Алекс Д и Лана Мейер

24 часа

Пролог

Канун Рождества

Лэндон

Подняв воротник пальто, я торопливо спускаюсь по ступеням и направляюсь к центральным воротам клиники. Под подошвами хрустит пушистый снег вперемешку с цветными брызгами от разорвавшихся хлопушек. Кудрявые полоски серпантина свисают с перил, цепляются за зеркала и дворники припаркованных на территории больницы автомобилей.

Декабрьский по-праздничному трескучий мороз мгновенно перехватывает горло. В лицо ударяет порыв холодного ветра, покалывая щеки ледяными иглами. Рассвет наступит не раньше, чем через час, зимнее солнце не спешит просыпаться, но город давно не спит. Канун Рождества – особенное время, когда предчувствие волшебства буквально витает между домами, залетает в окна, звенит бубенцами и цокочет копытами пластмассовых оленей в красных шарфах.

Задержавшись на тротуаре, я вдыхаю полной грудью очищенный морозом воздух. Прищурившись от обилия мерцающих огней и гирлянд, смотрю на охваченных праздничной суетой улыбающихся прохожих. Они спешат к своим семьям по сверкающим иллюминацией улицам мимо наряженных елок, пританцовывающих Санта-Клаусов, сверкающих витрин и парочки нетрезвых эльфов, раздающих прохожим леденцы в красивых обертках. Паутины яркого света тянутся от здания к зданию, попутно обнимая замершие голые ветви деревьев, оживляя каждое подмигивающими огоньками и словно предлагая присоединиться к сказочному представлению.

Повинуясь внезапному импульсу, оглядываюсь на фасад клиники. Под вывеской с названием переливается гирлянда всеми оттенками голубого, состоящая из сотни покачивающихся на ветру искусственных снежинок, так похожих на настоящие, что отражая свет праздничных огней, щедро валятся с неба на мои волосы и плечи, забираются за воротник, превращаясь в крошечные капельки воды от соприкосновения с горячей кожей.

– Бейкер, подожди минуту, – услышав свое имя, фокусирую взгляд на приближающейся фигуре Джона Ресслера. Он быстро направляется ко мне, на ходу накидывая пуховик прямо поверх белого халата. Я инстинктивно иду навстречу к коллеге.

– Мы вроде попрощались, когда кофе пили, – напоминаю, когда между нами остается несколько шагов. – Что это? – нахмурившись, с недоумением смотрю на протянутую Джоном прямоугольную плоскую коробку, размером с ладонь и завернутую в глянцевую яркую бумагу с красно-белыми рисунками.

Держи, говорю, – раздраженно бросает Джон, пытаясь отдышаться после бодрой пробежки и не спеша прояснять свой странный жест. Мы, конечно, очень давно друзья, но подарки у нас дарить не принято. Угостить друг друга выпивкой в баре после дежурства – вот это другое дело.

– И с Рождеством я тебя, вроде, уже поздравил, – озадаченно смотрю на запыхавшегося приятеля, автоматически бросая неожиданный презент в карман пальто.

– Не-а, – отрицательно мотнув головой, лыбится Ресслер. – Не поздравил. Но подарок не от меня.

– Нет? – еще больше теряюсь я, припоминая, кто из медсестер и прочего младшего персонала не отметил меня своим вниманием и дарами в последнее перед отпуском дежурство.

– Разочарован? – хохочет Джон, явно пребывая в лучшем настроении, чем я, хотя это он должен был с сегодняшнего дня отправиться в запланированный отпуск. – Не парься, дружище. Пациентка твоя передала. Тёрлась у твоего кабинета. Очень расстроилась, что не успела поздравить лично.

– У меня, точнее теперь у тебя, их больше двадцати. Какая именно? – уточняю я, не веря, что Ресслер из-за такой ерунды бросился меня догонять.

– Имя вылетело, – Джон задумчиво морщит лоб. – Худенькая, маленькая, волосы под мальчика, глаза большие, грустные.

– Я не оперирую детей, Джон, – напоминаю с иронией. – И ты тоже. А большие и грустные глаза будут у меня, когда я попаду в снегопад и застряну на трассе, если не выеду прямо сейчас. Ты с каких пор такой сентиментальный стал?

– Не знаю, жалко стало. Рождество все-таки, а тут такая беда у малышки. Любимый доктор свалил, не попрощавшись. Она, как узнала про твой отпуск, чуть не расплакалась. Влюбилась, наверное.

– Ресслер, в нас каждая вторая пациентка женского пола влюбляется, вне зависимости от возраста, и вся любовь благополучно заканчивается сразу после выписки, – произношу, потирая озябшие ладони и мысленно прикидывая, успею ли я добраться до загородного дома до начала снегопада. Джон ухмыляется, понимая, что возразить ему нечего.

– В общем, я передал. Совесть моя чиста. Скоро утренний обход, скажу крохе, что ты очень обрадовался подарку, – подмигнув мне, Джон разворачивается, чтобы вернуться к своим прямым обязанностям. Внутри что-то неприятно натягивается. Пациентка, попадающая под описание Ресслера, у меня только одна.

– Подожди, – задерживаю Ресслера, взяв за локоть. – Диагноз помнишь? Ты всю ночь у меня истории болезни принимал.

– Диагноз помню, – повернувшись, кивает Джон. – Ротационный перелом позвоночника со смещением, – выдает тоном отличника. – Через пару дней буду ее готовить к выписке.

– Фигуристка, – вспоминаю я, непроизвольно бросая взгляд на искусственный каток, находящийся прямо за забором клиники. Его установили недавно, буквально пару дней назад, и по вечерам на нем не протолкнуться от посетителей на коньках.

«Доктор, вы можете попросить палатную медсестру, чтобы она не поднимала жалюзи?»

И эту просьбу во время утреннего обхода я тоже вспомнил, но причину понял только сейчас. Из окон ее палаты каток виден, как на ладони.

– Фигуристой ей точно не быть, – качнув головой, прогнозирует Ресслер. – Но ходить и вести полноценную жизнь сможет.

– Ладно, надо ехать, – протянув руку, пожимаю ладонь друга и выжимаю из себя заезженное: – Счастливого Рождества, Джон.

Через десять минут, задав навигатору координаты пункта назначения, я выворачиваю на шоссе. Автоматический женский голос сообщает, что дорога займет пятьдесят семь минут, предупреждая о заторе на центральной городской авеню. Решив не тратить время на пробку, меняю маршрут и погромче врубаю радио. Салон автомобиля наполняет меланхоличный голос Джорджа Майкла с неизменным рождественским хитом всех времен и народов:

«Last Christmas

I gave you my heart,

But the very next day you gave it away…»

Решив найти что-то пободрее, я переключаюсь на другую частоту и вновь попадаю на эту же композицию. Раздраженно выругавшись, ищу дальше.

«На Рождественскую ночь метеорологи обещают жителям Чикаго сильную метель с ураганными порывами ветра, самый эпицентр которой придется на пригород, предостерегает всех, кто планирует поездку на автомобиле, быть осторожнее на дороге, но, а мы продолжаем согреваться малоизвестными фактами на зимнюю тему», – жизнерадостным голосом вещает диктор третьей по счету радиостанции. Неужели хоть что-то, не содержащее словосочетание «Last Christmas». Радиоведущий продолжает болтать, снегопад усиливается, ветер бросает в лобовое стекло горсти белой пыли, а оставшиеся километры, вопреки ужасной видимости и обледеневшему покрытию дорожного полотна, медленно, но верно сокращаются.

– Через один километр поверните направо, – оживает навигатор.

«И теперь мы с вами поговорим о фантастическом примере самоорганизации материи из простого в сложное, – перебивает механического собеседника неугомонный ведущий. – И речь пойдет… Вы никогда не угадаете. Конечно же, о снежинках.

Сбросив скорость, я резко выворачиваю руль, едва не пропустив поворот, в который один хрен не вписываюсь. Все происходит мгновенно и в тоже время, словно застывает во времени. Автомобиль заносит, несмотря на тщетные попытки удержать управление. Но я не чувствую паники, не вижу вспышкой пролетающую жизнь перед глазами. Ни зашкаливающего пульса, ни сбивающегося ритма сердца. Абсолютное ничего. Я словно отстранённый наблюдатель, а не тот парень за рулем неуправляемого автомобиля, несущегося по дороге. Трасса напоминает гребаный каток, на котором тяжеленный внедорожник кружит, словно изящная фигуристка в танце. У него, а точнее у меня, практически нет шансов. Чудес не бывает, но в Рождество так хочется в них верить.

«Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок? Невероятная цифра. Трудно представить всех этих несчастных», – продолжает болтать радиоведущий.

Под визг тормозов и скрип шипованных шин, скользящих на ледяной дороге, глянцево-черный монстр на скорости влетает мордой в сугроб на обочине, из которого торчит дорожный знак.

«А о том, что в Японии находится единственный в мире музей снежинок, названный именем ученого, считающий, что снежинки – это письма с небес, вы тоже наверняка не слышали?»

– Вы ушли с маршрута, – бездушно оповещает навигатор и замолкает.

«Как вам такой факт: в одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?»

Часть 1

Снежные пленники

Глава 1

2012 г. Канун Рождества

Снежинка

– Новый год. Новая жизнь, – с воодушевлением повторяю успокаивающую мантру, на максимум врубая в машине новогоднюю музыку. Фрэнк Синатра отлично гармонизирует и умиротворяет нервную систему во время вождения. Особенно, когда из-за снежной и бурной метели в этой Богом забытой глуши, я рискую вновь повторить самый жуткий кошмар наяву, что неумолимо преследует меня всю жизнь.

– Вот черт, ну и погода здесь, – вновь возмущаюсь я. Прищурив веки, отчаянно пытаясь разглядеть дорогу перед собой. Все тщетно: моему взору открывается лишь засвеченный лес и ослепляющие снежинки, стремительно влетающие прямо в лобовое стекло, словно микрокометы.

Если бы я знала, что дорога будет такой опасной, я бы ни за что не покинула город. Но мне настолько хотелось свалить подальше от тесной квартиры, раздувающей ощущение острого одиночества до размеров галактики, что я, не задумываясь, пошла на этот опрометчивый риск. Дорога до дома у озера стала тем еще квестом, но до заветного места осталось не более часа. Остается только надеяться, что я доберусь до него без приключений и роковых последствий, которыми грозит образовавшийся каток на дороге.

И стоит мне только подумать о «роковых последствиях» …

Чертов панический приступ, как всегда, накрывает внезапно. Страх с ноги выбивает дверь в мою душу, берет за глотку, сковывает грудную клетку ледяными щупальцами.

Уже хорошо мне знакомый припадок неконтролируемого ужаса душит, сжимает опустевшие легкие. Гортань и горло в тисках, поперек шеи стоит снежный жар. Фантомные ощущение настолько мощные, что, кажется, я могу умереть от удушья или сердечного приступа куда быстрее, чем родители, покинувшие этот мир из-за страшной аварии.

Одиннадцать лет назад вместе с ними могла погибнуть и я, но мне повезло больше.

Ноги немеют, ладони хаотично скользят по рулю, я уже не разбираю слов рождественской песни. Перед внутренним взором калейдоскопом картин пробегает ужасающее воспоминание: сумерки сгущаются над этой же дорогой. Мы с мамой и папой веселимся, горланим новогодние песни во весь голос, и смеемся до колик в животе…пока не случается глухой удар, за которым следует скрип тормозов. Наша «семейная песня» заканчивается двумя могильными плитами и безвозвратной потерей мечты всей моей жизни.

До аварии я планировала стать олимпийской чемпионкой по фигурному катанию, а вышло так, что стала…чемпионкой по самому быстрому восстановлению в реабилитационной клинике, где целый год заново училась ходить.

Погружаясь в раскадрированные воспоминания, я все больше обливаюсь холодным потом. Внезапный телефонный звонок добавляет масла в огонь внутренних мучений: ненавижу отвечать на них, находясь за рулем. Но вдруг там что-то строчное?

Тянусь к смартфону на соседнем сидении, беспрерывно глядя на дорогу. Барабанные перепонки разрывает резкий и сокрушительный сигнал, издаваемый фурой, пролетающей мимо. Громадная махина появилась из ниоткуда! Не могу осудить водителя за отрезвляющий сигнал, сейчас не права я. Очевидно, я немного сместилась на встречную полосу в попытке ответить на чертов звонок…

Все происходит так быстро. Как и в прошлый раз, одиннадцать лет назад. Мне отлично известно – чтобы потерять все, достаточно сотых долей секунды.

Когда машину разворачивает на ледяной дороге на триста шестьдесят градусов, я уже не дышу. Не могу и кричать, из-за давления в легких. Мое сердце замирает, или выпрыгивает из груди – я не понимаю, не осознаю происходящего. Все слишком быстро, считанные мгновения разделяют меня с необратимой явью.

Крепко держусь за руль, пытаясь вспомнить, каким образом нужно правильно вывернуть колеса. Но уже поздно. Любой осознанный человек будет думать об этом до того, как потянется за телефоном в ответственный и опасный момент. Что ж, это могли бы быть съемки отличной социальной рекламы, но, к сожалению – все взаправду. Скрип тормозов вселяет меня в ужас, кажется, что весь мир сейчас дрожит и вибрирует вместе со мной. Рушится, распадается на сотни осколков реальности.

За мгновение, мир окрашивается в черный, а потом – в ослепительно-белый свет.

Мощный удар, отдающий острой болью в спину. Мое лицо расплющивает на подушке безопасности. Уверена, что сломала нос, но если я чувствую боль – это хорошо, правда? Стреляющая агония парализует и голову за секунду до того, как я отключаюсь.

Самое страшное – меня никто не спасет. Дом находится в пятнадцати минутах от ближайшего населенного пункта. Но и там, в канун Рождества, все попрятались по своим семейным убежищам. Никому нет дела до одинокой идиотки, которая ни черта не учится на своих ошибках. Проехавшая фура была единственным транспортом, что встретился мне на пути. Поэтому, сомневаюсь, что кто-либо оперативно вызовет для меня помощь…

Не знаю, сколько проходит времени. Может быть, минута. А может, целая вечность. Удивительно, что я еще способна связно мыслить. И даже дышать. Осознание, что я жива, приходит довольно быстро.

Удивительно – мне казалось, меня нехило развернуло на дороге. А по итогу, по ощущениям нет даже малейшего сотрясения. Разлепив веки, что зажмурила от испуга, я замечаю, что по счастливому стечению обстоятельств влетела в огромный сугроб на обочине. Кажется, мне снова повезло, а боль – лишь следствие напряжение и спазма в суставах и мышцах. Вмятина на бампере – лучший исход у сальто, что я провернула на этой безлюдной дороге. Не знаю, за что меня любит Вселенная, но давно заметила, что вечно выхожу сухой из воды. Не сомневаюсь, что родители незримо присутствуют рядом со мной каждый день и выручают в подобных случаях.

– Господи, спасибо, – вымученно хныкаю я, сложив руки вместе и подняв взгляд на затянутое жемчужными облаками, небо. – Клянусь, больше никаких телефонов, пока я в машине! Обещаю, – не знаю, в какой раз даю это слово, но в канун Рождества лучше говорить миру правду и только правду.

– Жизнь ничему тебя не учит, Адалин, – стремительно вырубив смартфон, швыряю его в бардачок.

Очевидно, мои клятвы и обещания мгновенно почистили карму – после страстного поцелуя с сугробом, дорога стала намного лучше. Кошмарная метель угомонилась до умеренного снегопада.

Чем ближе я приближаюсь к дому, где в последний раз видела своих родителей живыми и здоровыми, тем больше проясняется небо. Наконец, резко торможу у пункта назначения, и тяжело выдохнув, пялюсь на здание, где похоронены мои детские мечты, любимые люди и единственная цель в жизни, которая у меня когда-либо была.

Закрыв за собой дверь авто, непроизвольно щурюсь от яркого солнца, что соизволило выглянуть именно в тот момент, когда непростая дорога до южной части Иллинойса была позади.

Странное чувство. Кажется, что я закрыла дверь этого дома еще вчера, но это «вчера» было одиннадцать лет назад. Здесь ничего не изменилось с того момента, даже солнечные лучи падают на сугробы, ограничивающие подъездную дорожку к дому, под таким же углом, превращая их в мягкие валуны, покрытые алмазной крошкой.

Нерешительно преодолевая расстояние между машиной и домом, где осталась большая часть настоящей меня, постепенно перестаю дышать.

Черт. Он абсолютно такой же, каким я его помню: двухэтажный коттедж голубого цвета с панорамными окнами на фасадной стороне и прозрачной входной дверью. Разбежавшись, я кидаюсь вперед, ощущая, как тяжелые ботинки утопают в небольших сугробах. Уверена, территорию перед ним расчистили арендаторы накануне метели. Специально к моему приезду, иначе бы половину первого этажа давно замело. Действительно – даже снегоуборочную машину в гараж не убрали.

Придерживаясь за медное ограждение входной лестницы, бросаю взгляд на припорошенную снегом террасу. Когда мне было четырнадцать, мы с мамой представляли, как снимем этот домик на летние каникулы и будем устраивать здесь ранние завтраки с пышными вафлями и кленовым сиропом. Она всегда говорила: «Летом ты уже будешь настоящей чемпионкой, и сможешь, наконец, расслабиться и позволить себе мою выпечку». В разгар спортивного сезона я питалась исключительно растительной пищей, и боялась даже смотреть в сторону маминых шедевров. Мой тренер отчитывал меня за каждый набранный грамм. Я и сама прекрасно знала, насколько тяжело даются прыжки на тренировке с утра после плотного ужина.

Эти проблемы остались в далеком прошлом, как и моя несостоявшаяся карьера великой фигуристки. Мне быстро нашли замену, несмотря на то, что мистер Хемптон не раз повторял мне, что таких, как я – больше нет.

Прежде чем войти в дом и раскидать там свои шмотки, второпях прихваченные с собой на всю следующую неделю, я набираю Джастину – именно он разрывал мой телефон навязчивыми звонками, что чуть было не стало причиной аварии.

– Адалин, ты взяла. Послушай… – слышу его взволнованный голос почти сразу, как попадаю на линию.

– Ничего не хочу слушать. Не смей мне звонить больше. Ни-ко-гда! – превращаясь в злобную фурию, рычу я и демонстративно бросаю трубку. Для надежности, кидаю бывшего в черный список. Я должна была давно это сделать…но, как и все женщины, я до последнего верю в чудо. Рождественское, черт подери. Но, скорее время повернется вспять, и я таки стану золотым призером олимпиады, чем Джастин перестанет быть лживым олухом.

Больше всего на свете я сейчас хочу просто побыть одна.

Завернуться в кокон, скрыться в незыблемой крепости одиночества.

Это мое пристанище, спасение и одновременно – проклятье.

По крайней мере, я самодостаточна и могу спокойно послать мужчину, который в очередной раз предал меня и облажался. Мне не нужен «спасатель», как многим женщинам в современном обществе. Я сама могу себя спасти.

Внутри коттеджа тоже мало что изменилось. Своим минималистичным интерьером он напоминал мне домик из скандинавской рождественской сказки. От каждого предмета здесь веет теплом и уютом: заглядевшись на красные лепестки пуансетии, что украшают зеркальный столик у входа, я буквально чувствую, как по венам начинает бурлить новогоднее настроение. Омела над ближайшим камином добавляет этому месту еще больше магии – сегодня вечером я зажгу его, завернусь в плед и сделаю себе какао. Конечно, налью его в самую большую кружку, которую только найду в доме и подчищу запасы конфет и маршмеллоу, пересматривая все части «Гарри Поттера». Так выглядит мое идеальное Рождество наедине с собой.

Кидаю свои ботинки в сторону, замечая странную вещь – в доме разбросано куда больше хозяйских вещей, чем в прошлый раз. Они висят в коридоре и раздражают взгляд. Наверное, теперь владельцы живут здесь постоянно, и решили покинуть свое сказочное пристанище только на праздники.

Кстати, на фотографиях в интернете я видела шикарную украшенную елку, что ожидает меня в главном зале. Предвкушая апогей праздничного настроения, направляюсь в гостиную. Мое мурлыкание себе под нос прерывается истошным волчьим воем, что внезапно пронзает все органы чувств и пробирает до дрожи. Мне остается лишь замереть на месте, цепенея от ужаса.

Первородный страх рождает в затылке знакомое чувство холодного онемения, но он тут же исчезает, когда я взглядом нахожу виновника горького звериного плача.

Им оказывается огромный голубоглазый хаски, смотрящий на меня, как на единственный источник еды в этом доме. О нет. Я на это не подписывалась. Агент по аренде ничего не говорила про пса! Это шутка? Волчонок, конечно, очаровательный, но не слишком ли большая ответственность для приехавшего расслабиться гостя?!

– Давай договоримся: ты не трогаешь меня, а я тебя, – предлагая сделку, отступаю на два шага назад, с опаской глядя на оскалившегося зверя. Попутно набираю номер своего агента по аренде недвижимости – миссис Спаркл, но она решительно игнорирует меня, оставляя наедине с огромным, неуправляемым псом, издающим скулящие и воющие звуки.

Внезапно, нарушитель моего спокойствия и одиночества, резко кидается в рандомную сторону, и я инстинктивно следую за ним. Как человек, искренне верящий в то, что животные обладают душой, интеллектом и разумом, я не сомневаюсь в том, что пес хочет что-то сказать мне. Возможно, он бежит на кухню и намеревается выклянчить у меня рождественский ужин из этих вонючих сухих шариков. Едва ли не задохнувшись, я, наконец, торможу возле гардеробной, вспоминая как именно туда папа прятал костюм Санты.

Сдвинув брови к переносице, внимательно смотрю за серо-белым комочком мха и проблем. Слышала, хаски требуют к себе особого отношения и тщательного ухода.

– Что ты там ищешь, Балто? – не задумываясь, нарекаю его волчьим именем из старого мультика. Незваный гость усердно роется в одном из пластиковых ящиков. Уже через минуту, пес выходит из гардеробной и держит в зубах предмет, который одним своим видом растворяет почву, фундамент и ламинат под моими ногами. Я будто падаю вниз, ощущая, как ребра давят на легкие.

Нет. Не может быть.

Невероятно. Они не могли пролежать здесь одиннадцать лет.

Но у меня нет никаких сомнений в том, что это мои коньки.

Я забыла их здесь одиннадцать лет назад, и думала, что они давно сгнили в земле на ближайшей свалке. Пожелтевшие белые «крылья» вызывают во мне набор противоречивых и безмерно щемящих чувств в груди.

Кто сохранил их? И зачем? Балто, возможно почуял мой запах, идентифицировал его уже со знакомым ему, и решил немедленно без слов объявить мне об этом. На языке животных, это что-то вроде рукопожатия, что означает: «Я тебя знаю».

Ладно. Это все-таки канун Рождества. Чудеса случаются…еще большим волшебством оказывается тот факт, что коньки приходятся мне почти впору. В подростковом возрасте я достигла максимума своего роста и веса, как и размера ноги. К сожалению, эта особенность отразилась и на объеме груди. Быть вечной «дюймовочкой» – плюс для фигуристки, но минус для девушки, которая уже давно далека от спортивной жизни. Мне двадцать пять лет, а алкоголь мне с неохотой продают даже после демонстрации паспорта.

– Ты издеваешься, Балто? Как же ты нашел их? Откуда ты здесь? Неужели хозяева оставили тебя без присмотра, малыш? – окончательно растерявшись, я сажусь на корточки. Балто бросает передо мной коньки и, взвыв на высоких нотах, убегает, исчезая из виду.

– Эй, ты куда? – кричу псу вслед я, всерьез думая, что он мне привиделся.

Провожу пальцем по шероховатым шнуркам. Потертостям, оставшимся после изнурительных тренировок, многократных падений. По лезвию и резцу, с которых начинались сложнейшие и самые невероятные прыжки в моей жизни.

Я не должна плакать. Это неправильно. Но я рыдаю, как мой новый друг хаски, черт подери.

Вою в голос, но ни одна живая душа меня здесь не услышит. Решение действовать приходит спонтанно. Я только попробую…ничего страшного не случится.

Зажав в руках коньки, я решительно встаю с пола и выхожу из дома через задний двор, стремительно направляясь к озеру. Оно никуда не исчезло, и за одиннадцать лет, кажется, стало еще больше и загадочнее. Именно озеро делает коттедж, расположенный прямо на его берегу, особенным. Удивительно, что он сдавался за такие гроши, что даже я смогла себе его позволить!

Ледяная гладь манит к себе сильнейшим магнитом, красота замерзшей воды ослепляет. Она выглядит как портал в другой мир, Вселенную. Или как взлетная площадка для фигуриста.

И вот уже ноги сами ускоряются, заставляя меня буквально подлететь к кромке катка. Осмотревшись по сторонам, я замечаю подсветку на нескольких соснах – если я прокатаюсь здесь до самых сумерек, я смогу увидеть ее во всем своем великолепии и опоздать на первую часть волшебной саги.

Плевать.

Рождественские огни не способны заворожить меня так, как идеально гладкая поверхность льда.

Даже удивительно, насколько зашлифованным он выглядит. Создается впечатление, будто по нему только что проехались специальной разглаживающей машинкой.

Пребывая в странной и бессознательной эйфории, я обуваю коньки, и вот уже правая нога неуверенно ступает на привлекательную и манящую безупречным блеском поверхность. За ней, незамедлительно следует левая. Базовые шаги я вспоминаю автоматически, будто не было этих одиннадцати лет без тренировок и соревнований. Губы сами раздвигаются в настолько безумной улыбке, что у меня начинают болеть щеки и скулы. Я не могу поверить в реальность происходящего и просто отдаюсь порыву, погромче включая в своих наушниках трек Дункана Лоуренса – Arcade.

Я – невесома, легка, воздушна. Как падающая снежинка.

Именно эти чувства дарят первые б шаги и незатейливое вращение на месте. Полностью растворив свое сердце в мелодии, я начинаю танцевать, взмывая руки к небу. Они всегда помогали мне справляться с самыми сложными приемами и никогда не подводили своей силой.

Я легкая, плавная, гибкая…красивая, невероятная. Принцесса льда, как называла меня мама. И в то же время сильная, волевая, упругая, сосредоточенная, растворившаяся в своих ощущениях.

Свободный полет, сопровождаемый теснотой груди. Абсолютное счастье, то дурманит разум и вызывает внутри бурю волнения. Лезвия коньков скользят по льду с хорошо знакомым звуком, из-за которого я вот-вот испытаю оргазм прямо здесь и сейчас. И вот…дух захватывает с утроенной силой, я вращаюсь на месте и пускаюсь вперед, намереваясь хорошенько разогнаться для простого прыжка.

Двойной аксель дается мне так легко, словно в последний раз я делала его одиннадцать минут, а не лет назад. Я сама не верю в то, что тело, вопреки словам врачей и моим собственным опасениям, движется так легко и плавно. Слезы счастья градом стекают к губам…

Очередное вращение с поднятой над головой ногой. Растяжка при мне, хоть и не такая, как прежде. У меня нет слов, лишь внутренний визг, напоминающий мне радостный вой нового знакомого Балто. Я вновь разгоняюсь, под стать кульминационным нотам любимого трека…и снова, любимая невесомость, абсолютный полет. Тот самый лутц, который я должна была продемонстрировать всему миру на олимпийских играх остается позади.

Я это сделала. Прыгнула! И не упала! Я снова могу кататься? Или любое падение может стать роковым для моего позвоночника, который буквально собрали заново?

Сомнения рождают внутри неуверенность, зажатость, как раз в тот момент, когда я вновь захожу на тройное сальто. Я даже не понимаю, что падаю. Не улавливаю это мгновение, потому что не чувствую болезненного удара. Скорее – пронзающий до нутра холод и ледяные иглы, вонзившиеся в каждую пору на коже. Еще через пару секунд, я понимаю, что вдыхаю не воздух и адски холодную воду, а все мое тело стремительно идет ко дну. Треснувший лед, под который я так феерично упала, будто сходится прямо надо мной, запирая меня в жидком морозильнике.

Мне отлично известно – чтобы потерять все, достаточно сотых долей секунды.

Паника овладевает всем моим существом, каждой клеточкой. Я слишком поздно понимаю, что я не кошка – девяти жизней в запасе у меня нет. А даже если когда-то их было две, то одну я уже «потратила». На этот раз спасения ждать неоткуда. Даже Балто не способен взять меня за шкирку и вытащить из воды. Все глубже уходя вниз, отчаянно задыхаясь, я представляю лица родителей. И в тот самый момент, когда мне кажется, что я готова пойти к ним и протянуть свои руки, я чувствую на себе хватку других – сильных, мощных, уверенных. Не иначе как лесной викинг проходил мимо и увидел рискованную и глупую девчонку, вытворяющую «па» на диком льду?

В конце концов, мое сознание отключается, но ощущение незыблемой силы, что оборачивает меня своим невероятным теплом и мощью, никуда не исчезает. Как и мужчина, что их излучает.

А вот это уже проблема.

* * *

– Ты кто? Как попал в дом? И какого черта, ты меня лапаешь?! – срываюсь на крик, как только прихожу в себя и понимаю, что незнакомец наглым образом пытается стянуть с меня леггинсы.

Не говоря уже о свитере, что уже скомкан на полу бесформенной тряпкой. Сомнений быть не может: я попала в лапы насильника.

А какому еще безумцу придет в голову спасать девушку, упавшую под лед? Это чистой воды самоубийство. Только двинутому извращенцу, для которого свежая «добыча» куда важнее собственной жизни.

Взгляд, наконец, начинает вновь фокусироваться на окружающих предметах. И на мужчине, что нарушил мой покой, одиночество и издает странные рычащие звуки непонятного происхождения. Пока я вижу лишь его загар и макушку, по которой могу судить о том, что у него темно-русые и короткие волосы.

– Угомонись, сумасшедшая, – словно сквозь слой ваты, доносится до меня грубоватый и глубокий голос. – Еще раз лягнешь, я верну тебя обратно в ту дыру, откуда вытащил, – хладнокровно чеканит маньяк.

К слову, у него чертовски приятный баритон – и это, кстати, очень даже отличительная черта всех психов и извращенцев.

Ладно. Вдох выдох. Я обязана прийти в себя и понять, что происходит.

– Тогда перестань раздевать меня! – хнычу я, прекрасно понимая, что мужчина уже успел заценить мои красные рождественские стринги. Впервые со мной такое – обычно, я придерживаюсь банального правила «пяти свиданий». Выходит, даже мои немногочисленные любовники так быстро не раздевали меня.

– Пустоголовая дура, – с еще большим остервенением свирепствует взбалмошный викинг.

За оскорбление он мне заплатит. К слову, я до сих пор не вижу его, без устали лягая маньяка ногами, толкаясь ими в твердую грудь.

– Ты хочешь получить воспаление легких? Прекрасно. Вперед! Я тебя больше не трогаю. Ты мне на хрен не сдалась. И проваливай из моего дома, – а теперь в его голосе слышится явное раздражение, откровенная ненависть и нескрываемая угроза.

Я резко перестаю дрыгать ногами, и слегка раздвинув их, пытаюсь разглядеть человека, который возомнил себя хозяином этого дома. Между прочим, на ближайшую неделю я являюсь владелицей этого коттеджа.

Наши взгляды встречаются. О нет. Хуже уже быть не может. Извращенец оказывается обладателем самых манящих, глубоких и пронзительных глаз. Создается впечатление, что они имеют иссиня-черный цвет. В купе с густыми бровями и мужественными чертами лица – это как долбанный выстрел в упор.

Непроизвольно мой взгляд скользит ниже. Длинных волос и бороды у него нет, но телом – он точно викинг. Даже закрадываются сомнения: возможно, он не самоубийца, не псих и не маньяк. Обладая такими мышцами, он явно знал на что шел и без труда вынес меня из холодного озера.

– Отличная поза, детка. Но меня не интересует твое предложение, – стебется ублюдок. Покрываюсь мурашками от стыда и негодования. Ощущая, как кровь мгновенно приливает к щекам, я осознаю, насколько развратную позу перед ним заняла, оставшись в одном нижнем белье. Быстро сдвигаю колени. – Ты мне не по размеру.

Еще бы, размерчик точно не для его. Я настолько маленькая рядом с этим викингом, что не сомневаюсь – насильник раздавил бы меня куда раньше, чем успел бы осуществить задуманное.

Мне трудно даже представить, сколько весит эта рельефная груда мышц. И почему я так акцентирую на них внимание? Все просто: мужчина без футболки и, кажется, даже не думает ее надевать. Кожа его покрыта свежими царапинами, в углублениях ключиц скопились капли воды …

– Боже, – только и могу произнести я, нащупывая на диване шерстяной плед. Быстро укрываюсь им, и отдаляюсь от викинга настолько далеко, насколько могу, забиваясь в безопасный уголок софы. – Ты, правда, прыгнул за мной в воду? Но…почему? И что ты здесь делаешь? Не верю, что просто проходил мимо этой глуши. Ты пришел за собакой?

– Собака живет здесь, как и я, – вставая, бросает викинг. Бросает через плечо снисходительный взгляд.

– Мать твою. Я говорил ей, что дом не сдается на праздники, – выругавшись, он скрещивает руки на широкой груди. – Я предлагаю тебе выметаться отсюда, как только согреешься, – хамит викинг, пока я наблюдаю за тем, как он разводит огонь в камине. Через пару минут молчания, меня обдает волнами жара. Не уверена, виновато ли в этом пламя или созерцание его мощной спины.

Он красавчик. Мне и в этом везет – даже извращенцы попадаются чертовски горячими. Настолько, что может не так уж и плохо, что я надела свои кружевные стринги сегодня?

Боже, о чем я думаю? Какие стринги? Я чуть было не умерла!!! И нет никаких гарантий, что доживу до утра рядом с этим странным типом.

– Уйти? И куда же мне идти? На улице метель, – бросаю растерянный взгляд в окно, за которым вновь поднялась вьюга, к которой теперь еще и добавились сумерки. – И я заплатила недельную аренду, – встаю в позу я, и соскакиваю с дивана. Хочу упереть руки в бока, но вовремя хватаюсь за спадающий плед.

– А меня это не волнует, детка. Катись куда хочешь, до ближайшей деревни всего двадцать минут. Как-нибудь доберешься. Хотя, судя по твоему псевдо-балету на льду, жизнь не так уж тебе дорога. Снимешь отель. Этот дом не сдается и принадлежит мне. Мне не нужна компания на Рождество, ясно?

Не знаю, как можно уместить столько оскорблений всего в паре фраз, но незнакомцу блестяще это удалось.

Он видел, как я каталась? Видел меня с самого начала и даже не сказал, что он здесь? Наблюдал за мной исподтишка?

Это какая-то ошибка. Очевидно, дом просто сдали сразу двум людям…он не может здесь жить, ведь агент уверяла меня в том, что я снимаю целый дом, а не комнату.

– Давай выдохнем и во всем разберемся, – наконец, я начинаю здраво мыслить и понимаю, что я не в том положении, чтобы продолжать конфликт. – Позвоним миссис Спаркл прямо сейчас, идет?

– Спаркл? Именно она занимается моим домом, когда изредка сдаю его. Но не сейчас.

– Я не понимаю, почему должна уходить, когда отдала ей свои кровные. У меня трудности с деньгами и уже очень темно, – пытаюсь выдавить из себя нечто примирительное, но разъяренный викинг упорно набирает этой наглой женщине.

– И переоденься немедленно! – отдает неоспоримый приказ, швыряя в меня халат. Ловлю черный махровый кусок ткани, на котором серебристыми нитями значится «Лэндон».

– Не собираюсь переодеваться при тебе. Выйди из комнаты.

– Выйди сама, не беси меня, – рычит в ответ этот наглый, бесцеремонный, невоспитанный хам.

– Я не отойду от камина, я жутко замерзла!

– Переодевайся немедленно. Чего я там не видел? – Лэндон резко отворачивается.

Я тоже поворачиваюсь к наглецу спиной и с облегчением избавляюсь от влажного и холодного бюстгальтера.

– И свалилась же ты на мою голову, – сокрушается Викинг, пока я переодеваюсь в мужской халат. – Интересное тату, Снежинка, – с насмешливой издевкой комментирует засранец.

Кто бы сомневался, что этот неандерталец не будет подглядывать. Вспыхнув до корней волос, я запахиваю на груди полы халата и возмущенно оглядываюсь, награждая грубияна презрительным взором.

В следующую секунду весь свет в доме резко гаснет, а смартфон, что он давно перевела на громкую связь, издает автоматическое сообщение: «Набранный вами номер временно недоступен». Бросая взгляд на экран своего телефона, я с ужасом понимаю, что пропал не только свет, но и мобильная сеть, вместе с интернетом.

«Идеальное Рождество» – ничего не скажешь. Я заперта в полной темноте, с грубым и злым мужчиной, которого знать не знаю. Он настолько мне неприятен, что даже благодарить его за чертово спасение не собираюсь.

Мне не нужен спасатель. Я сама могу себя спасти…и именно этой фразой я собираюсь наградить викинга, но он чертовски пугает меня, когда с яростным рыком бросает свой дорогущий смартфон в стену.

Викинг

От удара мобильник разваливается на две части. Идиот! Вряд ли сломанный гаджет хоть как-то поможет в этой дерьмовой ситуации. Во внезапно воцарившейся тишине, я слышу свое грохочущее дыхание и испуганный писк рождественского «подарка», свалившегося под мою елку, а точнее провалившегося под лед.

Если бы в кругу моих знакомых водились шутники, я принял бы происходящее за розыгрыш, но это исключено. С Рождеством у меня связано как минимум два отстойных жизненных эпизода, и это не безызвестные факты моей биографии. А в свете последних событий только отчаянный камикадзе решился бы «развлечь» меня, подсунув в мой дом «снегурочку».

Не знаю, кого благодарить за этот сомнительный сюрприз на тощих ножках с татуировкой снежинки на пояснице. Точнее, догадываюсь, но доберусь или дозвонюсь до виновницы не раньше завтрашнего утра. Судя по завываниям пурги за окном, нет ни малейшего шанса выбраться из этой глуши до рассвета. Еще и электрические провода оборвало. Для полного счастья! Каждый снегопад – одно и то же.

– Долбанный пи*дец творится, – хрипло выдыхаю я, взлохматив волосы и наклоняясь за обломками телефона. Смартфон точно отслужил свое. И года не прослужил. – Я урою Лиззи. Лично откручу ее алчную сучью голову.

– Кто эта Лиззи? – тихий перепуганный голосочек, вынуждает меня вглядеться в очертания свалившейся мне на голову пигалицы.

Гребаные черти, темно, как в аду. Единственный источник света – огонь в камине, но его света недостаточно, чтобы разогнать сгустившиеся тени. Она с опаской ступает ближе к очагу, протягивая бледные маленькие ладони.

– Ты не знаешь, как зовут твоего риелтора? – немного остыв, обращаюсь к утонувшей в моем халате девчонке. Она жмется поближе к теплу и продолжает дрожать. Не факт, что только от холода.

– Миссис Спаркл, – не с первого раза выговаривает Снежинка.

Назвал бы Снежной королевой, но для этого прозвища крошка не доросла. Сколько в ней, полтора метра?

– Лиззи Спаркл, – дополняю я ее неточные данные. – Она присматривает за домом в мое отсутствие и сдает его…тоже в мое отсутствие.

– Произошла какая-то ошибка…

– Очень проницательное замечание, Снежинка, – ухмыляюсь я. – Ты просто бьешь рекорды по решению логических задач.

– Ты всегда такой мудак? Или это рождественское помутнение?

– А ты всегда такая смелая или мозги забыла на дне озера?

– Ты… ты!!!

– Ну, давай, вывали на меня всю свою бабскую дурь.

– Пошел ты!

– Охереть, ты оригинальна. Закатала в асфальт. Я поражён, – издеваюсь, скрестив руки на груди. – Убит наповал. Срочно вызывай реанимацию.

– С тобой невозможно разговаривать, – Девчонка возмущенно фыркает, задирая нос.

– И я о том же. Тебе пора заткнуться.

Она ничего не отвечает, но пронзающий негодованием взгляд ощущается на физическом уровне. Ага, страшно. Убей меня презрением. Напугала ежа голой жопой.

Молчание затягивается, напряжение нарастает, искрится, между нами, электрическими разрядами. Отблески от потрескивающего пламени высвечивают упрямо поджатые полные губы.

Надо признать, что рот у малышки, что надо. Большой, чувственный, и если бы не выдавал слишком много слов в минуту – смело претендовал бы на твердую десятку по шкале сексуальности. Глаза тоже крупные, выразительные. Цвет рассмотреть не успел, но не больно-то и хотелось. Вздорные пигалицы с суицидальными наклонностями – не мой формат женщин. Полоумная, если бы не заметил случайно ее вещи, раскиданные в доме, и не прошел по чужим следам к озеру, лежала бы она сейчас заледеневшей сосулькой на дне.

– Я не видела твою машину, когда подъехала, – с подозрением произносит Снежинка, нарушая тяжелую тишину. Она все еще сомневается, что это ее присутствие – ошибка. А я у себя дома.

– Потому что моей машины здесь нет. Я оставил автомобиль в деревне.

– До деревни не меньше часа пешком.

– А сноубайк на что? – дернув плечом, ухмыляюсь я.

Ближайшую часть трассы в это время постоянно заносит и есть риск застрять в доме надолго. Поэтому снегоход с мощным мотором и гусеничной платформой – единственный надёжный транспорт, на котором можно выбраться отсюда даже после снежной бури. И нет, я не собираюсь давать скидку, на то, что крошка не могла этого знать, отправившись за город в самое снежное время года на своей почти игрушечной машинке.

– Сноубайк я тоже не заметила, – качает головой недоверчивая гостья. Подняв руки, она скручивает в пучок подсохшую копну волос.

– Потому что он в гараже, – отвечаю, тяжело вздохнув, раз пятисотый за последние полчаса.

Развернувшись, прохожу к огромному старому деревянному шкафу с резными створками. Практически подпирающий потолок, немного покосившийся набок, но гордо несущий на свои плечах плотный налет вековой пыли. Ему столько же лет, сколько самому дому. Можно смело назвать уродливого гиганта антикварным семейным наследием. Он уже стоял здесь, когда я только учился ходить, а мой отец рассказывал, что прятался в шкафу от старшего брата, когда был ребёнком.

– Но ты же слышал, как я подъехала? Почему не вышел? Затаился и наблюдал? – засыпает меня вопросами говорливая малышка. Она, случаем, не блондинка? Как-то упустил из внимания этот момент, пока занимался ее спасением.

– Ты меня раскусила, детка. Я – серийный маньяк. Сдаю дом тощим малявкам, не способным оказать физическое сопротивление, прячусь в кустах, дожидаясь, когда они пойдут топиться, а потом жестоко нападаю, вытаскивая, безвольных и обмороженных, из проруби, – выдаю циничный монолог.

– Ни один маньяк не признается в том, что он маньяк. Так что напугать меня у тебя не вышло.

– Я еще не начинал пытаться, – усмехаюсь в ответ. – Не стоит меня провоцировать.

Потрескавшиеся лакированные дверцы скрипят, когда я проворачиваю искривленный ржавый ключик, застрявший в личине. В нос ударяет запах отсыревшего табака и истлевших от времени медицинских книг и журналов. В груди привычно щемит, дышать становится тяжело. Нет страшнее призраков, чем те, что родом из детства. Я много лет сюда не заглядывал. Со дня похорон отца. Это его документальная коллекция, которую он спрятал, когда решил бросить карьеру хирурга и спрятаться в глуши.

– И все-таки не хочу знать, почему ты не вышел, когда я въехала на территорию, – настаивает неугомонная.

– Решила устроить дорос с пристрастием? – отстранённо уточняю я.

Приступ гнева заметно поутих, в отличие от разгулявшейся пурги, зловеще и с упоением завывающей в дымоходе и грохочущей во дворе незапертой дверью сарая.

– Я хочу понять…

– Это мой дом! – обрываю Снежинку на полуслове. – Моя гостиная, моя елка, мой пес, мой халат, и мое гребаное одинокое Рождество.

– Поверь, мне тоже твоя компания малоприятна, – притихшим голосом отзывается малышка.

– Я вообще-то спас тебе жизнь. Могла бы из благодарности отвесить пару грамм женской мудрости, – резонно замечаю я.

