно улыбается. Я не вижу ее губ, улыбка светится в зеленых глазах.

– А я пришел к выводу, что у тебя две крайности. Блаженная Олеся и по*уистка Веснушка. От одной ты переходишь к другой, в зависимости от обстоятельств, – от моей прямолинейной оценки она на мгновенье тушуется, но быстро берет себя в руки.

– Ты прав, – нехотя признает Веснушка.

– Серьезно, что ли? Я прав? – издаю недоверчивый смешок. – Ты погоду не порть, Лесь. Только наладилась.

– Саш, я сожалею о многом, – она порывисто поворачивается ко мне всем корпусом. В глазах море раскаянья, от которого у меня болезненно скребет под ребрами. – Очень сильно сожалею. У меня не хватило смелости, уверенности в себе и …

– Тебе не хватило уверенности во мне, Олесь, – жестко отрезаю я, не дав ей закончить.

– И ты снова прав. Но то, что случилось… – она прерывается, чтобы сделать вдох. – Позволило мне взглянуть на себя и свои поступки твоими глазами и увидеть, насколько я была эгоистична и несправедлива. У меня не было права решать за тебя. Это нечестно и жестоко.

Наши взгляды снова сталкиваются, я читаю в ее глазах робкое ожидание, понятия не имея, чего она ещё от меня хочет. Все, что мог, я давно ей отдал.

– Ты меня никогда не простишь? – тихо спрашивает она.

– Олесь, я не злился на тебя ни минуты, – отвечаю я, и ее глаза недоверчиво распахиваются. – Только на самого себя. Ты – это ты, и я отлично понимал, с кем имею дело. Пусть не сразу, но я признал свои ошибки.

– Ты все делал правильно, – запальчиво заявляет Олеся, сжимая свои пальцы в замок.

– Брось, малыш, ты так не думаешь, иначе бы не сбежала, – иронично оспариваю я. Она многозначительно помалкивает, не пытаясь опротестовать мои слова. Не сговариваясь, мы садимся на лавку под раскидистой березой. Между нами сантиметров двадцать, словно мы гребаные школьники, тайком сбежавшие с уроков.

– Хочешь, поговорим о моих страхах? – предлагаю я, заставив Веснушку онеметь от изумления. – Не смотри так. Не боятся только сумасшедшие. Ты обвиняла меня в чрезмерном контроле, гиперопеке, повышенном внимании и даже деспотизме. Признаю, все это имело место быть и базировалось на банальном страхе. Трагический случай с Вадимом оставил определенные последствия. Мы были знакомы много лет, но я никогда не замечал за ним ничего из того, о чем ты мне в последствии рассказала. Но вы с первой встречи удивительным образом нашли общий язык. Складывая одно с другим, я непроизвольно проводил параллели и меня до жути пугало твое упрямое молчание. Ты закрылась, а я ничего не мог сделать, чтобы пробиться через глухую стену. Именно поэтому возникла слегка маниакальная потребность ограждать тебя от любой опасности, стресса и даже от самой себя. А когда ты ушла, оставив на прощание записку и обручальное кольцо, я едва не свихнулся от страха, что ты сдуру сотворишь с собой что-нибудь, влезешь в небезопасную спасительную миссию или, как планировала, отправишься покорять небо.

– Я собиралась, – виновато признается Веснушка и, протянув руку, нерешительно касается моей ладони. Ее пальцы тёплые и дрожащие от волнения. Я чувствую кожей ее скачущий пульс и реагирую так же как всегда – хочу обнять, успокоить, закинуть на плечо, отнести в свою берлогу и сотворить с ней кучу неприличных вещей. Но ничего из этого я не сделаю. – Мы же пытались, Саш? – ее взгляд настойчиво находит мой.

– Пытались, – киваю, ощущая, как горло стягивает тугая петля. – И у нас почти получилось, – глухо добавляю я, испытывая острую потребность закурить. Она отводит взгляд и чуть сильнее сжимает мои пальцы, придвигается ближе, прислоняясь плечом. Я слышу ее быстрое прерывистое дыхание, чувствую нарастающий пульс. Цитрусовый аромат проникает в обонятельные рецепторы, кружит голову, и я почти готов сказать, что у нас еще есть шанс все исправить…

– Я кое-кого встретила, пока искала способ пробраться к тебе в больницу, – едва слышно бормочет Олеся, отправляя меня в глубокий нокаут.

Она, бл*ь, издевается? После всего, что мы тут наговорили друг другу, Олеся сообщает о том, что кого-то встретила? У нее диссоциативное расстройство личности или острая шизофрения? Что за бред?