На ощупь отыскав на средней полке увесистый фонарик, проверяю его исправность. Тускловат, но лучше, чем ничего. До утра заряда должно хватить. Сунув находку в задний карман джинсов, достаю толстые восковые свечи, все, что имеются в наличии. Выставив на круглый стол в центре гостиной, снова запираю шкаф-долгожитель, хранящий в себе много тяжелых воспоминаний, неисполненных надежд, и похороненных амбиций. Не моих… Свое кладбище ошибок и несбывшихся желаний я ношу при себе.

– Ты столько раз оскорбил меня, что моя мудрость не готова отвешиваться в ответ на беспричинное хамство.

Снежинка никак не желает успокоиться, продолжая назойливо жужжать мне в затылок. Может быть, это такое наказание или очередное подтверждение, что тишина и женщины – понятия несовместимые?

– И снова ошибаешься. Ты вторглась на мою частную территорию, – сдержанно отвечаю я, отпустив градус бешенства до минимальной отметки. – Для хамства причин более чем достаточно.

– Повторяю для глухих: я заплатила за аренду! – взрывается пигалица, чуть ли не выпрыгивая их халата.

Похоже, моя вернувшаяся сдержанность вызывает обратный эффект. Интересно, а она превратится в ведьму, если я перейду к вежливой манере общения?

– Докажи. Документы, чеки. Может быть, договор? Есть что-нибудь, кроме голословных заявлений? – поочередно зажигая свечи, вкрадчиво любопытствую я.

– Все хранится в электронной почте, но сеть вырубило. Я звонила миссис Спаркл, как только приехала, но ее номер не отвечал. Что ни капли не удивительно! Сегодня Рождество. Люди проводят его в кругу семьи …

– Или так как считают нужным, – отрезаю я.

– Что я должна сделать, чтобы ты перестал бросаться на меня, как дикарь? – устало спрашивает Снежинка, отрешенно и измученно наблюдая, как я расставляю свечи по гостиной. – Уйти пешком в деревню и замерзнуть? Зачем тогда вытаскивал из ледяной воды?

– Могу отвезти, – невозмутимо предлагаю я. – До деревни, – добавляю, если она решит, что я рвану в город на ночь глядя. Пусть не обольщается. Все мои благородные порывы закончились на берегу озера.

– В халате?

– Ты приехала совсем без вещей? – иронично уточняю, показывая взглядом на лестницу, ведущую наверх. – Кажется, я видел чемодан в спальне.

– Только не говори, что и спальня твоя.

– Угадала.

– Сумасшедший дом, – матерное ругательство срывается с губ незваной гостьи быстрее, чем она успевает одернуть себя.

– Абсолютная клиника. Я доктор, малышка. Обращайся, если нужна помощь, – в первый раз за время нашего неоднозначного знакомства позволяю себе одобрительный смешок.

– Надеюсь, что не патологоанатом? – спрашивает несчастным тоном.

Я отрицательно качаю головой.

– Психиатр? – а теперь уже в ее глазах неподдельный страх. Забавно.

– Нет, – взрыв невольного смеха удивляет меня не меньше, чем Снежинку. Однако она никак не комментирует приступ моего веселья, а, подавленно вздохнув, переводит взгляд на пламя свечи, которую я только что поставил на столешницу камина.

Задумавшись о своем, девушка не спешит отпрянуть, хотя я нахожусь в непосредственной близости и даже чувствую запах ее духов. Легкий и тонкий аромат: что-то свежее, морозное и такое же колючее, как снежинки, танцующие за пределами дома, разбивающиеся о покрывшиеся инеем стекла. На льду она порхала точно так же. Снежинка и есть!

– А как докажешь, что ты хозяин? В Рождественские праздники оставленные хозяевами дома часто попадают под особое внимание грабителей, – не выдержав и минутного молчания, заговаривает пигалица.

Ее лицо, освещенное желтоватыми бликами, осеняет новая безумная идея, как вывести самозванца на чистую воду. Порывисто вскинув голову, она, наконец, замечает, насколько близко я стою и инстинктивно отступает на шаг назад, старательно избегая взглядом мой голый торс. Думаю, я нравлюсь ей больше, чем она пытается продемонстрировать своей склочной манерой поведения. Пугливый, колючий снежинистый ежик. Я безмятежно улыбаюсь. Вор-домушник – это что-то новенькое. Надо отдать должное малышке – фантазия у нее работает, язык, как помело… подвижные полные губы, глазищи такого же оттенка, как иголки на новогодней елке – рассмотрел спасибо отцовский запасливости на все случаи жизни.

– Про грабителей это не я придумала, а статистика сводок новостей, – стушевавшись, бормочет крошка.

Я, молча, протягиваю руку к столешнице за спиной Снежинки. Как раз над ее плечом. Она пугливо дергается, распахивая ресницы и настороженно отслеживая каждый мой жест. Ни слова не говоря, поднимаю перевернутую старую фотографию в рамке и сдвигаю поближе к свече.

– Это я, – не сводя взгляд с напряжённого лица девушки, показываю пальцем на долговязого пятнадцатилетнего парня с длинной челкой в клетчатой рубашке на выпуск и потертых джинсах и высоких ботинках. Я широко улыбаюсь в камеру, демонстрируя фотографу подстреленную утку. – А мужчина рядом – мой отец.

– У него в руках ружье, – нервно замечает Снежинка.

– А у меня добыча. Мы часто охотились вместе.

– А твоя мама?

– Она фотографирует.

– Ясно, – коротко кивает, вглядываясь в снимок. – Ты …хмм возмужал.

– Прошло двадцать лет. Это естественные изменения.

– Тебе … – она переводит на меня изучающий взгляд. – За тридцать.

– Под сорок, – отвечаю я, забавляясь над безыскусными попытками гостьи угадать мой возраст. Между аккуратными бровями девушки пролегает озадаченная морщинка, а я в свою очередь замечаю белесый шрам на правом виске, и еще один едва различимый, чуть ниже – возле уголка глаза. – Я же сразу сказал, что ты мне не по размеру, кроха.

– Кроха? Мне двадцать пять, а не десять, – снова заводится Снежинка.

– Выглядишь на пятнадцать, – отзываюсь с ухмылкой.

Немного кривлю душой. Девчонка молоденькая, худенькая, но то, что она давно не ребенок – сомнений не возникает. С такими-то губами… Какого хрена меня на них так заклинило? Если быть до конца объективным, то и ножки не тощие, а точеные. Стройная девочка, гибкая, видел в действии. Можно только пофантазировать, как она гнется в постели, а проверять – чревато последствиями. Миниатюрная слишком, хотя зачетная задница имеется в наличии и по упругости самое то – пока раздевал, успел на ощупь оценить.

Ее вызывающий взгляд утопает в моем, считывая невидимые импульсы мужского возбуждения. Напряжение накаляется, становится тяжелым и опасно трескучим. Еще этот проклятый полумрак, трепещущие золотые блики на выразительном лице, ощущение нереальности и чего-то необъяснимого. Или я виски успел глотнуть до ее появления?

Вроде нет, но признаки опьянения на лицо.

– Может, ты наденешь футболку? – внезапно просит Снежинка, незначительно охлаждая прилив похотливого настроя. Немного поздновато, потому что разыгравшееся воображение успело шарахнуть по основным инстинктам, ощутимо натянув ширинку на джинсах. Какой-то вечер неуместных черных приколов. Только взрыва тестостерона в Рождественскую ночь мне и не хватало.

Поработал спасателем безмозглой дурочки, а теперь можно и хорошо потрахаться.

Идеальный сценарий?

Супер. Но не для меня.

– Твои родители куда-то переехали? – еще один неожиданный вопрос вызывает резкий всплеск раздражения.

– Да, – хмуро киваю я. – На кладбище и вряд ли вернуться.

– Давно? – проигнорировав мой намеренно грубый тон, уточняет любопытная Снежинка.

– Обычно в такой момент говорят что-то типа «сожалею», «мне жаль», или «это так печально», – смерив Снежинку беглым взглядом, собираюсь снова перевернуть рамку, но она неожиданно протягивает руку и останавливает меня, перехватив запястье, и мы, не сговариваясь, задерживаем дыхание, ошеломленно уставившись друг на друга. Тепло ее пальцев ощущается слишком… правильно. Аромат снежно-одурманивающих духов накрывается тончайшим шлейфом, впитывается в поры, просачивается в эротические фантазий, мелькающие перед глазами со скоростью света.

Забываю, о чем, мы говорили секунду назад. Мысль ускользает, ныряя в неизведанный портал, полюса смещаются, течение времени замерзает в мшисто-зеленой пучине пронзительных глаз. Кофейные крапинки на радужке образуют замысловатые узоры, и мне снова мерещатся танцующие снежинки.

Может, ну его к чертям этот мальчишник? Разложить Рождественский нежданчик» на столе или под елкой, и опровергнуть собственное поспешно брошенное заявление, что мой размер для нее великоват.

По глазам и губам вижу, что поспешил я с выводами. Для того чтобы кружить и прыгать на льду, нехилая растяжка нужна и многолетние тренировки. А значит, закалённая, старательная пигалица в мою прорубь угодила. Такие не сдаются, всегда стремятся прийти к старту первыми. Я бы посмотрел, как она финиширует и фору бы обеспечил.

– Пусть стоит так, – сдвигаю брови, не сразу осознав, что имеется в виду под сказанной фразой. Ладно, хоть хватает ума, удержать пошлый комментарий, дослушав до конца. – Рождество – семейный праздник, – речь идет о фото в рамке. – Как бы ни было тяжело, мы не имеем права их забывать. А «типа сожаления»… они не работают, – Снежинка выжимает из себя натянутую улыбку.

Я молчу, потому что ничего разумного в голову не идет. Она права по-своему, и я тоже не сторонник «типа сожалений», но это не та тема, что я хотел бы с ней обсуждать в канун Рождества. Все откровения исключительно наедине с собой, псом и ведром алкоголя.

– Ненавижу пустые вежливые утешения, – поясняет свой порыв созидательница моих аморальных грез. Разорвав физический контакт, смущенно отступает на шаг назад. – Жаль, что гирлянду нельзя зажечь, – кивает в сторону рождественской елки. Я не согласен, что нельзя. В стеклянных шарах, вспыхивая, отражаются ржавые блики расставленных по гостиной свечей. В мерцающем полумраке украшения как будто бы оживают.

– Она по-своему горит, – замечаю заметно севшим голосом.

Девушка кивает, первый раз за все время, не оспаривая мои слова. При этом выглядит такой беззащитно крошечной в моем огромном халате, что хочется сделать для нее что-то хорошее.

Хорошее? Чьи это мысли? Да я свихнулся! Отвезти в деревню, а там пусть сама разбирается, когда и как отгонит свою машину от моего дома.

Я свалил из города, чтобы нажраться в дрова, в гордом одиночестве стереть из памяти очередной поганый год, и нет ни одной сраной причины, чтобы я изменил свой оху*нный план на ближайшие сутки.

Болтливые губастые любительницы искупаться в коньках – мне на хрен не сдались. Только я, мой пёс и ведро алкоголя. Неизменное трио на все времена. Почему из-за какой-то полоумной пигалицы я должен отказываться от самого пьяного мальчишника в своей жизни?

– Я могу сварить кофе, – сам в шоке, но действительно именно это говорю вслух. Снежинка изумлённо смотрит на меня, воровато сползая взглядом к ремню на джинсах. Она это специально?

– Если хочешь, конечно, – и это тоже я.

Никто за язык не тянул. Сам.

Точно поехал головой и тем, на что она сейчас пялится, но если взглянуть с другой, непредвзятой стороны, то вполне вероятно у малышки шок. Меньше часа назад ее жизнь могла завершиться на дне озера, и везти ее сейчас сквозь ледяную пургу – по-свински жестоко даже для такого бессердечного говнюка, как я.

– На дровах? – прочистив горло, уточняет девушка. Про дрова она вовремя напомнила. Надо бы подбросить, пока огонь не погас, иначе окочуримся тут до утра.

– Я вырос здесь, Снежинка, и пережил не одно отключение электричества. Каждый год собираюсь починить генератор. Руки никак не доходят, – настырный взгляд каре-зеленых глаз выразительно изучает мои плечи и «не доходящие» руки.

– Я согрелась, но не откажусь от вина, – робко кивает, виртуозно разыгрывая святую невинность. Так я и поверил, кроха. – В холодильнике есть продукты. Я привезла.

– Закуска лишней не бывает, – достав из заднего кармана фонарик, включаю его и направляю луч к темной лестнице. – Ты осваивайся, я схожу наверх.

– Хорошо, – поспешно отзывается Снежинка. – Подожди, а для Балто есть еда?

– Я не помню, чтобы говорил тебе кличку собаки, – остановившись в центре гостиной, резко оглядываюсь, хмуро взирая на девчонку, склонившуюся над псом. С безмятежным выражением лица она почесывает лохматый бок моего Балто, а блохастый предатель даже не пытается пойти за мной следом.

– Неужели угадала? – спрашивает Снежинка, подняв голову. – Ему подходит, – добавляет, расплываясь в довольной улыбке.

– Собачий корм в кухне, в ящике, над мойкой, – сообщаю я. – Постарайся не перебить всю посуду, Снежинка. Ее осталось и так мало.

– Не собираюсь я ничего бить, – возмущенно летит мне в спину. – И я не Снежинка, а Адалин. Хотелось бы и твое имя узнать.

– Оно написано прямо на тебе, Снежинка, – ухмыляюсь я, не оглядываясь.

Очередная проверка? Все еще сомневается насчет вора-домушника? Она действительно считает меня настолько одноклеточным? Я не конченный идиот, чтобы подсунуть свои семейные фото, но упустить из внимания халат с чужим именем.

– И, да, Снежинка, – замедлившись на середине лестничного пролета, как бы невзначай бросаю я. – Уверен, что ты очень хотела спросить, но так и не осмелилась, – делаю многозначительную паузу, затылком ощущая сверлящий взгляд. – Ружье все еще в доме, – запускаю ответную пулю. – Это так, для твоей новостной статистики.

Поднявшись в спальню, освещаю себе путь через разбросанное женское шмотье, замечая раскрытый неразобранный чемодан на кровати. Моя спортивная сумка, с которой я приехал, скромно стоит на стуле в самом углу. Неудивительно, что Снежинка ее не заметила. Испустив тяжелый вздох, закидываю свои пожитки на плечо и скрепя сердце, отправляюсь в смежную спальню. Не привык уступать свое место чужакам, но собирать бабское белье по всей комнате – так себе перспектива.

В первую очередь проверяю второй мобильник на наличие связи. У меня их всегда два. Один – для вызовов по работе, другой личный. Разбил я – последний, что к лучшему. Хотя сети один хрен нет, гудок не идет, интернет тут и раньше ловил только в избранных местах, а аварию вряд ли ликвидируют в ближайшие часы. В этом есть свои плюсы. По крайней мере, Сил не испоганит настроение, заваливая слезливыми сообщениями. Еще одна дурная баба на мою травмированную психику.

Утром, загружая в такси свою груду чемоданов, Сильвия чуть ли не на Библии клялась, что на этот раз точно сваливает от меня с концами, десять раз пожелала мне счастья, не забыв напомнить, какой я на самом деле гондон, угробивший ее жизнь и спустивший в унитаз лучшие годы.

Спорить бесполезно, частично Сильвия права. В дерьмовом браке дерьма хлебают и производят оба и ровно пополам.

Но это я теперь стойкий оловянный солдатик, закалённый и заматеревший, а когда она уходила впервые, я повелся, как доверчивый идиот. Переживал, искал, хотел попытаться подлатать ошметки наших отношений. Не сдавался, думал наладится, держа в голове показательный пример родителей.

У мамы был сложный характер, но без нее отец жить не смог. Наверное, бывает такая роковая любовь. Один раз и навсегда. Я же довольно быстро понял, что мы с Сильвией из другой мыльной оперы. Вероятно, бразильской.

Когда она ушла второй раз, я вдруг понял, что очень даже могу жить без жены, и даже как-то дышать становилось легче. Имелось одно существенно мешающее моему полному освобождению – но.

Сильвия всегда возвращалась.

Через месяц или неделю, иногда меньше.

Слезы, раскаяние, клятвы, обещания, просьбы дать последний шанс нашему браку, плавно переходящие в угрозы и бесчисленные упреки с зачитыванием полного списка моих косяков, а следом демонстрация нового развратного комплекта нижнего белья и примирительный секс, из-за которого я ее в принципе и терпел последние годы. Когда ты на работе проводишь семьдесят процентов своего времени, а домой заходишь поесть, поспать и снять напряжение, то неплохой секс – это немаловажная причина. Если бы не истерики и скандалы Сильвии, можно было бы назвать наш брак удобным партнерским союзом.

В этот раз, Сил побила все рекорды, одумавшись через шесть часов. Первый звонок застал меня на трассе. В одном уверен – она не припрется сюда в пургу. Моя смелая самонадеянность базируется на знании, что Сил до нервной тряски ненавидит этот дом и дорогу к нему. Поэтому только здесь я могу не беспокоиться за свое уединение.

Мог… пока одна снежинистая мелкая пигалица с зачётными губами и упругой задницей не заявилась, чтобы выгулять свои ржавые коньки в моих скромных владениях.

Недолго насладившись минутами тишины в темноте, разрезаемой тусклым лучом фонарика, я все-таки спускаюсь вниз. Стараясь не скрипеть ступенями и передвигаться практически бесшумно, что очень сложно сделать, учитывая массивную физическую комплекцию, я незаметно пробираюсь в коридор. Бегло глянув на суетливо кружащую вокруг стола Снежинку, быстро сворачиваю в техническую подсобку. Хочу проверить автоматы в тщетной надежде, что поломка произошла в доме. Вероятность – нулевая, но попробовать стоит.

Открыв щиток, пару минут созерцаю содержимое с фонариком в зубах, и, убедившись, что от моих виртуозных навыков в электромонтаже ничего не зависит, с чувством выполненного долга возвращаюсь в гостиную.

Снежинка в этот момент как раз ставит бокалы на белоснежную скатерть с традиционным рождественским рисунком. И где она ее только откопала? Занятая приготовлениями, девушка снова не замечает моего присутствия, хотя я стою прямо за ее спиной. Напевая что-то под нос, она любовно раскладывает вилки, сдвигает к краю ведерко со льдом и торчащими из него бутылками. Балто – хитрый Иуда, виляя хвостом, трется возле Снежинки и носом не ведет в сторону хозяина. Совсем старичок нюх потерял.

А я все думаю, какой голос у нее приятный, мелодичный. Песенка знакомая. Невольно прислушиваюсь, вновь попав в поле влияния снежинистого аромата. Синатра. Да, точно он. Резко задрав голову, кроха поправляет омелу, закреплённую на темном абажуре.

– Отлично, – удовлетворённо хмыкнув, бормочет Снежинка. – Но при свете было бы лучше, – добавляет шепотом.

Согласен, кроха. Лучше, теплее и индейку могли бы разогреть.

Пытаюсь напомнить себе, почему она, вообще, здесь? Я про девушку, а не индейку.

Когда я успел стать таким добрым и гостеприимным?

Сложный вопрос.

Очень сложный. Оставлю-ка я пока его без ответа. Может быть, после порции виски, размышлять станет проще и быстрее.

Устав ждать, когда Снежинка меня заметит, я оглядываюсь по сторонам, и замечаю… перемены. Женщины и перемены – всегда идут в комплекте. Одного без другого не бывает. Проверено на личном опыте.

Снежинка переставила свечи. Убрала те, что стояли на камине и полукругом расположила перед елкой. Стол полностью сервирован. Со вкусом и в духе праздника. Шампанское стынет, вискарь запотел, колокольчик на покачивающейся от гулящих сквозняков омеле недвусмысленно позвякивает, намекая, что у меня есть железный повод познакомиться поближе со взбаламутившими мое воображение губками Снежинки. В общем, романтика так и прет из всех щелей, вместе с пресловутыми сквозняками. Разве что подвешенных к потолку Снежинок не хватает. Маньячные мысли? Да ни хрена. У каждого своя романтика.

Вот кто ее просил?

А тут напрашивается еще одно железобетонное правило. Да-да, оно самое. Женщины и романтика – нерушимый тандем. Бери или беги.

Аккуратно сложенные салфетки, приборы по всем правилам. В центре потрескивают три свечи, в тарелках тонко нарезанные свежие овощи, сборная солянка из нескольких сортов сыра и колбасы, на специальной многоярусной посудине красиво разложены виноград, мандарины и груши. А на маленьких ступнях незваной гостьи теплые красные рождественские носки, и тематические крошечные трусики под моим халатом я тоже не забыл. Идеальный комплект. Осталось только распаковать… точнее откупорить бутылку шампанского, что я и собираюсь сделать, выходя из тени и раскрывая свое никем незамеченное присутствие:

– Присядь, Снежинка. От твоей беготни мельтешит в глазах.

– Боже! – подпрыгнув от неожиданности, девушка резко оборачивается. – Напугал!

– Женщины обычно находят меня привлекательным, а не устрашающим, – невозмутимо и не без самодовольства сообщаю я, взяв из ведра со льдом бутылку игристого.

– Только те, кому не посчастливилось с тобой пообщаться, – с вызовом бросает кроха, наблюдая, как я откупориваю шампанское.

Чтобы занять чем-то руки и снять волнение, девушка угощает Балто кружком ветчины с тарелки. Тот глотает его, даже не жуя, предано заглядывая в лицо Снежинки.

– Балто, место! – командую променявшему меня на кусок колбасы псу. Лениво перебирая лапами и понуро опустив морду, предатель отходит от стола и разваливается на брошенной возле старого кресла-качалки искусственной шкуре.

Разлив напиток по бокалам и отодвинув стул, я лениво опускаюсь на сиденье. Раздается характерный скрип, на что гостья мгновенно реагирует очередной колкостью.

– Медведь!

– Сосулька, раз Снежинка не нравится.

– Меня зовут Адалин!

– Ледышка, – издеваюсь я.

– Идиот, – шумно вздохнув, качает головой девушка, опускаясь на второй, не менее скрипучий стул, но ее жалкий вес он выдерживает бесшумно. – Да бог мне терпения вынести твою компанию до утра.

– Интересная молитва перед Рождественским ужином, – ухмыляюсь в ответ. – Присоединяюсь.

– Давай поедим молча. Не хочу, чтобы кто-то из нас подавился, – качнув головой, она тянется за своим бокалом и нервным жестом подносит к губам. Пьет маленькими глотками, не дождавшись тоста, и бросая на меня хмурые взгляды. Пригубив свой напиток, я демонстративно морщусь, и достаю из ведерка ледяную бутылку виски. Наливаю себе треть стакана, и опрокидываю половину порции.

– Ты не только грубиян, но еще и алкоголик? – интересуется Снежинка, не выдержав напряженной тишины.

Подцепив вилкой кусок сыра, засовываю его в рот и медленно пережевываю, неотрывно глядя на губы девушки, что еще больше нервирует гостью. Не дождавшись от меня никакого ответа, она хватает с края стола свой мобильник и с досадой смотрит на экран.

– Черт, еще и батарея садится.

– Отключи. Связи все равно нет, – пожимаю плечами, с любопытством рассматривая расстроенную мордашку.

Симпатичная девочка. Очень. Нет, не роковая разбивательница сердец с убивающей наповал аурой секс-бомбы. Такие милые и внешне беззащитные малышки берут совершенно другим и держат мужиков за яйца еще покрепче, чем обладательницы модельных параметров. В первом случае срабатывает инстинкт защитника, во втором – охотника. Оба достаточно сильны. Эффект воздействия зависит только от того, какой больше преобладает в конкретном индивидууме. Моя работа заключается в спасении жизней, поэтому тут все очевидно. Нырнув в ледяную воду за этой полоумной, я, похоже, все-таки заглотил крючок, вытаскивая на сушу эту маленькую рыбку.

– Ждала звонка от кого-то важного? – нейтральным тоном любопытствую я, осторожно прощупывая почву.

– Нет, – как-то слишком быстро отвечает Снежинка.

– Кто-нибудь знает, где ты собиралась провести Рождество?

Она вскидывает голову, подозрительно прищурившись. Бьюсь об заклад, сейчас она вспоминает мои слова про ружье, которое все еще в доме.

– Ты же понимаешь, что подобные вопросы не помогут мне расслабиться? – в лоб спрашивает Снежинка.

– Есть один способ, который наверняка заставит тебя расслабиться, кроха, – развратно ухмыляюсь я, сползая взглядом с полных губ девушки к наглухо запахнутому вырезу халата. Прятать там особо нечего, но размер не всегда имеет значение, если речь о женской груди. Куда важнее форма и чувствительность.

– Похабник, – фыркает Снежинка, прячась за свой бокал с шампанским.

– Я еще ничего не предложил, а ты уже размечталась, – насмешливо подливаю масла в огонь, опрокидывая в себя остатки виски.

– По ходу, размечтался ты, – дерзко парирует девчонка. – Расслабься, ты не в моем вкусе, Викинг.

– Вернемся к этому разговору, когда ты допьешь шампанское, – я наполняю бокал Снежинки, а потом наливаю себе из другой бутылки. – Алкоголь имеет свойство приукрашивать реальность и наделять притягательными чертами тех, с кем ты его употребляешь.

– Чтобы запасть на тебя, мне понадобится ведро, – насмешливо бросает девушка. – К тому же у меня есть парень.

– Звонка, от которого ты не ждешь, – подмечаю я с ироничной улыбкой, ни на йоту не поверив в ее заявление.

– У всех бывают ссоры, – пойманная на лжи малышка, отводит взгляд. Засовывает в рот виноградину, запивая большим глотком шампанского. Я молчу, она комкает в руках бумажную салфетку. – Мы расстались, – сдается с тяжелым вздохом. – Но я не расстроена и не нуждаюсь в утешении, – торопливо добавляет она, выстрелив в меня предупреждающим взором. – И я сама его бросила.

Я лениво выгибаю бровь, откидываясь на спинку стула. Тот снова «раздавлено» скрипит.

– Все к лучшему. Отношения, которые ведут в никуда, надо обрезать, когда это становится очевидным хотя бы для одного из партнёров.

– Тут я соглашусь.

– Правда? – удивленно взглянув на меня, Снежинка роняет кружок ветчины, который собиралась съесть.

– Да, – киваю я. – Но не всегда легко это сделать, а иногда и не хочется, потому что привык и удобно, – Ее внимание перетекает на мои пальцы. Сначала на одной руке, потом на другой и снова концентрируется на лице. – Я не ношу обручальное кольцо, – отвечаю на немой вопрос, прочитанный в распахнутых глазах Снежинки.

– Почему? То есть…ты женат? – на ее лице появляется обвиняющее и возмущенное выражение, словно я ее страшно обманул и использовал. Расслабься, кроха, я ничего еще не успел.

– Да, Снежинка. Состою в официальном браке.

– Давно?

– Давно, – решаю не шокировать гостью юбилейной цифрой.

– И дети есть?

– Нет, – качаю головой, невольно поморщившись. Проницательная малышка тут же замечает мою реакцию.

– Больная тема?

– Уже нет, – отрицаю я. Отчасти так и есть.

– И где она? Твоя жена?

– Во Лондоне. Улетела утром.

– Почему ты не полетел с ней? Поссорились?

– Тебе действительно так интересна моя личная жизнь? – иронично интересуюсь я, заметив, что Снежинка перестала клевать фрукты и напрочь забыла про шампанское.

– Чем-то нам нужно развлекать себя, пока не закончится метель? – объясняет свое разгулявшееся любопытство. – Мы тут заперты, Лэндон, – напоминает о том, что довольно проблематично забыть. – А завтра разойдемся в разные стороны. Почему бы не поболтать?

– Тогда давай начнем с тебя, – предлагаю я, положив локти на стол и наклоняясь вперед. – Что не так с твоим парнем?

– С ним все так, – сделав глоток шампанского, отвечает Снежинка. – Недостатки есть у всех, но они не раздражают так сильно, если ты любишь человека, который находится рядом. Злишься, споришь, но не чувствуешь… отторжения и пустоты – вот здесь, – она порывисто прижимает ладонь к груди, на щеках вспыхивает хмельной румянец. – У нас были как непростые, так и замечательные моменты, когда казалось, что шанс построить будущее с этим мужчиной есть. Я искренне пыталась его полюбить, но, увы, чуда не произошло, – с сожалением разводит руками. – Ему сейчас сложнее, потому что он не понимает, почему я так поступаю.

– Женщин вообще сложно понять. Невозможно, я бы сказал. Особенно тех, кто ждет появления великой любви. Некоторые самонадеянные индивидуумы верят, что понимают, но они такие же профаны, как и все остальные, – немного цинично заявляю я.

– А что плохого в том, что мы хотим любви?

– Женщины всегда чего-то хотят, Снежинка. Любви, денег, сильного плеча, красивых ухаживаний, крутого секса, незатухающей страсти, острых впечатлений, зашкаливающих эмоций, и следующими пунктами, как ни странно, идут: стабильность, уверенность, понимание. Список можно вести до бесконечности. И все их «хочу» должен удовлетворить мужчина. Если один не справляется, то можно запрячь сразу нескольких.

– Ты утрируешь, – возражает Снежинка, подставляя опустевший бокал, который я галантно наполняю. – Есть же амбициозные женщины, посвятившие жизнь карьере, а не поиску исполнителя желаний.

– Есть, – не оспариваю я. – Но секса они тоже хотят и сильного плеча, и острых впечатлений…

– Ты невозможный тип, – бесцеремонно перебивает Снежинка.

– А чего хочешь ты, Адалин? – ухожу от спора обо всех женщинах, к одной конкретной, буравящей меня негодующим взглядом. – Когда, как не в Рождество, говорить желаниях?

– Волшебства, – подумав пару секунд, выдает Адалин и сердито хмурится, услышав вырвавшийся у меня смешок.

– Прости, но Санта-Клаус сломает всю голову, чтобы засунуть в мешок «волшебство», – иронично отзываюсь я. – Ладно, закроем этот вопрос. Скажи, чего ты больше всего боишься?

– Одиночества, – без раздумий, отвечает Снежинка.

– И поэтому приехала сюда абсолютно одна? – позволяю себе усомниться в ее заявлении.

– Я приехала сюда, как ты верно заметил, … абсолютно одна, – она прерывается, осушая очередной бокал. – Я приехала сюда, чтобы вспомнить о тех моментах, когда не знала, что такое одиночество, – в бархатно-зеленых глубоких глазах появляется уязвимое печальное выражение, вызывающее во мне острую потребность стереть его и заменить чем-то иным, пусть даже злостью – на меня.

– Ты выбрала чертовски неподходящий момент, Снежинка, и не тот дом. Не повезло, одним словом, – мои слова вызывают ожидаемую реакцию. Она раздраженно фыркает, бросая на меня вызывающий взгляд.

– Ты не любишь ее? Свою жену? Про нескольких мужчин ты же не просто так сказал. В Англию она не одна уехала. Так?

– Мы все еще говорим о тебе, – холодно напоминаю я, напряженно стиснув зубы. – И о твоих ожиданиях вселенской волшебной любви. Ты так много рассуждаешь о том, чего сама не чувствовала.

– Неправда! – запальчиво опровергает Снежинка. – Я влюблялась. Очень сильно, но это было давно, и… – ее лицо омрачается грустными воспоминаниями. – Все, что происходило позже, не шло ни в какое сравнение с тем, первым…

– Он тебя бросил? – в лоб спрашиваю я.

– Он меня даже не знал…, – отрицательно качнув головой, печально отзывается Адалин.

– Тогда это глупость, Снежинка, а не любовь. Любовь – всегда взаимное чувство.

– Ты не понимаешь…

– Ты придумала себе «волшебство», потому что бежишь от реальности, от проблем, которые нужно решать здесь и сейчас, не рассчитывая на «чудо». Ты просто трусиха, Снежинка.

– Меня зовут Адалин, – сквозь слезы произносит она, бросая в меня скомканной салфеткой.

– Я не хотел тебя обидеть, – миротворческим тоном предпринимаю попытку извиниться, что мне не свойственно, но сейчас я действительно чувствую, что перегнул палку.

– Я ухожу спать, – она порывисто поднимается со стула, убивая на корню мои благие порывы.

– Снова бежишь? – саркастично интересуюсь, окинув Снежинку ленивым взглядом.

– А знаешь, нет ничего удивительного, что жена наставляет тебе рога, – пытается побольнее задеть меня колючая Снежинка. – Я и часа с тобой не продержалась. Мне ее искренне жаль, – сердитая и грозная, она неловко оступается, запнувшись за подол слишком длинного халата, и застывает, уставившись на меня воинственным взором.

Где-то в глубине дома старинные настенные часы отбивают полночь. Я был уверен, что они давно сломаны. Свист и вой за окном усиливается, бросая в дребезжащие стекла белые хлопья. Свечи гаснут одна за другой от пролетевшего по гостиной сквозняка, а огонь в камине, напротив, вспыхивает ярче, словно кто-то невидимый подбросил в топку дров.

Отморозившись, Снежинка быстро огибает стол с моей стороны, собираясь сбежать наверх, но у малышки нет ни малейшего шанса это сделать. Поймав тонкое запястье, я рывком усаживаю ее к себе на колени, и, не дав брыкающейся крохе опомниться, сгребаю в жадные объятия, исполняя свое «волшебное» желание. Она не успевает даже возмущенно пискнуть, прежде чем я набрасываюсь на сексуальный рот, сминая губы требовательным поцелуем.

Глава 2

Снежинка

Я не успеваю и глазом моргнуть после иронично брошенного оскорбления, как оказываюсь в стальном плену сильных рук Викинга.

Почти полное отсутствие света обостряет все органы чувств до предела, как и тот факт, что мы знакомы от силы час.

Все пространство вокруг сжимается до двух тесно сплетенных тел и тактильных ощущений: рельефные предплечья под моими пальцами, его сила, губы и язык Лэндона внутри моего рта. Мощь мужского тела наотмашь бьет волнами, сокрушительными вибрациями, которых мне так не хватало.

Я пытаюсь вырваться, отчаянно задыхаясь…а когда успеваю дышать, ощущаю запах его кожи, и дурею от того, что он так сильно дурманит, влечет, обволакивает меня. Мускусные и коньячные ноты, сдобренные цитрусовыми оттенками, действуют на меня, как чертов афродизиак, от которого мне срочно требуется противоядие. Внутривенно, немедленно. Иначе сойду с ума и натворю глупостей, о которых буду очень сильно жалеть завтра утром.

Викинг сильнее сжимает мои бедра. Издает низкий рык, нащупывая полушария ягодиц ладонями и клеймя мою шею своим жадным ртом. Я сопротивляюсь любым попыткам этого извращенца заняться со мной спонтанным сексом без смысловой нагрузки, но любая дополнительная возня на коленях Викинга делает его эрекцию только тверже и сильнее, заставляя меня краснеть, мычать, вырываться и хныкать. Дрожать, сгорая от желания сдаться в плен, шагнуть в это разбушевавшееся пламя.

В конце концов, я таю под его жестким натиском. Язык Лэндона без разрешения вторгается между моих губ. Уже по манере его поцелуев, я примерно могу представить, насколько жестко и напористо он будет меня трахать. Черт… ну зачем я об этом думаю? Мое тело наливается жаром, чувственно откликается, вопреки доводам разума. Простонав в его губы, отвечаю Лэндону горячими ласками языка – инстинктивно, непроизвольно, неправильно. Порочно, распущено, жадно. Голос разума робко пробивается сквозь туман похоти только, когда Викинг смахивает с моего плеча ткань халата, недвусмысленно заявляя о своем намерении поиметь меня за Рождественским столом.

Рождественская романтика, мать его! Да пошел он!

– Занималась когда-нибудь сексом под елкой? – дав мне выдохнуть, хрипло спрашивает Лэндон возле моих губ, обжигая своим горячим дыханием. Я снова ерзаю на его коленях, ощущая, как низ живота схватывает от возбуждения. Мужчина кажется высеченным из камня, настолько напряжены все его мышцы, особенно та, что упирается в мои ягодицы. – Еще и при свечах, я твой личный Санта, кроха. Оседлаешь меня? Или хочешь, чтобы я тебя волшебно оттрахал?

Черт, да. Кажется, именно этого я и хочу прямо сейчас. Мне почти не стыдно, и слишком приятно, чтобы взять и остановиться, оторваться. Я так истосковалась по мужскому плечу, силе, дерзости и жадности. Почему бы и не отдаться порыву? Живем один раз. Все так просто: бери от жизни все, пока у тебя есть такая возможность.

«Он женат», – отчетливый и железный довод насквозь простреливает затуманенный рассудок. Тут же разозлившись на внутренний голос совести, я с еще более диким отчаянием и алчностью кусаю и облизываю горячие мужские губы, припадая к ним, как к самому вкусному праздничному десерту.

Викинг совершенно не в моем вкусе. Вредный, грубый, упрямый, безжалостно ироничный, заносчивый, наглый…что никак не мешает мне забраться любопытными пальцами под его футболку и посчитать порхающими прикосновениями кубики пресса.

Литая сталь, манящая и умопомрачительная.

Такая твердая под подушечками пальцев. Хочу засранца. Наваждение или порыв? Плевать, я устала совершать только правильные поступки. Мышцы Лэндона сжимаются сильнее, отзываясь на мои ласки, пульсируют желанием, взаимным голодом. У него потрясающее сильное тело, и я испытываю дикую потребность ощутить его вес, когда он накроет меня собой, раздвинуть для него ноги и почувствовать наполненность, мощные толчки, выбивающие из меня стоны.

Дух авантюризма распылен в воздухе, адреналин горячит кровь. Захлебываясь воздухом и вкусом друг друга, мы на мгновение прерываем поток диких укусов и поцелуев, давая друг другу возможность надышаться и ретироваться. Пора валить отсюда, пока не поздно, пока я окончательно не сошла с ума, и сама не стянула с себя трусики.

– Отстань от меня, отпусти, – выдыхаю, выражая слабое несогласие. – Я не путаюсь с женатыми и, вообще, все это…

– Не дергайся, кроха, – обрывает мой жалкий протест с глухим рокотом, властно сжимая мои ягодицы в ладонях.

– Неправильно…

– Меньше слов, детка, – Лэндон вновь накрывает мои губы своим развратным ртом. Его темперамент сокрушает меня горячими волнами, спиралью закручивающимися внизу живота. Его пальцы утонут в моем желании, если он доберется до красного кружева.

Все-таки опыт мужчины играет огромную роль. Часто фантазировала о мужчине постарше, который знает «как» и не станет спрашивать, а просто возьмет, не оставив выбора. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы почувствовать, Викинг – страстный, искушенный и наверняка неутомимый любовник.

– Давай сбавим темп, Лэнд…, – брошенные мной фразы перетекают в протяжный стон, когда в купе с поцелуем, Викинг нападает на мою грудь. Она чертовски чувствительна, особенно когда мужчина делает так…мягко потирает соски, превращая их в чувствительные горошины. Взвешивает их в ладонях, и прижимает меня к себе еще сильнее, позволяя моей груди колыхаться напротив его.

Я должна остановить это безобразие. Правило пяти свиданий нерушимо…

Окончательно протрезвев от выброса адреналина, я нащупываю свободной рукой бокал с остатками шампанского и выплескиваю его содержимое в лицо Викингу. Лицо Лэндона мгновенно искажает яростная и недовольная гримаса, предвещающая мне жесткую порку.

– Тебе надо остыть, – в качестве оправдания бормочу я, тщетно пытаясь выровнять сорвавшееся дыхание.

– Это что еще за дебильные фокусы? – сквозь зубы рычит взбудораженный и разогорчённый общим эротическим наваждением Викинг.

Я выигрываю несколько секунд, за которые успеваю встать и полноценно прикрыть халатом обнажившиеся плечи и грудь. Тяжело дыша, провожу языком по распухшим губам, отслеживая на себе пронизывающий голодный взор Лэндона. Его волосы влажные от шампанского, слегка взъерошенные…я бы хотела и дальше танцевать в них пальчиками и тянуть в разные стороны, но, увы – думаю, жена Викинга бы не одобрила мои порочные желания.

Может быть, они давно не близки, и поэтому он ведет себя так… нагло и распущенно с незнакомой ему девушкой? Но, с другой стороны, откуда мне знать правду? Пьяный мужчина, находясь в ссоре со своей пассией, может наплести первой встречной какую угодно сказку, лишь бы распаковать свой утешительный секс. Меньше всего я хочу быть «пластырем» для чужих ран или атомной бомбой для скрепленных законным браком отношений.

– Я тот же вопрос тебе хотела задать. Какого черта ты ко мне пристал? – возмущаюсь я, скрестив руки на груди.

Уверена, весь мой вид кричит о том, что продолжать прелюдию я не намерена.

А вот тело посылает энергетические флюиды с обратным значением.

Все внутри меня предательски ноет и пульсирует, когда я замечаю, как агрессивно бьется голубоватая линия на шее Викинга. Четкие линии ключиц, проступающие сквозь серую ткань футболки. И наконец – вздувшиеся вены на мощных руках, в которые хочется завернуться до завтрашнего утра…или до лучших времен.

– В чем твоя проблема, Снежинка? – его глаза затягивают меня в зыбкий порочный омут, где хочется забить на все и потакать своим прихотям. – Тебе нечего бояться. И точно некого стесняться, – Лэндон стремительно встает из-за стола. – Ты и сама не прочь потрахаться, или мне померещилось? – похабная улыбка расползается по припухшим от поцелуев губам. Вот же мерзавец!

Мы снова преступно близко. Недопустимо. Опасно.

Рядом с ним я действительно чувствую себя крохотной снежинкой, случайно упавшую к подножию Эвереста. Неловко пячусь назад, но он наступает, пока не прижимает меня к стенке рядом с камином. Обхватив запястья и заломив их над моей головой, выдыхает в губы:

– Ты же не собираешься отказываться от рождественского подарка?

– Пожалуй, рождественский кекс – не тот подарок, что я хотела видеть под елкой. Он слишком сладкий и приторный…, – картинно морщусь, подрагивая от соприкосновения с его телом.

– Не любишь сладкое? – усмехается Лэндон, мягко проводя языком по моей нижней губе. Его бедра жестко вжимаются в мои, и я чересчур шумно и отчаянно выдыхаю, ощущая животом впечатляющую эрекцию через его джинсы и слой ткани халата.

– Люблю. Но я на диете, – упрямо и неубедительно бормочу я.

Содрогаюсь от горячей пульсации между ног, ощущая жадные мужские поцелуи вдоль линии челюсти. Окончательно умираю, когда его язык оставляет влажный след на яремной впадине. Он хакнул базу моих эрогенных зон?

– Сегодня праздник, Снежинка. Небольшой читмил тебе не помешает. Если хочешь, чтобы я остановился, только скажи, – в том то и дело, что не могу.

И наглец прекрасно об этом знает, читая язык моего тела.

– Чего ты боишься?

– Ничего, кроме твоих извращенных намерений.

– Лучше извращённые намерения, чем гробовая тишина и полное одиночество. Не так ли? Признайся, кроха. Ты боишься спать одна, – его горячее дыхание оставляет теплый след на мочке уха. – И каждый раз, засыпая одна, ты так хочешь, чтобы кто-нибудь был рядом.

А говорил, что не мозгоправ. По крайней мере, сейчас он точно пытается залезть ко мне в голову и устроить там косметический ремонт без анестезии.

– Может быть. Но этот кто-нибудь, определенно, не ты, – вспыхивая, заявляю я. В уголках глаз скапливается соленая боль.

Викинг надавил на больную мозоль, на страх одиночества, в котором я сама и призналась. Он чертовски прав. Я и с Джастином встречалась, терпела и подстраивалась только потому, что боялась оказаться без минимальной поддержки и защиты. Никогда его не любила, ни дня, ни секунды. И все же, снова соглашалась на эти непонятные отношения, стоило лишь недельку пожить одной в городской квартире.

– Тсс, не злись, – Викинг аккуратно проводит большим пальцем по моей щеке, смахивая пару слезинок. – Ты мне нравишься, Снежинка. А, значит, мы волшебно потрахаемся. Тебе будет приятно. И мне в тебе – тоже… – срывающимся голосом, предвкушает он, вновь вжимаясь в меня вздувшейся до треска ширинкой. – Я уже чувствую это.

– Нет, мы не можем, – продолжаю сопротивляться. Кажется, что наша борьба может продолжаться вечно. Если честно, это чертовски интересно. С Джастином у нас все было по расписанию. Скучно. Пресно. Без новшеств и энтузиазма.

А с Викингом…само предвкушение близости заставляет балансировать на грани оргазма.

– Ты уже взрослая девочка. Твои слова? – бархатистый тон его голоса вновь заполняет мой разум.

– Я не сплю с женатыми мужчинами. И не раздвигаю ноги на первом свидании…

– А у нас свидание? Кажется, будто мы давно знакомы, – из его уст даже банальная мужская уловка звучит привлекательно.

И если быть честной, то, несмотря на нашу затяжную перепалку, у меня тоже возникло чувство, будто мы знаем друг друга тысячу лет. И отдаться этому знакомому незнакомцу кажется самым естественным желанием из всех возможных.

– Нет. Но я не сплю с женатыми и точка, – противоречу жаждущей горячего совокупления амазонке, занявшей мое бесстыжее тело.

– Боишься, что Санта тебя накажет, за то, что ты была плохой девочкой?

– Не все страдают отсутствием совести, как ты, – парирую я, пытаясь избежать его губ, и тут же нахожу их, когда он в дразнящей манере отдаляется от меня.

– А если я смогу доказать обратное? – наши дыхания переплетаются, меня окончательно накрывает. Если страшное произойдет, то я во всем обвиню шампанское.

– Попробуй, – срывается искреннее желание с губ.

– Вот так, Снежинка, – хвалит Лэндон. – Все что произошло в этом доме, останется здесь навсегда, – Викинг вновь напоминает мне о том, что мы занимаемся чем-то непозволительным для меня. – Наш рождественский горячий секрет.

Секрет и одноразовая любовница для меня в данном случае являются синонимами. У него есть семья. Я не в курсе всей правды, но знаю, что такое измена и никому не пожелаю подобного, даже когда все не клеится. Собрав всю волю и силы в кулак, я кусаю Лэндона в шею, не щадя острых клыков. Угрожающий рык Викинга сотрясает до нутра, но у меня появляется возможность и время для полной капитуляции.

Лэнд непроизвольно отпускает меня, и, почувствовав свободу в своих действиях, я стремительно несусь в коридор, наплевав на пургу, что ждет меня за пределами коттеджа.

Запрыгнув в угги, я выбегаю во двор прямо в халате. Мощный порыв ветра вонзается в кожу колючими иглами, но я фактически не ощущаю холода и боли. Проклиная царапающие щеки снежинки, и щурясь от холода, я направляюсь к заведенной машине. Двадцать минут назад я воспользовалась автозапуском, чтобы загнать ее в гараж, пока окончательно не замело. Это было гениальным решением – закрываюсь я уже в разогретой машине и, находясь в каком-то бессознательно-паническом состоянии, резво начинаю разворачиваться между внушительными сугробами. Руль едва слушается, застревая в чертовых снежных валунах. Далеко я не уеду…

Нужно проваливать отсюда. Хотя бы до деревни. Вещи мне доставит провинившаяся по всем фронтам миссис Спаркл, а если нет – я подам на эту идиотку в суд. В тот момент, когда, мне, наконец, удается развернуться, вжимаю педаль газа и стартую вперед. Злорадно ухмыляюсь, борясь с желанием показать средний палец, оставшемуся позади дому, но мой триумф длится недолго. Не успев проехать и пятидесяти метров, резко давлю на тормоз, едва не наехав на появившегося из снежной пурги Лэндона. Он, что, смертник? То самовольно в прорубь бросается, то под колеса? Выругавшись сквозь зубы, я с глухим стоном опускаю руки.

Пока мое сердце начинает заходиться в истерике, Викинг уже опускается на пассажирское сидение моего авто. Машину начинает потряхивать от порывов ветра и воспламеняющихся искр, что калейдоскопом кружат между нами.

– Ты совсем с ума сошла? – рявкает Викинг. – Все-таки хочешь погибнуть сегодня? Унесет на трассе, ни одна скорая в Рождество и метель сюда не доедет, – отчитывает меня Лэнд, грубо хватая за скулы.

– Сам говорил, что не хочешь меня видеть, – с оскорбленным всхлипом напоминаю я. Наши взгляды развязывают очередной поединок, а в моей голове проскакивает глупая мысль, что разъяренным и мужественным он нравится мне даже больше, чем ироничным и остроумным.

– Забудь, что я говорил, – иступлено выдыхает Лэнд. – Ты остаешься.

Не дав мне и слова пикнуть в ответ, мужчина требовательно тянет меня на себя, крепко обхватив ладонями талию. Как невесомую снежинку перетаскивает на свое сидение, располагая на бедрах. Бескомпромиссно прижимает к себе, параллельно смахивая халат, оставляя меня практически голой, если не считать Рожественские стринги и уютные угги.

Горячие ладони властно накрывают и согревают мои задрогшие, покрытые мурашками плечи. Не отрывая голодного взора от моей далеко не самой большой груди, мужчина облизывает пересохшие от возбуждения губы. Неужели ему нравится? Треск моих праздничных трусиков разрушает окончательные сомнения в своей привлекательности, когда Викинг рвет их, мгновенно получая доступ к моей влажной промежности.

– Растаяла моя Снежинка, – удовлетворенно шепчет Лэндон, бесцеремонно-скользящими движениями стимулируя клитор. Несдержанный стон раскрывает мои губы, вырываясь из груди, когда сразу два пальца вбиваются в меня с порочно хлюпающим звуком. Неужели это я?

– Быстрее, – умоляюще бормочу, полностью растворившись в похотливом безумии. Прогибаюсь в его руках, инстинктивно разводя бедра шире. Я хочу, хочу прямо сейчас, и к черту все причины, почему я не должна этого делать.

– Потерпи, детка, – уговаривает Викинг, и его голос утопает в звуке расстегивающегося замка на джинсах. Да, пожалуйста…

Никогда так сильно не горела от желания. Все тело охвачено жидким, текучим, пламенем. Пока мой сексуальный могучий викинг сражается со своей ширинкой, я раздвигаю ноги, приготовившись оседлать моего почти-незнакомца. Так приято и хорошо ощущать желание близости внизу живота, сгорая от нетерпения почувствовать внутри себя этого мужчину, а не пульсирующую пустоту.

– Не могу терпеть. Мне так хочется, – признаюсь, дрожа от возбуждения. – Подожди, защита… – закусив от досады губу, протягиваю руку назад, и, открыв бардачок на ощупь достаю оттуда пачку презервативов. Не знаю, с каких пор они здесь лежат, но надеюсь, срок годности не истек. Лэндон заговорщицки ухмыляется, взглядом одобрив мою предусмотрительность.

Мой разум гаснет окончательно, когда я наблюдаю, как Викинг освобождает из приспущенных боксёров и расстёгнутых джинсов восхитительно-твердый член. Я готова застонать от восторга и нетерпения, что и делаю, цепляясь пальцами за бугрящиеся бицепсы.

– Давай же, Викинг! – требую я обещанный «волшебный секс». И пусть только попробует не оправдать свои обещания.

– У Снежинки горит в одном месте? – с распутной ухмылкой выдыхает Лэндон, раскатывая резинку по внушительному половому органу. – Потушить не обещаю, скорее – наоборот, – хрипло смеется. – Прыгай, детка, – дает мне команду «старт», и я немедля зарываюсь ладонями в мужские волосы, одновременно опускаясь на его бедра. Медленно и до упора. Замираю на пару секунд, прислушиваясь к ощущению тугой наполненности внутри, давая время мышцам подстроиться под впечатляющий размер Викинга.

– Тебя много, – стону я, целуя его развратный рот, сплетая наши языки в примитивном первобытном танце.

– Я предупреждал, – хрипло бормочет мне в ответ. Его недавнее: «ты мне не по размеру» сейчас звучит как вызов. Я неторопливо начинаю двигаться, постепенно привыкая и наслаждаясь скольжением мощного мужского стрежня, задевающего все мои эрогенные зоны.

– Умница… Арр, черт, – мужской рокот ласкает губы, когда я перехожу в стремительный галоп. Пытаюсь в процессе избавить его от футболки, не желая лишать себя возможности щекотать стальные кубики пресса.

Сама не верю в реальность происходящего. Это не я. Еще вчера – строгая приверженица дурацких пяти свиданий и миссионерской позы. Сегодня – одержимо трахаюсь с незнакомцем в машине. Самое разнузданное и спонтанное решение в жизни. Слава Богу, хоть про презервативы вспомнила.

– Выкинь из головы все, Снежинка, – замечая в моих глазах долю мелькнувших сомнений, приказывает Лэндон. – Покажи мне, как ты умеешь прыгать.

Я несостоявшаяся чемпионка в прыжках, Викинг.

– О да…, – кажется, сегодня я дорвалась не только до своей первой спортивной страсти. – Ты еще умолять меня будешь остановиться.

– Не дождешься, – обещает срывающимся шепотом, вбиваясь в меня снизу.

О Боги, я почти на финише. Потребность в движении затмевает все остальные, и я полностью отдаюсь своему распутному Викингу. Ни одной здравой мысли не проскальзывает в мозгу, пока мы одержимо и неистово совокупляемся, спрятавшись за запотевшими автомобильными стеклами.

Обхватив его плечи одной рукой, второй упираюсь в стекло, оставляя на нем явный след. Подмахиваю его остервенелым нанизывающим толчкам, опуская взгляд туда, где в едином ритме соединяются наши тела. Мне еще больше нравится его пресс, когда он так интенсивно работает им, но и я не собираюсь отставать от Лэндона. Выжму из этой ночи все, что могу, продемонстрировав рождественскому любовнику чудеса своей гибкости.

– Ты просто пожар, Снежинка, – его ладони и губы ловят мои соски, и я понимаю, что долго не продержусь, если он еще пару раз сожмет мою грудь. Хотя долго и не надо, он тоже чертовски близко. Язык Викинга настойчиво скользит по затвердевшим пикам, пока губы вбирают их внутрь теплого и чувственного мужского рта.

Так быстро, ярко, жадно никогда еще не было. Официально заявляю: это лучший секс в моей жизни, но я черта с два скажу этому горделивому Викингу об этом вслух. И что-то мне подсказывает, что машина – только начало…

Откинувшись назад, я умудряюсь закинуть одну из ног ему на плечо с невообразимой легкостью и грацией, ощущая его силу и мощь совершенно под новым наклоном.

Завтра я пожалею об этом. Но все это будет завтра. Жизнь слишком хрупка, чтобы отказывать себе в неслучайно случайном наслаждении.

Викинг

– Да! Да! Да! – в такт каждому удару кричит взмокшая наездница.

Я гортанно рычу в ответ, жесткими толчками стремительно приближая нас к финишной прямой. Бормочу что-то непристойно-пошлое, вбиваясь еще глубже. Горячая, мокрая и до искр из глаз тугая. Охренеть просто. На такой горячий секс я даже не рассчитывал. Снежинка? Ага, как же.

– Сильней, да… вот так, – командует шальная от возбуждения амазонка. – Еще, пожалуйста…

С хриплым стоном сминаю ее задницу, ускоряя поступательные движения. Внутренние мышцы пульсирующей женской плоти сжимают мой член, так что удовольствие принимает болезненный оттенок, не оставляя ничего, кроме пелены оголенной похоти и потребности брать без остановки, что я и делаю. Спускаю тормоза, остервенело нанизывая миниатюрную крошку на свой член. Она и не думает противиться, встречая мою активность приливом влаги и оставляя глубокие рытвины на моих плечах от впивающихся ногтей. Да, так, детка. Эротическое безумие с налетом боли. Это именно то, что делает секс фееричным, неистовым, незабываемым.

– Сейчас… сейчас… – сбивчиво бормочет Снежинка, прикрывая отяжелевшие веки.

Влажные тиски горячего лона сжимаются сильнее, вырывая из моего горла рычащий стон. Где ты научилась этому фокусу, кроха? Так качественно меня лет десять не трахали, и я ныряю в эти ощущения без страховки, погружаясь в удовольствие с головой. С подошвы ее угг, упирающихся в сиденье над моим плечом, стекают холодные ручейки от подтаявшего снега, пропитывая футболку, но это внешнее вмешательство не несет отрезвления.

– Лэээндон, – мое имя, слетевшее с распухших приоткрытых губ, звучит, как горячее обещание мощнейшей разрядки. Откинувшись назад, малышка изгибается всем телом, позволяя моим ладоням направлять ее бедра. Гибкая, податливая, страстная…

Почему, черт побери, я называю ее Снежинкой?

– Адалин, – хрипло отзываюсь я, чувствуя, как по вискам и спине струятся капли пота. Маленькая красивая грудь с крошечными, похожими на ягоды малины, сосками, вызывает обильное скопление слюны во рту. Поддавшись вперед, захватываю зубами твердый камешек, раскатывая его во рту, заставляя Снежинку изнывать и нетерпеливо хныкать. Приподняв бедра, вбиваюсь в нее максимально глубоко, сквозь бордовый туман наблюдая, как напряжение охватывает запрокинутое, покрытое испариной лицо.

– Даа…, – протяжный стон разрезает густую, заполненную звуками животного секса и хриплым дыханием в душном пространстве автомобиля. Запустив пальцы в мои волосы, рывком тянет на себя, вжимаясь острыми сосками в мою грудь, трется, продолжая хаотично скользить на моем члене и не оставляя мне шанса продлить ее оргазм. – Да, да… – повторяет снова и снова, содрогаясь всем телом, извиваясь, как языческая богиня. Да, мать вашу, это и, правда, похоже на танец, но только не на льду, потому что ничего горячее я за свою жизнь не видел… и не испытывал.

– Твою ж мать, Снежинка, – хриплю я, мощно извергаясь в тесной глубине. Крышесносный кайф пульсирует в каждой мышце, оглушительно бьется в висках, разгоняя сердечную мышцу до запредельной скорости. Я кончаю немыслимо долго и бурно, с гортанными стонами терзая умопомрачительный сексуальный рот. Совершив несколько инстинктивных толчков, замедляюсь, оставаясь в тесном жаре доверчиво прижимающегося ко мне тела.

– Нереальная, – бормочу с восхищенным удовлетворением. Опустив запрокинутую на мое плечо, стройную ножку, снова захватываю девушку в капкан своих рук. Провожу сухими губами по соленому виску Адалин, слизываю каплю пота, дурея от ее вкуса и плотного аромата обоюдного удовольствия.

Мы замираем в повисшем молчании, выдохшиеся, потные, плотно прилипшие друг к другу. Я лениво поглаживаю ее поясницу, она неподвижно лежит в моих объятиях, закрыв глаза и напоминая оттраханную спящую красавицу. В сказке вроде не упоминались сцены эротического характера, но моя интерпретация мне нравится больше. К тому же в Рождество, возможно, все, и нет ничего предосудительного в том, чтобы перепробовать множество сюжетов, с небольшой корректировкой. К черту цензуру. Мы живем ради получения удовольствия. Можно лицемерить, притворяясь, что это не так или позволить себе выжать максимум и хорошенько оторваться.

– Ты самый ох*енный рождественский подарок, Снежинка, – запустив пальцы в рассыпавшиеся по узкой спине волосы, осторожно сжимаю их на затылке, вынуждая посмотреть на меня. Она пьяно улыбается, в глазах все еще плывет туман наслаждения. Приоткрывает губы, когда я трогаю их большим пальцем.

– Может, Санта неравнодушен к Викингам? – шальная усмешка растягивает ее порочный рот, вновь порождая ряд неприличных фантазий.

– Не думаю, но я точно не был хорошим мальчиком в этом году.

– Это заметно, Лэндон. – обхватив кончик пальца, она бесстыдно посасывает его, бросая на меня плутоватый взгляд. – Сегодня я твой Санта, похотливый Викинг, – цапнув фалангу острыми зубками, спрыгивает с моего члена, перебираясь на соседнее сиденье. – Ты порвал мои праздничные стринги, – поднимая с пола безнадежно затоптанный халат, с наигранным возмущением жалуется Снежинка, без тени смущения наблюдая, как я избавляюсь от презерватива и натягиваю на задницу спущенные вместе с боксерами джинсы.

– Куплю тебе новые, – со смешком отзываюсь я, застегивая ширинку.

– Мне все понравилось, Викинг. Очень. Мы продолжим, или ты выдохся? – наши взгляд сталкиваются в полумраке автомобиля, широкая улыбка, заигравшая на лице Адалин, ставит меня в легкий ступор, но ровно до момента, когда она безжалостно прячется под халатом.

– Хочешь еще кусочек кекса, сладкоежка? – ухмыляюсь, спускаясь взглядом к вздымающейся груди.

Девушка с задумчивой улыбкой склоняет голову к плечу, облизывая чувственные губы кончиком языка. В памяти мгновенно всплывают жаркие картинки, поднимая уровень тестостерона до максимума. Черт, этот распутный рот меня доконает. Шумно выдыхаю, ощущая как кровь стремительно направляется к паху, и долбанные джинсы снова становятся тугими и неудобными.

– А ты нет? – бросив красноречивый взгляд на вздувшуюся ширинку, выразительно вскидывает бровь.

– Я загоню твою машину в гараж, а ты бежишь в дом и греешь постель. Идет? – торопливо спрашиваю, пока мой подарок «не сдулся», оставив меня на один с каменной эрекцией.

– По рукам, – согласно кивает Адалин, сверкнув белоснежными зубами.

– Еще шампанского? – спрашиваю у обессиленно распластавшейся на мне Снежинки. Мои ладони сползают с тонкой талии на подтянутые ягодицы, сыто сжимая упругие полушария. Она приподнимает голову, упираясь подбородком в мою грудь, встречая мой вопросительный взгляд.

– Я пас, чувствую себя…. Просто в хлам, – признается, воровато посмотрев на почти откупоренную бутылку, стоящую прямо на полу за моей головой. – Разве что глоток, – протянув руку, берет полупустой бокал, находящийся там же. Смочив губы, отдает мне, и вытягивается рядом, закинув точеную ножку на мое бедро.

Допив остатки игристого напитка, отставляю бокал в сторону, и повернувшись на бок, опираясь на локоть, рассматриваю свой соблазнительный и неожиданно выносливый рождественский подарок.

Поленья уютно потрескивают, откидывая ржавые блики на стройное и хрупкое, словно у хрустальной статуэтки, обнаженное тело. И огонь в камине – единственный источник света в стыдливо укрытой полумраком гостиной. Свечи давно погасли, в окна остервенело стучит метель, запертый на кухне Балто периодически напоминает о себе короткими завываниями, а мы, голые и выдохшиеся, валяемся на расстеленном покрывале, впопыхах сдернутом с дивана. Его нам показалось мало – дивана. А до спальни мы так и не добрались. Боясь, что Снежинка передумает, я неожиданно быстро справился с ее автомобилем и заскочил в дом практически следом. Адалин не успела подняться наверх, задержавшись в гостиной… а потом мы оба решили, что кровать подождет.

Все буйство страстей происходило здесь – на прогретом полу перед камином. Снежинка стерла коленки и локти, пока мы экспериментировали с ее гибкостью, меняя позы и поверхности, но все равно выглядела довольной.

– С Балто получилось неудобно, – вздыхает Адалин, прижимаясь щекой к моему плечу. Ее взгляд рассеяно блуждает по моему голому телу, следуя за шаловливыми пальчиками.

– Он сожрал весь бекон из тарелок, и явно не чувствует себя оскорбленным, – отзываюсь низким голосом, стараясь не анализировать ощущение тепла, уюта и какой-то неподдающейся объяснению завершенности, что дает мне близость с практически незнакомой девушкой. Это не первый спонтанно-случайный секс за мой бурный опыт, но без сомнения отличающийся. Вот только чем именно?

– Мне давно не было так хорошо, – словно прочитав мои мысли, серьезно произносит девушка. – Наверное, никогда…

– Это магия Рождества, – отвечаю, глядя в задумчивые глаза, цвета елочных иголок. Я помню, что они умеют быть очень колючими и такими же острыми. Загадочно улыбаюсь, прислушиваясь к мелодичному звону колокольчика, на раскачиваемой гуляющими сквозняками омеле. – Или все дело в хорошем кексе? – смеюсь я, тут же получая ощутимый удар кулачком в пресс.

– Дурак, – качает головой Снежинка и добавляет с плутоватой улыбкой: – Но кекс и, правда, был неплох. Немного подгорел, но как оказалось, я люблю именно так… с поджарками.

Я невольно зависаю, утонув в глубине пронзительных глаз, в которых качается мое размытое отражение. Дело не в кексе и не в поджарках. Что-то особенное происходит с нами двумя. Праздничное помутнение? Я знаю ее от силы три часа, два из которых, мой член познавал тесные глубины миниатюрного тела. Такие отношения заканчиваются, не успев начаться, но, тем не менее, мне дико хочется задержать рассвет, и оттянуть момент, когда она навсегда исчезнет, переступив порог.

– Расскажи мне о доме, Лэндон, – внезапно просит Снежинка, пристраиваясь на моем плече.

«Женщины и разговоры» можно поставить на одну ступень с «женщины и секреты». И того, и другого всегда будет в неограниченном изобилии, если ты решился завести отношения. К этому надо быть готовым и подходить во всеоружии. Если проваливаешь первый уровень, то без права на реабилитацию переходишь сразу к следующему – «женщины и истерики», который вполне может закончится предпоследним «женщины и измены».

– Что именно ты хочешь знать? – я не против разговоров, если девушка мне по-настоящему нравится.

– Почему ты его сдаешь? Фамильное гнездо не место для чужаков. Ты мог бы сам здесь жить.

– Долго добираться до города, а зимой можно застрять на несколько дней, – озвучиваю основную причину, дотрагиваясь губами до теплого лба и гадая, какого же цвета ее волосы. В золотистых отблесках пламени они кажутся карамельно-шоколадными, едва тронутыми снежным инеем на закручивающихся кончиках, но при дневном свете оттенок может быть совсем другим. – Я давно планирую продать его, Снежинка. Никак не решусь.

– Плохие воспоминания или финансовые проблемы? – непринужденно любопытствует Адалин.

– Пытаешься прощупать мое материальное положение?

«Женщины и расчет» – это особая песня и больная для многих мужиков мозоль. Не стоит даже комментировать. Однако Адалин не похожа на девушку, падкую на денежный бонус в комплекте с избранником.

– Мне неинтересно материальное положение состоящего в законном браке мужчины, как в принципе, и любого другого, – с недовольством подтверждает она мои размышления на ее счет.

– Дом хранит слишком много того, о чем хотелось бы забыть, – задумчиво отзываюсь я.

– Если ты о родителях, то их забывать неправильно, даже если у вас были сложные отношения

– Дело не в них, – отрицательно качаю головой. – Я единственный и любимый сын, счастливая семья. Мама рано ушла, а папа не справился.

– Тогда почему ты хочешь избавиться от дома, где был счастлив? – недоумевает Снежинка.

– Это сложно объяснить, – сдаюсь я с тяжелым вздохом.

– А еще говорят, что мужчины примитивные существа, – не настаивая на продолжении, понимающе улыбается Адалин.

– Мир полнится заблуждениями, и каждое поколение придумывает новые мифы, и, что самое удивительное, кто-то в них и правда верит, – иронично ухмыляюсь я.

Приподняв голову, Снежинка устремляет на меня загадочный взгляд. Я не отвожу свой, ее внимание меня не напрягает. Кончики шелковистых волос щекочут мою кожу, ровный звук дыхания умиротворяет. Мне бы не хотелось уснуть, потеряв оставшиеся часы, но усталость после тяжелого дня и длительного секс-марафона постепенно берет свое, наливая мышцы свинцовой тяжестью.

Молчаливый зрительный контакт длится несколько секунд или минут – я перестал ощущать чувство времени с того момента, как нырнул за неудачливой фигуристкой в прорубь.

– Ангел напротив сердца, – внезапно произносит Адалин, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Ее пальчики осторожно очерчивают небольшую татуировку на моей груди. – Это юношеский эксперимент или что-то личное?

– А ты как думаешь?

– В честь какой-то девушки? Первая любовь? Жена? – один за другим перебирает варианты, сканируя мое лицо с точностью рентгена. Я с улыбкой отвергаю ее версии покачиванием головы. – На спор? На слабо? … Что, тоже нет? Хмм…Напился в компании с тату-мастером и проснулся на кушетке… Нет, это как-то совсем.

– Не гадай. Я сделал татуировку в осознанном возрасте. Это произошло после смерти отца. Его обнаружили здесь, в этом доме.

Лицо Снежинки становится таким же белым, как ее прозвище. Отпрянув, она садится, притягивает колени к груди, с опаской озираясь по сторонам.

– Не бойся, ни один дух ни разу не потревожил эти стены, – успокаиваю впечатлительную малышку.

– Когда это произошло? – тихо спрашивает она, обнимая тонкими руками колени.

– Много лет назад. Я тогда работал сутками, крутился почти без выходных, а отец отошел от дел и поселился тут. Мы редко виделись, я навещал его не чаще, чем раз в месяц, но он звонил мне. Почти каждый день, – замолчав, я тянусь за бутылкой шампанского и делаю большой глоток прямо из горлышка. – В одну из ночных смен в мое отделение поступил мужчина, такого же возраста, как отец. Он постоянно просил, чтобы связались с его сыном и сообщили, что произошло. Я помню, как замер, вдруг осознав, что звонков от моего отца не было несколько дней, – продолжаю севшим голосом, глядя на свои напряженные пальцы, обхватившие тёмное стекло бутылки. – Я нашел его в кресле возле окна с зажатой в руке фотографией, которую ты видела на камине. Посмертная экспертиза показала, что он был мертв около трех суток. Умер от сердечного приступа. И знаешь, Снежинка, я до сих пор не могу понять, как так вышло, что я не нашел ни одной свободной минуты, чтобы позвонить ему…

– Ты винишь себя? – мягкое прикосновение ладони к плечу заставляет меня вскинуть голову и взглянуть в наполненные сочувствием глаза, читая в них искреннее участие. Она тоже теряла… Совсем девчонка. Ей сложнее, но именно она утешает меня сейчас.

– Наверное, невозможно испытывать что-то другое в подобной ситуации, – с горечью отзываюсь я.

– Уверена, что твой отец знал, что ты его любил и не хотел бы, чтобы его смерть оставила на тебе тяжелый отпечаток вины, – нежные пальчики ласково опускаются на татуировку. – Ангел – посланник добра и света. Он олицетворяет новый и правильный виток жизни, – с придыханием произносит Адалин, и наши взгляды снова встречаются в безмолвном понимании. Протянув руку, я ласково провожу по ее щеке.

– А что олицетворяет твоя? – негромко спрашиваю я, имея в виду выбитую на пояснице девушки татуировку. Раскрытые мужские ладони, в которые падает снежинка. Уникальный сюжет. Никогда ничего подобного не видел.

Адалин вновь меняется в лице, в глаза закрадывается неуловимая грусть, в уголках губ дрожит печаль.

– Она символизирует человека, который подарил мне жизнь, – туманно отвечает девушка и резко переходит на другую тему прежде, чем я успеваю задать следующий вопрос.

– Как насчет того, чтобы перебраться в постель? – с лукавой улыбкой кивает наверх, где располагаются спальни.

– Надеюсь не для того, чтобы спать?

– Даже не мечтай, – звонко смеется Адалин, выдергивая из-под меня покрывало и полностью заворачиваясь в него. – Догоняй, Викинг, – беспечно хохоча, улепетывает босыми ступнями к лестнице.

– Ну, держись, Снежинка. На это раз ты точно растаешь, – угрожаю я, вскакивая на ноги и бросаясь следом.

Глава 3

Рождественское утро

Викинг

– Пора вставать, соня, – сгребая девушку в охапку, шепчу в ухо безмятежно посапывающей Снежинке. – Ты пропустишь самое интересное, – прихватив нежную мочку, слегка прикусываю зубами, прижимаюсь к горячим ягодицам утренней эрекцией.

– Отстань, Лэндон, – ворчит спросонья Адалин, отпихивая меня локтем. – От этого «интересного» у меня все болит, – перевернувшись на спину, приоткрывает один глаз, недовольно хмурится и упирается ладошками в мои плечи, когда я склоняюсь к тонкой шейке, оставляя на коже жадный поцелуй. – Я не шучу, Лэнд. Дай, мне поспать хотя бы час. Упаковка для кекса все равно закончилась. А если сильно приспичило, сходи на мороз, гарантирую, что отпустит, – последнее произносит с ехидным смешком.

Юмористка нашлась. Если осторожно, то можно и без упаковки, но она вряд ли согласится.

«Женщины и облом»… Об этом тандеме известно всем. Даже сами женщины не отрицают, что любят обламывать особо настырных и самоуверенных, либо просто из любопытства и природной вредности.

Разочарованно вздохнув, я отстраняюсь и вылезаю из кровати, быстро натягиваю на себя теплые вещи. Поленья в камине успели перегореть, пока мы со Снежинкой спали. Дом остыл буквально за несколько часов. Это еще одна из весомых причин, почему я не живу здесь на постоянной основе.

– Эй, а что так холодно… – высунув нос из-под одеяла, подает голос до конца проснувшаяся Снежинка. – И темно? Еще ночь?

– Утро, почти обед, – отрицательно качаю головой, застегивая молнию на спортивной сумке, откуда достал одежду. – Шторы плотные, но, если раздвинуть, будет еще холоднее, – поясняю для избалованных комфортом и удобствами городских жителей. – Есть и хорошая новость. Метель закончилась. Значит, скоро появится свет, – заканчиваю на оптимистичной ноте.

– Скоро – это когда? – хмуро любопытствует Адалин.

– В течение пары часов, – пожав плечами, прогнозирую я. – Пока ждем, ты можешь выгулять Балто.

– Что? – изумлённо переспрашивает девушка. Даже в полумраке, я вижу, как округляются ее глаза.

– Вы с ним вчера стали почти родными. Настоящие приятели, дружба, бекон и все-такое… – убрав сумку на прежнее место, с дразнящей улыбкой смотрю на всклоченную Снежинку. – Давай решим так, ты идёшь гулять с Балто, – предлагаю, присев на край кровати. – А я пойду в сарай, посмотрю, что там с дверью и заодно принесу дров, чтобы мы тут окончательно не окочурились.

– А почему нельзя объединить задачи?

– В смысле? – не до конца понимаю подвох, но чувствую, что он есть.

– Погулять с Балто до сарая, например, или после него, – выдает хитроумный план находчивая Снежинка.

– Во-первых, Балто – хаски, а это порода собак нуждается в прогулках за территорией, которую считает своей. Поэтому до того, как я закончу с дровами, нас может ждать малоприятный сюрприз где-нибудь…под елкой.

– Я замерзла, Лэндон, – пытается разжалобить меня Снежинка. – Совсем не хочется вылезать. Давай я посижу под одеялом, а ты быстренько принесёшь дров и погуляешь с Балто? А я растоплю камин, сделаю завтрак и сварю нам кофе.

– Звучит заманчиво, но быстренько не получится. Дрова мало принести, их еще надо наколоть.

– Черт… Ты еще и дровосек, – сокрушённо вздыхает Адалин, поняв, что избежать прогулки с псом не выйдет.

– Балто любит пробежки на длительные дистанции, – подмигиваю заметно погрустневшей мерзлячке. – Согреешься, и глазом моргнуть не успеешь.

В ответ в меня летит подушка. Рассмеявшись, я отправляю снаряд обратно, потом встаю и иду к двери.

– И, Снежинка, не смей растаять, пока меня нет, – оборачиваюсь, остановившись на пороге. – У нас большие планы.

– Ты серьезно? – из-под одеяла появляется покрасневший нос, в голосе слышится сомнение.

– Ага, – заверяю с широкой улыбкой. – Прокачу тебя на снегоходе, а потом сгоняем в деревню.

– Наверное, мне лучше поехать домой… – неуверенно бормочет девушка.

– Адалин, – твердым тоном произношу я, и она поднимает на меня нерешительный взгляд. – Это был не случайный секс. Я хочу попробовать сделать из него нечто большее.

– Ты женат, – закусив губу, осуждающе напоминает Снежинка.

– Мой брак умер давно. У меня банально нет времени на волокиту с разводом.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – она продолжает упрямиться, хотя по глазам вижу, как ей хочется поддаться соблазну.

– Не надо думать. Просто проведи этот день со мной, а потом поговорим. Согласна?

Снежинка

Такие простые слова «мой брак умер давно» вынимают пару гранитных камней из моей груди и почти полностью очищают совесть. Поднимают на седьмое небо, дарят абсолютную невесомость внутри, почти как тройной аксель.

Чертовски хочется верить в то, что Викинг говорит правду.

Да и как эти слегка сонные и запредельно пронзительные глаза могут обманывать? Так и хочется нырнуть в их омут, довериться им, смотреть в них, просыпаться и видеть по утрам в иссиня-черных зеркалах свое отражение.

Кажется, показатели амурадреналина в крови скоро будут зашкаливать. Удивительно, но я впервые не хочу сопротивляться этому. Возможно, я совершила огромную ошибку и поступила неправильно…но в мире есть вещи и события, которым противостоять трудно, невозможно, даже бесполезно. Мне об этом прекрасно известно.

Вчерашний вечер не переписать и не изменить, поэтому я намерена и дальше наслаждаться нашим рождественским знакомством.

Я хочу узнавать Лэндона. Хочу его трогать, хочу дурачиться с ним и бездельничать, обсуждать все на свете, окунуться в его детство и приготовить ему его любимое блюдо. И не только кекс. Я даже хочу ругаться с ним, ехидничать и периодически бесить, выводить импульсивного Викинга на эмоции. Похоже, мы идеально совпадаем по темпераменту. Не думала, что такое бывает – всего несколько минут общения с человеком, и вот вы уже как два магнита, постоянно притягивающихся друг к другу, несмотря на то, что ваши души имеют абсолютно противоположный заряд.

Правильно говорят: чувства приходят, когда их совсем не ждешь.

Под аккомпанемент этой непосредственной лекции по романтичной философии в моей голове я провожаю фигуру Лэндона долгим взором. Мой подарок наделен запредельно классной задницей и гранитными плечами, я уже молчу о других внешних достоинствах. Такой вкусный кекс уплетают, пока не остыл, берут тепленьким. Его жена просто дура, если действительно изменяет ему.

Всего одна ночь…а мне трудно представить любовника лучше. О чем я обязательно признаюсь ему после завтрака.

– Балто, ты готов к утренней пробежке? – натягивая через голову свитер, слышу ритмичное цоканье массивных лап по паркету. Утеплившись, опускаюсь на одно колено и хорошенько взбиваю шерсть мохнатого красавца за острыми ушами. – Волчонок ты мой, – ласково обращаюсь к нему я, на что Балто отвечает своим типичным плачем и начинает бегать вокруг меня, всем своим видом выманивая новую хозяйку на изнурительную и долгую пробежку.

Примерно через десять минут, под звук накалывающихся дров, доносящийся со стороны гаража, я выбегаю на задний двор в компании Балто. Как и вчера, пес вновь тянет меня к озеру. Я едва поспеваю за ним, но это мало заботит резво скачущего хаски. Да и я вовсе не против прогуляться вдоль кромки замерзшей воды. Лед манит и завораживает меня, несмотря на то, что вчера он почти стал причиной моей гибели. Кстати, коньки я свои после сокрушительного падения так и не видела.

По телу пробегает дрожь, стоит мне случайно утонуть ногой в сугробе или попасть под раздачу снега, опадающего с высоких деревьев. Периодически я задыхаюсь, не успевая за шустро семенящим по любым снежным кочкам псом. Но это не портит мне великолепное утро и сказочное настроение, что подарил вчерашний день. Местами опасный, местами странный, но определенно – трансформационный.

В конце концов, в лесу просто невозможно поддаться дурным мыслям и тревогам. Я даже начинаю получать кайф от мороза, схватившего щеки и периодически ловлю ртом снежинки, уносясь в беззаботное детство. Нет ничего лучше единения с природой, полного отсутствия связи и хорошей компании. Ах да, и сладкого обещания от дровосека-красавчика «я намерен превратить это в нечто большее», что согревает душу похлеще любого свитера.

– Правда? – задаю вопрос непосредственному волчонку, что иногда завывает или лает в подтверждение моим мыслям. Балто вдруг останавливается, поднимая на меня свой ясный умный взгляд. В кристально-голубых глазах пушистого волка отражается небо – в них я могу разглядеть, что прямо сейчас пес отслеживает своим взором пролетающую над нами птицу. Резко сорвавшись с места, Балто дергается в противоположную сторону от дома. Естественно, я не успеваю схватиться за поводок. Я вообще не держала его все время прогулки, потому что знаю, насколько эта порода не любит ограничения и веревки.

– Эй, приятель! Мы так не договаривались! – едва ли не падаю, погнавшись за Балто. Сердце заходится от марафонского бега, ветки голых кустарников периодически царапают лицо, но я отчаянно бегу за псом, не смея терять его из виду. Боже, что же будет, если он убежит? Лэндон убьет меня. Или я его, за то, что доверил мне выгул собаки и отпустил в лес совершенно одну!

Хорошо, что Балто бежит вдоль кромки озера, и потеряться будет трудно. Внезапно, мои ресницы и веки обжигают яркие лучи солнца. Лэнд не соврал, предсказав резкое просветление. Солнце буквально ослепляет меня, лишает зрения на несколько долгих секунд. Снежинки тают на щеках, пока я щурюсь и пытаюсь снова не скатиться в озеро, прогулки по которому могут закончиться очередным падением в пропасть.

– Подожди! Вернись, Балто! – когда я вновь начинаю видеть, хаски исчезает, оставляя мне на прощанье лишь эхо своего воя. Я продолжаю бежать к нему до тех пор, пока силы окончательно не покидают меня. Пока кислород в легких не достигает критически низкой отметки.

Идти дальше я просто физически не могу.

Балто давно пропал из виду, отправившись покорять глубины белоснежного леса. Не уверена, что хочу повторять его подвиг. У меня ноги окоченели, хоть возвращайся и в камин их засовывай.

Господи, это просто ужасно. Как все могло так глупо закончиться? Что скажет Лэндон, когда я вернусь домой без его четвероногого друга?

Еще две минуты я стою по колено в сугробе и отчаянно зову пса. Несмотря на ярко палящее солнце, я так сильно продрогла, что уже предчувствую, как Викингу придется долго отогревать меня. И пусть только попробует отвертеться.

Частично Лэнд виноват, что я превратилась в сосульку.

Так и не докричавшись до Балто, я разворачиваюсь в сторону дома, мысленно читая молитвы. Хоть бы пес нашел дорогу домой. Возможно, он уже давно в теплом коттедже, наворачивает непоседливые круги вокруг своего хозяина. Балто – умный мальчик, и я не сомневаюсь в том, что по запаху он всегда найдет дорогу домой. По крайней мере, мне хочется в это верить.

– Я тебя ненавижу! – вырывается у меня, как только переступаю порог прогретого дома. Дорога обратно заняла около часа. С мороза весь верхний слой кожи начинает неметь и это ощущается настолько приятно, что я вожделенно выдыхаю, упираясь спиной в дверь. – Я жутко замерзла, Лэнд, – жалобно вздыхаю, нуждаясь в том, чтобы Викинг незамедлительно пожалел меня. – И требую, чтобы ты немедленно согрел меня и искупил свою вину, – продолжаю возмущаться я, предвкушая новую пламенную баталию. То, что сейчас нужно. Пустить друг в друга парочку искр.

Ответа на мой животрепещущий возглас не следует.

Никакого. Абсолютно.

Пространство ощутимо изменилось с моего последнего пребывания здесь, и это невозможно не заметить.

Внимательно оглядывая содержимое холла, я замечаю, насколько здесь чисто. Чувствую себя в медицинском кабинете, вокруг ни пылинки. Куртки Лэндона также не наблюдается, и в душе теплится слабая, но яркая надежда: «Даже если он ушел, он просто пошел искать нас с Балто!»

Медленно прохожу на кухню. Каждый шаг в гробовой тишине служит раскатом грома для грудной клетки.

От увиденного в другой комнате по телу бегут болезненные мурашки. Сердце клокочет в горле. Посуда идеально вымыта, обещанным кофе даже не пахнет. Светильники включены и пашут на полную мощность, свидетельствуя о том, что электричество поступило в дом. А вот в камине осталась лишь горстка золы, рассказывающая то ли о том, что вчерашний вечер все-таки был реальным, то ли символизирующий все, что осталось от моих надежд и обещаний Викинга.

Едва сдерживая слезы в груди и горле, что нарастают в нем снежным комом, я, задыхаясь, бегу в спальню. Удивительно, что Викинг успел везде так хорошо прибраться за относительно небольшой промежуток времени.

Постель идеально заправлена, хоть я и оставляла ее полем битвы. Вещей Лэндона и след простыл. Даже зубной щетки Викинга нет, словно никогда и не было.

Исчез, словно чертов призрак. Как и его пес, из-за которого все началось!

– Лэнд? Балто? – мой голос надламывается, кричать не осталось сил. Ответом мне служит тишина, от которой раненной белугой выть хочется.

Удушливая такая, жуткая. Смертельная. И выстрелом не нарушить, настолько она плотная и вязкая. Все это нереально, невозможно, больно. Словно мою личную романтическую комедию резко заменили жутким триллером. Не удивлюсь, если из подвала вот-вот вылезет нечисть.

Слезы выжигают веки и, наконец, выходят из меня вместе с большой обидой и глухими рыданиями. Я не могу поверить в то, что он просто взял и соскочил, слился – так мерзко, низко. Так позорно кинул меня, настроив воздушные замки. А я поверила. Наивная Снежинка, которую ему удалось растопить в своих сильных руках. И очевидно, мои мозги он в первую очередь превратил в лужу, раз я искренне доверилась тому, что ради меня он по-быстрому завяжет со своим умирающим браком и будем мы жить долго и счастливо.

Банальная интрижка, которую можно выбросить вместе с использованным презервативом – вот как называется вчерашний вечер в мире мужчин, а не «рождественская сказка».

Что ж, это должно стать мне огромным уроком.

Справившись с первым залпом внутренней истерики, молча, направляюсь в гараж, все еще на что-то рассчитывая. Серьезно, даже сейчас я все еще не исключаю того, что застану Лэндона верхом на снегоходе. Он взмахнет мне своей мощной пятерней и скажет: «Садись, Снежинка – прокачу» и мы вместе отправимся на поиски Балто по снежным ухабам. Да только в гараже пусто, и долбанных аэросаней не наблюдается. Отчаянно сметаю все инструменты с ближайшего столика, в надежде отыскать под ними какую-нибудь вшивую записку в духе «Все было классно. Прости, детка. Прощай!», но и на нее Викинг не стал тратить время. В этом доме не осталось ничего, доказавшее бы факт реальности Лэндона и вчерашнего вечера. Может он мне привиделся, черт побери? Лучше поддаться этой иллюзии, чем быть брошенной.

Часть 2

Рождественские любовники

Глава 1

Год спустя. Канун Рождества

Снежинка

– Новый год. Новая жизнь, – с воодушевлением повторяю успокаивающую мантру, на максимум врубая в машине новогоднюю музыку. Фрэнк Синатра отлично гармонизирует и умиротворяет нервную систему во время вождения.

Особенно, когда из-за ослепляющих лучей солнца, дорога периодически пропадает из виду. Защитные очки я забыла в квартире, но к счастью, на этой дороге почти никогда нет машин в сочельник. Летом, мы с Джастином путешествовали по побережью, и я набралась водительского опыта, правда…привычки остались прежними. С последней мыслью я кидаю взгляд на вибрирующий телефон и с облегчением замечаю на экране имя тети, что сейчас должна находиться где-то на высоте в девять тысяч метров над Атлантическим океаном. Но видимо, что-то пошло не так.

– Разве ты не должна сейчас лететь в Париж к очередному мужчине своей мечты, Мег? – интересуюсь вместо горячего приветствия я, поставив динамик на громкую связь. Крепче уцепившись за руль, внимательно слежу за дорогой. Совершенно не горю желанием потерять те плоды в профессиональной карьере, что взрастила за этот год. Тетя нервно смеется в ответ, но по голосу я понимаю, что Меган сейчас не до веселья.