– Знаешь, это было мгновенное узнавание. Я сама от себя не ожидала, Саш… Но всем сердцем почувствовала нашу связь, и она крепла с каждым днем, – блаженным голоском продолжает она, словно не замечая моего о*уевшего состояния. – Мне нужно, чтобы ты понял, что это не очередная блажь или спасительная миссия. Я все обдумала, взвесила, посоветовалась с родителями, и мы вместе приняли решение. Все необходимые документы уже собраны и поданы на рассмотрение, осталось только дождаться решения, но Степан Васильевич пообещал посодействовать и ускорить процесс.

Какой к чертям Степан Васильевич? О чем она, вообще, говорит? Окончательно заблудившись в хаотично скачущих мыслях, я поворачиваюсь к ней лицом, сдергивая опостылевшую маску. Отпрянув, Олеся испуганно смотрит на меня, по всей видимости искренне недоумевая, чем вызвана моя бурная реакция. Когда до нее, наконец, доходит, она широко распахивает глаза, издавая невнятный звук, и, прижав ладонь к губам, медленно опускает на подбородок маску.

– Боже, ты подумал, что я… – с ее губ срывается нервный смех, а мне ни хрена не весело. Надпись на толстовке актуальна на сто процентов. Олеся очень качественно взрывает мозг, и почему-то все время мой. – Нет, ты не понял. Подожди, сейчас… – сбивчиво лепечет она, начиная нервно рыться в своем рюкзаке. Выудив оттуда телефон, снимает с блокировки и, открыв галерею, протягивает мне. – Это Настя. Ей вчера исполнилось семь месяцев, – с улыбкой сообщает Леся, пока я в полном ауте зависаю над фотографией кудрявого младенца, на автомате отмечая пухлые щеки, курносый нос, большие серо-голубые глаза, светлые волосы с рыжим оттенком и… веснушки по всему лицу. Олеся проводит по экрану, листая на следующий кадр, где девочка сидит у нее на коленях, обе смотрят в объектив. – Я делила комнату в приюте для женщин с ее матерью. Аня сбежала в первый же день, бросив Настю на меня, потом она вернулась ровно на сутки и снова ушла, пропав еще на неделю. Все это время я была с Настей вдвоем и намертво к ней прикипела. Когда Аня объявилась и написала отказ от ребенка, все выдохнули с облегчением. В первую очередь я. Настя очень красивая, правда? – от нежности в голосе Веснушки меня пробирает дрожь.

Такого я точно предположить не мог, поэтому подумал, что она говорит об очередном подвернувшемся мужике, с которым решила забыться. У меня нет слов. В голове хаос. Я не в состоянии дать какую-либо оценку происходящему. Девочка безусловно очаровательная, и что самое удивительное, похожа на Олесю не только веснушками, но… ребенок. Она же была категорично против приемных детей? Что изменилось?

– Олеся… – оторвав взгляд от экрана, я растерянно качаю головой.

– Саш, я просто хотела поделиться с тобой своей радостью. Тебя это ни к чему не обязывает, – торопливо поясняет Леся, глядя на меня сияющими глазами. – Ты снова здоров, у меня есть Настя. Родители согласились продать квартиру в Москве и переехать сюда. Папа даже работу уже нашел. Вместе мы справимся. Я счастлива, Саша.

– Твоим родителям надо поставить памятник при жизни. Они суперпонимающие и терпеливые люди, – произношу я единственную здравую мысль, что приходит в голову.

– Пожалуйста, Саш, не включай сейчас скептика, – помрачнев, умоляет Олеся. – Я прошла кучу тестов и собеседований с психологом, который подтвердил мою готовность к удочерению.

– Я всего лишь хотел сказать, что ты полна сюрпризов, Веснушка, – вымученно улыбнувшись, я сгребаю ее в охапку и прижимаюсь губами к белокурой макушке. Она застывает от неожиданности и, мне кажется, даже не дышит, боясь ненароком испортить момент. – С ума сойти, пока я спал, ты умудрилась стать матерью, – меня разрывает нервный смех.

Отстранившись, я беру Олесю за плечи, долго и пристально выискивая на лице хотя бы тень сомнения, но вижу только абсолютную любовь, которую Веснушка так долго прятала очень глубоко внутри, не позволяя этому безусловному чувству вырваться наружу.

Она так прекрасна сейчас, что у меня захватывает дух, все сомнения меркнут, теряя свою актуальность, сердце замирает на мгновение и оживает снова, запуская по венам кипящий поток эндорфинов[2].