– Рейс задержали на восемь часов, – недовольно пыхтит она, под аккомпанемент объявлений посадок на рейсы. – Во Франции шквалистый ветер. Боюсь, Филиппе не дождется меня и рванет на свою дурацкую звездную вечеринку один, – озвучивает вслух свои опасения крестная. – Еще и Агнесс не сидит на коленях спокойно. Чуть не потеряла ее на стойке регистрации. Представляешь, она хотела прокатиться на ленте для сдачи багажа! – ворчит Мег, имея в виду малышку-шпица, которую она везде таскает с собой.

О да. Носит поближе к сердцу, берет с собой даже на маникюр, или в ближайшую бакалею. Если вы вдруг увидели женщину, у которой в одной руке новая сумка от кутюр, а в другой – крохотный померанский шпиц, можете быть уверены в том, что это моя вечно молодая и взбалмошная крестная. На самом деле ей немного за сорок, но когда я пытаюсь выяснить ее точный возраст, она всегда отшучивается фразой, что давно потеряла паспорт. Выглядит Мег просто великолепно, и меняет своих мужчин с той же скоростью, что и десять лет назад, когда я вынужденно стала ее воспитанницей после смерти родителей.

Разве что качество ее партнеров сильно изменилось. Годы назад это были алкоголики и художники на вольных хлебах, но теперь Мег стала немного разборчивее. Меняет представителей Чикагской элиты и «белых воротничков» каждый месяц. Лично я очень удивилась, когда узнала, кем стал ее последний избранник, хоть и очевидно, что он не выделяется на фоне предыдущих серьезностью своих намерений.

– Жаль, конечно, что рейс задержали, Мег, но это станет отличной проверкой для ваших отношений. Попроси его встретить тебя в аэропорту, – настаиваю я, прекрасно зная, что Меган завсегдатай лагеря «сильных и независимых».

– Он европеец, Адалин, – фыркнув, напоминает женщина. – К тому же, актер. Я должна быть счастлива тому, что он вообще позвал меня в Париж, предложил встретить Рождество на закрытой премьере своего фильма. Поверь, он не может плюнуть в сторону красной дорожки, просто потому что я опоздала. Это то, к чему он шел полтора года и не станет менять планы ради девушки, которую знает месяц и видел лишь пару раз в жизни, – вкратце поясняет мировоззрение своего избранника Мег.

Удивительно, но ее голос предательски дрожит. Неужели, крестная наконец-таки влюбилась и ждет от мужчины серьезных шагов и поступков? К слову, она никогда не искала семью и длительных отношений – может, потому что по определенным причинам не может иметь детей, а может – потому что искренне любила одиночество, в отличие от своей крестницы, что готова терпеть хреновые отношения, лишь бы не коротать вечера в компании четырех голых квартирных стен.

– Актер, это куда лучше, чем наркоман. Если, конечно, первое исключает второе, – в шутливой форме прощупываю почву я, очень надеясь на то, что Мег завязала с «отлетающими в другие миры» парнями. Уж больно много их было в тот период, когда я была подростком. Не сомневаюсь, что безумная крестная баловалась дурью вместе со своими партнерами, но меня это не коснулось.

– Нет, он другой, Адалин. Правда. Больше никаких зависимых личностей в моей жизни. Он зависим только от своей тусовки и головокружительной карьеры. Филиппе – звезда во Франции. Клянусь тебе, я выросла из маленьких мальчиков, – едва сдерживаю многозначительное «пфф», я киваю в такт словам Мег, пусть она этого и не видит.

– Хорошо-хорошо, допустим, я тебе верю. Мне все равно на твоих мужиков, с тех пор как мне стукнуло двадцать один, они меня не волнуют. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива и не давала себя в обиду, – именно в этом возрасте мы с Мег окончательно разъехались и сепарировались друг от друга, и вопреки логике стали гораздо ближе. – Так ты звонишь мне, чтобы пожаловаться?

– Обо мне не беспокойся. Я лечу в Париж, а не в Алькатрас, – мечтательным тоном напевает Мег. – А звоню я, чтобы поздравить тебя с праздником и узнать, как у вас с Джастином…вы же хотели отмечать Рождество вместе. Все в силе? Не хочу, чтобы ты опять осталась одна на праздники.

– Я рассталась с ним неделю назад, – в лоб выстреливаю счастливой новостью я. За моей спиной вырастают крылья, ведь мне больше не нужно постоянно обманывать, что болит голова или живот, или еще хуже – имитировать оргазм, чтобы уберечь его психику от глубокой депрессии.

– Он опять взялся за старое? Дай мне секунду: вспомню твои претензии: не выполняет своих обещаний, не хочет развиваться, флиртует с коллегами…, – и совершенно не поддерживает мое тренерство, постоянно пугая меня сказками о том, какими страшными последствиями это чревато.

– Да нет, дело даже не в этом. Просто в наших отношениях нет движения. Год назад, сразу после Рождества я сошлась с ним, и он клялся, надрывая глотку, что мечтает создать со мной семью. А за год ведь ничего не изменилось, Мег. Мы съехались, и просто топчемся на месте, не развиваемся…живем, как соседи, которые изредка становятся неплохими любовниками друг другу. Кольца я за этот год так и не увидела. Как и изменений в тех минусах, что ты перечислила.

– Дорогая, идеальных мужчин не бывает…, – на этот счет я готова с ней поспорить. Перед внутренним взором настойчиво замелькал образ Викинга. – Они есть только в книгах и фильмах. А в реальной жизни нужно учиться принимать и любить человека со всеми его достоинствами и недостатками! К тому же, я не согласна, что у тебя все осталось по-старому. За этот год ты стала тренером, – с гордостью возражает тетя. – Это большой шаг. Ты поборола свой страх и…

– Ты же знаешь, Мег, это не то, о чем я мечтала, – в горле пересыхает, когда я вспоминаю одну из запылившихся полок в своей квартире, откуда я недавно скинула все свои старые награды, в том числе и золотую медаль на чемпионате страны.

Жить прошлым – все равно, что медленно идти на дно и каждый день убивать себя. Мне понадобилось много времени, чтобы это понять.

– Знаю… но может, ты поторопилась с разрывом? И где же ты будешь отмечать праздник? Мне нужно было взять тебя с собой, – последнее звучит совершенно глупо, но я понимаю, что Мег таким образом хочет морально поддержать меня. Но я не нуждаюсь в спасении.

– Одна. За городом. Но ничего, там, мои родители всегда рядом, – вслух опровергаю тот факт, что уже не живу прошлым.

Живу, еще как. Я буквально застряла в нем. Завязла, словно в болоте или замерла, скованная льдом.

– Ты опять поехала в тот дом? – делая ударение на слово «тот», недовольно спрашивает Мэг. Она считает меня чудачкой, а я – ее. Тем не менее, мы любим друг друга. У меня никого больше нет. И у Мэган тоже. Шпиц не в счет. А еще мы обе хотим это изменить, но ни у одной пока не вышло ничего долгосрочного и надежного.

– Да, Мег, – с обреченным вздохом признаюсь я. – Именно туда я и поехала.

– Зачем ты себя так мучаешь, дорогая? – с искренним сочувствием недоумевает крестная.

– Должно быть я мазохистка, Мег. Иного объяснения нет. Меня постоянно тянет туда, – сердце пропускает удар, стоит лишь вспомнить о том, что за последний год в моей жизни не было дня ярче и одновременно болезненней, и разрушительней, чем прошлый сочельник. – На этот раз я точно буду там одна.

И в этом я уверена на все сто процентов, потому что лично встретилась с чертовой Лиззи Спаркл. Агент убедила меня в том, что хозяин дома уже годы сдает его через посредника, и сам там не появляется. К слову, информацию о нем она назвала строго конфиденциальной. Я не могу даже убедиться в том, что Лэндон – действительно являлся владельцем того дома, а не случайным прохожим, прихватившим в свое путешествие старые фотографии.

– И не говори, что не хочешь встретить там своего призрачного Викинга, – с любовью в голосе подтрунивает надо мной Мег.

– Делать ему нечего, как искать меня. К тому же, я не уверена, что он вообще когда-либо существовал. Может я напилась, и мне все приснилось? Ладно, связь прерывается, Мег. Пока, – бросаю крестной я, не желая и дальше вести разговор об этом лжеце.

За разговором с Меган, дорога проходит совершенно незаметно.

На пути ни души не встретила. Ни одой встречной машины. Но это к лучшему – без поцелуев с сугробами, как в прошлый раз. Трудно описать чувства, что бурлят внутри, когда я привычным движением открываю дверь авто, опускаю ботинки на ровную, едва припорошённую снегом дорожку и поднимаю взгляд на коттедж, что ни капли не изменился со дня нашего последнего свидания. Год назад я сбежала из него с нереальной скоростью, шарахнувшись, как от зараженного чумой домика. А в итоге вновь оказалась здесь, и в душе нет ни единого ответа на вопрос «почему?».

И все-таки что-то в оформлении хауса изменилось. Лиззи Спаркл добавила на фасад больше рождественских гирлянд. Для полного ощущения праздника не хватает только музыки из фильма «один дома» и парочки бандитов, что будут терзать меня всю ночь. Всегда мечтала заказать пиццу и повторить черную шутку с курьером «оставь сдачу себе, грязное животное». Говорит ли это о том, что я не только мазохистка, но и садистка?

К черту психоанализ и все, что связано с медициной. Особенно, врачей в костюмах Викингов.

На самом деле на второе Рождество здесь у меня большие планы – порыться на чердаке и отыскать здесь что-нибудь, что годы назад могли оставить родители. Мама тогда забыла в доме одну из дорожных сумок, в которой как раз и валялись мои коньки долгие годы. И возможно, найти что-то еще…нет, я не буду этого делать.

Не буду искать информацию о нем.

Его следы.

Хоть что-то, что поможет мне его найти и в лоб спросить: «Какого черта ты так тогда поступил со мной?»

Недосказанность убивает больнее, чем неприглядная правда, выпущенная пулей в упор.

В первую очередь, я проверяю наличие электричества и отопления в доме: батареи исправно работают, светильники и лампы исправно изгоняют полумрак из комнат. Безупречная чистота пространства поражает: такое чувство, словно волшебные домовые эльфы неделями дотошно избавлялись от каждой пылинки в доме. Бросаю беглый взгляд в окно, раскладывая продукты на островке в кухне и мысленно прикидываю: еще минут сорок и на эту глушь опустится кромешная тьма.

Мне не хочется пропускать закат на озере.

Надев второй свитер и теплую куртку, я покидаю коттедж и вприпрыжку бегу по дороге, к манящему своей хрустальной красотой озеру. Подбежав к краю, вглядываюсь в плотность льда, с улыбкой вспоминая, какие невероятные прыжки смогла воплотить здесь год назад.

То эпичное падение, стало для меня отправной точкой для взлета.

Всматриваясь в линию горизонта, медленно наблюдаю за тем, как мягкие лучи солнца касаются верхушек сосен и елей. Небо приобретает цвет сахарной ваты, и так и хочется отщипнуть кусочек воздушного облачка и положить себе его на язык, ощутить, как оно тает во рту. Замысловатые рисунки, выгравированные природой на поверхности льда, заставляют меня рассматривать их целую вечность. Кончики пальцев ног горят от желания взять коньки и написать на глади заледеневшей воды свою собственную историю. Я – художница, но мои кисти – два острых лезвия. Конечно, этого я делать не стану – не уверена, что Викинг появится из ниоткуда и спасет меня во второй раз. Да и для любительских шоу-программ у меня теперь есть каток в одном из районов Чикаго, где я тренирую совсем маленьких учениц.

Музыка в наушниках сопровождает мою вечернюю медитацию. Сказочная атмосфера этого места зашкаливает. Кажется, что я могу стоять здесь вечно, и в любую секунду могу провалиться под лед и попасть в параллельный мир, как это было в сказах про Нарнию, что пряталась в пыльном шкафу.

Ни капли не жалею о том, что вернулась сюда…несмотря на несчастья, что принес мне этот дом – здесь хорошо, каждый раз так хорошо. Тепло разливается вязкой магмой внутри. Здесь я не чувствую себя одинокой, никому ненужной, оставленной. Будто, мама все еще там, внутри – печет блинчики, а папа возится в гараже в барахлящей машине.

Или он…тоже там. Стоит лишь обернуться.

В другой вселенной, которая всего лишь однажды по ошибке соприкоснулась с моей.

Стоит лишь мне задуматься о чудесах, и о том, что Викинг, возможно, не предавал меня, и потерял свою Снежинку точно также, как и она его, вдруг…

Вдали мелькает нечто серое, едва уловимое. Пушистое, стремительно меняющее свое местоположение, как солнечный зайчик. Знакомое.

Это чертово пятно я узнаю из тысячи серых пятен.

– Балто! – во весь голос кричу я, срываясь с места. Совершенно забываю о том, насколько это глупо и опрометчиво – бежать за собакой во время сгущающихся сумерек.

– Аууу! – раздается эхом глухой ответ, и я запинаюсь, чуть не упав, когда осознаю, что лай и плач пса более чем реален.

Сердце пускается в танец на льду грудной клетки. Меняет положение, дергается от края до края, ускоряет ритм. Жар по телу изматывает, пот струится по позвонкам под слоями свитеров и куртки. Без устали напрягая все мышцы ног и рук, я бегу что есть сил.

Наконец, вой хаски резко обрывается. Настолько одномоментно, что мне опять начинает казаться, словно он мне почудился. Упираясь ладонью в ближайшее дерево, я вдруг понимаю, что вокруг давно стемнело. Более того, ветер становится яростнее, злее, беспощаднее. Ну и вишенка на этом рождественском кексе: я черт подери, заблудилась. Я думала, что не выпускаю из вида озеро, но вот уже несколько минут никак не могу выйти к нему.

– Эй! Кто-нибудь! Помогите! Я заблудилась! – глаза слезятся от холода, из носа течет малоприятная жидкость, вдобавок ко всему этому дерьму, я падаю лицом в снег. Неуклюже переворачиваясь на спину, хнычу и плачу, чувствуя себя совершенно беспомощной. Если начнется буря, как в прошлый раз – мне не выжить. Вокруг так темно, что я боюсь повернуть голову и заглянуть в бездну леса. Для полного счастья не хватает увидеть настоящие волчьи глаза. И на этот раз я говорю не о хаски, а о возможно обитающем здесь хищнике.

Ползком добираюсь до ближайшего дерева, содрогаясь от холода. Сил идти просто нет, да и куда идти, как найти дом – понятия не имею. Приступ типографического кретинизма во всей красе.

«Молодую девушку нашли только вчера. Экспертиза показала, что она погибла еще зимой, заблудившись в лесу, во время Рождественской вьюги…» – напишут обо мне в новостях три месяца спустя.

Жутко, страшно? Абсолютно. Паника застревает удушливым комом в горле. Я настолько одинока, что никто не будет сильно переживать о том, что случится этой ночью. Даже тетя всплакнет и пойдет дальше.

Я одна. Абсолютно одна. Кому я нужна? Кроме себя…

Даже в наушниках раздается тихий и бьющий в цель трек Celeina Ann – The loneliest girl.

– Ты нужна себе, Адалин. Ты нужна себе. У тебя столько еще впереди, – тихо шепчу я, ощущая, как язык немеет от холода.

Глаза закрываются сами, от недостатка сил и царапающих веки снежинок. Мне безумно хочется жить. Я до одури хочу выпить до дна горячий какао и заесть его настоящим Рождественским кексом. И ведь купила его в этот раз, совсем свежий. Неужели я так его и не попробую?

В какой-то момент, ощущение холода исчезает, как таковое. Кажется, что исчезает все вокруг. Меня замораживает с головы до ног, будто всплеском ледяного азота из аэрозоли. И сквозь призму и толстый слой льда, которым обросла моя кожа, я вдруг чувствую движение горячего языка на своих скулах. Шершавого, слюнявого, немного противного, но очень заботливого и ласкового.

Чуть позже, неведомая сила отрывает меня от земли. Готова поспорить, что за десять секунд до этого мне удалось слегка приоткрыть глаза и увидеть короткое и странное видение: широкоплечую фигуру, от которой веет высокочастотным теплом и тотальной безопасностью.

– Ты опять взялась за старое, Снежинка, – приятная хрипотца его голоса убаюкивает меня вместе с размеренными движениями в такт его шагов.

Теперь я за каменной стеной. А это значит, что можно уснуть.

Глава 2

Снежинка

– Почему, каждый раз…я должна оказаться на грани смерти, чтобы увидеть тебя? – вырывается первое, что приходит в голову, когда возвращаюсь в сознание.

– У меня к тебе почти тот же самый вопрос, – вскидывая бровь, заявляет Лэндон. Хорошенько распахнув веки, я, наконец, поднимаю взгляд на него, да только вижу плохо – электричество походу снова вырубило. Это уже издевательство.

Пламя от свечей отбрасывает замысловатые тени на лице и фигуре Викинга, добавляя ему воинственного и враждебного вида. Сейчас он не выглядит милым, дружелюбным, заботливым – таким, каким я ощущала его, когда он нес меня на руках. От мужчины буквально исходят неприкрытые волны ярости и гнева, оставляющие ожоги на моем теле. К слову, я припечатана к дивану несколькими слоями разноцветных пледов.

Набираю в легкие побольше воздуха, чтобы выдать ему тираду, в которой подробно распишу Лэндону, почему злиться сейчас имею право только я, а не он.

– Откуда ты взялся? – вместо лекции грублю я.

Сердце болезненно сжимается, ведь это не совсем то, что хочу сказать. На самом деле, я глаз от него отвести не могу, язык не слушается. Голова отключается, потому что как жадина последняя, алчно впилась в мужчину взглядом. Не могу насмотреться. Не изменился совсем. Даже волосы взъерошены так, словно это я пару минут назад их пыталась выдрать. Суровый вид Лэндона не исключает потрясающих впадинок на его щеках, поднимающихся в выразительные скулы.

И глаза прежние – манящие врата в мое личное зазеркалье.

– Я приехал сюда рано утром. Тебя не видел. Отъезжал только за продуктами перед закатом. А когда вернулся, Балто будто с цепи сорвался и драпанул в лес. Я его еле догнал. Если бы не пес, ты бы в сугроб превратилась и до весны бы не нашли, – озвучивает мое собственное жуткое видение Лэндон. Мысли мои читает, мало что изменилось за год.

– Я заехала как раз в этот момент. Я имею в виду закат, – пытаюсь разобраться в происходящем я, не совсем понимая, как такое возможно.

– Ты мои вещи не видел? Продукты? Я твои не видела…

– Какие продукты? Я за Балто рванул, не до глупостей было.

– Как такое возможно? – восклицаю, хватаясь за волосы. – Бред. Либо я спятила, либо что-то не сходится. Точнее…почему ты снова здесь? Если это какая-то игра, и Лиззи предупредила, что я буду здесь?

– Я уволил Лиззи год назад.

– Но она сдала мне дом! – в сердцах бросаю я, ощущая, как к щекам от волнения приливает кровь.

– Адалин, ты… – по лицу вижу, что он с трудом сдерживается от грубости в мой адрес. Какие у него могут быть основания злиться на меня? Это он лжец и бабник, а я наивная дурочка, угодившая в его постель. – У тебя переохлаждение, – видимо заметив, насколько я зла и расположена к скандалу, добавляет миротворческим тоном.

– А у тебя амнезия, если ты снова забыл, что особняк по-прежнему находится в аренде, без каких-либо ограничений по съёму на Рождественские праздники, – с негодованием отвечаю я, не собираясь снова расставлять уши под жирно смазанную соусом лапшу. Пусть приготовит свою рождественскую пасту следующей идиотке. – А я поняла! – осеняет меня. – Это такой вид пикапа! Лиззи Спаркл сдает дом одиноким девушкам, гарантируя, что никто их не потревожит в праздники, и вдруг появляешься ты, такой весь мужественный дровосек, заявляешь, что дом твой, настаивая, что он сдан по ошибке. Потом вырубаешь свет во всем доме, виртуозно играя роль спасителя и защитника, предлагаешь выпить. Следующий пункт: разговоры по душам. Микс грубости и заботы, проникновенный взгляд, случайные прикосновения, тонкий психоанализ. Жертва теряется, попадает под твои чары, затем в твою постель, а утром ты благополучно сваливаешь, оставляя ее в полном неведении. Развлекаешься, да, Лэнд? Агент с тобой в сговоре или Лиззи твоя подружка? И вы просто парочка Рожественских извращенцев? – закончив эмоциональную тираду, я выжидающе смотрю на него.

Дыхание сбилось, щеки горят, сердце грохочет так, словно я пробежала не один километр без остановки. Брови Лэндона сдвигаются к переносице. Насупив их, и плотно сжав по-мужски чувственные губы, он, молча, протягивает мне красную кружку с согревающей жидкостью.

– Это глинтвейн. Выпей, чтобы согреться, – сухо изрекает он, вместо объяснений и ответов. – И успокоиться. Ты перенервничала и испугалась. Капля алкоголя поможет расслабиться, – поясняет он с поражающим спокойствием.

Честно признаюсь, смотрит он на меня, как на сумасшедшую. Мне хорошо знаком этот взгляд, я испытывала его на себе ни один раз, когда была в клинике. Но это было жутко давно, я давно не страдаю тем временным недугом.

– Опять споить меня хочешь? – с подозрением спрашиваю я, глянув на него исподлобья.

– Не хочу, чтобы ты заболела, – все так же сдержанно и с искренней тревогой отвечает Викинг.

– Год назад тебя не волновало мое здоровье.

– А тебя мое. Ты просто исчезла, – мужчина разводит руки в противоположные стороны. – Балто прибежал из леса один. Я искал тебя повсюду, пока не обнаружил, что ни твоих вещей, ни машины в доме нет.

– Тебе ничего не стоило меня найти после Рождества. Я – арендодатель, а ты – вроде как, хозяин этого дома, – напоминаю я. Не могу поверить, что он нагло лжет мне в глаза и пытается выставить сумасшедшей.

– Ты уехала, Адалин, – холодно отзывается Лэндон. Грудная клетка, обтянутая черной футболкой, становится шире от резкого вдоха. – Назови хоть одну причину, почему я должен был усомниться в том, что ты захочешь со мной разговаривать?

– Может мы разминулись? – начинаю сомневаться, и окончательно теряюсь, встречая его осуждающий тяжелый взгляд. Он, правда, думает, что это я его кинула? – Но твоих вещей тоже не было, Лэнд…, – притихшим голосом бормочу я, сжимая в ладонях кружку с горячим напитком. – Бред какой-то. Я же не сошла с ума?

– Я не уверен, – мужчина опускается на диван, и я вздрагиваю, ощущая его близость. Часть меня снова отчаянно хочет к нему на ручки. Другая часть – не может поверить, что Лэнд до конца искренен со мной.

– Кто-то из нас двоих лжет!

– Может быть, мы оба спятили, – ставит диагноз Лэнд, непринуждённо улыбаясь. Ему еще и весело. Вот засранец.

Пару минут я тупо пялюсь на елку, украшенную тяжелыми и блестящими елочными игрушками. На зеленых ветвях есть и совсем невесомые, хрустальные экземпляры, в которых отражаемся мы с Викингом. Опуская взгляд ниже, я вдруг замечаю то, что мгновенно приковывает к себе все мое внимание. Настолько, что я вручаю Лэнду недопитый напиток, откидываю пледы в сторону, и мчусь к объекту своего наблюдения и восторга. Им становится довольно большой игрушечный дом, представляющий из себя уменьшенную копию этого коттеджа.

– В прошлый раз этой красоты здесь не было! Вау! Это ты сам сделал или заказал? – восторженно интересуюсь я, опускаясь перед елью на колени. Пальцами провожу по серой крыше, открывая дверь хауса. Внутри огромной игрушки – полная копия большеразмерной версии. Больше всего забавляют крохотные кухонные принадлежности и сковородки размером с ноготь.

– Дом всегда здесь стоял, Адалин, – напряженно отзывается Лэндон. Тон его голоса парализует меня, лишает свободы действий. Ни тени сомнения на невозмутимом мужском лице, ни одного намека на неуверенность.

Все обстоятельства указывают на одно: кто-то из нас двоих сумасшедший, но я-то точно знаю, что моя психика в полном порядке. Искренне, стопроцентно. А значит…безумен он.

Викинг

– Я бы точно запомнила, будь он здесь год назад, – Снежинка вновь подвергает сомнениям мои слова, выворачивая ситуацию так, словно это я лжец, бабник и пикапер, а она жертва вероломного обмана, и никак не наоборот. – Он не похож на купленный, – произносит шепотом, уклоняясь в сторону от спорной ситуации.

Склонившись над деревянным домиком, она с трепетом трогает резные окошечки, печную трубу и маленькие дверцы, открыв которые, можно заглянуть внутрь. Новым дом был гораздо красивее и ярче и вызывал немало восторгов у многих пациентов в клинике, где когда-то работал отец. Я тоже провел немало времени, разглядывая игрушечный домик, беседуя с пациентами.

– Как настоящий, – вздыхает Адалин, словно не замечает облупившейся краски, потрескавшихся стен и покосившейся крыши. – И такой красивый.

– Его сделал мой отец, – помолчав, отвечаю я. – Очень давно.

– Для тебя?

– Нет, конечно. Не настолько давно, – улыбаюсь я, поймав любопытный взгляд. – Я был студентом последнего курса, когда папа смастерил домик и принес его в больницу. Я как сейчас помню его слова, с которыми он поставил его в комнате для посещений. «Мы должны помнить то место, куда должны стремиться, вне зависимости от того, врач ты или пациент».

– А как быть с теми, у кого не осталось дома? – задумчиво отзывается Снежинка, глубоко погружаясь в свои мысли.

Ее осязаемая печаль скользит между нами неясными тенями. Стеклянные шары, покачиваясь на еловых ветвях, отбрасывают на бледное лицо Адалин причудливые блики. Я вспоминаю, как впервые увидел танцующую на льду Снежинку. Она выглядела такой же сосредоточенной, как сейчас, грациозной, легкой, парящей над зеркальной гладью озера. Снежный ангел, порхающий на острых лезвиях…, а потом раздался треск и волшебство едва не закончилось для рухнувшей в ледяную воду девушки.

– Как быть с теми, кто его потерял? – повторяет она вопрос, немного искажая смысл. – Или забыл? – пронзительный взгляд застает меня врасплох.

Меня вдруг охватывает необъяснимое чувство, что однажды я уже слышал и этот вопрос, и тихий грустный голос и даже видел точно такой же взгляд, полный глубокой печали и томительного ожидания.

– Дом есть у всех, Адалин. Даже если он не обладает физическими стенами, сердце знает и помнит, где ему было хорошо, – произнося эти простые, казалось бы, слова, я сам начинаю ощущать покалывание в грудной клетке.

– А ты помнишь?

– Конечно, – не раздумывая, киваю я.

– Тогда, почему возвращаешься домой только в Рождество?

– А что ты здесь ищешь, Снежинка? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Точно не тебя, – с ее губ срывается небрежный неискренний смешок.

Оторвавшись от любования игрушечным домиком, она как будто с неохотой переключается на меня. Ее неприязнь и злость наиграны, как и в прошлый раз, но по какой-то неизвестной для обоих причине, ни один из нас не спешит признать очевидное – мы наделялись на эту встречу и где-то, глубине души знали, что она произойдет, считали дни в ожидании рождественского чуда. Кажется, мы подцепили волшебный вирус или…один из нас сумасшедший. Снежинка уверена, что это я. И я не уверен, что она не права.

– Когда ты долго так молчишь, я начинаю нервничать, – в зелёных в янтарную крапинку глазах Адалин отражается многообразный микс эмоций, не скрывая жужжащего роя мыслей в хорошенькой головке. – Признавайся, Викинг, что ты на этот раз задумал?

– Уверена, что хочешь услышать весь список до полуночи? – голос звучит на тон ниже, а улыбка получается пошловатой, о чем свидетельствуют вспыхнувшие щеки Адалин.

Я рассматриваю ее с нескрываемым удовольствием и недвусмысленными намерениями. Она занимается тем же самым, но украдкой и без откровенного сексуального подтекста. Я же не способен себя контролировать, да и не хочу. Мы тут вдвоем, полумрак, свечи, огонь в камине, свист ветра, метель, оборванные провода, занесенные тоннами снега трассы… Санта постарался. Снежная ловушка для двух застрявших одиноких путников снова расставлена.

Мы словно и не уходили никуда. Словно прошедший год нам приснился. Хотел бы я, чтобы это было так…

– После полуночи ты станешь смелее? Или надеешься… – она не договаривает, заранее оскорбившись.

– Что ты станешь доступнее? – заканчиваю за Снежинку. – Если честно, даже не надеюсь, – посмеиваясь, так и оставляю мысль без конечного завершения. Адалин пронзает меня ледяным, словно скальпель и таким же острым, взглядом.

«Не мечтай, Викинг», – посылает мне невербальный сигнал, при этом непроизвольно приоткрывая губы. Густая темнота расширившихся зрачков будоражит настойчиво требующих выхода низменных инстинктов, и никакое ведро виски не заставит их задремать. На расстоянии протянутой руки от меня находится самая сексуальная девчонка из всех, что попадались за последние два десятка прожитых лет. И я помню, какая она фантастически гибкая… не только на льду.

Такая же маленькая и изящная, как и год назад. Такая же скандальная, напуганная и все-таки ещё немножко злая. Объёмный красный свитер с оленями, кажется, подошёл бы даже мне. Она буквально утонула в нем, но, как ни странно, Снежинке очень идёт. Она сидит на полу, поджав под себя обтянутые синими джинсами стройные ножки, рассеяно приглаживая пальцами растрепанные волосы. Они кажутся длиннее, почти до лопаток и пепельных прядей стало больше. Карамель и сливки. Впервые вижу девушку с такими волосами. И самыми удивительными глазами из всех, в которые мне довелось заглядывать. Малахит и янтарь – завораживающе колдовское сочетание.

Молчание затягивается, становится густым, пряным. Я вдыхаю полной грудью, ощущая знакомый аромат. Я назвал его морозная лилия. Ледяная, колючая и дурманящая. Он мерещился мне целый год, как и ее необыкновенные выразительные глаза и конфетные волосы.

– Ты можешь объяснить, что происходит? – ее мягкий и растерянный голос разрушает хрупкую тишину. Трогательная и уязвимая без своей ершистой маски. Вот она – моя настоящая Снежинка. Заблудившаяся девочка, снова вернувшаяся в мою жизнь под Рождество.

– А нужно ли? – мой голос звучит глубже, чем несколько минут назад. Во всем виноват витающий колючий аромат белых, как снег цветов. – Какие тебе нужны объяснения, Адалин? Придумай любые. В Рождество случаются загадочные вещи. А кукольный дом… – я посылаю ей успокаивающую улыбку. – В прошлый раз ты могла его просто не заметить.

– Нет, – отрицательно качнув головой, Снежинка с трепетом проводит кончиками пальцев по игрушечной крыше и трубе. – Не могла. Я точно его где-то видела. Очень давно… – она морщит лоб, силясь вспомнить. – Может, это был другой, похожий дом.

– Может, это был сон, Снежинка? – мягко спрашиваю я.

Наши взгляды пересекаются, но в противостоянии и спорах, мы смотрим друг в друга, как в отражение. Пламя от поставленных по комнате свечей наполняет пространство причудливыми бликами, вспыхивает в зеркальных ёлочных шарах. Жар от потрескивающих дров в камине несет уютное тепло, пока снежная пурга неистовствует за стенами дома, бьётся в стёкла, а во дворе ветер все так же стучит дверью сарая. Зябко вздрогнув, Снежинка переводит взгляд в окно, тоже услышав раздражающий хлопающий звук.

– Я точно помню, что заменил петли, – произношу вслух мелькнувшую мысль.

– Что со светом, Лэнд? – она снова сосредотачивается на моем лице, старательно вычисляя признаки неискренности.

– Метель, Снежинка. Аварии зимой – здесь не редкость, – отзываюсь я, и она вдруг вся съёживается, словно я сказал что-то странное. Судорожно вздыхает и опускает голову, скрывая за упавшими на лицо волосами гримасу боли.

– Что случилось? – порывисто встав с дивана, быстро приближаюсь к Адалин и сажусь рядом. Между нами только кукольный домик и две зажженные свечи.

– Все в порядке, – шмыгнув носом, она по-детски вытирает его рукавом и, заправив волосы за аккуратные ушки, вымученно улыбается мне. Я делаю вид, что проверил и протягиваю ей глинтвейн.

– Что будем делать, Снежинка? Есть идеи? – предлагаю девушке отвлечься и проявить инициативу. Она отрицательно качает головой, и выглядит все более подавленной и грустной.

– Телефоны не работают? – обречено вздохнув, абсолютно серьезным тоном спрашивает Адалин, открывая игрушечные ставни на крохотном окошке чердака. Достав из кармана джинсов мобильник, демонстрирую отсутствие значка наличия сети на экране. – Ну, раз психушку не вызвать, снова придётся отмечать Рождество вместе, – продолжает без намёка на улыбку.

– Ты помнишь, где что лежит?

– Конечно, Викинг. С меня ужин, с тебя тепло и сказки.

– Сказочник из меня так себе, – с сомнением тяну я.

– Врешь, – прохладно отзывается Снежинка, поднимая на меня укоризненный взгляд. – У тебя отлично получается заставить девушку поверить, что она оказалась в доме, спрятанном за границей реального мира с хозяином, который исчезает с рассветом.

– Рассвет мы встретили вместе, – с улыбкой напоминаю я, пытаясь разрядить обстановку и изменить упаднический настрой приунывшей Снежинки. Она поджимает свои соблазнительные губки, пробуждая во мне так и не забытые воплощенные фантазии.

– Этим утром, я ни на шаг от тебя не отойду, – обещаю я резко севшим голосом.

– А с чего ты решил, что я останусь до утра и соглашусь встречать его с тобой?

– Посмотри в окно, Снежинка. У тебя нет выбора.

– Ничего не меняется, да? – в ее голосе проскальзывает неприкрытая грусть. Протянув ладонь, я касаюсь нежной щеки. Кожа гладкая как атлас, отливающая золотом в отблесках зажженных свечей.

– Ничего, – подтверждаю я смиренным кивком, кончиками пальцев убирая волоски за маленькое ушко. – Абсолютно ничего, Снежинка, – повторяю чуть тише. Она прикрывает трепещущие ресницы. Длинные, густые, отбрасывающие темные тени на фарфоровую кожу. Чёрная беззвездная ночь, серебрящийся пушистый снег, завывающая метель, алые полные губы и ледянисто-пряный аромат белых лилий.

– Ты по-прежнему женат? – спустя несколько мгновений тишины спрашивает Снежинка. Пытливый взгляд сканирует мое лицо, но уже без упрека или обиды. Да, детка, будем откровенны – у нас обоих имеются причины для предъявления счетов, но Рождество – не лучшее время, чтобы выяснять отношения, которых, по сути, и не было.

– И все так же не ношу кольцо, – подтверждаю я, при этом, не отвечая прямо на заданный вопрос. Этого и не нужно, чтобы понять очевидное. Мы прожили целый год и вернулись в исходную точку с тем же багажом, что забирали отсюда двенадцать месяцев назад. Не время и сменяющие друг друга закаты и рассветы определяют будущее, а мы сами строим его таким, каким желаем видеть или замораживаем строительство, если боимся или не хотим двигаться дальше.

– А я снова поссорилась со своим парнем, – с тяжелым вздохом признается Адалин. Ее откровение не вызывает удивления. Я словно знал, что именно эти слова она и скажет, и именно с такой интонацией, пронизанной самоиронией, приправленной щепоткой жалости к себе.

– Все с тем же?

– Да, – она кивает в ответ. – Наши отношения опять зашли в тупик. А что не так с твоим «мертвым браком»? – спрашивает, не удержавшись от едкой колкости.

– По-моему, мы неисправимые неудачники, Снежинка, – зарываюсь в ее волосы, ощущая как пальцы тонут в шелковистом водопаде.

Теплая и тягучая сливочная карамель… Склоняюсь ближе, отодвигая в сторону кукольный домик. Вдыхаю колюче-снежный аромат. Мне чудятся нотки корицы, которой мама посыпала шарлотку и густой запах какао. Прислонившись щекой к мягким локонам Адалин, я листаю в памяти счастливые слайды из детства, внезапно наполнившие мой старый дом призрачными образами и ароматами.

– Кое в чем нам все-таки повезло, – ее шепот рассеивает чары, но ощущение колдовства никуда не исчезает. Я боюсь пошевелиться, чувствуя, как крошечная ладошка поднимается по моему плечу, обвивает шею, легким касаниями поглаживая затылок. – Мы снова здесь. Оба.

– Может к черту ужин? – хрипло спрашиваю я, забираясь под ее свитер и натыкаясь на еще одну преграду, а под ней еще. Столько одежды, Снежинка. Ты или жуткая мерзлячка или предвидела, что я захочу тебя раздеть в первые же секунды.

– Ты собирался куда-то идти, – опомнившись первой, она отстраняется, часто моргая.

– Я этого не говорил, – качаю головой, удерживая ее ладонь в своей. Тепло тонких пальцев перетекает в меня, кипящим потоком разливаясь по венам.

– Значит, я прочитала твои мысли или снова все придумала, – непринужденная улыбка расцветает на розовых, едва тронутых глянцевым блеском губах. Все мысли исчезают, оставляя потребность слизать клубничную сладость. Почему-то я уверен, что именно такой вкус почувствую, скользнув языком по ее губам.

– Я привезла рождественский кекс, – осторожно высвобождаясь, Адалин решительно поднимается на ноги.

– Глядя на тебя, я только он нем и думаю, – хрипло выдаю я. Девушка обхватывает себя руками, прячась от моего голодного взгляда. Я насмешливо выгибаю бровь, и она поспешно добавляет:

– Я сама его пекла. Хочу тебя угостить, Викинг, – в смущении прижимает ладони к пылающим щекам. – Если ты не против.

– Я не против. А кекс с поджарками? – двусмысленно ухмыляюсь я.

– С шампанским, – отвечает Снежинка, подзывая Балто. – Мы на кухню, а ты сделай уже что-нибудь с дверью сарая, пока ее не оторвало ветром.

Полчаса на ледяном ветру один на один с сорванными петлями действуют на меня самым отрезвляющим образом, вымораживают из головы романтичные бредни, которым я поддался, обнаружив потерявшуюся в лесу Снежинку. Не знаю, какими чарами обладает эта маленькая любительница танцев на льду и пробежек по вечернему лесу, но масштаб воздействия ее колдовских сил я уже дважды проверил на себе.

Если первое Рождество и его последствия действительно выглядят случайностью и с огромной натяжкой, но вписываются в рамки разумного и объяснимого. Хотя какой к черту разум? Нас обоих накрыло непреодолимым порывом взаимного влечения, возникшего из ниоткуда, но никуда не исчезнувшего на утро следующего дня. Исчезла только Снежинка. Растаяла, словно ее никогда и не было, вместе со своими вещами, учиненным бардаком в спальне, «переменами», грязной посудой и пустыми бутылками.

Я не могу самоуверенно заявить, что меня никогда не бросали женщины, но чтобы вот так… действительно впервые. Жена всегда уходила громко, устраивая целое светопреставление, рассчитывая, что я побегу ее возвращать или, как минимум, устрою дуэль с очередным соперником, а когда планы и ожидания Сил катились в тартарары, она закатывала новое шоу со спецэффектами – возвращение блудной раскаявшейся жены.

Почему я позволял ей оставаться – отдельная тема, не вписывающаяся ни в одни правила. В нашей нелёгкой и затянувшейся на десятилетия истории намешано слишком всего, чтобы я мог разорвать клубок одним днем. Но утром, двадцать пятого декабря я готов был это сделать.

Рассвет нового дня внезапно открыл горизонты, которых я не видел и не хотел замечать ранее, он показал мне будущее, где можно быть счастливым без оглядки в прошлое, без чувства вины и неудовлетворенности. Даже то, что мне пришлось начать день, махая топором на морозе, казалось символичным. Я словно отрубал, все, что тянуло меня назад, рождая ощущение бега по кругу. Щепки летели в стороны, изо рта рвался пар, по спине катился пот, все мышцы ныли от напряжения. И это было по-настоящему круто и мощно – чувствовать жизнь каждой порой, в каждом движении, вздохе, в каждой мысли и биении сердца.

Я искренне пытался восстановить в памяти тот момент, когда «застрял», но он неуловимо ускользал, стоило мне приблизиться. Я задавался вопросом, почему девушка, с которой я был едва знаком, смогла разбудить во мне острую и необходимую потребность перемен. И почему все в ней казалось мне таким… моим?

Что может быть глупее, чем поверить в волшебство на четвертом десятке? Я закоренелый реалист, циничный и в какой-то мере очерствевший в силу профессии. Когда год за годом сталкиваешься лицом к лицу с человеческими страданиями, болью, смертью, инстинктивно учишься выстраивать толстую крепость вокруг сердца, чтобы избегать эмоциональных атак. Нельзя сказать, что моя работа несет только негативные переживания. Это абсолютная ложь. Число моих пациентов, выздоровление которых, казалось, настоящим чудом, а на самом деле было совместным итогом усилий врача и пациента, в разы превышало тех, кого не удалось вытащить.

Но человек так устроен – боль оставляет в нашей памяти гораздо более глубокие метки, чем мгновения радости. Врут те, кто утверждает, что плохое быстро забывается. Покажите мне хоть одного человека, которого изменило счастье, и покажу вам сотни, кого изменила боль. Я видел их лица, когда они делали свои первые шаги, через физические страдания, после месяцев мучительных тренировок. И да, их глаза в эти моменты светились самым настоящим неподдельным счастьем, а я завидовал им, потому что очень давно не испытывал ничего подобного.

И я был уверен, что никогда больше не испытаю, пока одна маленькая Снежинка не провалилась под лед в канун Рождества прошлого года. Но Снежинки, как и все представительницы зимних сказок – ненадежный и быстро тающий народ. Всего несколько часов волшебства, испепеляющей страсти и сонного забвения в снежном плену, и моя сказочная гостья благополучно «слилась», как самые обычные представительницы прекрасного пола, предпочитающие сбегать от совершенных ошибок.

Я помню, как шатался по дому и его окрестностям в поисках хоть каких-то следов, намеков на то, что Адалин мне не приснилась и не нашел ничего, что внушило бы мне надежду, что я неправильно истолковал бегство Снежинки.

Мы тосковали вместе: я и мой старый пес. Балто уныло болтался за мной, печально заглядывая в глаза сочувствующим преданным взглядом, и понуро волоча опущенный лохматый хвост. Мы прождали «чудесного возвращения» до заката, а потом, собрав все свои вещи, я вернулся в город, решив забыть о бессовестно бросившей меня Снежинке.

Однако забыть не вышло. Она словно поселилась в моей голове, каждую ночь воплощаясь в откровенно-жарких и иногда невыносимо-печальных снах, которые я детально прокручивал в памяти до следующей ночи.

Где-то через месяц я не выдержал и позвонил Лиззи Спаркл, чтобы выяснить, почему она нарушила наш договор и сдала дом в Рождество девушке по имени Адалин. На что Лиз убедительно и эмоционально заверила меня, что вышла какая-то ошибка и никто не связывался с ней по вопросу аренды дома на праздники. Тогда я впал в полный ступор, продлившийся несколько дней, из которого меня не удавалось вывести ни вернувшейся Сильвии, ни коллегам по работе. Все случившееся в Рождество, казалось мне тогда плодом разыгравшейся фантазии или алкогольного опьянения. Был еще третий вариант, но он мне совсем не нравился, и тогда я придумал бредовое хромающее на все конечности объяснение – Адалин сняла какой-то другой дом через агентство Лиззи Спаркл, но перепутала адрес… а ключи, ключи просто подошли.

Теперь, когда ситуация повторяется, выдуманных бредовых объяснений недостаточно. Мне следует вытащить голову из ширинки, обратиться к логике и трезвому рассудку и попытаться осторожно выпытать у Адалин истинную версию и цель пребывания в моем доме. Сейчас самое время это сделать, потому что когда вернусь с мороза и выпью хотя бы глоток алкоголя, ещё и вприкуску с кексом, о разумных решениях и аккуратных методах допроса можно забыть.

А я не привык полагаться на случай, мне не свойственны спонтанные поступки, интимные связи с неуверенными в себе, пугливыми незнакомками, сбегающими от меня с утра пораньше. Моя профессия требует четкого анализа и быстрых решений в самых критических и неожиданных ситуациях. И что делаю я – в данной конкретной неожиданной ситуации?

Чиню гребаную дверь сарая, испытывая почти суеверный страх, что не найду Снежинку в доме, когда вернусь.

Волшебство? Чудеса?

Да хрен там. Безумный балаган. Тележка чертей и маленькая дьяволица в придачу.

– Викинг, ты там ещё не испарился? – слышу женский крик сквозь рёв ветра, впивающегося в мое лицо ледяными колючками.

Следом раздаётся лай Балто. Облегчение настолько мощное, что на долю секунды я даже забываю о морозе, вгрызающемся в мои онемевшие пальцы.

Повернувшись лицом к дому, замечаю невысокую тёмную фигурку в куртке-аляске с меховым воротником. Рядом с ней, радостно тявкая, прыгает белое лохматое пятно.

Не исчезла… Теперь самое главное не отпускать от себя, пока не признается, какого черт… Санта-Клауса она тут устраивает.

– Иди в дом, замёрзнешь, – мигнув лучом карманного фонарика, кричу в ответ. Наглотавшись ледяного воздуха, поднимаю повыше воротник и поглубже натягиваю на голову капюшон.

– Мне страшно одной! – не унимается Снежинка.

Закрыв отремонтированную дверь на засов, поднимаю предусмотрительно заготовленную на утро стопку дров и по щиколотку утопая в наметенных сугробах, направляюсь к дому. Она неотрывно наблюдает, как я пересекаю двор, и почти вприпрыжку поднимаюсь по приветливо скрипнувшим ступеням. В одной руке Адалин держит мобильник со включённым фонариком, в другой…пару потертых коньков.

– Я нашла их в старом шкафу, – сообщает Снежинка дрожащим от холода голосом. Свет, отражающийся от снега, искрит в распахнутых глазах непонятным, но сильным чувством, сверкает застывшим соленым инеем на длинных ресницах.

– Хочешь обсудить это здесь? Или снова решила покататься? – спрашиваю я, выпуская изо рта облако пара. – Или поплавать? – шутка выходит корявой и неуместной. Мы оба продрогли до костей. Со светящимся телефоном в руке она напоминает мне маяк для заплутавших в море кораблей и одновременно сумасшедшую, вцепившуюся в старые коньки, как в самую дорогую вещь на свете.

– Откуда они тут… – бормочет, трясясь от холода. – Они мои, Лэндон.

– Конечно, твои. Ты в прошлое Рождество ныряла в них в прорубь, – обойдя заледеневшую Снежинку, толкаю плечом дверь. Эти чертовы коньки и стали в конечном итоге единственным подтверждением, что я не свихнулся. Исчезло все, включая Снежинку, а коньки остались.

– Дамы вперед, – посторонившись, кивком головы предлагаю Адалин войти первой.

Юркнув в тёплый коридор, она скидывает капюшон, стряхивая на пол снежные хлопья. Через пару минут они превратятся в талые лужицы. Разувшись, я быстро прохожу в гостиную, сгружая в специальную нишу поленья, и только потом снимаю верхнюю одежду.

– Давай я отнесу в прихожую, – Адалин забирает мою куртку, ненадолго скрываясь из поля моего зрения.

Протянув покрасневшие от мороза ладони к огню, бегло оглядываюсь, оценивая масштаб перемен, учинённый Адалин. На этот раз праздничный ужин ограничился накрытым кофейным столиком перед диваном. Никакого льда в ведерке и изобилия нарезанных фруктов и сыров. Бутылка шампанского, два бокала и кекс. Без поджарок. Пышный и аппетитный, присыпанный сахарной пудрой. А ещё свечи. Куда без них.

Главный атрибут Рождества – ветка омелы осталась над обеденным столом, а значит повода украсть поцелуй ровно в полночь, меня безжалостно лишили. Вот и объяснение смены дислокации. Снежинка избегает опасных ситуаций.

Сжимая и разжимая пальцы, разгоняю кровь по онемевшим конечностям, ощущая неприятные покалывания, попутно замечая ещё одно занимательное новшество. Хрупкая на вид девушка каким-то чудом умудрилась сдвинуть массивный диван поближе к камину. Не иначе как рождественские эльфы, с которыми она наверняка в сговоре, помогли. Зачеркните неверный вывод: Снежинка избегает опасных ситуаций. Снежинка подогревает их.

А потом это снова происходит.

Рождественское умопомрачение или навеянное Снежинкой колдовство.

Где-то в глубине дома старинные настенные часы отбивают полночь. Давно сломанные часы – еще утром я проверил, и они точно были неисправны. Свист и вой за окном усиливается, бросая в дребезжащие стекла белые хлопья. Свечи гаснут одна за другой от пролетевшего по гостиной сквозняка, а огонь в камине, напротив, вспыхивает ярче, словно кто-то невидимый подбросил в топку дров.

– С Рождеством, Викинг, – прямо за спиной раздается приглушенный голос Снежинки. Я резко разворачиваюсь, встречая смеющийся взгляд. Она улыбается полными, самыми сексуальными в мире губами, размахивая веточкой омелы. Мелодичный звон колокольчиков заглушает биение часов.

– Неправильное поздравление, – отвечаю я низким шепотом и в одну секунду заключаю свою призрачную гостью в жаркие объятия. Приподняв над полом, словно невесомую пушинку, жадно сминаю клубничные губы своими, показывая, как правильно должны поздравлять Снежинки своих Викингов.

Часть 3

Рождественские заложники

Глава 1

Год спустя. Канун Рождества.

Викинг

– Счастливого Рождества, доктор Бейкер, – бодро приветствует меня торопящаяся на смену молоденькая медсестра. Если посчитать, то это, как минимум седьмое поздравление за утро.

– Счастливого Рождества, – вежливо улыбаюсь в ответ.

На щеках девушки алеет румянец, оставленный морозом, в глазах горит лукавство и задор. Милая, старательная и энергичная девушка, с большими амбициями на будущее, иначе бы не вызвалась поработать в Рождество. Таких добровольцев на всю клинику наберется не больше двух.

– Надеюсь, что в этот раз наплыва пациентов не случится, – желаю я от всего сердца.

– Я справлюсь, док. И в свою очередь надеюсь, что вы эти сутки проведете не менее плодотворно, чем я, – задорно подмигивает медсестра. – Повеселитесь за нас всех, доктор Бейкер.

– Ничего не могу гарантировать, – качаю головой, напустив на себя загадочный вид. Только я успеваю подумать, что необременительный флирт с утра – лучшее лекарство от упадка сил, после ночной смены, как девушка выдает фразу, напрочь убивающую легкомысленный настрой:

– Передавайте мои поздравления вашей жене.

– Непременно передам, – не меняя интонации, говорю я. – Но до Рождества мы с ней вряд ли увидимся, и я надеюсь, что и после – тоже, – Медсестра озадаченно хмурится, собираясь сказать что-то еще, но я уже сворачиваю в следующий виток больничного лабиринта, выход из которого тем, кто попал сюда впервые, найти практически невозможно.

– С Рождеством, Бейкер, – лоб в лоб сталкиваюсь с профессором Биллом Карпентером, занимающим пост главврачом больницы с тех пор, как его покинул мой отец.

Билл «по-праздничному» предвзято окидывает меня пытливым взглядом из-под кустистых бровей. Когда я был ребенком, Карпентеры с их дочерью Сильвией приезжали к нам на Рождество, именно Биллу выпадала честь наряжаться в Санту и раздавать подарки. Я всегда узнавал его именно по густым бровям.

– Снова сбегаешь, свалив своих пациентов на Ресслера?

– Дружеская рождественская традиция. Джон не против, – с натянутой улыбкой отвечаю я, протягиваю ладонь для рукопожатия. – С Рождеством, Билл.

– Может, передумаешь ехать загород и отметишь Рождество у нас? Пэм приготовит свою фирменную индейку, – тон его голоса меняется, и я интуитивно понимаю, что речь сейчас пойдет о Сильвии.

– Сегодня не могу, – отрицательно качаю головой, предостерегая тестя от дальнейших высказываний. – Я заеду через пару дней, и мы все обсудим. Счастливого Рождества, и поздравь от меня Пэм.

– А Силли?

– Ее есть кому поздравить, Билл, – заверяю потемневшего лицом профессора, и, не дождавшись ответной реплики, ныряю в следующий коридор. Это последний поворот, дальше только широкий украшенный гирляндами холл с традиционной рождественской елью в углу, и стеклянная вертушка со светящейся спасательной табличкой «exit», за которой меня с нетерпением ждут три выходных дня.

Переодевшись в верхнюю одежду и собрав еще десяток оптимистичных «С Рождеством, доктор Бейкер», я, наконец, вырываюсь из стерильных стен больницы, спеша в объятия холодного сумрачного утра.

Подняв воротник пальто, я торопливо спускаюсь по ступеням и направляюсь к центральным воротам клиники. Под подошвами хрустит пушистый снег вперемешку с цветными брызгами от разорвавшихся хлопушек. Кудрявые полоски серпантина свисают с перил, цепляются за зеркала и дворники припаркованных автомобилей. Декабрьский по-праздничному трескучий мороз мгновенно перехватывает горло. В лицо ударяет порыв холодного ветра, покалывая щеки ледяными иглами. Рассвет наступит не раньше, чем через час, зимнее солнце не спешит просыпаться, но город давно не спит. Канун Рождества – особенное время, когда предчувствие волшебства буквально витает между домами, залетает в окна, звенит бубенцами и цокочет копытами пластмассовых оленей в красных шарфах.

Задержавшись на тротуаре, я вдыхаю полной грудью очищенный морозом воздух, и, прищурившись, от обилия мерцающих огней и гирлянд, смотрю на охваченных праздничной суетой улыбающихся прохожих, спешащих к своим семьям по сверкающим иллюминацией улицам мимо наряженных елок, пританцовывающих Санта-Клаусов, сверкающих витрин и парочки нетрезвых эльфов, раздающих прохожим леденцы в красивых обертках. Паутины яркого света тянутся от здания к зданию, попутно обнимая замершие голые ветви деревьев, оживляя каждое подмигивающими огоньками и словно предлагая присоединиться к сказочному представлению.

Повинуясь внезапному импульсу, оглядываюсь на фасад клиники. Под вывеской с названием переливается гирлянда всеми оттенками голубого, состоящая из сотни покачивающихся на ветру искусственных снежинок, так похожих на настоящие, что отражая свет праздничных огней, щедро валятся с неба на мои волосы, забираются за воротник, превращаясь в крошечные капельки воды от соприкосновения с горячей кожей. Удивительно, но вчера, торопясь на дежурство, я не видел ни гирлянду, ни снежинки. Или не заметил. Или, может быть, не хотел замечать.

«Last Christmas

I gave you my heart,

But the very next day you gave it away»,

– взрывается известной мелодией мобильный телефон проходящего мимо парня в ярко-синем пуховике. Быстро ответив на звонок, незнакомец скрывается за ближайшим поворотом, исчезая в снежной дымке. Забывая моргать, я несколько минут смотрю ему вслед, чувствуя на губах горечь нечаянных воспоминаний, и прокручивая в голове строки случайно услышанного куплета.

Удивительно, но я никогда не задумывался о смысле, сокрытом в тексте песни, льющейся из всех динамиков мира в канун Рождества. Или не прислушивался к словам. Или, может быть, не хотел слышать.

«На прошлое Рождество

Я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты его вернула».

Этот куплет мог стать отличным саундтреком, но не только к прошлому Рождеству, закончившемуся почти так же, как и предыдущее. Сюжет слегка изменился, но финал остался неизменен: Снежинка снова растаяла. Исчезла прямо из постели, в которой мы заснули вдвоем после развратных акробатических экспериментов.

И как бы я глубоко не спал, мне сложно представить, как ей удалось выбраться из моей крепкой даже во сне хватки, собрать все вещички, уничтожить следы своего пребывания, включая недоеденный кекс (вкусный, к слову) и почти не тронутую бутылку шампанского. На алкогольные грезы сослаться тоже не получится. Мы успели выпить всего по бокалу до того, как обоим стало невыносимо жарко.

«– Если утром ты снова исчезнешь, у нас осталось всего несколько часов. Как бы ты хотел их провести, Викинг?

– Я никуда не исчезну, Снежинка. Ты так легко больше от меня не отделаешься. Но вопрос твой мне нравится. Насчет того, как я хочу…Тебе озвучить весь список?

– Лучше показать».

Я никогда так быстро не раздевался. Думаю, что и Снежинка тоже.

Мы не хотели терять время, ни одной минуты. Я тогда еще не верил, а она уже знала.

Все повторится.

Варианта на самом деле всего два. Либо Адалин играет со мной в какую-то непонятную игру, либо у меня прогрессирует шизофрения. А почему именно в Рождество? Да черт его знает. Кроме психиатра на этот вопрос не ответит никто.

Интересно, как часто у сумасшедших бывают бредовые состояния с эротическими фантазиями? И если я свихнулся, то почему меня накрывает именно в Рождество? Почему именно она, тоненькая Снежинка, с зелеными глазищами, худыми коленками и острыми локтями – главная героиня моих безумных иллюзий? А не, допустим, Меган Фокс или Натали Портман, чьи лица ежедневно улыбаются всему миру с экранов? Как я мог придумать карамельные волосы, белесый шрам под бровью, замороченную татуировку на узкой спине и снежный аромат белых цветов, мгновенно выключающий рассудок? Как можно потерять голову от девушки, которую никогда не видел и сам придумал?

Это же полный бред.

– Пора ехать, – проговариваю вслух, стряхивая охватившее меня наваждение и решительно сворачиваю к крытой парковке, где уже греется заведенный автомобиль.

– Ну, что приятель, ждет меня моя рождественская катастрофа или нет? – плюхнувшись на теплое сиденье, щелкаю по носу болтающегося на липучке мягкого Санта-Клауса.

Бестолковая игрушка безмолвно пучит стеклянные бусины глаз и улыбаясь, как будто с издевкой.

– Держишь интригу, – понимающе ухмыляюсь, стирая с лица бессонную ночь.

Ледяные, не успевшие отогреться с мороза, пальцы уверенно сгоняют нагло присевшего на веки Морфея. Часом ранее я прогонял его при помощи литра черного кофе, выпитого в компании Джона Ресслера, вот уже много лет подряд дежурившего за меня в Рождество.

После старательной и усердной медсестры, попавшейся мне недавно, Джон второй доброволец, соглашающийся работать в праздничные дни, когда все нормальные люди стремятся побыстрее попасть в свои наряженные дома и встретить Рождество вместе с самыми близкими и любимыми.

Вот только к подвигу Ресслера карьерные амбиции не имеют никакого значения. Он – просто друг, который просто помогает. Бескорыстно и ничего не требуя взамен. Просто потому что хороший друг понимает, когда нужна его помощь и просто предлагает сам. Все действительно просто в отношениях, не напоминающих обменный пункт, где любое взаимодействие является сделкой. Но и здесь не обходится без подводных камней. Просто друзей и просто любимых встретить на жизненном пути очень проблематично. Такие люди, как чудеса, в которые так сильно хочется верить всем, без исключения, а обрести и узнать удается немногим. Мне повезло с другом, а вот в любви как-то не сложилось, и, боюсь, что на фундаментальные вопросы «кто виноват и что делать» у меня пока не припасено достойных или хотя бы остроумных ответов.

Крутанув руль вправо, я выворачиваю на шоссе, голосовым набором сообщая навигатору координаты пункта назначения. Приятный женский голос отвечает, что дорога займет пятьдесят семь минут, предупреждая о заторе на центральной городской авеню. Решив не тратить время на пробку, вручную меняю маршрут и погромче врубаю радио, чтобы не оставить шансов назойливому Морфею отправить меня в кювет до того, как сломанные настенные часы пробьют полночь. Но вместо бодрых басов салон автомобиля наполняет меланхоличный голос Джорджа Майкла с неизменным рождественским хитом всех времен и народов:

«Last Christmas

I gave you my heart,

But the very next day you gave it away…»

– Проклятие, – раздраженно бормочу я, переключаюсь на другую частоту и вновь попадаю на эту же композицию. Меня охватывает озноб и почти незнакомый подсознательный страх.

Все это уже было… Рождество, дорога, песня, радио. И эффект дежа вю тут абсолютно не причём. Отрывки воспоминаний, один за другим, вспыхивают в голове, мельтешат перед глазами, загораются, как цветные лапочки на елках, и так же быстро гаснут, ускользают, не успев оформиться во что-то цельное, понятное, четкое.

Вы скажите, что я сошел с ума и повсюду ищу несуществующие знаки, и будете абсолютно правы, если бы не одно существенное «но».

Я ничего не ищу.

Знаки находят меня сами. Повсюду. Куда бы я ни шел.

Знаками наполнено каждое мое Рождество.

А каждое утро после – потерей.

– Да, что за чертовщина, мать вашу. Других песен нет? – смачно выругавшись, я едва не въезжаю в зад притормозившей на светофоре красной «Тайоты».

«На Рождественскую ночь метеорологи обещают жителям Чикаго сильную метель с ураганными порывами ветра, самый эпицентр которой придется на пригород, предостерегает всех, кто планирует поездку на автомобиле, быть осторожнее на дороге, но, а мы продолжаем согреваться малоизвестными фактами на зимнюю тему», – жизнерадостным голосом вещает диктор третьей по счету радиостанции.

Неужели хоть что-то, не содержащее словосочетание «Last Christmas». Тайота мягко трогается в путь, а я, выдохнув и расслабившись, следую за ней, строго соблюдая дистанцию. Радиоведущий продолжает болтать, снегопад усиливается, ветер бросает в лобовое стекло горсти белой пыли, а оставшиеся километры, вопреки ужасной видимости и обледеневшему покрытию дорожного полотна, медленно, но верно сокращаются.

– Через один километр поверните направо, – оживает навигатор и холод пробирается глубже.

«И теперь мы с вами поговорим о фантастическом примере самоорганизации материи из простого в сложное, – перебивает механического собеседника неугомонный ведущий. – И речь пойдет… Вы никогда не угадаете. Конечно же, о снежинках».

Ну, разумеется. О чем же еще? Сбросив скорость, я резко выворачиваю руль, едва не пропустив поворот, в который один хрен не вписываюсь. Все происходит мгновенно. Автомобиль заносит, несмотря на тщетные попытки удержать управление. Трасса напоминает гребаный каток, на котором тяжеленный внедорожник кружит, словно изящная фигуристка в танце. И мне ни хрена не страшно, потому что я уже знаю, что не разобьюсь.

«Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок? Невероятная цифра. Трудно представить всех этих несчастных», – продолжает болтать радиоведущий.

Под визг тормозов и скрип шипованных шин, скользящих на ледяной дороге, глянцево-черный монстр влетает мордой в сугроб на обочине, из которого торчит дорожный знак.

«А о том, что в Японии находится единственный в мире музей снежинок, названный именем ученого, считающим, что снежинки – это письма с небес, вы тоже наверняка не слышали?»

– Вы ушли с маршрута, – бездушно оповещает навигатор и замолкает.

«Как вам такой факт: в одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?», – последняя фраза диктора заканчивается шипящим звуком, мотор полностью глохнет, вырубая всю электрику в салоне.

– Зае*ись, приехали, – бормочу под нос, выбираясь из-под раскрывшейся подушки безопасности и ощупывая лицо и голову на наличие повреждений. Их, разумеется, нет, потому что сугроб оказался рыхлым и смягчил удар. Рождественские чудеса все-таки случаются. В полной мере ощутить себя живым и от души порадоваться волшебному спасению, мне не дает стук в окно. А вот это точно что-то новенькое.

Снег валит стеной, заслоняя обзор, и, повернув голову, я вижу только размытую фигуру, и припаркованный на другой стороне автомобиль. Не уверен, но, кажется, это та самая красная «Тойота», в которую я чуть не въехал на светофоре или очень на нее похожая. Настойчивый стук повторяется. Сдвинув сдувшуюся подушку безопасности, я опускаю стекло, собираясь успокоить неравнодушного водителя Тойоты, и открыв рот, как полный дебил, застываю, впадаю в ступор, шок, оцепенение, паралич или если говорить простым языком – откровенно о*уеваю.

– У вас все в порядке, сэр? Я могу вызвать помощь…, – объемный меховой капюшон закрывает половину ее лица, но я узнаю голос, огромные зеленые глаза и запах духов.

– Не вызовешь, сеть не ловит, – бросаю первое, что приходит в голову, сглатывая ледяной ком, застрявший в горле.

– Ты? – ошарашено выдыхает Снежинка одними губами. Смотрит, как на еще не открытое чудо света и тоже зависает, как я несколько секунд назад. Хлопает покрывшимися инеем ресницами, недоверчиво хмурится, рассматривая мое лицо, заглядывает в салон машины.

– А где Балто? – отморозившись, говорит совсем не то, что мне хотелось бы услышать.

– Тебе это, правда, интересно, Снежинка? Где мой пес? – взбешенно спрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не обматерить бессовестную кидальщицу последними словами.

– Но его же нет…, – она отступает назад, все с тем же изумлением глядя на меня.

– Сбежал! У тебя научился, – ору я, полностью слетев с катушек. Снежинка испуганно дергается, продолжая пятиться к своей машине.

– Ну нет, свалить не выйдет, детка, – кое-как отстегнув ремень, я открываю дверцу и вылезаю на мороз.

Снежинка

– Разве ты не собираешься опередить меня? – за неконтролируемую агрессию рассвирепевшего Лэндона я буду платить той же монетой. – Вперед! Я жду, – воинственно скрещиваю руки на груди, всеми фибрами своей души ощущая яростные вибрационные волны, исходящие от озлобленного на весь белый свет Викинга.

Мужественные черты Лэндона искажает болезненно-насупленная гримаса, но даже с выражением лица а-ля Гринч он выглядит незаконно привлекательным. А искренняя неприкрытая ярость и легкий оскал делает его еще больше похожим на воина из скандинавских сказок.

Наверное, я просто жутко соскучилась по Лэнду и с радостью призналась бы ему в этом, если бы не обстоятельства, при которых мы расстались ровно год назад.

– Даже не думай, что я вновь куплюсь на душераздирающую историю «одинокого волка» и залатаю твои раны рождественским кексом. Если ты направляешься в наш дом ради этого – кто-то из нас должен вернуться в Чикаго, – упрямо заявляю я, выставляя вперед правую ладонь, так, будто прикасаюсь к непробиваемой стене, что сама воздвигаю, между нами, в режиме реального времени.

– Наш дом? – Лэнд горько усмехается, демонстрируя до боли знакомые ямочки над линией двухдневной щетины. Поднося раскрытую пятерню к уху, карикатурно изображает, что плохо меня расслышал:

– Это мой дом, детка, и я тебя снова туда не звал.

– Тогда развернуться придется мне, Лэндон. Пока не стало поздно. Все это не имеет абсолютно никакого смысла, и мы просто ходим по кругу, – чувствуя, как сердечная мышца вспыхивает от жгучей обиды, я поджимаю губы и кидаю на Викинга пламенный взгляд. Я не дам ему замерзнуть в объемной толстовке, в которой он вышел из тачки, напрочь забыв про то, что на улице канун Рождества, а не день независимости.

Несколько долгих секунд наши взгляды ведут электромагнитную войну, из которой я, черт возьми, выхожу побежденной. Моргаю, теряюсь, опускаю взор, словно нашкодивший и непослушный ребенок. В то время как его глаза непреклонно засасывают в водоворот чувств и эмоций, поглощают до косточек. Напоминают о чем-то важном, маячат вдали иссиня-черной дверью, которую я не решаюсь открыть.

Внезапно, меня охватывает странное чувство, словно задолго до нашей встречи я видела их во сне. Но в каком и когда – не имею понятия. Все равно, что собирать разбитые ночные грезы через пару минут после пробуждения.

До сих пор помню, насколько ледяными на ощупь были простыни на его стороне постели, когда я проснулась двадцать пятого декабря прошлого года.

Обжигающе холодными, колючими, пронизывающими ядом очередного обмана и подлости. Запах его тела, который остался на моей коже, дал мне надежду на то, что я не спятила окончательно.

Лэндон мне не мерещится, он – трахается и соскакивает. Хотя в первое верить куда приятнее и не так болезненно для моей самооценки. Ему так легко, так удобно. Какой примерный семьянин не хочет одноразовую и ни к чему не обязывающую интрижку на стороне? Очень редкий. И Лэндон явно не один из таких уникальных экземпляров, обладающих моральным поясом верности.

Оставив в моей памяти лишь горькое и лживое обещание «рассвет мы встретим вместе», Лэндон исчез из моего мира, не оставив в доме ни одного носка.

В город я тогда возвращалась в гордом молчании, и тяжестью в грудной клетке, находясь не в силах полноценно дышать. На следующий день я записалась в самую классную секцию бокса в городе и выместила весь свой гнев на вечно бросающего меня Викинга.

Ох, поверьте, с ним я совсем не церемонилась. Жалела только о том, что фотографию его не сделала – она бы прекрасно смотрелась на боксерской груше и моем объекте для пыток. Будь там изображение Викинга, я бы точно окончательно стерла его из мыслей.

Бокс-терапия не помогла, и уже через месяц я умирала от желания обзвонить все клиники города и выяснить, где работает Викинг и не сделает ли он мне срочную операцию на сердце, в которое он лично воткнул пару сосулек со вкусом лжи и предательства. С навязчивым искушением устроить городским регистратурам допрос с пристрастием пришлось бороться, как и с любой зависимостью – чертовски сложно, все равно, что бросать курить. Постоянно договариваясь с собой и идя на компромисс со своим внутренним я, которое хочет сиюминутно дорваться до дозы и хотя бы разок коснуться никотинового фильтра.

Мошенница Лиззи Спаркл заблокировала мой номер, отняв у меня последнюю лазейку, которая могла бы быстро вывести меня к Лэндону. Моя гордость восторжествовала, невероятно обрадовавшись тому факту, что ей больше нет нужды бегать за бросившим меня мужчиной.

За этот год почти ничего так и не изменилось, несмотря на то, что я дала себе твердую установку на «новую жизнь». Правда, я не сошлась с Джастином, сохранив с ним теплые и дружеские отношения. Мы работаем в одном месте, и было бы глупо расставаться заклятыми врагами. И сегодня, я в очередной раз поехала в этот дом с откровенным намерением: снова увидеть Лэндона. Это уже превратилось в азарт, больной интерес, нездоровую одержимость. В безумную игру, где каждый из нас играет по своим правилам.

Любопытство уложило упрямство на лопатки в два счета, и вот я снова за рулем Тойоты – рассекаю долину смерти моих родителей под набившие оскомину песни.

Поэтому, я почти не удивилась, когда увидела Лэндона за рулем протанцевавшего на льду внедорожника. Я мечтала его увидеть, визуализировала этот день предыдущие триста шестьдесят четыре дня. Куда больше поразило отсутствие Балто, и я всерьез начала переживать за жизнь полюбившегося мне пса.

Наши взгляды с новой силой предают друг друга огню. Между неистово вздымающимися грудными клетками с бешеной скоростью циркулирует живая, искристая энергия, превращаясь в почти осязаемое статистическое электричество. Едва видимое, но способное освятить целую деревню по типу той, что расположена за следующим поворотом. Лэнд медленно надвигается прямо на меня, а я продолжаю пятиться назад, ощущая, как немеет область затылка. В животе просыпается Василиск, скручивающий все мои внутренности в тугой узел.

Наше сближение, которому я так отчаянно пыталась противостоять, происходит моментально.

Скрип тормозов за спиной, заставляет меня подпрыгнуть над землей и взвизгнуть от суеверного ужаса.

Какая-то часть меня понимает, что моя жизнь зависит от тормозного пути машины, стремительно надвигающейся сзади. То, что мы с Лэндоном решили устроить мексиканские страсти на самом опасном участке дороги по пути к его дому – охренеть как неправильно.

Другая часть меня, к счастью – физическая, находится в тотальной безопасности: Лэнд вовремя хватает меня за куртку, резко смещает с проезжей части дороги и прижимает к капоту красной Тойоты, инстинктивно обнимая и накрывая собой. Да так крепко, словно он закрывает меня от ядерного взрыва или залпа пушечных снарядов, не меньше. Все тело обдает волной жара, сильные мужские руки ощущаются так правильно, даже сквозь слои куртки и свитера. Мне вдруг становится так тепло и щекотно, словно все мое тело пронизывают крошечные молнии, особенно в тех точках, где мы соприкасаемся кожа к коже.

Ладонями. Лицами. Волосами.

Так хочется, чтобы еще и губами…и не только ими. Я всего его хочу, жутко соскучилась, что кричать на всю трассу об этом хочется. Но разве я могу ответить любовью и открытым сердцем на подлость и лицемерие?

– Не лучшее место для разбирательств мы выбрали, Адалин, – сухо констатирует очевидный факт Лэндон, по-прежнему удерживая меня в своих железных оковах. – Никогда больше не ходи так по дороге, ясно? Или ты возомнила себя героиней «Довода»?

– Учитывая то, что вижу тебя я только в определенное время, главный протагонист этой фантастического скрипта – ты, – с сарказмом опровергаю я, несмотря на то, что где-то глубоко в душе в сознании вновь проскакивает очередная версия причины наших временных и пространственных «размолвок». Как вам запутанная петля времени, где мы живем на разных ее концах, и сталкиваемся лишь на стыке старого и нового года?

– Давай перенесем твою истерику в дом, Адалин. Так будет куда безопаснее, – сохраняя по-мужски ледяное здравомыслие, предлагает Викинг. Да что ты говоришь? Словно я первая начала кричать и беситься, ворчливый Санта.

– Истерика? – задыхаясь от возмущения, непроизвольно ударяю Лэндона в мощную грудь. Кулак обжигает болью, как при ударе о распаленную конфорку. – Какого черта ты разговариваешь со мной в таком тоне? Будто это не ты оставил меня замерзать в своей дурацкой холодной кровати. Даже подо льдом было теплее! – порывисто заявляю ему прямо в лицо. – С тем же успехом, мог бы оставить меня там в первое же Рождество.

Лэндон взмахивает темными волосами, отрицательно качнув головой и обхватывает меня за скулы, сжимая их до ощутимой боли. Еще чуть-чуть и я вмажу ему коленом так, что сбежать от меня он точно не сможет в ближайшие пару дней.

Черт, он так близко. Кажется, что я могу пересчитать черные ресницы, обрамляющие потрясающие глубокие глаза. Такие, что дна не разглядеть, не узнать, о чем думает, не дотянуться до сердца, до души его через глубоководное зеркало. Лэндон – непрочитанная книга, хоть с ним меня и накрывает тем самым чувством, словно мы знакомы тысячу лет. Взглядом пересчитываю едва заметные родинки на смуглой коже, вдыхая запах древесно-мускусного парфюма.

Этот момент…ощущается, как возвращение домой. Несмотря на отсутствие материальных стен вокруг нас. Я вдруг в полной мере осознаю мудрость, которой он поделился со мной год назад.

– Ты держишь меня за идиота, Снежинка? – вскинув брови, выпаливает у полураскрытых губ Викинг. Я явно вывела его из себя и довела до еще более реактивной кондиции, чем в первые секунды нашей встречи. – Это такая больная игра? – откровенно насмехаясь, продолжает осаждать меня он. – Ты забыла рассказать мне правила. Посвяти в них, детка. И я подыграю, мне не сложно.

Очередная волна негодования душит, воздух протекает, словно сквозь легкие, не задерживаясь внутри должным образом. Он это серьезно? Действительно будет отрицать то, что просто сбежал после умопомрачительной близости? После того, как выдыхал мое имя сквозь сжатые зубы, пока я отчаянно умоляла его о большем…для меня это и было бОльшим, чем я могла бы себе представить и нафантазировать, а для Лэнда – так, банальный обмен жидкостями. Банальнее романа не бывает.

– Правила просты, Лэндон: я не хочу больше иметь с тобой ничего общего, – максимально приближаясь губами к его лицу, с вызовом заявляю Викингу.

Запах мяты и ледяной свежести его шампуня жалит уголки рта, иглами забивается в поры. Кажется, он проходит сквозь меня, вновь с ноги вышибая дверь в мою душу и по-свойски бросая на пороге моей души свои долбанные спортивные сумки.

– И поэтому ты снова рванула в мой дом? – делая акцент на слове «мой», чеканит Лэндон, стиснув челюсть.

– Да как ты…да я…, – пытаюсь выдавить в ответ нечто остроумное, но изо рта вырываются только нечленораздельные фразы. Слова заканчиваются, когда его взгляд сканирует то мои глаза, то рот, на котором он всегда заострял особое внимание и отпускал ему множество комплиментов.

В конце концов, я просто выставляю ладони вперед и пытаюсь оттолкнуть его, упираясь подушечками пальцев в теплую и мягкую толстовку. В ответ Викинг мощнее придавливает меня к собственной машине, будто хочет пробить моей задницей чертов капот. Еще чуть-чуть и останется вмятина.

– Что ты?! Давай, говори. С нетерпением жду твоих оправданий, – шипит он, пока я, выставив вперед сжатые кулачки, пытаюсь нанести мерзавцу хоть какой-то урон. Но Лэндон оказывается куда плотнее и изворотливее боксерской груши.

– Кричи, ругайся, Адалин! Толкай, бей! – почти кричит он, позволяя мне стачивать костяшки пальцев о его диафрагму. – Бей меня, – скалится, добавляя упавшим голосом. – Еще раз скажи, что сейчас развернешься и поедешь домой, что не хочешь видеть меня. Больнее бей, детка. Разозлись, мелкая. И это ты называешь боксом?

– Даже так. Мало тебе? – с размаху ударяю его по щеке, и тут же закусываю губу от негодования и собственной агрессии. Я перестаралась, оставив на его щеке красный след от ладони, но Лэндон даже бровью не повел, достойно встретив бунт амазонки, возомнившей себя равной по силе Викингу.

– Умоляю. Бей, – снова берет за скулы и крепче сжимает их. – Бей, только не исчезай, – произносит по буквам. – Не растворяйся, Снежинка, – искренним и сдавленным голосом завершает Лэнд. В иссиня-черных глазах отражается столько настоящей тоски, размешанной вспышкой гнева, что я вдруг осознаю: он мне не лжет.

Никогда не лгал.

Он такой же заложник этой странной петли, ситуации или истории…, как и я. Мы сможем ее распутать только если будем действовать сообща.

– Лэндон…я, – сдающимся голосом бормочу я, мысленно поднимая белый флаг. Его язык в ответ плавно скользит по моей нижней губе, лишая меня дара речи. Сладко, терпко и так горячо. Поднимается выше, без приглашения проникая вглубь полости рта. Знакомое тепло с сумасшедшей скоростью разливается по онемевшим от ярких ощущений венам. Прикрываю веки, инстинктивно проводя ладонью по его обиженным моими нападками скулам, дурея от ощущений колючей щетины, щекочущей подушечки пальцев.

Ноги превращаются в мягкую панна котту, больше не держат меня…Лэндон, будто чувствуя это, обхватывает ладонями мои бедра и резко приподнимая, опускает на прохладный капот. Замечая недовольство на моем лице, Лэнд тут же согревает мои ягодицы ладонями, жадно пожимая их, имитируя инстинктивное и резкое движение, направляя в себя. Слишком быстро. Но не могу же я сразу потерять голову. Он не получит меня этой ночью, до тех пор, пока мы не обменяемся всеми возможными контактами.

– Ты все-таки сумасшедший, – выношу приговор я смягчившимся полушепотом, доверительно прижимаясь носом к его носу. Мне хочется целовать его целую вечность, и не только на Рождество. На день Благодарения, на четвертое июля, и каждый день, двадцать четыре на семь…в конце концов, мы сами создаем себе настоящие праздники.

– Мы оба сумасшедшие. Еще в прошлый раз это выяснили, – будто выдыхая из груди всю накопившуюся тяжесть, подводит итог Лэндон. – Поехали домой, будем разбираться во всей этой истории основательно и по порядку. И на этот раз, никаких секретов, тайн, недоговоренностей, недомолвок и побегов. Мы не должны вновь потеряться, Снежинка, – его голос сражает меня своей категоричностью и решительностью.

Разве эти глаза могут лгать? Он окончательно меня убедил в своей святости, и я растаяла на нем, как снежинка на теплой коже.

– И все-таки, где Балто? – снова завожу свою взволнованную песнь.

– Соскучилась по нему больше, чем по мне? – играет бровями Викинг, обдав меня убийственной дозой своего обаяния.

– По тебе я вообще не соскучилась, – игриво показываю ему язык, за что получаю атаку из хаотичных и согревающих поцелуев. Стараюсь не думать о том, что на это Рождество он едва ли подарит мне свидетельство о расторжении своего брака.

– Балто в деревне у домработницы миссис Хагс, – поясняет Лэнд, наконец, отпуская меня. – По машинам, – остается только слушаться и повиноваться этому мужчине, легко применяющим повелительное наклонение. – И не вздумай свернуть с пути, я буду мониторить зеркало заднего вида ежесекундно, – Лэндон подносит два пальца к своим глазам и быстро переводит их на меня, жестом подтверждая тот факт, что он ни за что не выпустит меня из виду.

Загадочно улыбаясь друг другу, мы закрываемся в своих тачках.

В момент, когда я опускаюсь на водительское кресло своей тойоты и выжимаю педаль газа и выкручиваю на более высокую громкость динамик радио, диктор ведет весьма странное интервью, мгновенно поглощающее все мое внимание:

«Сочельник – лучшее время, чтобы обсудить нечто магическое и волшебное. Поговорим о настоящих чудесах. Сегодня у нас в гостях самая загадочная и мистическая гостья Чикаго – Ванесса Шарм! Парапсихолог, целитель, астролог, хиромант и конечно непревзойдённый медиум. О даре Ванессы слагают легенды. Год назад она выиграла сверхъестественную передачу «The one» и продемонстрировала фонду Джеймса Рэнди, знаменитому иллюзионисту, свои паранормальные способности. Напомним, что именно его фонд награждает миллионом долларов каждого, кто в силах доказать свой уникальный дар. Добрый вечер, Ванесса!

– Добрый вечер, мистер Войс, – отзывается молодой, но слегка осипший женский голос.

– Готов поспорить, вы уже видите меня насквозь? – провоцирует шарлатанку ведущий.

– Вне сеанса я вижу только цвет вашей ауры, – слегка отстраненно отзывается Шарм. – Но…

– Что ж, нашим слушателем будет очень интересно узнать, как вы получили в дар свои способности? – перебивает Ванессу диктор. – Насколько я знаю, вы свежее имя и восходящая звезда, а не потомственная ясновидящая.

– Это произошло три года назад, когда я получила черепно-мозговую травму во время мощного землетрясения. Я едва ли не погибла под обломками гаража, в котором оказалась на момент происшествия. Что-то в моей голове повернулось в тот день…изменилось. Я сразу это почувствовала, очнувшись в больнице. Восприятие жизни и всего мира стало другим. Сначала, я начала видеть цвета, которые обрамляли тела моих друзей и родственников…а потом – мертвых. Сейчас я понимаю: из-за травмы, мое зрение воспринимает частоты ушедших душ и их тонких тел, недоступных обычному зрению.

– Первая душа, которую вы увидели?

– Это была душа мужчины. Он погиб неожиданно, в перестрелке между враждующими бандами Чикаго. Совсем молодой был, ему выстрелили в спину. Он даже не понял, как это вышло. Когда человек умирает внезапной и неестественной смертью, его душа может еще несколько лет скитаться по земле…она может годами не осознавать того, что произошло. Очень часто, присутствие таких душ настолько плотное, что ее могут видеть не только я, но и многие другие люди с развитыми экстрасенсорными способностями».

Мне вдруг становится не по себе, и я резко вырубаю неоднозначную передачу. Я не верю в эту чушь, но тремор в пальцах кричит об обратном. Иллюзорные шипы встают поперек горла, как только я провожу параллель между услышанным по радио и происходящим в моей реальности.

Из состояния забвения меня выводит автомобильный сигнал, подаваемый Лэндоном. Оказывается, за все это время я еще не сдвинулась с места. Снимая автоматическую коробку с кнопки ручного тормоза, я, наконец, трогаюсь вперёд по дороге, оставляя за спиной тот самый перекресток, где сегодня чуть не разбился Лэндон. Я знаю его наизусть и всегда ползу здесь с особой осторожностью – именно тут, тринадцать лет назад погибли мои родители и моя детская мечта.

Удивительная случайность, что его развернуло в аккурат на этих же проклятых квадратных метрах земли? Или случайностей не бывает? Хотя вся наша жизнь – сплошная неслучайная случайность, и только мы сами наделяем событие отрицательным или положительным смыслом.

На протяжении всего времени пока я направляюсь за Лэндоном под аккомпанемент Рождественских треков, дурацкое интервью с мисс Шарм никак не выходит из моей головы. А что, если Лэндон – дух, застрявший между небом и землей?

Это нужно проверить, как бы безумно это ни звучало. Нужно срочно понять, видит ли его кто-нибудь кроме меня. Миссис Хагс, например.

Все это даже в мыслях звучит абсурдно. Невозможно, и точка. Неуспокоенная душа может и способна сдвинуть парочку листов бумаги, но уж точно не сожрать Рождественский кекс! Я уже молчу о сексе и о том, что я находилась в достаточно трезвом состоянии, чтобы отличить плоть и кровь от неспокойного духа.

Через десять минут, мы въезжаем в небольшую деревню, являющуюся самым ближайшим островком цивилизации к дому у озера. Губы раздвигаются в непроизвольной улыбке, когда взгляд замечает нескольких Санта Клаусов, медвежьей походкой спешащих на местную ярмарку, откуда периодически выходят счастливые дети с красно-белыми леденцами-трубочками и яблоками в сладком сиропе. С организованного праздничного эвента доносится знакомая всем рождественская музыка, заливистый смех, слова ведущего конкурсов и шумные детали новогодней программы. Расположенные лицом к дороге витрины украшены пышными елями и сверкающими шарами, расписанными в едином стиле. Целые семьи выстроились в очередь к ближайшей лавочке, торгующей ароматными горячими напитками и пряным элем. Подростки толпой выбегают из местного Старбакса, фотографируя в инстаграм лимитированные стаканчики со своими именами и напечатанными на них оленями. На языке вдруг вспыхнул вкус прянично-имбирного латте и необъяснимое предвкушение сказки. Погода совершенно не предвещает ежегодной метели.

В детстве я так любила каждую мелочь в атмосфере всего волшебства, но в подростковом возрасте, этот период превратился в сгустки черных пятен, напоминающие о дате смерти мамы и папы.

Сейчас – когда самые глубокие раны зализаны, Рождество ассоциируется у меня с началом чего-то нового, стоящего, лучшего…правда, в который раз ничего нового не приходит.

– Новый год – новая жизнь. На этот раз точно. Железно, – убеждаю саму себя, и возвожу взгляд к небу, заключая немую договоренность с Вселенной.

Мы с Лэндоном останавливаемся у одного из красных кирпичных домиков, в котором напрочь отключен весь свет, несмотря на действующую и зазывающую уютом подсветку. Весь дом усыпан гирляндами, словно дремучие джунгли лианами. Я с удивлением наблюдаю за тем, как Лэндон уверенно подбирается к чужой территории и легко перекидывает руку через забор, открывая дверь способом, который далеко не назовешь законным.

– А где миссис Хагс? – мне бы очень хотелось увидеть эту женщину и окончательно убедиться, что идеи, подкинутые мне передачей по радио – редкостный бред. – И почему Балто оказался тут?

– Ушла на ярмарку со своим внуком. А Балто…он расцарапал до крови лапу во время прогулки, пробежавшись по поваленному в лесу дереву. Неделю назад, когда я приехал проверить дом перед праздником и оплатить услуги миссис Хагс. Я предупреждал этого непоседу, что его бег с препятствиями может обернуться фиаско, но ты же знаешь Балто – его лапы живут своей жизнью. Чтобы не терять времени в пути до Чикаго, я привез его к местному ветеринару. Три дня назад его выписали, и по моей просьбе, миссис Хагс ненадолго приютила его у себя. А зачем тебе она?

– Хотела с ней познакомиться, – нарочито небрежно пожимаю плечами, переходя за невысокий забор, отделяющий частную территорию.