– Черт, чуть не забыла, – встрепенувшись, Олеся снова забирается в свой рюкзак. Я начинаю ощутимо нервничать, остерегаясь новых сюрпризов. Не уверен, что выдержу еще один. – Это тебе, Страйк, – сверкая улыбкой, она вручает мне крупный ярко-оранжевый мандарин. Сжав солнечный фрукт в ладони, я уверенно притягиваю Олесю к себе, сталкиваю нас лбами и тихо шепчу в приоткрытые губы:

– Как ты смотришь на то, чтобы у твоей маленькой Веснушки появилась полноценная семья?

«Теперь мы отойдем от них, зная, что им нужно быть вместе одним. Много на свете слов на разных языках и разных наречиях, но всеми ими, даже и отдаленно, не передашь того, что сказали они в день этот друг другу.»

Александр Грин «Алые паруса»

Эпилог

Пять месяцев спустя.

– Саш, ты снимаешь? Можно уже зажигать? – замерев в ожидании, Олеся вскидывает на меня вопросительный взгляд, одной рукой страхуя стоящую на стуле Настю, второй держа наготове зажигалку над единственной свечой на двухъярусном торте с фигуркой Эльзы[3].

– Ага, – киваю я, наводя фокус на своих девчонок, одетых в одинаковые сшитые на заказ праздничные голубые платья. Прозрачные накидки, диадемы со стразами, белые туфельки, причёски – тоже абсолютно идентичны и отличаются только размером.

Глядя на них, я в очередной раз поражаюсь невероятному сходству между двумя принцессами. Это не только мое предвзятое мнение. Родители дар речи потеряли, увидев Настю в первый раз. Мама схватилась за сердце, напугавшись, что двух Веснушек я точно не потяну, но непосредственная жизнерадостная малышка моментально растопила ее сердце. Даже отец не смог остаться равнодушным, хотя никогда не демонстрировал особой любви к маленьким детям, предпочитая «играть» с девочками 20+. Последней его «подруге» двадцать три, еще меньше, чем было Юльке. Мать, как обычно, делает вид, что ничего не знает, поддерживая видимость идеального брака. В общем, у них все течет по-старому руслу, а в моей семье каждый день новые открытия. Первые самостоятельные шаги, первые слова, первые шишки и сбитые коленки. Скучать некогда.

– Остальные тоже подтягивайтесь, – машу рассевшимся за столом родственникам.

Пока наши с Лесей родители отрывают свои задницы от насиженных мест и выстраиваются за двумя принцессами, Настя умудряется оставить отпечаток ладошки на торте, заляпать свое и Олесино платье.

– Вот теперь все на месте, – удовлетворенный картинкой в кадре, сообщаю жене. – Жги, малыш, – командую я. Олеся подносит зажигалку к свечке, и та вспыхивает танцующим огоньком. Настя радостно хохочет, хлопая в ладоши. Крем от торта, оставшийся на руках, разлетается во все стороны, попадая на дорогущие наряды гостей. Леся смешно вытягивает губы, показывает дочке, как нужно дуть, уговариваю малышку последовать ее примеру. Но у Насти свои планы. Вдоволь нахлопавшись, она норовит слезть со своего пьедестала и побежать скорее разбирать подарки. Смирившись, Олеся задувает свечу сама. Гости аплодируют, в разнобой скандируя: «С днем рождения», а Настюха, стащив с торта шоколадную фигурку Эльзы и бросив на меня хитрющий взгляд, с аппетитом откусывает у нее голову.

– Снято, – давясь от смеха, я останавливаю сьемку. – Шикарно получилось.

Убрав телефон в карман, подхожу к девчонкам и, взяв ту, что поменьше размером, на руки, целую в пухлую жующую щечку, и подмигиваю той, что побольше: – Малыш, у тебя крем на правой щеке.

– Ну, Настя, – качнув головой, Леся стирает сладкую кляксу с лица и шутливо грозит пальцем мелкой проказнице.

– Меткая. Вся в тебя, – подкалываю Олесю.

– Я, если ты забыл, мандаринами кидалась, – с улыбкой напоминает она.

– Подожди, какие ее годы. Дойдет дело и до мандаринов, – поставив дочь на пол, я отпускаю ее в свободное плаванье по морю игрушек и обнимаю жену. – Тебе очень идет этот образ. Пожалуй больше, чем все остальные.

– А я думала, что «мечта дальнобойщика» в приоритете, – мягко смеется Олеся, нежно погладив меня по гладко выбритой в честь праздника щеке. Наклонив голову, я шепчу ей на ухо:

– «Мечту дальнобойщика» я уже поимел, а принцессу еще нет.