Вдруг, что-то молниеносно сносит меня с ног, и я боком падаю в ближайший сугроб, накрывающий бывшую клумбу. Летом она наверняка напоминает мини эдемский сад, а сейчас служит мне нехилой такой подушкой безопасности. Давлюсь природным мороженым из горстки снежинок, ощущая на себе вес мохнатого и подвижного пса, что то отбивает на мне чечетку своими увесистыми лапами, то наматывает вокруг меня быстрые круги, вращаясь как волчок, запущенный вдоль гладкой поверхности. Закашлявшись, я пытаюсь встать, ощущая мокрый нос и пушистую шерстку своего давнего друга на своем лице.

– Балто, перестань! – задыхаясь от смеха и умиления, умоляю я, чувствуя, как добрая часть сугроба проскользнула за шиворот куртки.

– Приятель скучал по тебе, – Лэндон поднимает меня так, будто я совсем ничего не вешу. Балто порывисто гавкает, подтверждая слова своего хозяина. Голубые глаза пса напоминают осколки зеркала, в которых отражается вечность. – Но не сильнее меня.

– Не верю тебе, – упрямо отзываюсь я, но в ответ Лэндон лишь крепче сжимает мою ладонь, согревая.

– Ну что ж, здесь мы не задержимся, – услышав команду, я быстро разворачиваюсь, чтобы вернуться к машине и хорошенько согреться после танцев в сугробе.

– Эй, стоять на месте. Хочешь прокатиться? – удивленно смотрю на Лэндона, кидающего провокационный взгляд на снегоход, припаркованный у гаража миссис Хагс. – Ответ «нет» не принимается, – закусив губы, изучаю синего красавца, который наверняка развивает нехилую скорость на снежном бездорожье.

Соблазн чертовски велик.

– А как же наши машины? – возражаю я.

– А мы завтра их заберем. Пора строить совместные планы, детка, – подмигивает Лэндон и, похлопав по корзинке в задней части снегохода, приглашает Балто занять свое место в импровизированных санях местного Санты.

– Откуда он здесь? – уточняю, имея в виду снегоход.

– Ты задаешь слишком много вопросов. Жизнь проходит мимо, пока ты ищешь на них ответы, – философствует Лэндон. – Но, если так любопытно, именно на нем я привез сюда, Балто.

Нервно кусаю губы, позволяя себе задать еще один лишний вопрос, пока жизнь начинает стремительно проходить мимо.

– А если «наше» завтра больше не настанет? – озвучиваю свое главное опасение я.

– Снежинка, я не знаю, что происходит. Но я не намерен больше отпускать тебя. И мы обязательно это выясним и довольно быстро, если ты просто опустишь свою аппетитную задницу на сиденье и обнимешь меня крепче, – Лэндон запрыгивает верхом на внушительную махину, словно на арабского скакуна и молниеносно заводит мотор.

– Пусть я полная дурочка, но я тебе верю, – шепчу себе под нос и с улыбкой опускаюсь на снежный байк Викинга, обхватив его так крепко, как это возможно. Прилипаю к нему, как снежный узор к замерзшему стеклу.

– Держись, Снежинка, – приказывает Лэндон и дает по газам.

– Стой!

– Что такое?

– А как же музыка?

– А у тебя есть? – Викинг разворачивается, держа путь на задний двор ведущий на снежное поле, наверняка разделяющее его дом и деревню.

– Сейчас все организую, – обещаю я, вставляя в его ухо маленький беспроводный наушник, не забывая поцеловать в шею. – Ты же не против девчачьих песен? – уточняю я, врубая трек Арианы Гранды – Last Christmas.

– О Боже, мои уши, – саркастично выдыхает Лэндон.

– Не закипай, отличная песня и моя любимая исполнительница, – замечаю я, но мой голос утопает в звуках трека, рёве заведенного мотора и истошном лае Балто, отбивающим такт песни сладкоголосой Гранде.

Снег, вырывающийся из-под лыжни снегоката орошает мое лицо влажными каплями и первые пару минут я ничего не вижу. Лишь визжу, подпрыгивая на мягких валунах вместе с Лэндоном и цепляюсь за него, как за самый мощный и непоколебимый якорь в мире. Когда мне, наконец, удается полноценно разлепить веки, мы уже во всю несемся посреди снежной поляны, оставив позади огни уютной деревушки.

Пространство вокруг визуально расширяется, я чувствую себя жутко крохотной, невесомой, парящей над снегом. Кажется, будто мы с Лэндоном мчим посередине самой неизвестности, будто летим через космический портал, что вернет нас к коттеджу.

Каток и объятия родителей всегда были моим домом…и холодные стены особняка Лэндона не способны мне дать этого чувства, в отличие от его близости, где бы мы не находились.

Пусть даже в эпицентре неизвестности.

Ощущение абсолютной свободы и счастья переполняет грудную клетку, лопатки жжет по-настоящему, словно сквозь кожу на спине прорастают реальные крылья. Губы немеют от улыбки, и я утыкаюсь носом в куртку Лэндона, глядя на то, как заходящие лучи солнца бережно целуют верхушки далеких сосен. Небо мгновенно окрашивается в пурпурно-розовый цвет, облака расстилаются по всему небосводу крупными мазками уникального художника. Так красиво, незабываемо. Этот момент определённо стоил года ожидания.

Оказавшись дома, мы с Лэндоном не сразу переходим к серьезным разговорам. Такое чувство, что нам становится не до них – хочется растянуть часы примирения навсегда и забыть о главной «проблеме» на повестке дня.

Как недавно мне сказал Лэндон? Не искать ответ, а жить. Жить сегодня, сейчас, не оглядываясь назад, не убегая от своих страхов, сомнений и чувств, даже если они до жути пугают. Может быть, это и есть ключик к заветной двери, за которой нас с Лэндом ждет один на двоих рассвет и общее будущее? Нужно только слегка толкнуть ее плечом и смело войти в новый день, где мы больше никогда не потеряемся.

Добрую часть времени занимает совместная готовка – Лэнд поддерживает мою идею нарушить традицию и приготовить имбирные пряники в форме, послав к черту кекс с поджарками. Но мой гениальный план заканчивается тем, что через час изучения рецепта и совместного сотворения десерта мы оба валяемся на полу, с ног до головы покрытые мукой и кондитерским кремом. Заливаясь безудержным смехом, я прихожу в себя только к тому моменту, когда первая партия пряничных человечков уже отправлена в духовку, и осознаю, что нахожусь верхом на бедрах Лэндона. Опустив взгляд вниз, расплываюсь в искушенной улыбке. Изучая рельефный пресс и широкую грудную клетку, приправленную белой мукой, смутно припоминаю…когда это он успел снять футболку? Кажется, когда я пролила на нее убойную дозу кленового сиропа. Время вместе летит незаметно, кажется, заветные секунды просто ускользают сквозь пальцы, а я так отчаянно хочу удержать каждую. Заморозить время, остановить мгновение, остаться здесь навсегда, с ним.

Или это снова бегство?

– Вот черт, – выпаливаю я, вырисовывая аккуратную снежинку на белом фоне и его коже. В комнату пробирается гул дикого ветра. Ничего не меняется в нашем рождественском сюжете – буря и на этот раз решила взбунтоваться и забежать на огонек. Злодейка явно собирается лишить нас имбирных пряников. – Мы с тобой совсем потерли голову. И чем мы думали? Все так предсказуемо…

– Ты о чем? – удивленно интересуется Лэндон, заключая ладони в замок на моей пояснице. Резко сдвигает его на бедра, вызывая резкий прилив крови к моим щекам.

– Свет сейчас вырубится, – хихикаю я, глядя в окно. Сумеречную тьму нарушают только стремительно пролетающие мимо снежинки. – Раз, два, три…, – и он действительно вырубается, духовка мгновенно издает возмущённый сигнал о том, что ей помешали работать и затухает. – Но может, нам повезло и наши пряники слегка поджарились.

– Проклятье, – ругается Лэндон, выражая явное недовольство тем, что нашу прелюдию на полу кухни придется прервать на затопку камина. – Может к черту камин и согреемся в душе, пока вода не успела остыть? – соблазнительным тоном предлагает мужчина, резко переворачивая меня на лопатки.

– Грязным ты мне нравишься больше, – собираю большим пальцем белую присыпку с его кожи вокруг губ и, прижав к своим губам, медленно провожу по нему языком, уловив на себе жадный взгляд Лэндона. В его глазах огонь уже давно растоплен и в накалке дров не нуждается. – И сегодня тебе не обломится, – напоминаю я.

– В чем я сильно сомневаюсь, – и прежде чем Лэндон успевает сгрести меня в охапку и изнасиловать на полу, я прячусь от поцелуев и беру на себя ответственность за зажигание свечей, создание уюта и сервировку стола.

Первый же кусок праздничного ужина, слепленного из того, что было, застревает у меня во рту. Едва ли не поперхнувшись от удивления, я заостряю все свое внимание на елке, и на этот раз меня вводит в ступор не домик из сна, а вполне конкретная деталь, которую я лично когда-то держала в своих ладонях.

Уверена, в прошлый раз ее здесь не было. Я не могла не заметить. Может, елка стояла другой стороной?

– Откуда у тебя это? – выпаливаю я, замечая на главном атрибуте праздника покачивающееся и словно кивающее мне украшение.

Я сделала его своими руками.

В тот период своей жизни, когда мне особо и делать то ничего не хотелось, даже пальцами шевелить.

Лэндон вопросительно вскидывает брови, пытаясь быстрее дожевать салат, которым успел основательно набить рот.

– О чем ты? Этот дом ты уже видела. Или снова не узнала? – сквозь легкое шумопоглощение слышу я его голос, подходя ближе к дереву.

На одной из зеленых ветвей поблескивает аккуратная снежинка, сплетенная из бисера, прозрачных камней и жемчуга из ожерелья моей бабушки.

Когда я лежала в больнице и пыталась найти любое занятие, которое могло бы мне хоть на миг забыть о произошедшем…в минуты, когда я понимала, что мои ноги, созданные для прыжков и взлетов, едва ли смогут ходить…тетя привезла мне материалы, из которых я и смастерила эту игрушку.

Я так старалась. Больше всего на свете я хотела, чтобы ему понравилось. Чтобы он запомнил меня.

Несмотря на злость, горечь, обиду на жизнь и несчастный случай, я понимала: могло быть и хуже, если бы не руки волшебника, который буквально собрал меня по частям. Говорили, я – сложный случай.

Смутно, но помню моменты, когда не могла пошевелить даже кончиком большого пальца ноги. И тот миг, когда мой волшебник слегка откинул больничную простынь с моих стоп и сказал: «Попробуй сейчас, Скай. Я знаю, ты сможешь. У тебя получится», невозможно стереть из памяти.

Я тогда нерешительно посмотрела в глаза доктора, спрятанные за стеклами плотных очков. Половина его лица была скрыта одноразовой маской, а волосы были запечатаны завесой больничной шапки.

Любовь с первого взгляда – реальна, даже когда ты не видишь этого взгляда.

Медленно снимаю с елки красивую вещицу, ощущая, как слезы начинают испепелять веки.

Не могу поверить…, что это он.

Все это время он был им. Нет, не может этого быть. Таких совпадений не бывает.

Это невозможно.

Доктор Бейкер, молодой и успешный нейрохирург с заботливыми умелыми руками и мягким обволакивающим голосом. Он буквально вытащил меня с того света. Я не хотела жить, бороться, попрощалась с мечтами о спортивной карьере и утонула в депрессии и тоске по родителям. Я почти смирилась, что проведу свое незавидное будущее в инвалидном кресле, парализованная, ненужная, одинокая. Я не верила никому, кто обещал, что завтра будет лучше, что операция поможет, я снова смогу ходить, а боль однажды отступит и горе притупится.

Так много слов утешения, которые я не хотела слышать, воспринимала в штыки, а его… доктора с добрым голосом и красивыми ладонями услышала. И поверила.

Я помню, когда это произошло, тот перелом в моем состоянии от отрицания к надежде. Меня готовили к операции гораздо дольше, чем планировалось. Организм сопротивлялся, подыгрывая психологическому состоянию. Я постоянно простужалась, подхватывала все возможные инфекции, несмотря на поддерживаемые в клинике санитарные стерильные условия.

Однажды вечером, когда я лежала с высокой температурой и заложенным горлом, доктор Бейкер зашел ко мне после вечернего обхода и просидел на стуле возле моей кровати несколько часов. Я молчала, а он говорил. Много и долго, я почти не разбирала слов, периодически проваливаясь в горячечный сон, но и там я продолжала слышать бархатистые вибрации его голоса.

Не спрашивая разрешения, он каким-то невероятным образом вошел в мои залитые слезами кошмары и раскрасил их яркими красками, изгнав всех демонов, что терзали душу. Я не знаю, как ему удалось, но следующим утром я проснулась с улыбкой, отдохнувшей и отчаянно влюбленной, и до самой операции ни разу не чихнула.

Позже врачи называли мой случай чудом, хотя они обычно избегают подобной формулировки, но только я знала, кто главный волшебник…

– Адалин, что ты там опять увидела? – дыхание Лэндона щекочет затылок, а я снова удивляюсь тому, как зашифровано работает наша память.

Как я могла не узнать его голос?

Его руки, пальцы, прикосновения?

Или все-таки узнала, подсознательно, интуитивно? Боялась ошибиться? Разрушить мечту? Разочароваться самой и разочаровать его? Оказаться смешной и нелепой со своими детскими фантазиями?

Разве не по этой причине я никогда не искала своего доктора, исчезнувшего за несколько дней до моей выписки?

Удивительное совпадение, но это случилось именно в Рождество. Мне назначили нового врача, которого я попросила передать доктору Бейкеру сделанный со всей любовью и благодарностью подарок. До момента, как я покинула клинику вместе с тетей и по совместительству моей крестной, я не видела своего спасителя. Не видела и после, хотя часто приходила к клинике, когда смогла полноценно ходить, но мне так ни разу и не хватило смелости войти внутрь.

– Это украшение, Лэнд… Откуда? – аккуратно провожу кончиком пальца по каждому прозрачному камушку замысловатой елочной игрушки, где каждая деталь вручную обрамлена жемчугом и бисером.

Мое сердце гулко колотится о ребра, разбиваясь от сделанного открытия. Невозможно осознать до конца, но сомнений нет.

Это и, правда, он. Доктор Бейкер. Лэндон Бейкер.

Успешный молодой нейрохирург и подросток сирота со сломанным позвоночником и сгоревшими в автомобильной аварии мечтами. Что между нами общего? Почему именно мы стали заложниками Рождества?

– Подарок, – непринужденно отзывается Лэндон.

– От пациентки?

– Твои дедуктивные способности не знают границ, маленький Шерлок, – подтрунивает он. – Красивая, правда? Ручная работа.

– Очень, – затаив дыхание, тихо бросаю я.

– Как тебе такой факт: одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?

– Как и каждый из нас. Произведение искусства в руках природы, – провожу очевидную параллель. – Я так и не рассказала тебе, почему у меня на спине набита снежинка…

– Она символизирует человека, который подарил тебе жизнь, – повторяет мою цитату Лэндон.

Я знаю, чувствую. Он тоже вспоминает.

Разворачиваясь лицом к Лэндону, я заглядываю в его сосредоточенные глаза, в которых призрачными кадрами отражается наше прошлое.

Так странно. Оно такое размытое, зыбкое. Всю жизнь мне казалось, что я довольно хорошо помню тот период. Но после лечения в клинике и назначенных лекарств у меня появились небольшие проблемы с памятью, которым я не придавала значения.

– К тому же это красиво. И косвенно связано с твоим видом деятельности. Правда, странно, что не коньки.

– В детстве, у меня была любимая новогодняя сказка. О фее, по имени Никс. Мама читала мне ее перед сном. Никс была самой великой мастерицей снежинок, живущей на облаках. Я очень любила эту историю. Она всегда ассоциировалась у меня с домашним уютом, заботой и родительской любовью.

– Поэтому ты набила снежинку? – Лэндон всеми путями старается отрицать уже очевидное.

Почему? Он будто осознанно не хочет проливать свет на эту историю. На тот факт, что мы давно знакомы. На том, что я обязана ему всем, что у меня есть! Тогда, на замерзшем озере, Лэнд далеко не в первый раз спас мою жизнь. Так почему он не хочет посмотреть правде в глаза, словно не желает вспоминать об этом?

В глазах Лэндона молнией проскакивает нечто болезненное, неправильное. Так выглядит чувство вины, без всяких сомнений. Почему же оно его терзает?

– По той же причине, по которой я сделала эту игрушку, – негромко отвечаю на заданный вопрос. – В благодарность человеку, который подарил мне вторую жизнь. И пусть, он не мог вернуть мне родителей, мою мечту, – фантомная боль сковывает сердце, выжимая из него все воспоминания и чувства. – Я всегда буду ему благодарна, – с этими словами я возвращаю снежинку на елку.

Перевожу взор на Лэндона, прослеживая осознание забытой тайны в задумчивых глазах. Огибаю его, вставая лицом к камину и через голову снимаю футболку, перекидывая все волосы на одну сторону. Расправляя плечи, ощущаю, что его взгляд скользит по моим позвонкам и замирает на татуировке.

Звук его шагов рождает сотни мурашек на коже. Пальцы Лэндона скользят по очертаниям замысловатого рисунка.

– Это мои руки, Адалин, – шепчет он, повторяя указательным линии мужских ладоней.

Глухо всхлипываю, закусив губу от переизбытка эмоций.

– Да, – чувственно, не своим голосом.

– Невероятно. Я не узнал тебя.

– Я была другой, – тихо усмехаюсь, вспоминая себя в тот период жизни. – Прошло столько лет, доктор Бэйкер. Ты тоже изменился, – поворачиваюсь к нему лицом. – Я запомнила только образ…и голос, – вздыхаю я, кончиками пальцев изучая мужественные, немного резкие, но гармоничные черты, будто впервые вижу Лэндона. Опускаю руки к его ладоням, беру их в плен и подношу к своим губам.

Викинг

– И твои пальцы, вернувшие мне способность самостоятельно ходить тоже помню, – я задерживаю дыхание, чувствуя на раскрытых ладонях порхающие поцелуи. Сердце делает болезненный кульбит, напоминая, почему я не могу принять ее благодарность в полной мере. Ее приглушенное «доктор Бейкер» призывает воспоминания, забрасывая меня в воронку прошлого: в осеннее утро перед сложной операцией, на подготовку к которой у моей команды ушли месяцы.

«Солнечные лучи заливали стерильную палату золотым сиянием, на небе не наблюдалось ни одного облачка, безупречная чистая синева. Не знаю, почему этот незначительный факт отложился в голове. Возможно, причина таилась в фамилии хрупкой пациентки, цепляющейся побелевшими пальчиками в простыни.

– Привет, Скай(с англ. небо). Как твой настрой? – мою ободряющую улыбку, она не могла увидеть под маской, но наверняка услышала в интонации голоса.

– Я не боюсь, доктор Бейкер, – ответила срывающимся шепотом.

Испуганные малахитовые глаза казались огромными на бледном осунувшемся лице. Больничная шапочка, полностью скрывающая короткие волосы, выглядела слишком объёмной для девочки-подростка, придавая ей потерянный и уязвимый вид.

– Даже если ничего не получится…

– Даю слово, что все получится, Скай. Ты в надежных руках, – я шутливым жестом показал ей свои ладони в латексных перчатках. – Позволишь им починить твою спину?

Она коротко кивнула, страх в расширенных зрачках потихоньку угасал, уступая совершенно другой эмоции. Она изучала меня, слишком пристально и откровенно для пятнадцатилетней девушки.

– Вы покажите мне? – неожиданно спросила Скай, застав меня врасплох.

– Что именно?

– Ваши руки, которыми будете меня чинить, – пояснила она с безмятежной и теплой, словно шерстяной плед, улыбкой.

Присев на край кровати, я накрыл ее сжавшиеся кулачки своими ладонями.

– Они перед тобой, Скай, – она замерла, подняв на меня нерешительный взгляд.

– Родители называли меня Ада, а мне не нравилось. Казалось слишком просто… А теперь я бы все отдала, чтобы снова услышать… – ее голос собрал все оттенки печали, ресницы дрогнули, отчаянно пытаясь скрыть слёзы. – Они верили, что меня ждет великое будущее, и меня заставили поверить… Без них мне… трудно. Самой…, – сбивчиво пыталась объяснить причину своей потаенной боли.

– Так и будет, – сглотнув образовавшийся в горле комок, произнес я банальнейшую фразу. – Твое будущее может оказаться еще лучше, чем ты себе нафантазировала.

– У меня перелом позвоночника, я не чувствую своих ног. Ни одна удачная операция не вернет меня в большой спорт, – девушка горько улыбнулась, отрицательно качнув головой.

– Ты должна поверить в себя, Скай, – настаивал я. – Не кто-то другой, а ты сама. Если пациент не верит в исцеление, шансы врача на успех значительно снижаются. Это недоказанный факт, но мой личный опыт его подтверждает.

– Я знаю, что вы сделаете все возможное, доктор, – доверительно отозвалась Скай.

Она расслабила пальцы и развернула кисти рук так, что наши ладони оказались плотно прижатыми друг другу. Мои – сверху, ее, чуть подрагивающие и холодные от волнения – внизу. Я услышал глубокий девичий вдох, в прикованном ко мне взгляде горело что-то такое, отчего в моей голове вспыхнул сигнальный огонек, предупреждающий о недопустимости подобного контакта с несовершеннолетней пациенткой. Заботу и внимание от лечащего врача девочка с тяжелой душевной травмой вполне могла принять за особое расположение. Отчасти одинокая малышка Скай была бы права, но это совсем не то, чего бы ей хотелось.

– Вот и умница, – одобряюще кивнул я. – Ты еще успеешь выиграть свое главное соревнование, Ада. Тебя ждет целая жизнь, и ты сама решишь, каким хочешь его видеть.

– Для начала, я хотела бы просто войти в это будущее своими ногами, – тихо ответила моя юная пациентка.

– Ты побежишь в него, обгоняя ветер и распахнув объятия. Только так, и никак иначе. Обещаешь?

– Да. Только так, – неуверенная улыбка приподняла уголки губ.

– Пригласишь меня на свое выступление?

– Если снова встану на коньки?

– Не «если», Скай, – покачав головой, я погрозил ей пальцем. – А «когда».

– А вы придете? – смущенно спросила Ада. Я попытался осторожно высвободить руки, но она не позволила, удержав мои ладони в своих.

– Конечно, если пригласишь, – заверил я. – Скай? Все в порядке? – мой вопрос завис в воздухе.

– Извините, доктор Бейкер, – словно очнувшись от наваждения, растерянно пробормотала юная пациентка, взглянув на наши руки. Одернув свои ладони, она мучительно покраснела. – Я немного волнуюсь, – запинаясь, шепнула она. – Из-за операции.

Теперь мы замолчали оба, и все тот же красный сигнальный огонек начал мигать активнее, как говоря: «Какого черта ты вытворяешь, Бейкер? Уходи из палаты и не морочь девочке голову, пока она не потеряла свою».

– Как поживает ваш щенок? – первой заговорила Скай, избавляя нас от возникшего чувства неловкости. – Вы рассказывали мне о нем, когда я заболела, – напомнила, не услышав ответ. – Помните?

– Я думал, что ты спала, – удивленно отозвался я.

– Нет…Почти нет. Кое-что я уловила. Вас было приятно слушать, – широкая улыбка приоткрыла красивые губы, которые через несколько лет непременно начнут сводить мужчин с ума, и она начнет бегать на многочисленные свидания на своих стройных здоровых ножках, забыв обо всем, что происходило в стенах клиники в течение длительных месяцев лечения и реабилитации.

– Доктор Бейкер, – интонация ее голоса подразумевала какую-то просьбу, и я не ошибся, потому что это она и была: – Когда придете на мое выступление, пожалуйста, возьмите Балто с собой.

– Если его пропустят….

– Я очень-очень буду вас ждать, доктор Бейкер, – не дав мне закончить, пылко воскликнула Скай.

– Ну, раз очень-очень, тогда я не имею права отказать…»

Свихнуться можно. Я все-таки пришел. Спустя одиннадцать лет я пришел на выступление Ады Скай… вместе с Балто. Неважно, что это был не корт и не стадион, а озеро, неподалёку от моего дома, в котором я много лет не живу.

Неважно, что других зрителей, кроме меня и старого лохматого друга, не было.

Неважно, что порхающий танец Снежинки на неокрепшем льду едва не закончился трагедией.

Я все-таки пришел…потому что она очень-очень ждала.

Но что все это может значить, черт подери? Какой смысл?

– Ты знала, что моего пса зовут Балто, – осеняет меня.

Вынырнув из воспоминаний, я точно так же, как в то утро, в котором только что побывал, высвобождаю ладони, пристально всматриваясь в нежно-снежное лицо повзрослевшей Адалин Скай, спускаясь к сексуальным губам, превращающим мою кровь в кипяток одним мимолетным движением. Я едва ли мог предположить, что печальная, робкая и тайно влюбленная в меня малышка однажды все-таки добьется своего, без спроса и стука вломившись в мой дом, в мое сердце. Вот только зачем? Свести с ума или поддаться безумию вместе со мной? Или стать моим персональным наваждением? Чего ты хочешь, Снежинка? Или вопрос в другом? Чего хочу я?

– Нет, я просто угадала, – уверенно отрицает Снежинка. – Возможно, кличку выдало мое подсознание. Я не знаю, как еще объяснить. – Она снова прикасается ко мне, ведет подушечками пальцев по щеке, зарывается в волосы. – А ведь я и правда ждала тебя, доктор Бейкер, – произносит таким ошеломленным тоном, словно только что совершила открытие века, хотя я сделал его тридцать секунд назад.

– Адалин, – устремив на девушку твердый взгляд, я подхватываю ее подбородок. – Я не герой и не спаситель. Операцию мог сделать любой хирург из нашей клиники, и в таком случае это его ладони красовались бы на твоей спине.

Я ни в коей мере не обнуляю свои заслуги, но то, что я сделал для нее тогда… это не подвиг. Я исправлял ошибку. Не совсем свою, но это и не играет особой роли и не снимает ответственности. И меня не назначали на операцию. Семья Скай не была богата и страховка девочки, оставшейся полной сиротой, едва ли могла покрыть расходы на лечение в нашей клинике. Ада могла годы провести в ожидании своей очереди и попала бы в другую больницу и совершенно к другому нейрохирургу. Я ускорил процесс, обеспечил качество и приложил усилия, которыми располагал. Я сделал то, что должен был, то, что сделал бы любой врач и человек на моем месте.

– Но назначили тебя, – возражает девушка, не собираясь избавлять меня от незаслуженных лавров. – Невероятно, что мы не узнали друг друга, оказавшись так близко, – порывисто и доверчиво прижавшись щекой к моей груди, шепчет Снежинка. – Словно снежная пелена на глазах.

Обняв ее, я ласково перебираю шелковистые пряди, вдыхая ставший родным снежно-колючий аромат, сегодня к нему примешался сладкий запах кленового сиропа, корицы и сахарной пудры. Я уже предвкушаю момент, когда получу возможность слизать этот вкус с каждого миллиметра атласной кожи моей миниатюрной Снежинки.

– Рождественский морок. Ты не ведьма, случаем? – с улыбкой спрашиваю я.

– Не-а, ты снова все перепутал, – мягко смеется в ответ Адалин. – Я Снежинка, а ты мой Викинг.

– Твой? – переспрашиваю я.

– Сегодня – да, а завтра… Я даже боюсь загадывать, что нас может ждать дальше.

– А если мы загадаем вместе?

– В полночь? – абсолютно серьёзно уточняет Адалин.

– В полночь, – со всей важностью киваю я.

Надо бы взглянуть на часы, но не хочется отпускать ее, даже для того, чтобы достать мобильник. По ощущениям до особого момента осталось не очень много времени.

И словно в подтверждение моим мыслям, свечи начинают потрескивать и коптить, бросая на стены блуждающие масляно-ржавые тени. Снежная буря усиливается, обступая крепкие стены укрытого сугробами дома, воет, свистит, барабанит в окна ледяным градом, дребезжит стеклами, бьет ставнями, стучит сломанной дверью сарая… Я не пойду ее ремонтировать ни сегодня, ни завтра. В следующем году она снова будет стучать, а вьюга кружить… если мы не найдем решения, если не придумаем, как остановить карусель повторяющихся событий, если не загадаем правильное желание.

– Поклянись, что больше не сбежишь, – хрипло требую я, опуская руки на ее талию, такую тонкую, что, кажется, сожми я пальцы чуть сильнее, и она сломается.

– Я никогда не сбегала от тебя, Лэндон, – отзывается Адалин, поднимая голову. В ее зеленых колдовских глазах качается мое отражение и искренняя всепоглощающая нежность.

– Тогда все это чертовски странно, и мы должны разобраться…

– Не сейчас, – накрыв ладошкой мои губы, она привстает на цыпочки и ласково потирается носом о мои скулы. Доверчиво жмется всем телом, словно потерянный котенок, который снова обрел дом. Немыслимо, но я чувствую то же самое. Немыслимо, потому что, несмотря на всплывшие факты из общего прошлого, мы по-прежнему почти не знаем друг друга, но с первого совместного Рождества Снежинка заполнила все мои мысли, сны и фантазии. Это необъяснимое ощущение, завораживающее и немного пугающее, а еще абсолютно незнакомое и неразгаданное, потому что с Сильвией у нас ничего подобного не было. Я избегаю слова «любовь» для обозначения этих неизведанных эмоций, слишком громкое определение, учитывая нестандартные обстоятельства, но определенно очень близкое. Какое еще чувство способно притягивать нас сюда третий год подряд и проживать дни между встречами в мучительном ожидании?

– Не сейчас, – чувственно повторяет Снежинка, и, убрав пальчики, целует в уголок губ. Так робко, невинно, словно школьница.

– Когда я был просто Викингом, ты вела себя смелее, – шутливо поддеваю смущающуюся скромницу, и, просунув руки под пояс ее джинсов, ныряю сразу под трусики, и сжав ладонями округлые ягодицы, приподнимаю вверх. Поняв меня без слов, Адалин обхватывает мои бедра своими стройными ножками, впивается пальцами во вздувшиеся бицепсы, а губами в мой рот. Юркий сладкий язычок игриво касается моего и тут же ускользает.

– Хочешь бесстыдницу? – шепчет с напускным осуждением, чуть отстранившись.

Я опускаю взгляд на блестящие умопомрачительно-полные губы, за секунду придумав миллион развратных планов с их участием, и еще столько же, когда соскальзываю ниже к застроившимся малиновым сосочкам. Безудержное возбуждение прошибает насквозь, едва не сбивая с ног. Меня даже слегка ведет в сторону, но я удерживаю равновесие, в отличие от рук, бесцеремонно лапающих извивающуюся Снежинку.

– А ты другая? – хриплю я, перемещая Адалин выше по своему телу, и буквально вгрызаясь в твёрдый камушек. Взвизгнув, она несильно бьет меня по плечу.

– Я тебя сейчас ударю, – шипит вредная малявка, а у самой черти в широченных глазах танцуют.

– Ты переспала со мной на первом свидании, – ухмыляюсь я, облизывая по кругу чувствительную розовую ореолу, сначала одну, потом другую. Адалин выгибается, ерзая сильнее, кусает губы, сдерживая стоны. – Хотя нет, это было не свидание. Ты пробралась в чужой дом и буквально изнасиловала его хозяина. Признайся, что в этом и состоял твой коварный план.

– Ты идиот, Лэндон, – очередной комариный удар, впившиеся в спину коготки, приглушенный смех, и общий стон в губы. – Но в чем-то ты прав, я мечтала трахнуть тебя много-много лет.

– Странно, а я думал, что ты очень-очень ждала меня, чтобы сказать спасибо, – удерживая ее под попку одной рукой, второй накрываю грудь, большим пальцем играя с набухшей вершинкой.

– Это она и есть, – Адалин прихватывает мою нижнюю губу. – Моя благодарность, – и снова целует меня с отчаянной жадностью, вышвырнув за порог лишнюю робость. Я ловлю ее язык, жадно посасываю, чувствуя, как давление в паху нарастает до болезненных ощущений. – Вам нравится, доктор Бейкер? – Адалин еще больше накаляет напряжение, потираясь сосками о мой торс и нетерпеливо вжимаясь промежностью во вздувшуюся ширинку.

– Тебя это возбуждает, Снежинка? – я тяжело дышу, отрываясь от ее губ. Отпустив грудь, пробираюсь к пуговке на ее джинсах. Пальцы дрожат от напряжения, но мне удается справиться с первой попытки. Дернув замочек молнии, добираюсь до кружевных трусиков, таких тонких, что они почти не заметны на ощупь. Девочка готовилась, знала, что придется их сегодня снять. Для меня.

– Викинг, – со стоном, выдыхает подтаявшая Снежинка, ощутив скольжение моих пальцев по набухшим важным лепесткам. Круговыми движениями приласкав клитор, сдвигаюсь ниже к горячему входу, медленно поглаживаю, растирая влагу, заставляя Адалин жалобно всхлипывать, но не проникаю внутрь.

– Определённо, тебя это возбуждает, – заключаю я. – Кто больше, Снежинка? Викинг или доктор? – Голос низко вибрирует от неконтролируемого желания, пульсирующего в каждой окаменевшей мышце. И это блядь не только член, еще минута таких игр и меня всего разорвет.

– Оба, – бормочет Адалин, пока я, пошатываясь, словно пьяный, несу ее к ближайшему креслу, попавшемуся на пути.

– Хочешь с двумя? – дразню Снежинку, лизнув припухшую от поцелуев губку.

– Извращенец, – ее возмущенный возглас сменяется вздохом облегчения, когда она, наконец, чувствует под спиной мягкую обивку кресла.

– Любишь извращенцев? – не остаюсь в долгу. Меньше, чем за десять секунд я стаскиваю с Адалин узкие джинсы вместе с призрачными трусиками.

– Только одного, – глядя мне в глаза, произносит Снежинка. Я замираю, глядя на обнаженную девушку, раскинувшуюся в кресле. Сердце щелкает в груди, сигнальные огни давно сгорели, и я увяз в ней, как голодный шмель в кленовом сиропе. Она ведь не лжет, не шутит, не играет. Все по-настоящему с самого начала, с первого Рождества, или еще раньше.

– Уникальная Снежинка, – шепчу я, вместо признания, которая она наверняка ждет. Нежно глажу ее по щеке раскрытой ладонью, обвожу пальцем контур зацелованных губ, спускаюсь к красивой груди с задорно торчащими сосками. – Одна из триста пятидесяти миллионов угодившая в мою ладонь.

– Загадай, чтобы я не растаяла, Викинг, – наклонившись вперёд, Адалин тянется к моему ремню.

– Уже, – киваю я, не в силах членораздельно говорить, все мысли сконцентрированы вокруг движений ее пальцев, расстегивающих натянутую ширинку. У меня перехватывает дыхание, когда она сжимает мой раскаленный член через боксеры.

– А я загадаю, чтобы мы больше не потерялись, – вибрирующим шепотом произносит Адалин и рывком стягивает с меня джинсы.

– Привяжу тебя к кровати и буду трахать без остановки, – рвано выдохнув, говорю я. Кажется, в прошлый раз я обещал нечто подобное и частично сдержал слово, но этот приятный для обоих метод оказался недейственным. Я проснулся один в холодной постели.

– Начни сейчас, – в изумрудных глазах, прикованных к моему лицу, мелькает возбужденный блеск. Облизав губы, она проводит по напряженному органу, несильно сдавливая пальцы, поглаживает головку порхающими касаниями. С голодным стоном я толкаюсь в ее ладонь, чувствуя, как по спине и вискам катятся капли пота. Знакомая горячая спираль спускается по позвоночнику, охватывая поясницу и устремляясь в пах.

– Позже, – шумно втянув воздух, бормочу я, отстраняя умопомрачительный рот Адалин от налившейся кровью головки. Она изумленно и даже оскорблённо хлопает густыми ресницами, глаза мечут искры негодования. Да, я сам в ахуе, детка. – У тебя самые фантастические губы, но, если ты хотя бы лизнешь мой член, я кончу через секунду. А мне хочется начать с твоих криков подо мной.

Прежде, чем она придумает колкий и язвительный ответ, я опрокидываю Снежинку обратно в кресло. Опустившись коленями на самый край, просовываю ладони под розовую задницу и рывком подтягиваю к себе. Она разводит бедра, позволяя мне устроиться между ними.

– Даже не мечтай, Викинг, я буду молчать, как рыба, – дерзит обманщица, и действительно замолкает, почувствовав давление раскаленной головки на промежность. Глаза распахиваются шире, напоминая две колдовские топи, в которые я ныряю без страховки.

– Уверена? – дразнящим шепотом спрашиваю я, усиливая нажим и медленно погружаясь в горячие тиски плоти. Ахнув, Адалин нетерпеливо приподнимает свою аккуратную попку, встречая первый толчок.

– Даа, – протяжно стонет, когда я полностью заполняю пульсирующее лоно. Выгнувшись назад, она прикрывает ресницы от удовольствия, одинаково остро пронзившего нас обоих.

Я грязно матерюсь сквозь стиснутые зубы, чувствуя, какая она мокрая между ног, и тугая до одури, и так сладко и звонко стонущая, а ее вагинальные мышцы способны уничтожить любую выдержку. Не удивлюсь, если Адалин качает их специально, чтобы доводить меня до крышесносного оргазма в считанные минуты.

– Ну нет, детка, покричать тебе все-таки придется. – Удерживая свой немалый вес на одной руке, второй закидываю стройную ножку Снежинки на свое плечо, и снова врезаюсь на полную глубину. Минуя острожный темп, сразу перехожу к галопу, уже зная, что миниатюрная фигура и хрустальная стройность не повод для ванильного секса.

Адалин гнется как балерина, пока я с хлопками вбиваюсь в ее лоно, подмахивает каждому удару, двигаясь синхронно и в такт, не уступая, не отставая. Стоны, всхлипы, крики, несвязное мычание, она не сдерживается, умоляет, проклинает, но точно не молчит, принимает полностью, объезжает меня, даже находясь снизу, и стремительно и громко кончает, влажно сокращаясь вокруг моего члена.

Я рычу, хриплю, несу всякую пошлую хрень, ощущая, как меня следом за Снежинкой смывает к чертям сумасшедшим оргазмом. Я выскальзываю из жаркого плена за секунду до апокалипсиса, и быстро двигая рукой по члену, заливаю спермой подрагивающий втянутый животик.

Адалин первая выныривает из дурмана наслаждения.

– Лэндон? – в севшем голосе дрожит напряжение с отголосками испытанного удовольствия.

Да, черт, я знаю, что она дико зла. Это был первый раз, когда я забыл про презерватив, который так и остался лежать в заднем кармане спущенных джинсов.

– Не злись, Снежинка. Я врач, у меня не может быть никаких болячек, – хрипло бормочу я, падая в кресло и с силой затаскивая Адалин на свои колени. Разворачиваю, усаживая сверху. Ее забрызганный спермой живот прилипает к моему, тонкие руки автоматически обвивают шею, а карамельная макушка обессилено падает на мое плечо

– Дело не в болячках, – немного сонно бормочет Снежинка. Опустив ладони на любимую задницу, я прижимаюсь губами к виску примирительным поцелуем. – Ты не похож на того, кто тащит себе в постель всех без разбора, – продолжает она, пока я считаю языком удары ее пульса. – Я не предохраняюсь, Лэнд.

Смысл последней фразы доходит до меня с некоторым опозданием. И когда это происходит, я напряженно застываю, еще несколько секунд потратив на обдумывание услышанной информации.

– Вы планируете детей со своим парнем? – сглотнув неприятный комок, выдаю единственный вопрос, который засел в моей голове болезненной занозой. – Как, кстати, его зовут? Джон? Джефри? Дрю?

– Джастин, – ровным тоном отвечает на мою неприкрытую грубость. – И нет, Лэндон, я не планирую беременность.

– Тогда это безответственность, Адалин!

Подняв голову, Снежинка выпрямляет спину и выпускает коготки, царапая мои плечи.

– Мы с Джастином расстались, – произносит, не повышая голоса, но в глазах читается немой укор. – Не тебе говорить мне о безответственности.

– Черт подери, Скай, да вы каждый год расстаётесь, – раздраженно бросаю я.

– Не ори на меня! – ее, наконец, прорывает. – Ты не имеешь права, – оскорбленно бьет меня ладошками по груди. Приподнимается всем телом, планируя спрыгнуть и гротескно кинуть меня еще до полуночи. Прогресс, блядь, сдвинулись с мертвой точки.

– Не имею, но мне не плевать. Я волнуюсь о тебе, Адалин, – удерживая ее за талию, кричу в раскрасневшееся от злости и обиды лицо. Она шумно дышит, пытаясь убить меня взглядом, открывает рот, словно собираясь вылить на меня ведро нелицеприятных эпитетов, и я почти подготовился «обтекать»…

– Мы не сошлись после прошлого Рождества, – устало произносит Адалин, растеряв весь свой гневный запал и словесные гранаты. Опускает голову, пряча уязвимое выражение за черными кисточками ресниц. – Мне давно стоило поставить точку, – добавляет тихо. Я осторожно приподнимаю точеный подбородок, и она отвечает прежде, чем я озвучиваю вопрос. – Новым бойфрендом я тоже не обзавелась.

– Почему, Адалин?

– В голове только ты. Доволен? – Снежинка снова закипает и, дернув головой, скидывает мои пальцы со своего лица. – А теперь отпусти!

– Нет, – коротко отвечаю я, плотно припечатывая строптивицу к себе. Она вздрагивает, почувствовав, как мои пальцы невесомо поглаживают ее выступающие лопатки. – Нет, мы же договорились, ни на шаг друг от друга, – напоминаю на случай, если в ее ветреной головке растекся кленовый сироп, как и в моей…

– Скажи, что ты тоже развелся, – выдыхает она в мои губы.

– Нет, Снежинка, – с сожалением отзываюсь я, опуская ладонь на татуировку, набитую на память обо мне. Наверное, кому-то покажется это безумно романтичным, а мне немного жутко от мысли, что я мог занимать так много места на теле и в сердце девушки с небесным именем. Я не думал о Аде Скай, я забыл о ней, как только передал историю ее болезни Джону Ресслеру, и вспоминал лишь, когда взгляд цеплялся за елочную игрушку. Это случалось редко, очень редко. – Все непросто, Адалин, – понимая, что она ждет объяснений, продолжаю я. – Процесс запущен, но, сколько понадобится времени, чтобы разойтись мирно, сложно загадывать. Сильвия не даст мне уйти мирно и цивилизованного развода у нас не получится, – Снежинка хмурится, вопросительно сканируя меня выжидающим взглядом. – Адалин, я не хочу втягивать тебя во все это дерьмо. Давай просто отложим этот вопрос.

– Еще на год? – она сильнее сдвигает брови, кажется, снова намеревается включить стерву и вытрахать мой мозг, а если не получится оставить на память парочку шрамов от острых когтей.

– Я же сказал, что подал на развод. Этого недостаточно?

– Когда?

– Что – когда?

– Когда ты подал на развод? – допрос переходит на новый уровень, и я отлично понимаю, куда она клонит.

– Два месяца назад.

– А чем ты занимался все остальное время до того, как подал на развод?

– Адалин! – рявкаю я, сжимая ладонями тонкую талию. – Остановись, – сталкивая нас лбами, призываю к перемирию.

– Ты говорил, что твой брак умер, Лэндон, – с горечью напоминает Снежинка.

– Это так, – тихо отвечаю я, ласково погладив ее по волосам. – Мы с Сил давно живем по привычке…

– Ты говоришь в настоящем времени, – обрывает меня Снежинка, не дав договорить.

– Ты придираешься.

– Когда отношения умирают, они разрываются цивилизованно и без скандалов, – Адалин снова толкает меня в грудь. – Значит, где-то ты мне врешь.

Я медленно наполняю легкие кислородом, мысленно призывая себя к терпимости и спокойствию. «Женщины и ревность» – самая концентрированная гремучая смесь, грозящая ядерным взрывом в любую секунду. Вызвать в женщине инстинкт собственницы – приговор спокойным вечерам и паролям на твоих гаджетах. Изменить и спалиться – стопудовый приговор твоим яйцам. Бросить ради другой – все равно, что ступить босыми ногами и с голым задом на минное поле, засеянное невинными белыми ромашками. Один неосторожный шаг и тебя изрешетит осколками или разнесет на ошметки.

– Динь, все кончено, даю слово, – тоном опытного сапера произношу я, надеясь отделаться легкой контузией.

– Динь? – переспрашивает Снежинка, соскакивая с опасной темы.

– Ты как любительница фей должна знать, кто такая Динь-Динь.

– Я знаю, но мне не нравится, – недовольно морщится Адалин.

– Почему? – смеюсь я с искренним недоумением.

– Она мелкая и вредная, – объясняет Снежинка и пренебрежительно фыркает, заметив мой выразительный красноречивый взгляд.

– Я не вредная, Викинг. Это ты меня провоцируешь.

– Признаюсь, виновен, – ухмыляюсь я, энергично кивая.

– И я не мелкая. Это ты огромный!

– Ага, где ты видела щуплых хирургов? – соглашаюсь с самой невинной улыбкой.

– Хочешь сказать, что это ты, таская пациентов, так накачался? – окинув мои плечи выразительным взглядом, усомнилась Адалин. – Не помню, чтобы ты меня носил на руках.

– Можем это исправить. Такую позицию мы еще не пробовали, – добавляю резко севшим голосом. – Готова к эксперименту?

Конечно же, она сопротивляется, но, оказывается, я умею быть очень убедительным. Особенно, когда оппонент отчаянно нуждается в том, чтобы его соблазнили. Бесцеремонно, настойчиво и изощренно. Я называю это умеренным доминированием, и в случае со Снежинкой это беспроигрышный подход. У Адалин просто не было шансов устоять, да и у меня тоже.

– А если мы уснем, Лэнд? – остывая после очередного варварского набега на одну гибкую Снежинку, спрашивает Адалин. – И утром все повторится? Холодные простыни, чистые тарелки и никаких признаков… меня, или тебя, – Ее пальцы лениво выводят контуры ангела на моей груди, растрепанные карамельные волосы щекочут мои плечи, теплое дыхание согревает шею. Мы переплетены так тесно, что я чувствую, как в мою грудную клетку стучит ее сердце. Быстро, ритмично, в такт.

– Одно утро нам удалось встретить вместе, а это значит, что никакого конкретного сюжета нет, – моя ладонь мягко поглаживает ее поясницу, губы касаются прохладного лба.

До спальни мы снова не добрались, решив встретить Рождество на полу в гостиной, на ворохе из покрывал и пледов. Похоже, в будущем это станет нашей традицией. Мне хочется в это верить – в общее будущее, для меня и Снежинки.

– Но я не усну, буду сторожить тебя, как настоящий Викинг. Вряд ли ты растворишься в воздухе, пока я держусь за твою задницу.

– Лэнд, не смешно, – ворчит Снежинка, несильно цапнув меня зубками за мочку уха. – Если не ты, ни я не сумасшедшие, и все происходящее реально, то нам нужен четкий план действий.

– Мы будем держаться вместе, Динь, – она морщит носик, услышав дурацкое прозвище. – Обменяемся телефонами и вернемся в город вместе.

– А что мы будем делать потом? – мечтательно спрашивает Адалин.

– Все, что захотим, – улыбаюсь я в ее макушку.

– Все-все?

– Нет никаких границ, Снежинка. Сейчас самое время загадывать правильные желания. Используй свое богатое воображение. Представь, как мы вместе справляем Рождество через пять лет. Какими ты нас видишь?

– Ты слышишь? – внезапно всполошившись, Адалин приподнимается на локте, устремляя взгляд на поскрипывающую лестницу. – Словно чьи-то шаги…

– Выдумщица, – смеюсь я, обнимая крепче. – Это просто дерево рассыхается от перепада температур. Я тебе говорил, что в доме нет приведений, но как только заведутся, дам тебе знать.

Адалин расслабленно вздыхает, а где-то в глубине дома сломанные настенные часы начинают отбивать полночь. Прохладный сквозняк пролетает над нашими разгоряченными телами, одну за другой задувая свечи, звенит колокольчиками над подвешенной над обеденным столом омелой.

– С Рождеством, Снежинка, – с улыбкой говорю я.

– С Рождеством, Викинг, – вторит Адалин. – Не забудь по желание, – ее губы тянутся к моим за поздравительным поцелуем, я отчетливо понимаю, что на этом мы точно не остановимся. Ночь только началась, и у нас еще столько безумно и развратно захватывающих часов до рассвета… которые, как обычно, пролетают, как одно мгновение.

За пару часов до восхода, мы наконец-то добираемся до спальни и прячемся под пуховыми одеялами.

– Ты еще кое-чего не знаешь о феях, – шепчет Адалин, засыпая на моем плече.

– После этой ночи, мне кажется, я знаю о феях все, – хрипло смеюсь я, зная наверняка, что не сомкну глаз до тех пор, пока Снежинка Динь не откроет свои.

– Феи умирают, когда близкие люди перестают в них верить.

Глава 2

Викинг

– Миссис Хагс снова нет дома? – с подозрением спрашивает Снежинка, наблюдая, как я открываю калитку тем же способом, как и накануне. Прячась в пуховик, она зябко переминается с ноги на ногу, с опаской поглядывая в сторону приветливо подмигивающего цветными гирляндами нарядно украшенного дома. В детстве я часто бывал здесь, когда родители устраивали себе маленький отпуск только для двоих. Теперь миссис Хагс «нянчит» Балто, потому что мой «маленький отпуск» длится практически круглый год.

– И не похоже, что кто-то был в доме со вчерашнего дня, – продолжает нагнетать Снежинка.

– В Рождество, люди, как правило, ходят друг к другу в гости, – пожав плечами, я окидываю Адалин смеющимся взглядом, но улыбка быстро гаснет, потому что моя маленькая вредная фея не шутит. – Динь, миссис Хагс работала в нашем доме, когда еще была жива мама. Я знаю ее с тех пор, как научился самостоятельно держать ложку, и, поверь, она не обидится, даже если мы решим опробовать постель в гостевой, – объясняю для особо мнительных, и, вернувшись к нашему транспортному средству, загоняю его во двор.

И словно подтверждая мои слова Балто радостными прыжками бежит прямиком к коттеджу, взлетает на крыльцо, и, толкнув мордой входную дверь, исчезает внутри дома.

– Или ты по-прежнему допускаешь мысль, что я нуждаюсь в средствах и по праздникам подрабатываю домушником? – показывая взглядом на захлопнувшуюся за Балто дверь. – А это, видимо, мой подельник? Отправился на поиски добычи?

– Ничего остроумнее не придумал? Ты бываешь хотя бы иногда серьезным? – строго отчитывает меня мелкая ворчунья.

Но, черт, до чего же очаровательная ворчунья. Раскрасневшаяся после поездки с ветерком, с алеющими, как маки, губами. Последнее не заслуга ветра и снега, а единолично моя. Ночка выдалась горячая, а утро еще жарче, но самое главное ни один из нас не растаял. Значит, все, что произошло с нами до, какое-то нелепое недоразумение, с которым мы со временем обязательно разберемся.

– Бываю, – подойдя вплотную, сгребаю ее в охапку и целую в холодный красный нос. – Во время операций.

– Удивительно, – чуть потеплев, бормочет Снежинка. – И все-таки я считаю, что ты должен позвонить миссис Хагс и сказать, что мы приезжали.

– Думаешь, она не заметит? Мы тут наследили, как стадо мамонтов. Кстати, о телефонах…, – сунув руку в карман куртки, выуживаю оттуда свой мобильник. – Здесь сигнал есть. Давай проверим соединение?

– Думаешь, я наврала тебе свой номер?

– Динь, учитывая наш особый случай, никаких новых нелепых случайностей исключать нельзя, – проговариваю себе под нос и, стянув зубами перчатку с руки, набираю вбитый еще ночью контакт со Снежинкиными губами на аватарке.

– Хватит Динькать! – возмущенный возглас Адалин сливается со трелью вызова на ее гаджете.

– Я звоню, а не динькаю, – невозмутимо отзываюсь.

Она отвлекается от наших шутливых пререканий, опустив взгляд на экран вибрирующего мобильника.

– Работает, – с облегчением и толикой удивления, заключает Адалин. – Можно ехать?

– Ага, по коням, – киваю я, и мы одновременно направляемся к своим машинам.

– У кого конь, а у кого пони, – смеется Снежинка, забираясь в Тойоту.

– Мне было бы спокойнее, если бы ты со мной на коне поскакала, – признаюсь я, открывая дверь внедорожника. – Но твоего пони в карман точно не спрячешь и в багажник он не поместится.

– Гарнитура с собой? – спрашивает Адалин.

– Да, – не сразу поняв, к чему она клонит, отвечаю я.

– Надень, я наберу, как выедем. Будем болтать всю дорогу. Время быстрее пройдет и точно не потеряемся, – поясняет Снежинка. Смекалистая кроха. Мне даже в голову не пришло, что можно воспользоваться таким страховочным способом.

– Здорово придумано, Динь, – одобряю я, получая в ответ снежным комком по голове.

Через пять минут, прогрев машины, мы выдвигаемся в путь. По-джентельменски пропускаю Тойоту вперед и, сунув в ухо динамик, звоню Адалин первый. Она намеренно испытывает мое терпение и отвечает только с седьмого гудка:

– Я тут подумал… Как насчет секса по телефону?

– Ты идиот, Викинг, – обречённо вздыхает Снежинка.

– Нет, так нет. Зачем сразу обзываться, – смеюсь я, выруливая на трассу, следом за неторопливо ползущим «пони».

– Дорогу расчистили, думала, будет хуже, – делится наблюдениями Адалин, прибавляя скорость. – Даже странно. Словно и не было никакой снежной бури. – В ее голосе появляются озадаченные нотки. – И сеть ловит, хотя вчера на этом участке трассы наши телефоны уже вырубило.

– У тебя паранойя, Снежинка, – отзываюсь я.

– Или мы развеяли рождественский морок, – в наушнике раздается вымученный смешок. – Я знаю, что все это звучит и выглядит, как бред, но…

– Ты переедешь ко мне, Адалин?

В динамике повисает тишина, нарушаемая взволнованным шелестом дыхания. Я тоже молчу, не тороплю, дав минуту на осмысление. Такие решения не принимаются в спешке и на ходу, но все же мне нужен ответ, потому что я чертовски сильно боюсь ее снова потерять.

– Ты это серьезно, Лэнд? – напряжённо спрашивает Адалин. Трасса пустая, встречных автомобилей почти нет, но Тойота снова переходит в режим улитки, держась ближе к обочине.

– Такими предложениями не шутят, Адалин Скай.

– Ты меня почти не знаешь…

– Если отбросить формальности, то мы знакомы больше десяти лет и третий год состоим в близких отношениях. Так что не вижу причин, чтобы тянуть еще три года, – озвучиваю я свои железобетонные доводы в пользу положительного решения.

– Ты женат, Лэнд, – сухо напоминает Снежинка, словно можно об этом забыть.

– В стадии развода, – поправляю я.

– Неважно, – возражает Адалин, явно склоняясь к мысли, чтобы послать меня подальше. – Я не хочу становиться разлучницей. Твоя жена точно не будет в восторге, если я поселюсь в квартире, где вы прожили много лет вместе.

– Мы живем отдельно почти год. В моей новой квартире Сильвия никогда не была. Поэтому я еще раз предлагаю тебе стать хозяйкой моей холостяцкой берлоги. И, кстати, рядом с жилищным комплексом есть прекрасный ледовый дворец.

– Лэнд, я почти не катаюсь…для себя. Я тренирую детей, самых маленьких, помогаю делать первые шаги на пути к большому спорту. Мне этого достаточно, чтобы чувствовать себя…, – она шумно вздыхает, не подобрав подходящего слова.

– Нужной? – подсказываю я, и слышу в ответ еще один сдавленный вздох. – Ты очень талантлива, Адалин. Я видел, как ты каталась на озере. И делала это для себя, а не для того, чтобы быть нужной. Ты выглядела счастливой, Снежинка. Парящей над землей, невесомой. Я дар речи потерял.

– Помню я, как ты орал на меня, – смущенно отзывается Адалин.

– Это после купания в ледяной воде, голос прорезался.

– Это знак, что я свалилась под лед, Лэнд.

– Перестань, Снежинка. Для любительского фигурного катания у тебя нет противопоказаний.

– Мне не хватает уверенности…

– Ерунда, тебе не хватает меня, – уверенно заявляю я, и, о волшебный дух Рождества, Снежинка наконец-то смеется. Легко и радостно, так словно согласна со мной.

– Со мной не просто, Лэнд. Тетя Мэг говорит, что я зануда, слишком много думаю и не умею кайфовать от жизни.

– Твоя тетя Мэг мне заочно не нравится, – хмыкаю я.

– А еще у меня куча комплексов, мизерная зарплата, кредит и ночные кошмары, – перечисляет Адалин свои «страшные» недостатки. Надеюсь, она не запросит у меня ответный список. Потому что он будет длиннее раз в пятьсот, хотя уверен, что и Адалин указала далеко не все.

– С комплексами разберемся, финансовый вопрос решим, и что с кошмарами?

– Мне снится авария. Не каждую ночь, но часто. Я же ничего не помнила, когда пришла в себя в больнице. Совсем ничего, а во сне… там я помню. Яркий свет встречных фар, мамин крик, визг покрышек, скрежет метала, звон разлетающихся стекол. Это произошло здесь…, – голос Снежинки становится на несколько тонов ниже.

– Здесь? – глухо спрашиваю я.

– Поворот, он будет через пару километров. Мы встретилась там вчера.

– Адалин, ты… – я сильнее сжимаю руль, собираясь сказать нечто важное.

– Нет, подожди, – торопливо перебивает меня Снежинка и говорит быстро, словно скороговоркой. – Я … Мои родители снимали твой дом. На несколько дней перед Рождеством. Он действительно не сдавался на праздники, и мы заехали раньше. Родители выбрали его именно из-за озера, чтобы я могла кататься…

– Адалин! – снова пытаюсь прервать поток ее мучительных откровений.

– Не знаю, почему мы задержалась, но выезжали уже в сумерках. Метель, сильный ветер, плохая видимость, наледь на асфальте…. Я спала на заднем сиденье, Лэнд. Отдохнувшая, счастливая и полная надежд. А когда проснулась, от моей прошлой жизни осталась груда искорёженных обломков, пара могил и тело, которое я больше не чувствовала. Этот дом, твой дом… Я не знала, правда. В моей памяти твой дом остался последним местом, где мы все были вместе, папа, мама и я… – ее голос срывается, и она плачет. Я отчетливо слышу сдавленные рыдания, боль, сочащуюся в каждом вздохе, остро отдающуюся во мне.

– Проклятый поворот, – со злостью выдыхает Снежинка, когда до виднеющегося впереди указателя остается пара сотен метров.

– Адалин, послушай меня… – начинаю я, и наушник внезапно выдает всечастотный звук, сменяющийся шипением, после которой наступает зловещая тишина.

– Адалин, – мой крик отражается от закрытых окон автомобилей.

Тойота внезапно виляет в сторону, скользя по дорожному полотну и прижавшись к противоположной обочине, глохнет. Я резко даю по тормозам и тоже останавливаюсь. Дергаю ручку дверцы и едва не выпрыгиваю под колеса груженного длинномера. Оглушительно сигналя, он пролетает мимо и скрывается за поворотом, подняв за собой густой столб снежной пыли.

– Откуда ты взялся, урод, – нервно бросаю я, пробираясь сквозь белый туман на другую сторону дороги.

– Что за черт… – остановившись в метре о того месте, где пару секунд назад заглохла красная Тойота, я смотрю на обледеневший асфальт, на котором нет ни машины, ни Адалин, ни следов торможения.

Справившись с первым приступом шока, я оглядываюсь по сторонам, пробегаю сотню метров вперед, возвращаюсь назад, обхожу по кругу, мечусь по диагонали, пинаю колеса собственного внедорожника, как шизофреник в острой стадии.

Вернувшись в автомобиль, я все еще на что-то надеюсь, нажимая на дисплее смартфона аватарку со Снежинкиными губами:

«Номер не существует или набран неправильно», – равнодушно сообщает автоответчик. Я со всей дури бью кулаком по приборной панели, ненароком врубая радио. На смену глухой ярости приходит нервный хохот, потому что в следующую секунду салон автомобиля заполняет любимая миллионами рождественская композиция.

«Last Christmas

I gave you my heart,

But the very next day you gave it away…»

Часть 4

Рождественские призраки

Глава 1

Несколько дней до Рождества

5 лет спустя

Снежинка

Мой взгляд непрерывно отслеживает динамичные прыжки и вращения моей новой ученицы.

Легкой и невесомой Элизабет всего шесть, но юный возраст не мешает ей уже сейчас демонстрировать невероятную целеустремленность, врожденный талант и готовность принять золотую медаль на трехступенчатом пьедестале.

С первых минут знакомства, я узнала в трудолюбивой крохе себя, а в день, когда Бет задержалась на тренировке до девяти часов вечера, чтобы довести двойной тулуп до совершенства – убедилась в этом окончательно. У Элизабет большое будущее, она – неогранённый бриллиант, которого я ждала на этом далеко не звездном катке последние пять лет, что потратила на тренировки для самых маленьких фигуристов. Ровно через полгода мне придется расстаться с любимой ученицей, потому что здесь я не могу преподавать даже для первого юношеского разряда, в какой Лиззи обязательно перейдет ближайшее время. Мой предел – начинающие и едва продолжающие, но Бет удалось прервать череду бросающих спорт маленьких фигуристок в моем послужном списке.

Я так устала топтаться на месте, что у меня давно опускаются руки. Держусь из последних сил и не покидаю сферу лишь по одной причине – куда мне идти? Больше я ничего толком не умею. И знаю, что способна многому научить юниоров, с которыми лишь мечтаю работать, но прекрасно понимаю, насколько тяжелая ответственность ляжет на мои плечи.

Даже если какая-либо из взрослых спортсменок пожелает видеть меня своим тренером, я не пойду на сделку. Просто не переживу, если со мной она не пройдет в тройку лучших и всю жизнь будет потом винить ту, что «сломалась сама и ее сломала».

В целом, работа – сущий ад, когда она не приносит ощущения нужности миру. Бессмысленные часы, выброшенные в урну жизни.

Я держусь на плаву только благодаря таким моментам, как этот: Лиззи крутится на поверхности льда, словно заведенный волчок. Кажется, что она никогда не остановится. Легкая, юркая, парящая над замысловатыми рисунками, оставленным письмом на замерзшей воде. Она напоминает мне тотем из фильма «Начало», демонстрирующий мне разницу между сном и реальностью.

Остановится…Значит, я опять не во сне.

А иногда мне так хочется, чтобы все происходящее – оказалось выдумкой Морфея. Я хочу проснуться в другой реальности, в другом мире.

Наверное, потому что с каждым годом я все меньше чувствую жизнь, и хотелось бы многое переписать, начать сначала…но рутина засасывает, толкает на привычные действия, да и здравый смысл подсказывает, что настоящей жизни, после иллюзорного «пробуждения» тоже нет. Жизнь – это то, что мы сами наделяем смыслом.

И мой смысл надежно заперт в нескольких километрах от Чикаго и намертво скован льдом последние пять лет.

– Я едва ли не завалила простейший «тулуп», – в голосе амбициозной и волевой Бет отчаянно звенят истеричные нотки. – Скай, я совсем не готова к новогоднему выступлению. Мои родители будут в ужасе, если я упаду на глазах у всего стадиона, – жалобно хнычет кроха, бросая на меня взгляд, полный печали.

– Ты отлично справилась с программой, – опускаясь на уровень ее глаз, одобрительно киваю Элизабет, вселяя в загорающуюся звездочку ту уверенность, которой ей так не хватает. – Да, недочеты были, но к концерту и экзамену мы их обязательно отработаем. Договорились?

– А если я все-таки упаду? – в глазах Бет крошечными искрами пляшут бесы, отожествляя самые сокровенные и тайные детские страхи. – Прямо перед родителями? Или сотней зрителей? Мама расстроится! Они с папой так много работают, все ради моих тренировок…, – в ответ я напряженно выдыхаю, едва не возведя взгляд к потолку. Только дети-спортсмены могут страдать таким гиперболизированным «синдромом отличника» в шестилетнем возрасте. Они лишены нормального детства, а их связь с родителями настолько сильна, что на энергетическом уровне выглядит как неразорванная пуповина.

– Не переживай, Лиз. Родители очень тобой гордятся. Они очень любят тебя, вне зависимости от твоих взлетов и падений. И ты не должна бояться того, что только может произойти. А может никогда не произойдет, правда? Как ты настроишь себя – так все и будет. Чем больше опасаешься падения – тем сильнее вероятность того, что оступишься, запнешься, растянешься на льду. Выкинь эти глупости из своей головы, это всего лишь твои страхи. А если им суждено осуществиться…то ты должна помнить, о том, что олимпийского чемпиона от среднестатистического фигуриста отличает одно важное качество.

– И что же это?

– Умение подниматься и идти дальше. К победе.

– Вы именно так справлялись с трудностями, Скай? Неужели вы ничего не боялись? – голубые глаза миловидной блондинки вспыхивают озорством и любопытством. После тридцати их не купишь за деньги, даже если на сутки запрешься в ближайшем Диснейленде. В последний раз я видела нечто подобное в отражении зеркала пять лет назад, когда Балто оставил на моем лице весь ежедневный запас своих слюней.

– Поднимались после падений? – пытает меня Бет, делая вид, что мама не читала ей про меня статью из Википедии.

Там все изложено сухо и кратко: двукратное чемпионство страны, заявка на олимпийские игры, стертая за секунду в пыль карьера.

– Нет. Я в своем время даже не попыталась подняться, Лиз. О чем теперь очень жалею. Поэтому, я не олимпийский чемпион и никогда им не стану. Но у тебя есть шанс не повторить ошибок своего первого тренера, – после Рождества, Бет перейдет в новый разряд и нам придется расстаться. – А теперь беги переодеваться. Семья заждалась тебя, – я киваю в сторону трибуны, и машу маме и сестре Лиззи, что никогда не пропускают ни одной генеральной репетиции своей дочери.

К слову: своего мужа я ни разу на этих холодных стульях не видела.

Он считает, что постоянная заточка коньков об лед под скучную музыку – одно из самых бесполезных занятий в жизни. Почти все врачи, которых я знаю, обесценивают другие профессии. Даже стоматологи, как Мейсон.

Кроме одного врача. Самого первого.

– С наступающим Рождеством, Лин, – крепко обняв меня напоследок, будущая чемпионка штата исчезает в ближайшей раздевалке.

Выдохнув всю накопившуюся усталость из легких, я освобождаю место для тяжелых камней, что аккуратно устроятся в грудной клетке после предстоящего разговора с моим мужем.

Сегодня тот самый день, когда я скажу ему правду. Тянуть больше нельзя, как и медленно убивать друг друга изо дня в день.

В тот самый момент, когда я выхожу через широко распахнутые ворота закрытого стадиона на улицу и ловлю кончиком языка одну из крупных снежинок, мой телефон сотрясает мощная вибрация и незнакомая мелодия. Трек заранее предупреждает о том, что меня тревожит кто-то не входящий в список контактов.

– Добрый вечер, Скай, – я мгновенно узнаю юный женский голос, и вспоминаю симпатичную девушку пятнадцати лет, которой он принадлежит.

Что ж, а она далеко пойдет.

Саванна Флэш перевернула этот потертый стадион с ног на голову пару недель назад, пытаясь застать меня на занятиях и поговорить со мной тет-а-тет.

– Простите, что беспокою в преддверии праздников. Но, я все еще жду вашего ответа…Вы подумали над моим предложением, Адалин? Я очень хочу научиться вашей старой программе, с тех пор как впервые увидела ее на ютубе. Я знаю, что ей пятнадцать лет, но ее так никто и не видел. Вы – легенда, Адалин. Четверной аксель – моя мечта, – аккуратно настаивает на своем прыткая Саванна Флэш, как будто уже заранее чувствует, что я слово в слово повторю ей свой категоричный отказ.

– Добрый вечер, Саванна. У тебя большое будущее с такой похвальной целеустремленностью. Но мой ответ по-прежнему: железное нет. И он окончателен, – динамик моего телефона сокрушает разочарованный и подавленный выдох Саванны. – Я снова вынуждена отказать тебе, Анна. Мне очень жаль, но я не возьмусь тренировать тебя. И мне очень жаль, что из-за травмы своего преподавателя ты вынуждена искать себе нового коуча, но я не хочу быть пластырем для кровоточащей раны. К тому же, это не совсем легально, неправильно. Слишком большая ответственность. Причины я тебе назвала, прошу меня больше не беспокоить…

– Не понимаю, почему. Вы – мой кумир, а не чертов пластырь, Адалин! И это шанс для вас вернуться в большой спорт, как вы не понимаете? Хотя бы в качестве тренера, – возмущается Анна, превращаясь в типичного капризного подростка, которому море по колено и небо по плечу. Ох уж этот юношеский максимализм, на котором я когда-то сама далеко не уехала. – Я подумала, что мир обязан увидеть эту программу. Я читала, что вы почти полностью придумали ее сами…она невероятна.

Глаза предательски покалывает и безбожно щиплет.

До одури впиваюсь подушечками пальцев в чертов смартфон, ощущая что он перегрелся от столь напряженного разговора и спора двух поколений.

– Саванна, я думаю, ты найдешь для себя блестящего тренера перед чемпионатом страны. Мои заслуги остались в далеком прошлом. Они погибли и покрылись пылью. И тот легендарный аксель вышел у меня случайно, – бесстыдно лгу я, мечтая избавиться от однократной и весьма назойливой будущей чемпионки США.

– Хорошо, – судя по голосу, Саванна разочарованно опускает взгляд в пол и сводит хрупкие плечи. – При всем моем уважении, Скай, но мне кажется, что в прошлом застряли не только ваши заслуги. Но и вы сами, – дерзко выпаливает малолетняя задавака и демонстративно бросает трубку.

Пару минут я тупо прислушиваюсь к коротким гудкам, не в силах побороть оторопь, сковавшую каждую мышцу тела.

Еще пять мучительных минут и я превращусь в каменную статую, припорошенную снегом.

В долбанный памятник.

Исход любой жизни – аккуратное надгробие с горсткой пепла под ним, а самый большой грех – прийти к этому результату в тридцать лет, будучи совершенно здоровой. Жила ли я по-настоящему последние пять лет?

В моей жизни ничего не меняется, каждый год – бег по замкнутому кругу, из которого давно нет выхода. Даже в те волшебные двадцать четыре часа, которые я могла провести в нашем надежном укрытии под боком у Лэндона. На самом деле правда состоит в том, что нас нет и никогда не было.

Встречаться с призраком, заниматься с ним сексом, до одури влюбиться в мертвого человека – особый вид шизофрении, развитие которой я больше не намерена поощрять визитом в дом Лэндона.

До сих пор с ужасом вспоминаю, какими горстями таблеток закидывалась после последнего Рождества, проведенного в коттедже у озера. Конечно, после того как я «потеряла» Лэнда из виду на том роковом повороте, я постоянно набирала его номер, как сумасшедшая.

Звонила сотни раз, каждый раз надеясь на то, что услышу его томный, глубокий тембр, а не механический лед в голосе автоответчика. От мужчины моей мечты остались лишь несколько заветных цифр и отстранённое «набранный вами номер не существует».

Но бросать все на самотек я тогда не стала, и зареклась найти Лэндона Бейкера любой ценой. Заручившись неприличным запасом кофе, я два дня обзванивала все клиники и больницы города, бросив все силы на поиски своего Викинга. Я начала с самой первой…с той, где мы впервые встретились. На мой первый звонок, я не получила вразумительного ответа, кроме лаконичного: «Доктор Бейкер больше у нас не работает». И я решила попытать удачи в других больницах, но, к сожалению, ни в одном учреждении из моего длинного списка нейрохирург Лэндон Бейкер не значился. Приуныв и отчаявшись, я снова набрала самый первый номер телефона.

Лучше бы я этого не делала. Лучше бы оставалась в неведении, думала, что вновь меня бросил и исчез в известном ему одному направлении.

Лучше бы он остался приятно-болезненным воспоминанием, но, черт возьми, живым и настоящим, а не плодом моего больного воображения. Лучше бы я никогда не услышала печально брошенной устами вежливой медсестры фразы:

– Лэндон Бейкер действительно работает…точнее, работал в нашей больнице, – мое сердце готово было вырваться из груди, когда я осознала, что нашла Викинга. – Три года назад доктор Бейкер скончался. Я тогда только устроилась сюда на работу. Для всех нас это была страшная потеря. Такой молодой, такая быстрая и незаслуженная смерть, – ее тяжелый вздох утонул в немом крике моей души. Медленно разбиваясь на миллионы осколков, она превращалась в ледяные иглы, впивающиеся в изнанку кожи. Мне казалось, меня рвет изнутри, вспарывает на живую хирургическим скальпелем без единой капли опиата и анестезии.

Я продолжала умирать и задыхаться, едва проговорив в трубку сухое и хриплое:

– Но…как? Как умер…как три года назад? – отрывки из Рождественской передачи по радио набатом застучали в измученной голове, и я невольно вспомнила слова диктора. Он сказал, что травмы головы могут приводить к экстрасенсорным способностям. И пусть я тысячу раз не верю в эту полную чушь, но…я видела Лэндона. Видела, после его смерти.

– Не уверена, что могу разглашать подобную информацию. Хотя…об этом все равно писали в газетах. В канун Рождества доктора Бейкера застрелил грабитель-домушник из ружья, которое когда-то принадлежало отцу Лэндона. Была жуткая буря и помощь не подоспела вовремя. Жуткая история…и скоропостижная гибель талантливого хирурга потрясала тогда многих… Простите, меня ждут пациенты на регистрацию… Могу ли я вам еще чем-нибудь помочь, мисс Скай?

– Нет. Вы больше ничем мне не поможете, – ответила тогда я и выронила из рук смартфон, разбив его экран о мраморный пол ванной комнаты.

В тот же вечер у меня случился сильный панический приступ. Невроз в острой стадии и клиническая депрессия стремительно набрали обороты и ледяными щупальцами сковали разум. Джастин не выдержал страшного рецидива. Его всегда пугала моя психическая нестабильность. Жуткие астенические атаки случались и раньше, и я спокойно объясняла ему, что они связаны с ранней и резкой потерей родителей, но все эти аргументы не убедили его остаться со мной, поддержать меня. Пусть мы уже и не были вместе, но я нуждалась в человеческой поддержке, в долбанном «спасателе» от которого отрекалась всю сознательную жизнь.

Я могу быть бесконечно сильной и независимой женщиной, но в мире есть так мало вещей, способных заменить надёжные и сильные мужские плечи. Родные и крепкие, теплые. Такие, чтоб как за каменной стеной, где ничего не страшно и любая жизненная трагедия превращается в дым, который рано или поздно растает, развеется.

Когда я во второй раз в жизни попала в психиатрическую клинику, бывший молодой человек ни разу не навестил меня в этом Богом забытом питомнике. Я выкарабкалась оттуда лишь через полгода. И то, благодаря тете, что в тяжелый период включила режим заботливой феи-крестной и впервые в жизни оказала мне должную поддержку.

Как бы там ни было, лечебница и нейролептики в прошлом.

В настоящем – у меня устроена неплохая жизнь, стабильная работа и идеальный муж, чью фамилию я так и не решилась взять. Отмазалась, что она просто мне не подходит и я хочу сохранить фамилию отца, тем самым почтив его память. На самом деле я чувствовала, что наш брак с Мейсом – не навсегда.

Я застаю Мейсона в кровати нашей спальни с планшетом в руках – муж рубится в доту, неотрывно наблюдая за происходящим на экране. При этом взгляд у него такой, словно в мире сейчас нет ничего важнее, чем военный рейд на виртуального монстра, куда он отправил своего уродливого орка.

У каждого из нас свой проверенный способ сбежать от реальности. Кто-то предпочитает безумие в доме у озера, другие находят отдушину в выдуманной Вселенной, третьи – прыгают с мужчины на мужчину, как моя ненаглядная тетушка.

Я просто ложусь рядом с мужем, поворачиваясь на бок и подкладывая сложенные вместе руки под правую щеку. Медленно разглядываю его скульптурный, аристократический профиль. Его черты лица наделены лишь одним иллюзорным недостатком – носом с горбинкой. Мейс показался мне жутко привлекательным, когда мы познакомились и ослепил меня своей умопомрачительной улыбкой.

За последние четыре года он набрал десять лишних килограмм. Но портит наш брак далеко не его зависимость от чипсов и пива.

– Как дела, крошка? – с легкой улыбкой бросает мне Мейс, кидая на меня беглый взгляд. Через секунду его внимание вновь поглощает проклятый гаджет, неистово вибрирующий и звенящий монетами каждый раз, когда она получает игровую награду.

– Я думаю, нам нужно расстаться, Мейс, – со слезами в голосе выдаю я.

Мне жаль не нас.

Лишь потраченного времени. По бесцельно прожитым минутам я горько плачу.

– Вчера я подала документы на развод. Завтра утром я от тебя съезжаю, – на одном дыхании продолжаю я, приготовившись к уговорам, мольбам и крикам. Это не первый раз, когда я предпринимаю попытку расторгнуть брак. Мышцы Мейсона напрягаются, и через секунду он покрывает матом своего виртуального орка, что не успел вовремя отреагировать на нападение и умер в процессе важной атаки. Кинув на меня укоризненный и недовольный взгляд, он, наконец, выходит из приложения.

– Ты уверена? – окончательно отключившись от своей личной эйфории, Мейс откладывает планшет, поворачиваясь ко мне. Тяжело выдыхает, насупив густые брови. На этот раз муж не спешит целовать мои руки и умолять об отмене непоколебимого решения.

Мы оба понимаем, что отсрочка лишь протянет нашу совместную агонию. Сохранять этот брак – все равно, что лечить неоперабельную опухоль лесными травами и надеяться, что они спасут орган, что давно истлел изнутри.

– Да, Мейсон. Детей у нас нет. Тебе сорок, ты мечтаешь о них последние восемь лет. Дело во мне, я знаю. Сотни врачей сказали, что проблема во мне. Ты не виноват ни в чем. Мы просто должны признать, что у нас ничего не получится. Ты еще можешь стать отцом, и начнешь играть со своими детьми, а не с бездушным гаджетом, – я резко сажусь на постели, ощущая, как каждое слово заворачивается в колючий снежный ком и застревает поперек горла.

– Крошка, ты опять за свое. Я тоже тебя ни в чем не виню. Подумай, прошу тебя. Больше никаких игр, никакого флирта в клинике, Адалин, – каясь во всех грехах, о которых я итак знаю, обещает Мейс.

Мой муж – стоматолог, его умелые руки творят голливудские улыбки звездам и моделям, которых он периодически трахает. Я знаю это, чувствую запахи чужих женщин, впивающихся в поры на его коже. Я так много лет, ощущала их на Джастине, что уже научилась определять самые популярные марки женских духов по первому вдоху. Никакой душ не смоет запах предательства и грязного секса.

– Мы справимся. Все будет хорошо, – проклятый искуситель, заманивает меня обратно в воронку порочного круга, затягивая в рутинное болото, где нет места поспешным решениям и новой жизни. – А насчет детей…я думаю, нам пора подумать над альтернативными способами зачатия или о малыше из приюта. Возьмем его совсем маленьким. Как тебе идея, Адалин?

– Не будет хорошо, Мейс. Я не создана для отношений, для брака. Мы оба это понимаем. Я настолько закрыта…что тебе интереснее в виртуальной реальности, чем со мной, – констатирую очевидный факт, забирая часть вины на себя.

– Да. Наверное, – его губы мягко касаются моего затылка, и я…ничего не чувствую. В очередной раз. Так, словно мое сердце на сто процентов состоит изо льда. В последний раз мы занимались сексом три месяца назад, и последнее время, я отказывала ему в близости, сваливая все на особое лечение от бесплодия.

В эту ночь Мейсон спал на диване.

Я знаю, что он больше не притрагивался к планшету. Как ни крути, разрыв со своим партнером заставляет о многом задуматься, заняться хотя бы минимальной переоценкой ценностей. Лишь потеряв нечто важное окончательно, мы осознаем ценность утраченного в полной мере. Бесконечные свайпы по планшету влево и вправо становятся вдруг таким бессмысленными, когда понимаешь, что они не заменят человеческого тепла. Согреть живое существо способно лишь другое живое существо.

Человеку нужен человек. Все так банально и просто, старо, как мир. Или же…человеку нужна собака.

Последняя мысль приходит мне в голову на следующий день, бьет оглушительным обухом по затылку. Я заправляю свою дряхленькую тойоту, созерцая покоцанный бампер, поцеловавший немало сугробов и фонарных столбов, как вдруг мой потерянный взгляд мгновенно цепляется за черно-белое объявление. На скромном клочке бумаги красуется милая мордочка щенка-хаски. Над его острыми волчьими ушками, что до боли напоминают мне о непоседливом Балто, рябит красноречивый заголовок: «Нашелся щенок! Девочка. Взяли на передержку. Вернем хозяевам или просто в хорошие руки…»

Живот сводит, внутренности, словно наматывает на раскалённые виллы. Грудную клетку царапает изнутри. Каждая невыраженная эмоция взрывается в сердце, настойчиво напоминая о том, что я давно заглушила десятками сильных таблеток. Словно Балто своей лапкой по изнанке души прошелся, передав мне «привет» из прошлого. Главная мышца забилась в два раза быстрее, когда я стремительно сорвала бумажку, забралась в машину и увидела то, что автор объявления проживает в той самой деревне, откуда мы с Лэндоном выехали пять лет назад.

Точнее…выехала я, и мой больной разум, представляющий Викинга каждое Рождество. Двадцать четыре часа безумия, от которых я до сих пор не нашла лекарства. Каждое Рождество я ищу Лэндона взглядом, хоть и знаю, что ему не прорваться за стены своего дома. Доктор предупреждала, что рецидив может спровоцировать, что угодно. Хочу ли я этого? Снова…

– Нет. Даже не думай, Адалин, – твердо говорю себе я, отрицательно качая головой из стороны в сторону. – Ты не поедешь туда, – продолжаю настаивать, бросая еще один взгляд на сладкую мордочку совсем маленького щенка. Пушистый комочек счастья, который так и хочется прибрать к рукам. Я могла бы назвать ее Балто. Я могла бы…подарить ей все то тепло, которое храню для несуществующего в мире мужчины. Может быть тогда, в моей душе освободится много места для кого-нибудь нового, и я перестану любить мертвого человека каждой клеточкой своего существа?

В следующую минуту снег призывно скрипит под колесами, красноречиво объявляя Вселенной о моем выборе. Еще через несколько Рождественских песен, я понимаю, что впервые за пять лет выезжаю на ту самую трассу, где мы с Лэндом окончательно потерялись в последнее Рождество.

«И теперь мы с вами поговорим о фантастическом примере самоорганизации материи из простого в сложное», – тараторит неугомонный ведущий, сбивая меня с монотонных мыслей. – «И речь пойдет… Вы никогда не угадаете. Конечно же, о снежинках».

Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок? Невероятная цифра. Трудно представить всех этих несчастных.

Как вам такой факт: в одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?» – последняя фраза звучит в голове голосом Лэндона, и на секунду прикрыв веки, я вижу нас у Рождественской елки.

Вижу, как срываю с себя одежду, демонстрируя ему татуировку с его руками. Чувствую, его сильные пальцы, жадно ласкающие мои кожу…ощущаю его губы, изучающие ямочки над ягодицами, покрытые кружевами выбитой снежинки.

Черт бы подрал эти снежинки. Зимние негодяйки начинают поголовно сходить с ума и неистово вбиваться в лобовое стекло тойоты.

Если так будет продолжаться и дальше, видимость дороги вновь скроется за валом белых комет, и я так и не доеду до чертовой деревни. И зачем я снова поперлась сюда? Что меня так незримо тянет, вопреки доводам разума?

Проклиная все на свете, я резко сворачиваю к дому у озера, прекрасно осознавая, что выбора у меня нет – любая лишняя секунда на опасной, заснеженной трассе может стать для меня последней.

Конечно, в изменении моего маршрута виноват снегопад и только он. Совершенно не мое подсознательное желание оказаться в доме, где за скрипучими ставнями хранится мое безумие и одержимость призраком. Совершенно не умею врать, гладя в глаза, но в разговоре с собой – я профессиональный лжец со стажем.

Сердце заходится от одной лишь мысли, что я вновь увижу имитацию Лэндона. Да и в доме, с которым красной нитью перевязана моя жизнь, побывать снова хочется. Что до щенка – я обязательно заберу ее завтра, голубоглазая принцесса станет для меня лучшим подарком на Новый Год.

Дорога до коттеджа занимает десять минут, которые стоили пяти лет ожидания.

Викинг

– Ты, не думал о том, что пора вернуться, Лэнд? – задерживая взгляд на горе грязной посуды в раковине, любопытствует Лиззи Спаркл.

Я добавляю туда бокал из-под пива, и, закатав рукава вытянутого старого свитера, открываю воду.

– Отдых нужен всем, это я понимаю лучше, чем кто-либо, – не дождавшись голосовой реакции на свою реплику, продолжает опальный и неоднократно накосячивший агент по аренде недвижимости. – Выгорание бывает у многих врачей, но пять лет – это перебор. Не находишь? Отшельник – только звучит романтично, но посмотри на себя, Лэнд… – физически чувствую ее изучающий взгляд, в котором доминируют недоумение и сожаление. Я могу не оглядываться, все звучит в подтексте сказанных слов. – Ты хочешь вот так провести остаток жизни? Здесь? В полном одиночестве? На звонки не отвечаешь, в гости никого не зовешь.

– Но ты же явилась, – не удерживаюсь от иронии.

– От тебя даже пес сбежал, Лэнд.

– Балто ушел умирать. Пришёл его срок, – философски заключаю я.

– Черт, Бейкер, ты понимаешь, что таким образом жизни и твой срок не за горами? Когда ты в последний раз разговаривал с людьми?

– Иногда я выезжаю в город. К тому же миссис Хагс приходит, чтобы убрать дом и привезти продукты, – сообщаю я, раздражаясь, что, вообще, ведусь на провокации этой настырной девицы, явившейся без приглашения и устроившей мне целый допрос с пристрастием, плавно перетекающим в нравоучительные нотации.

Некоторых женщин хлебом не корми – дай поучить оступившихся, на их критический взгляд, мужиков уму разуму, а к тем особям мужского пола, кто всерьез погряз в депрессии (опять же по сугубо женскому необъективному мнению) они испытывают стойкую потребность исцелить, обогреть и утешить. Вот и в Лиззи Спаркл обострился синдром полевой медсестры, увидевшей во мне раненого солдата, которого непременно надо дотащить до госпиталя, где ему, то есть мне, непременно спасут жизнь. Ей невдомек, что именно оттуда я и сбежал пять лет назад, осознав во время стандартной несложной операции, что спасать жизни – больше не моя работа. Тогда мне удалось скрыть дикое физическое напряжение, испытываемое мной на протяжении всей операции. Уже после, снимая перчатки, я заметил лёгкий тремор пальцев. К вечеру дрожание усилилось, не прошло оно и после сна и отдыха. А утром я отправился на работу с чётким понимаем, что заставило отца покинуть пост главного врача и внезапно завершить успешную карьеру нейрохирурга. Он не стал рисковать жизнью своих пациентов, и, оказавшись в подобной ситуации, я принял такое же решение.

– Судя по всему миссис Хагс здесь не было очень давно, – озвучивает Лиззи свои наблюдения. Я слышу, как она прохаживается по кухне взад-вперед, снова возвращается за стол, скрипит стулом. – Тебе необходима помощь, Бейкер, – приходит к неутешительному выводу.

Вот же неугомонная стерва. Разве я не уволил ее сто лет назад? Так какого хрена она продолжает возле меня тереться?

– Тебя Ресслер ко мне отправил? – брызнув моющее средство на тарелку с присохшей к ней коркой пиццы, нехотя интересуюсь я.

Мне действительно абсолютно похер, кто ее послал. Не она первая, не она последняя, на пороге моего дома кого только не побывало за последние пять лет, но все так и ушли ни с чем. И какого Дьявола им всем надо? Почему бы просто не оставить меня в покое?