– Кравцов! Это вообще-то детский день рождения! – возмущенно шипит Олеся, порозовев от смущения, а сама просовывает руку под мой пиджак и игриво прогуливается пальцами по мышцам спины. – Я договорилась с мамой, она возьмет Настю на выходные погостить, – добавляет, понизив голос до шепота.

Ого, вот это я понимаю праздник души и тела. На такую щедрость я даже не рассчитывал. Хотя вру. Еще как рассчитывал, даже трёхдневный отпуск взял. Светлана Андреевна предупредила по большому секрету об их с Олесей планах. Повезло мне с тещей. Золотая женщина, понимающая, безотказная, всегда на подхвате и в Насте души не чает. На своих я так положиться не могу, из-за чего они жутко ревнуют. Но им полезно, больше будут ценить.

– Целые выходные? – расплываюсь в коварной улыбке, крепче сжимая пальцы на талии жены. – А принцесса ходить потом сможет? – цокнув языком, сочувственно качаю головой. – Эх, и не завидую я ей.

– Не переживай, Кравцов, принцесса запаслась всем необходимым и готова выдержать любую дистанцию, а не только основной и дополнительный забег, – опрометчиво заявляет Олеся.

– Смотри, малыш, тебя за язык никто не тянул, – предупреждаю я, вскользь касаясь губами ее губ, чувствуя, как шаловливые пальчики забираются под ремень моих брюк. Благо Леськины действия скрыты от посторонних глаз пиджаком, иначе у моей маман точно бы дым из ушей повалил. При всей любви к Насте, Олесю она по-прежнему подчёркнуто «терпит», но по крайней мере больше не лезет со своими советами и никаких других баб мне не сватает. На нашей второй, на этот раз классической свадьбе мама даже поздравительную речь толкнула и скупую слезу пустила. Не от умиления, конечно, а скорее оплакивая мою незавидную судьбу и рухнувшие надежды на первую сноху, с которой она до сих пор плотно общается, не забывая держать меня в курсе Майкиных дел. Дела у нее, к слову, постепенно налаживаются. Карьера идет в гору, женатый любовник, обещающий вот-вот развестись. И зная Майин характер и целеустремленность, хочет он того или нет, но она своего наверняка добьется. В любом случае, смена прицела с меня на другого мужчину уже говорит о значительном прогрессе, и я искренне желаю Майе обрести то, что сделает ее по-настоящему счастливой.

– Нас все ждут. Пойдем к столу? – положив ладони на мои плечи, Олеся вопросительно заглядывает мне в глаза. Ее немного шальная улыбка, горящие глаза и легкий румянец на щеках заставляют меня забыть о приглашенных гостях. Она светится так ярко, что затмевает солнце, и я не вижу никого, кроме нее.

Любовь слепа. Наверное, это выражение подходит к нам, как никакое другое, но даже вслепую, путем ошибок и расставаний, мы сумели найти друг друга, удержать и получить в награду то, о чем даже не мечтали. Наша непростая история строилась на череде встреч, каждая из которых заканчивалась по-разному, но так или иначе вела к новому столкновению. Неизменным оставалось только одно – мы пытались любить друг друга.

И у нас получилось.

Мы сумели заменить неточное понятие «почти», на «целиком, полностью и навсегда».

PS: Здесь очень хочется оставить стихотворение моей читательницы Елены:

Почти любовь

По чувствам лезвием играя

Из стали старого ножа,

От чувств взметнувшихся пылая,

Всё жили, дни во тьме круша.

И в оправдания не веря,

И в правоту грядущих лет,

Несли на сердце свое бремя,

Давая здравию обет.

"И жили счастливо и долго"

Откладывали на года.

В любви клялись они безмолвно,

На сердце раны нанося.

Так жизнь крутила их мечтами,

Потери, боль – большой букет.

Ошибок много совершали,

Себе же наносили вред.

Лишь череда лихих событий

Героям помогла понять:

В любви для верного развития

Сердце с душой надо отдать.

Чистосердечно признаваться

В деяниях, мыслях, да во всем.

И встать на место постараться

Того, ради кого живем.

Конец

Сноски

1

Имеется в виду песня Земфиры «Хочешь».

2

Эндорфин – «гармон счастья», химическое соединение, вырабатывающееся в нейронах головного мозга и обладающее способностью уменьшать боль и влиять на эмоциональное состояние.

3

Эльза – главная героиня компьютерного полнометражного анимационного фильма студии Disney «Холодное сердце».

Content

Алекс Д
Почти любовь

Пролог

Часть 1 Без страховки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 2 Невесомость

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Олеся

Кравцов

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 3. Свободное падение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Сноски