– Не он, – отрицает Лиз. – Но я встречала его пару дней назад в клинике, забегала на ежегодный осмотр. Джон жутко злой на тебя, Лэнд. И бывшего тестя твоего видела…. – она делает выразительную паузу. – Бил, так сильно сдал, похудел, постарел. Ты знал, что у него инфаркт был в прошлом году?

– Мне неинтересно, – глухо бросаю я.

Это откровенная и грубая ложь. Билл не чужой мне человек. Наши семьи были дружны много лет. Карпентеры поддержали нас с отцом, когда ушла мама, и позже, когда не стало папы, тоже были рядом.

У Билла замечательная жена, которая всегда относилась ко мне, как к родному сыну, и в отличие от мужа, Пэм не считает меня виновным в разводе с ее дочерью, отлично понимая, что Сил – далеко не подарок. Матери не так слепы в отношении недостатков своих дочерей, как их отцы.

– Билл наверняка жалеет, что уволил тебя, – задумчиво произносит Лиззи Спаркл, пока я пытаюсь вспомнить, откуда ей так много известно.

– Лиз, пошла бы ты…, – я откровенно злюсь, так и не отыскав в памяти фрагмент ее появления.

– Биллу казалось, что защитить дочь – святая обязанность отца, а по факту лишил многих пациентов высококачественной помощи, – как ни в чем ни бывало, рассуждает Спаркл. Все-таки она знает не все, понимаю с некоторым облегчением.

– Я больше не мог оперировать, – выдохнув, признаюсь я, со звоном бросая вымытую тарелку в сушку.

Разумеется, в доме есть посудомоечная машина, но я так и не научился ею пользоваться. К тому же, от одного человека не так много грязной посуды.

– Карпентер уволил меня именно по этой причине. Джон Ресслер в курсе. Странно, что он не сказал.

– Почему же. Он сказал, – тяжело вздохнув, Лиззи Спаркл щелкает зажигалкой. Я слышу, как она затягивается сигаретой. – Есть еще одна чудная новость, но тебя вряд ли обрадует, – воодушевленно восклицает Лиззи. Я упорно молчу, ожесточенно орудуя губкой и складывая чистую посуду в шкаф.

– С новым мужем у Сильвии тоже не сложилось. Она вернулась на днях. Звонила мне, спрашивала, как тебя найти. Я, конечно, не сказала, но…

– Ты мне все сплетни решила вывалить в качестве рождественского бонуса? – прерываю гостью, не желая обсуждать закрытую тему моего «долго и мучительно умирающего и в итоге все-таки скончавшегося» брака.

– Что у тебя с финансами, Бейкер? – резко меняет тему Спаркл, и я тихо охереваю от ее наглости. Тем не менее, мой голос не отражает спектр отрицательных эмоций и звучит вполне сдержано и цивилизованно, а, значит, я еще не совсем одичал, но Лиз явно придерживается другой точки зрения. Я мог бы объяснить, что вчера у меня был вечер воспоминаний, посвященный уходу Балто, случающийся раз в неделю. По пятницам. Хотя я и не уверен, что мой старый приятель пропал именно в пятницу.

В загородном уединении есть свои преимущества – напрочь стирается ощущение времени. Ты словно попадаешь в иной портал, где привычная и обыденная для среднестатистического жителя планеты суета прекращает иметь для тебя какое-либо значение, и спустя какой-то небольшой промежуток я ощутил существенную разницу между до и после. Научился читать знаки природы, слышать хохот ветров и распознавать ленивый монотонный шепот озера, и в этом находил особое необъяснимое удовольствие. Покой и тишина, которых практически никогда не было в моей жизни. Вероятно, я устал или перегорел, или сказалась генетическая расположенной по отцовской линии.

В первый год вдали от цивилизации я начал путать дни недели, на второй и третий – месяца, а сейчас я не уверен, что год в отрывном календаре над камином именно тот, что подходит к своему концу сейчас.

Лиззи говорит про пять… значит, столько и прошло лет. И да… я наконец-то починил засов на двери сарая, и он не ломается даже в Рождество. Я еще я отнес сломанные часы из библиотеки на чердак, и они больше не били в Рождественскую полночь. И я не убирал Рождественскую елку даже на лето, не тронул ни одно украшение и научился печь кекс. Не уверен, что правильно, но мне казалось, что по вкусу он очень похож на тот, которым меня угощала Снежинка. Снежинка… ее место самое почетное на елке, со Снежинки начинается каждое мое утро, похожее на все предыдущие. Только мое отражение в стеклянной игрушке неумолимо меняется, и все же… И все же каждое Рождество я жду предупреждение о снежной буре, но ни одного перебоя с электричеством за прошедшие годы, ничего, что заставило бы сердце дрогнуть в надежде.

– Если ты на мели, то может и правда пришло время вернуться к нормальной жизни? – раздражающий голос Лиззи Спаркл действительно возвращает меня к реальности, но совсем не к той, куда хотелось бы вернуться.

– Все в порядке. Я неплохо вложил те накопления, что у меня были.

– Инвестиции близки к истощению, если верить тому, что я тут вижу. Да и ты сам…, – она недолго мнется, прежде чем выдать: – Выглядишь устрашающе и угнетающе.

Тактичность точно не входит в список достоинств Лиззи Спаркл, как, впрочем, и вежливость. А если быть максимально честным, то наглее бабы я еще не видел.

– Ты – тоже далеко не свежий сорт, Лиз, – выключив воду и швырнув полотенце на столешницу, я разворачиваюсь и останавливаю нахальный взгляд на взбешенной гостье.

– Хамло, – возмущенно фыркает мисс Спаркл. – Лохматое, небритое хамло, – выпустив кольцо дыма, по-кошачьи прищуривает глаза. – Но я не обижаюсь. Признаю твоё право на самозащиту, – миротворческим тоном произносит Лиз. – Я, кстати, из самых лучших побуждений приехала.

– Почему я сомневаюсь? – скептически выгнув бровь, скрещиваю руки на груди, опираясь спиной на мойку.

– А физическую форму ты не потерял, – оценивающе изучив меня с головы до пят, тоном опытного эксперта Лиз сообщает мне результат зрительных исследований. – Но побриться тебе не помешает, а то становишься похож на викинга.

Конец фразы вызывает у меня нервный смех.

– Или на деревенского знахаря. Местные красотки не забегают за целебными настойками?

– Нет, – тряхнув головой, я снова невольно окунаюсь в воспоминания, разбуженные любопытной Лиззи Спаркл.

В юности, когда мне было не больше шестнадцати, мы с Сил из любопытства забрели к местной ведунье. Кто-то называл ее ведьмой и обходил ее дом стороной, папа считал шарлатанкой, а мама пару раз просила у нее какие-то травы, когда я подхватывал простуду. Ну а мы с Сил… Нам просто было скучно и хотелось пощекотать нервишки.

Агнес, а именно так ее и звали, оказалась молодой и симпатичной женщиной с толстыми пшеничными косами и разноцветными светлыми глазами. Она жила на самой окраине, без мужа и семьи, с двумя огромными псами, охраняющими двор. Поговаривали, что деревенские мужики ходили к ней не только за крепкой настойкой, что не казалось чем-то из разряда вон удивительным. Агнес умела расположить к себе. Мы с Сильвией ощутили это ее свойство, едва переступив порог дома. Ведунья не гадала на таро и по кофейной гуще, не просила наши ладони, чтобы изучить линии, и как мы не присматривались, не смогли разглядеть ведьмовские атрибуты, вроде стеклянного шара, толстых свечей, корня мандрагоры, высушенных мышиных хвостов, дохлых ящериц и прочей мерзости.

Агнес усадила нас за стол и напоила чаем с малиновым вареньем, развлекая деревенскими байками и в завершении заверила, что никакого колдовства не бывает. Мы, наверное, выглядели очень разочарованными, судя по взрывному девичьему смеху Агнесс.

– Я так и знала, что мы зря потратим время, – рассердилась Сильвия, встав в позу. Ее характер уже тогда не отличался терпимостью.

– О, милая, тратить время друг друга вы будете еще много-много лет, – неожиданно произнесла Агнес. – Одна ошибка запустит целый клубок, и он будет нарастать, как снежный ком, а потом бах…, – женщина хлопнула в ладони и снова рассмеялась, но ни мне не Сил больше не было ни весело, ни грустно. Мы тревожно переглянулись, одновременно ощутив нависшую над нами тень, а вечером Сильвия призналась, что ждет ребенка.

Мы были слишком юными, чтобы становиться родителями. Пятнадцать – не тот возраст, когда ты готов принимать ответственные решения и четко оценивать ситуацию. У меня были перспективы, амбиции, цели, и у Сильвии тоже. Мы не стали скрывать правду от родителей и суетливо искать выход из патовой ситуации, хватаясь за голову. На семейном совете было решено отложить рождение детей до того момента, когда и я и Сил поженимся, получим приличное образование и встанем на ноги.

У моего отца имелись широкие связи, и для Сильвии выбрали самую лучшую клинику. Процедура прошла без осложнений, врачи заверили, что последствий не будет, но спустя несколько лет, когда приличное образование, карьера и пять лет брака уже были за спиной – три клиники, специализирующиеся на репродуктивном здоровье, подтвердили моей жене бесплодие. После были десятки попыток ЭКО, слезы, выкидыши, депрессии. И так вышло, что в этой череде неудач Сильвия со временем обвинила меня. Далее к списку добавились упреки в равнодушии и бессердечности. Я не отрицал своей ответственности, и понимал, что на работе и с пациентами провожу гораздо больше времени, чем в сражении, которое Сил вела в одиночку. Но мне казалось, что я спасаю жизни, и меня это частично оправдывает. Так и было, да, но Сильвия тоже билась, билась за возможность создать и удержать новую жизнь.

Когда умер мой отец, Сил отдыхала на тропических островах. Это был первый отпуск, который мы провели порознь. Вместо слов соболезнования, я услышал: «Ничего удивительного. Когда-нибудь ты пропустишь собственную смерть, Бейкер. Будешь продолжать оперировать, не заметив, что никто давно не замечает тебя».

Тогда же я узнал, что она начала мне изменять. Не то, чтобы я раскрыл чудовищный и вероломный обман. Сильвия особо и не скрывала. Когда женщина перестает видеть в тебе опору, надёжное плечо и спасителя от всех невзгод, она непроизвольно ищет тебе замену.

Это тоже одно из фундаментальных правил обреченных на крушение отношений. «Женщины и измены». Вот я и добрался до темы, анализировать которую не хотелось даже наедине с самим собой. Банальное изречение «виноватых всегда двое» не облегчают осознание, что ты, как последний мудак, стал одним из этих двух виноватых. После либо развод и новые грабли, либо свободные отношения, если партнёрам абсолютно плевать друг на друга, но к резким изменениям ни один пока не готов. Налаженный быт, тесные семейные связи, жилищный, финансовый, и, чего греха таить, карьерный вопрос. Скандал или открытый конфликт с женой мог негативно сказаться на моей работе в клинике, давно ставшей вторым домом. Терять все, к чему ты привык, начинать с нуля и в новом месте, с незнакомым коллективом – я точно не был готов. А Сил не готова была отпустить меня, из женского упрямства, уязвленной гордости и общих воспоминаний о неплохих временах, которые у нас когда-то были.

Так мы и ходили по кругу, прекрасно принимая, что давно стали чужими людьми, и наш брак уже не спасти, но, когда Сил возвращалась в очередной раз, в слезах, сломленная, отчаявшаяся, мне становилось ее искренне, по-настоящему жаль. И я чувствовал свою вину за происходящее с нами и с ней конкретно, взращенную не без ее помощи.

«Тебе плевать на меня, потому что ты знаешь – никому не нужна женщина, не способная родить», – именно с этих слов она и начинала. – «У вас у мужиков это заложено на подсознательном уровне. Как бы вам не нравилось трахать красивое тело, изъян, заложенный в нем, вы чувствуете чуть ли не сразу и теряете интерес. Бессмысленная связь, которой не суждено принести плоды… Сухое дерево! Но в моем уродстве ты тоже виноват, Лэнд! Мы вместе убили нашего ребенка. Его вырезали из меня, а ты ничего не сделал! Можешь спасать других, десятки, сотни жизней, но ту, самую первую, нашу, они не вернут. Из-за тебя… Из-за тебя я стала убийцей».

Самое ужасное, что все это было правдой. Правдой, которая ударила меня наотмашь в тот роковой день, когда я последний раз потерял Снежинку.

«Мои родители снимали твой дом. На несколько дней перед Рождеством. Он действительно не сдавался на праздники, и мы заехали раньше. Родители выбрали его именно из-за озера, чтобы я могла кататься…»

Я не успел ей сказать. Не хватило нескольких секунд… Звучит бредово, но, может быть, она бы не исчезла, если бы я признался раньше.

– Ты говорила о лучших побуждениях, которые привели тебя сюда, – вспомнив о присутствии дымящей, как паровоз Лиззи Спаркл, произношу я. Ее сигареты странно пахнут. Не ментол и не травка, а что-то специфическое, нераспознанно знакомое. – Пока я их в упор не замечаю.

– Я могу помочь тебе прибрать дом, – тут же находится с ответом Лиз, вынырнув из состояния глубокой задумчивости. Ей явно есть, что сказать, но она никак не определится, стоит ли мне знать.

– Справлюсь сам, – вперив в незваную гостью проницательный взгляд, заверяю я. – Говори, с чем пришла или проваливай, – грубо бросаю, ощутимо устав от малоприятной компании. – Предупреждаю, Лиз, сплетни меня не интересуют.

– Никак сплетен, – изобразив жестом застегнувшуюся молнию на губах, обещает Спаркл. – Ты помнишь, почему расторг наше сотрудничество? – ее вопросительный взгляд намертво приклеивается к моему лицу, как банный лист к одному месту.

– Перестал нуждаться в твоих услугах, – мгновенно ощетинившись, реагирую я. – И по утере доверия с моей стороны.

– Ты обвинил, что я без разрешения сдала твой дом некой – Адалин на Рождество.

– Так и было. Ее полное имя Адалин Скай.

– Я говорила правду. Адалин Скай никогда не звонила мне, Лэндон, – серьезным и уверенным тоном произносит Лиззи. И что-то в выражении его интонации не позволяет мне усомниться в честности мисс Спаркл. – До сегодняшнего дня, – выдает она после короткой паузы.

Я застываю, обратившись в камень и потеряв дар речи. Не могу до конца осознать, что не ослышался, и Лиз действительно произнесла именно эти слова.

– Она несла какой-то бред про объявление, которое прочитала на заборе. Там говорилось про найденного щенка хаски, находящегося на передержке. Никогда не угадаешь, какой адрес там указан.

– Твой? – хриплю я.

– Нет, – отрицательно качает головой Лиззи. – Миссис Хагс, а вот телефон мой.

– Лиз, – с трудом глотнув кислорода, заставляю себя переместиться поближе к столу и тяжело опуститься на отодвинутый свободный стул.

А потом происходит нечто совершенно сверхъестественное – начинает моргать свет, а стекла на окнах дребезжать от поднявшегося ветра. Не хочу тешить себя надеждой, но…

– Мне кажется, я слышу, как тикают старые часы на чердаке, – черт, что я несу?

– Не заговаривай мне зубы, – отмахивается от моего бреда Лиззи. – Слушай дальше. Я позвонила миссис Хагс, и оказалось, что она и правда нашла щенка хаски, но никакого объявления твоя приходящая домработница в газеты не давала, не размещала в соцсетях, и точно не ездила в Чикаго, чтобы расклеить его на заборах. Если честно, Лэнд, я полном недоумении, – Лиззи укоризненно поджимает тонкие губы. – Пять лет назад, когда ты набросился на меня с очередными необоснованными обвинениями, требуя координаты некой Адалин, я, положа руку на сердца, честно скажу, решила, что ты немного поехал умом, а когда бросил работу в клинике, развелся с женой и заперся в отцовском загородном доме, окончательно в этом убедилась. Я и мысли не допускала, что эта Адалин Скай существует, а сегодня она сама мне звонит и заявляет, что выезжает за щенком, – задохнувшись от переизбытка эмоций, Лиз разводит руками, бросив опасливый взгляд. В окно, где клубится начинающаяся метель. – У тебя есть всему этому хоть какое-то объяснение?

– Она снова сбежала, – улыбаясь от уха до уха, бормочу я, энергично вскакивая на ноги.

– Откуда сбежала? – опешив, уточняет Спаркл.

– Из психиатрической клиники, но об этом потом. Нам надо спешить, – взяв мисс Лиз за локоть, я буквально силком волоку ее в прихожую. – Одевайся. Быстро.

– Куда? – изумленно тараща на меня глаза, спрашивает Лиз. Тем не менее, пребывая в легком шоке, она выполняет мои приказания.

– К миссис Хагс. Я должен ее увидеть, – мое сердце заходится в бешеном восторге от мысли…от одной только мысли. Наспех накидываю куртку и распахиваю дверь, впуская в дом холодный ветер.

– Кого увидеть? Миссис Хагс?

– Адалин, – смеюсь я. – Снежинка решила вернуться.

– Какая снежинка? Бейкер, ты меня пугаешь! – переходит на испуганный крик мой бывший риелтор. Я продолжаю мысленно ликовать и тащить слабо упирающуюся девушку к серебристому минивену, на котором она приехала час назад.

– Спустя пять лет. Не могу поверить…, – шепчу сам себе, подставляя лицо морозным иглам снежной пурги, и позволяя им пробраться глубже. Намеренно не запахиваю верхнюю одежду. Хочу прочувствовать запущенные двадцать четыре часа и как можно дольше удержать в сердце надежду, что на этот раз мы с Адалин все сделаем правильно, и ей больше не придется бежать, а мне ждать.

Лиззи Спаркл матерится и дует в ладони, пытаясь завести остывший двигатель. Я не сажусь в салон, впитывая в себя все разом ожившие эмоции. Пять лет я чувствовал себя гребанным мертвецом, и только в Рождество позволял крошечной надежде заглянуть на огонек в мой одинокий дом.

Задрав голову, я смотрю в серое небо, затянутое снежными тучами. Триста пятьдесят миллионов снежинок приземляются на мои волосы, лицо, колют в глаза, забираются воротник, тают на по-мальчишески вытянутом языке. И мне слышится сквозь вой метели знакомый мотив.

«Last Christmas

I gave you my heart,

But the very next day you gave it away…»

Проходит не меньше тридцати секунд, прежде чем я осознаю, что дело не в слуховых галлюцинациях, а Лиз завела свой автомобиль и включила радио.

– Поехали, – приземлившись на соседнее сиденье, бодро распоряжаюсь я. – И сделай погромче.

– Ты свихнулся, Бейкер, – тяжело вздохнув, резюмирует Лиззи, резковато трогаясь с места. – Чокнутый.

– Значит, нам с Адалин точно не будет скучно друг с другом, – широко улыбаюсь, заверяю скептически настроенную попутчицу.

Оказывается, сходить с ума иногда не так уж и плохо, особенно если вся твоя прежняя жизнь на фоне двадцати четырех часов волшебного рождественского приключения кажется бесконечным черно-белым кадром, снятым по бездарному сценарию начинающего режиссёра.

Я жаждал увидеть совсем другое кино, раскрашенное яркими эмоциями, настоящими чувствами и новыми набитыми шишками, и я точно знал, с кем хочу его посмотреть. Но реальность, в которую так настойчиво предлагают меня вернуться бывшие коллеги, друзья и родственники, спрятала от меня девушку, только рядом с которой я хотел бы жить. Эта бессердечная реальность заперла Снежинку в больничных стенах, куда у меня не оказалось доступа. Лечащий врач Снежинки и ее хамоватая тетя Мэган категорично дали понять, что я не получу разрешение на личную встречу с пациенткой психиатрической клиники. Спустя пару-тройку звонков и визитов мне удалось выпытать у доктора, больше десяти лет наблюдающего Адалин некоторые особенности ее состояния. Док сказал, что пациентка крайне нестабильна, и опасна для самой себя, а еще он сообщил, что Адалин трижды сбегала из клиники. Паззл окончательно сложился.

Я подозревал нечто подобное, но смириться с тем, что мы, возможно, никогда не увидимся, оказалось тяжелее, чем принять, что моя пигалица не такая, как все. Так или иначе, но я тоже причастен к ее судьбе и прогрессированию болезни, которую не заметил. Я думал, что успешная операция даст молоденькой пациентке второй шанс, когда передавал ее другому врачу, не сомневаясь, что Скай справится со всеми преградами и смело впорхнет в будущее, а на коньках или без – решит сама.

Но я не учел одного, самого главного правила. «Женские мечты» – тайна, укрытая настоящим волшебством и запакованное в рождественское чудо. И если однажды под бой сломанных часов твоя женщина доверит тебе это хрупкое сокровище, ты никогда не согласишься на меньшее.

«Нет никаких границ, Снежинка. Сейчас самое время загадывать правильные желания. Используй свое богатое воображение. Представь, как мы вместе справляем Рождество через пять лет. Какими ты нас видишь?»

Если у Снежинки рецидив или обострение, то, кроме самого себя, мне винить некого.

Так почему же я улыбаюсь, как безумный, потирая вспотевшие от волнения ладони?

Глава 2

Снежинка

Трудно описать шквал чувств и эмоций, что разрывают мое сердце в клочья, как только я выхожу из машины и встаю перед домом. Ничего в его внешнем виде не изменилось, словно мы с Лэндоном только вчера закрыли входную дверь и, оседлав снегоход, помчались обратно в деревню.

Никаких признаков того, что внутри кто-то есть, тоже не наблюдается.

Я без труда нахожу ключ под горшком для декоративного растения на веранде и легко оказываюсь внутри – теплый воздух приятно покалывает кожу щек, и я с удивлением отмечаю, что комод в главном холле едва покрыт слоем пыли. Одежды, обуви и вещей, которые могли бы выдать информацию о постоянных жителях этого дома, в поле моего зрения не обнаружено.

Бросаю беглый взгляд на электронные настенные часы, украшенные елочным венком с серебристыми шарами – до заката остался примерно час, и было бы здорово застать заход солнца за горизонт на озере, но из-за метели я вряд ли увижу облака, утопающие в розовой дымке. Пожалуй, обойдусь без приключений и просто переночую здесь. Пережду очередную рождественскую бурю и примерно через сутки отправляюсь за своей крохотной волчицей.

Еще несколько минут я трачу на то, чтобы сбегать к машине и вынуть из багажника пакет из продуктового – я заехала в бакалею еще вчера, но оставила все в машине на целую ночь, переволновавшись из-за ответственного разговора с Мейсоном.

Затопив камин из остатков бумаги и нарубленных дров, почувствовав жар от огня, переодеваюсь в легкое праздничное платье и фартук, намереваясь организовать для себя праздник в духе сильной и независимой.

На этот раз никаких кексов, а Рождественский чизкейк и батат с чесночным соусом. Приготовление двух блюд занимают у меня всего полчаса, и, подпевая новогодним песням, я стараюсь не думать, что совершаю незаконные действия, нагло ворвавшись в частную собственность и оккупировав чужой дом.

Будет не очень весело, если Рождество я встречу в полицейском участке. Хотя в такую глушь даже неотложка не доберется. Уверена, Лэндон был бы жив, если бы эта проклятая трасса на пути к дому, не была бы столь скользкой или заснеженной. Его удалось бы спасти. Смерть Викинга – случайность, неправильное стечение обстоятельств.

Все могло бы быть иначе…

Поставив два блюда в духовку на разные уровни, я отвлекаюсь на фотографии Лэндона. Я провожу бесконечное количество времени, разглядывая его детские и юношеские снимки, накрыв колени колючим пледом. Невольно зеваю, понимаю, что меня клонит в сон. Держусь из последних сил, прекрасно понимая, что духовка сама себя не выключит через сорок минут.

Разум отчаянно погружается в сладкую дымку, каждая клеточка тела становится невыносимо тяжелой и запредельно невесомой одновременно, а запах цитрусовых, шоколада и имбирных свечей с корицей завлекает сознание в сладкий Рождественский сон.

Последнее, что помню – голова касается подушки, а ноздри щекочет приятный аромат еды, постепенно приобретающий оттенки гари.

Разум накрывает поволокой густого дыма. И не только разум. Весь дом объят опасной и разрушительной пеленой, но у меня нет ни единого шанса очнуться и предотвратить намечающийся в коттедже пожар.

Может быть, моя душа тоже застрянет в этом доме, и мы, наконец, сможем быть вместе?

– Сумасшедшая! – призму сладкого сна пробивает знакомый голос, от которого сердце делает смертельное сальто и лишь чудом встает на место. Следом за мужским криком, я распознаю характерный звук, издаваемый вылетающей из баллона шипящей пеной.

Я не могу разлепить веки, вдыхая носом неприятную горькую вонь. Она царапает горло, песком оседает в легких, лишая способности вбирать в себя кислород. Пространство кухни и гостиной окутывает белый туман, полностью закрывающий обзор на происходящее.

Хотя, я определенно больше не одна.

Мне снова мерещится Лэндон. Как по часам мы вернулись в наш двадцати четырехчасовой сценарий. Он материализуется в пространстве каждый раз, когда я оказываюсь на грани смерти. Наверное, этого я и хотела, заснув в столь неподходящий момент. Бесполезно отрицать, что я откровенно и глупо играла со смертью.

Его душа так и не обрела покой, навсегда застряв в этом доме. Как и моя – потому что я впервые искренне улыбаюсь за последние пять лет. И это действительно странно, учитывая то, что сейчас я нахожусь одной ногой в горстке пепла. Этот дом может вспыхнуть, как спичка.

– Ты чуть не спалила нас к чертовой матери! – обвиняет меня во всех грехах личный призрак. И снова пространство гостиной разрезает шипучий звук, сквозь шум которого я никак я не могу докричаться до Лэндона.

Черт. А ведь он прав. Я уснула, оставив газовую духовку включенной. Обычно, все под Рождество получают подарки, а я, наоборот, лишаюсь мозгов.

Когда я, наконец, сажусь на диване и, протерев глаза зажатыми кулаками, разлепляю веки, вся комната предстает передо мной иллюзией, приправленной густым смогом. В этом тумане я замечаю слабые очертания мощной мужской фигуры, теряя способность дышать, говорить, думать.

Невозможно сохранять спокойствие, когда он так близко.

Тысяча восемьсот двадцать пять дней и сорок три тысячи часов без Лэндона отчаянно горят на моих губах.

Пол будто исчезает под онемевшими стопами, время замирает…настенные часы где-то в глубине дома отсчитывают крошечным гонгом восемь вечера, а ставни по ту сторону от ближайшего окна заходятся в истерическом скрипе.

Это все твое больное сознание, Адалин.

Ты же не раз разбирала эти двадцать четыре часа с психологом. Лэндона не существует. Неважно, придумала ли ты себе его, или видишь призрака: этом дом – всего лишь убежище, чистилище, способ сбежать от реальности, где ты ничего не хочешь менять.

Но как быть, если всего двадцать четыре часа твоей жизни в период, стоят целого года? Мама всегда говорила: неважно, как долго мы будем жить. Важно, какие воспоминания заберем с собой. Важны часы и минуты, прожитые в моменте, все остальное время и пространство – иллюзия.

Наконец, под аккомпанемент отборного мата, вырывающегося из уст Викинга, горькая дымка потихоньку рассеивается. Знакомые очертания его спины и знакомой черной футболки, не скрывающей напряженные мышцы под тонкой тканью, заставляют меня затаить дыхание.

Я знаю, сколько родинок хранят его ключицы и лопатки. Знаю, каково это – запускать ноготки под его кожу, забираясь под нее каждой фиброй своей души и тела. Мое сознание создало его совершенным…стоило догадаться сразу, что идеального мужчину можно только придумать.

Лэндон поворачивается ко мне, бросая все мое нутро в пятки, в полыхающее пламя. Веки щиплет колючим ядом, но уже не от дыма и гари, а от фантомных болей в сердце, что Викинг накалывает на копье одним лишь взглядом глубоких черно-синих глаз.

Плечи лихорадочно сотрясаются, суставы выкручивает изнутри. Я пытаюсь подавить слезы, застрявшие камнем в горле, но они непрерывным водопадом стекают из уголков век, увлажняя раскрасневшееся лицо.

– Ты совсем сдурела? – отбросив красный баллон со спасительной пеной на кресло, рявкает мужчина, выбрасывая в воздух смертельные дозы тестостерона. Все мое внимание сужается до черт лица Лэндона. Узнать Бейкера с такой бородой и длинными волосами, чертовски сложно, но теперь я со стопроцентной уверенностью могу заявить, что его сейчас точно не отличить от актерского состава сериала «Викинги».

И нет никаких сомнений в том, что это он. Мой Лэндон. Мужчина, чьи руки не раз спасали мою жизнь. Мужчина, в чьих руках мне не терпится растаять, раствориться, забыться, упасть…и лишь потом, после сокрушительного слияния наших тел, выяснять, почему я снова вижу его и какого черта он не улетел в рай.

– Это ты, – надрывно выдохнув, шепчу я, за секунду преодолевая расстояние до Викинга.

За стенами коттеджа бушует буря, воет в дымоходе, свистит сквозняками на чердаке. В комнате тихо, темно, пахнет гарью, и почти ни черта не видно. Свет по традиции вырубили, сотовой связи наверняка нет, и конечно, же в доме по-прежнему нет генератора, но мне вполне хватает того электричества, что искрит между нами.

– Ты здесь, ты здесь, ты здесь, – словно в бреду, повторяю я, касаясь кончиками пальцев его играющих желваков и скул, измазанных пеной. Стираю ее с атласной бронзовой кожи, ощущая, как во рту пересыхает от желания провести языком по его губам. На ощупь, наугад, по инерции, по памяти.

– Да, это я, мать твою, и я хочу знать, чем ты думала, решив спалить мой дом и себя заодно, – озлобленно скалится Лэндон, без притворства демонстрируя свой гнев и ярость, которые на этот раз не являются фейком. Боже, да его трясет от злости, когда я прикасаюсь к нему.

– Я не хотела спалить твой дом, Лэнд…

Всего лишь мгновение все меняет…чувствую, как его внутренняя агония спускает меня с небес на землю, и понимаю, что должна прекратить это безумие усилием своей воли.

Сейчас или никогда.

Прогнать его, отправить туда, где Викингу и место. Если мы не закончим, не завершим эти двадцать четыре часа, я никогда не буду счастлива, навсегда застряв вместе с Лэндоном между мирами.

– Исчезни! Уходи! Слышишь меня? Уходи! Иди на свет! Следуй за голосом и проваливай отсюда! Ты призрак, неуспокоенная душа! – умоляю я. – Ты – призрак, Лэндон. Я вижу тебя, потому что ударилась головой и между нами, очевидно, есть связь. «Привидение», смотрел? Тебе не место здесь, не мучай меня больше, проваливай. Я схожу с ума, раз до сих пор вижу тебя…после стольких чертовых лет, – хаотично хватаясь за корни волос, ощущаю, как лоб покрывается мелкими каплями пота. Меня трясет с ног до головы, я не хочу его видеть, слышать, чувствовать…не хочу так отчаянно прикасаться к нему, любить его, ненавидеть, желать.

– Адалин, у тебя приступ, – неожиданно ровным тоном протестует Лэндон. Ловит мои запястья и до боли сжимает их, стоит лишь мне возмущенно взмахнуть руками.

– Нет. Я здорова! Полностью. Просто вижу тонкие планы, после мини аварии. Все началось восемь лет назад. Наша первая встреча… Ее не было, понимаешь? Ни тебя, ни меня. Я не доехала, влетела в сугроб и потеряла сознание, а ты… Тебя застрелили в собственном доме. Я проверяла информацию, видела сотни статьей на эту тему. Я даже…даже, – захлебываясь горькими словами, не в силах произнести самое страшное. Жуткая картина надгробия с гравировкой «Лэндон Бейкер» всплывает перед внутренним взором. И копия моей снежинки, что я сделала во второй раз и оставила ее возле одинокой плиты. – Видела твою могилу, ходила на нее, Лэнд.

Лэндон ошалело смотрит на меня, точнее светит в лицо фонариком на телефоне. Призраки умеют пользоваться гаджетами? Черт, да они даже водят машину, феерично «вешают лапшу» и отлично трахаться умеют. Прогрессирует не только человечество, но и «сумеречный мир» не отстает.

– Что ты несешь, Снежинка? Какая к дьяволу могила? Адалин…тебе нужно успокоиться. Я поищу лекарства, только дыши, ладно? И прекрати считать меня трупом! – снова выходит из себя Викинг, демонстрируя мне потрясающе напряженные вены на руках, висках и шее. Венка над выемкой горла пульсирует так быстро и сладко, отбивая его несуществующий пульс. Нащупав в кармане свой телефон, я свечу ему прямо в глаза, но Бейкер, будь он не ладен, даже не думает растворяться.

– Я здорова, абсолютно здорова…единственная моя болезнь – это ты. Почему ты не нашел меня? Если был жив? У тебя есть объяснение? Нет, потому что тебя нет. А я нашла, и твою могилу, и твою жену. Она снова вышла замуж. Скажи, что не знал об этом? – не прикасаясь, избиваю словами Викинга я, бесконечно утопая в его потемневших глазах, где разразился смертельный шторм.

– Знал, твою мать, и даже получил приглашение, – гневно огрызается Призрак.

– Не думала, что приглашения отправляют на тот свет, – не удержавшись от язвительного замечания, бросаю я.

– И я тоже нашел тебя, Адалин. Но еще слово про могилу и тот свет, и, клянусь, Снежинка, я заклею твой рот скотчем и отправлю туда, откуда ты сбежала, хотя мне чертовски не хочется этого делать, потому что я хренову кучу дней ждал, когда тебя снова накроет, и ты, наконец, свалишь из своей богодельни, – веря в свою несуществующую реальность, пылко убеждает меня в ней Лэнд. В его взгляде отражается мое безумие, или пляшет его – еще более больное и извращенное, я не знаю.

– Богодельни? Ты сам понимаешь, что несешь? Ты себя слышишь?

– Ты несешь куда более глупую ахинею, Лин. Если ты не осознаешь, что сбежала из психушки, то это вовсе не означает, что я покойник, – сокращая расстояние, между нами, выдыхает он у самых уголков моих губ. – Я говорил с твоей тетей. С твоим врачом. Мне запретили навещать тебя. Сказали, что ты никого не хочешь видеть, никого не узнаешь, – шепотом добавляет Лэнд. Обжигает своим мятным дыханием, позволяя мне ощутить реальный жар его тела.

Черт, такой горячий. Запредельно плотный и живой. На какие удивительные вещи способен наш мозг, раз способен из ничего воссоздать такое.

– Ты! Чертов при-зрак! Всего лишь при…амммх, – конец слова превращается в безудержный и глухой стон.

– Заткнись, Снежинка, – обхватив мой затылок ладонью, Лэнд рывком притягивает меня к себе. Через секунду его губы обхватывают мои, язык мощно врывается между влажных приоткрытых для него створок и толкается внутрь.

Боже, да. Упираясь руками в постоянно вздымающуюся грудную клетку мужчины, издаю очередной пошлый стон прямо в его рот, пока он не толкается языком глубже в той же манере, что врывался в меня своим членом.

Я помню, до мелочей помню, насколько это невероятно.

Мышечная память самая гениальная вещь на свете, и поэтому добрая часть крови в моем теле мгновенно собирается в жаркой спирали, закручивающейся между моих бедер.

– Пять проклятых лет, девочка. Ждал этого, – невнятно бормочет Лэндон, обхватывая мою задницу широко раскрытыми ладонями. Настойчиво раздвигая ягодицы, отодвигает ткань трусиков, касаясь пальцами одного из влажных отверстий.

– Уже растеклась, снежинка. Так быстро, – свободная рука переходит на талию, поглощая захватом собственника.

Наши движения рваные, хаотичные, одержимые. Голодные, словно не трахались вечность. Я эти половые контакты за последние пять лет вообще за секс сейчас не считаю. Фейк, имитация, не стоящая и одного касания Лэндона. Выражение лица мужчины скованно болью, словно мы танцуем голыми ступнями на ржавых гвоздях.

– Прекрати, Лэнд, не верю, фантом… иллюзия.

– Вся в копоти…грязная девочка, – его шепот щекочет мочку уха и уже в следующее мгновение он ведет меня за руку, резко заталкивает в ванную комнату на первом этаже. Густой мрак обступает нас со всех сторон, и мне становится по-настоящему жутко.

– Секунду, я развею твои фантазии о неупокоенных духах, – почувствовав мой страх, ухмыляется Бейкер, открывает какие-то ящики, грохочет, матерится, и уже в следующую секунду небольшое пространство санузла освещает светодиодная лампа (по всей видимости работающая от аккумуляторных батареек), отбрасывающая на потолок и стены… разноцветные снежинки.

– Так лучше? – хрипло спрашивает он, и, намотав на свой твердый кулак мои волосы, толкает меня в душевую кабину, одномоментно включая воду. Удивительно, что она теплая, а значит, электричество вырубило совсем недавно.

Откидываю голову ему на плечо, ощущая, как Лэнд до одури жадным движением собирает мое платье на талии, спускает вниз резиночки стрингов и захватывает в согревающий плен ягодицы, разминая их и по очереди, сжимая в ладонях. Воздух покидает легкие от каждого долбанного прикосновения Лэнда, я чувствую, что я влажная настолько, что смазка бесстыдно течет по бедрам, а нижние губы болезненно ноют, умоляя впустить его член. Как можно скорее, невыносимо. Никаким душем не смыть эту похоть, проклятое желание. А вот от копоти избавиться не помешает, и словно читая мои мысли, Лэнд прибавляет напор, заставляет меня запрокинуть голову и глотать капли воды, падающие из душевой лейки. Немного грубо и больно, пять лет в лесу превратили его в одинокого безумного зверя.

– Хватит, Лэнд. Мне больно. Не надо. Я не хочу. Больше не хочу…мне будет еще больнее. Завтра, – я не смогу отпустить его снова.

– Не будет, Снежинка, – его горячее дыхание обжигает ухо, сильное тело припечатывает меня к кафельной стенке. Соски врезаются в холодные плиты, уменьшаясь в размере, становясь чувствительными вишнями. Я чувствую пульсацию его члена, через толстый слой джинсовой ткани, и умираю от желания, ощутить, как он засадит его глубоко внутрь. Лэнд толкается в меня, читая мысли, пряжка ремня призывно позвякивает, заставляя меня прогнуть спину и подставить для его ласковых рук мои ягодицы. Закусываю губу и давлю внутри крик, когда он с мылом проходится пальцами по пульсирующим и изнывающим от пустоты точкам.

Ничего не будет. Он состоит не из плоти и крови. Все это – лишь игра моего больного воображения. Наверное, в реальности я стою и тупо мастурбирую под душем, представляя себе идеального мужчину. Я устала…жить нереальной жизнью. У-ста-ла.

– Потому что. Тебя нет, Лэндон. Тебя не существует. Ты причиняешь мне боль. И она невыносима, – вымученно признаюсь я, уже не соображая. Лэндон замирает в тот момент, когда два его пальца находят мой набухший клитор.

Поворачиваясь к нему, поднимаю на призрака умоляющий и уставший взгляд. Толкаю в сильную грудь, в очередной раз поражаясь ее реальной твердостью, и выхожу из душа…Лэнд не сдается, и тотчас прижимает меня к туалетному столику, вжимается в меня бедрами, членом, напряженным прессом. Заставляет наши взгляды встретиться в отражении зеркала, обхватив мое горло внушающей ужас ладонью. Еще никогда он не был настолько сильным.

– Ты сама то в это веришь, Адалин? – задыхающимся тоном клокочет он. Запрокидываю голову, ощущая, как стринги окончательно сползают с ног, падают к стопам. Ладонями оглаживает мои ягодицы, кусая и лаская шею, и развернув, Лэндон опускает меня на столешницу в ванной комнате. Платье бесстыдно задрано, в довесок к этому я прогибаюсь в его стальной хватке, позволяя мужской руке сдвинуть часть ткани платья с отяжелевшей груди. Острый и сморщенный сосок мгновенно оказывается в плену горячего мужского рта, и я почти вскрикиваю от неописуемого наслаждения, током прошибающего каждую клеточку тела.

Охренеть, это только начало…невероятно, так смертельно приятно. Лэндон ласкает, сосет мою кожу, вбирает в рот, ударяя своим языком по чувствительному камушку, вырывая из меня уже не сдерживаемые высокие стоны. Опускаясь ниже, целует в живот, ныряя во впадинку пупка кончиком языка. Оставляет влажные следы и пошлые ругательства, которые так заводят. Зарываюсь пальцами в мягких волосах, в тот самый момент, когда он приказным тоном бросает:

– Откройся, Лин. Шире! – сам помогает раздвинуть мои колени на необходимое расстояние и припадает губами к болезненно-пульсирующей горошине. – Так хочешь, детка, – плутоватым тоном дразнит Лэнд, вылизывая меня языком так, словно хочет съесть, прежде чем вставить два пальца внутрь с похотливым хлюпающим звуком, выдающим тот факт, что я чертовски скучала по нему. Подыхала без него. Прикасалась к себе, мечтая ощутить его пальцы и член, язык и губы на своей коже. – Течешь, маленькая. Сучка, моя маленькая. Заводят тебя призраки? Заводят, да, Адалин?

– Хватит. Не ори на меня. Не говори так. Ах, да, – бессвязно шепчу я, прижимая его губы к своему клитору. Бедра дрожат, раскрытые для его вероломных манипуляций. Пальцы Лэнда неистово таранят набухшую точку глубоко внутри, которая нуждается в более мощном воздействии. – Да, еще…

– Так хватит или еще? Определись, – Лэндон выпрямляется, вновь покрывая мое тело прерывистыми поцелуями, постепенно поднимаясь наверх. Такой голодный, неудержимый. Обхватывает за горло, под аккомпанемент расстегивающейся ширинки джинсов. В блеклом отражении душевой кабинки, вижу, как он приспускает штаны вместе с боксерами и уже в следующее мгновение ощущаю горячую головку его члена, скользящую по моей обнаженной плоти.

– Что же ты молчишь? Язык от удовольствия проглотила? До сих пор считаешь, что я озабоченный зомби? – фактически шипит мне в лицо, стиснув зубы и челюсти.

– Призрак…, – выдыхаю я, и это абсолютная правда. У меня своя правда, я знаю, что Лэндон мертв.

– Я покажу тебе призрака, детка, – прижав мое горло к зеркалу, и заставляя меня изогнуться в его мертвой хватке, он вставляет в меня налитый кровью орган. Так сильно, что даже больно. Всего несколько секунд боли, которые прерывает эйфория, прерванная невыносимо приятной наполненностью. Лэнд толкается глубже, с отчаянным рыком вбиваясь до упора, до самых яиц, шлепнувших меня по бедрам.

Оба протяжно стонем, глотая воздух. Зажмурив веки, целуемся, словно дикари, накинувшиеся друг на друга. Впиваюсь ногтями в его спину, царапаю, ощущая, как обхватывает зубами кожу шеи, и начинаю наблюдать в слабом отражении за движением его бедер, ритмично вгоняющих в меня твердую плоть.

– Еще, Лэндон, – наконец меня не заботит отсутствие, между нами, защиты. Кожа к коже, а его восхитительный член ощущается как упругая и каменная мышца, обтянутая невыносимо приятным атласом. – Так хорошо, Боже. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу жить без этого чувства, – всхлипывая, без конца признаюсь я, едва ли не плача.

– Ты будешь жить с этим чувством. Я вытащу тебя, слышишь, Лин? – не понимаю, о чем Лэнд толкует, но сейчас я не в силах расшифровывать его призрачные послания. – Тебе не место там…

– А где мое место?

– Подо мной. На мне. Рядом, – кладет мою ладонь на область своего сердца.

Пульс вибрациями и пульсациями врывается в изнанку ладони, так гулко, по-настоящему, что я вновь ставлю под сомнение тот факт, что вот-вот кончу от секса с призраком.

– Я не могу долго трахать тебя, детка…не сейчас, не в первый раз, – сжимаю его, подмахивая навстречу его бедрам. Опускаю взгляд вниз, глядя туда, где в неистовом ритме соединяются наши тела. Его член покрыт моим соком, и от этой пошлой и одурманивающей картинки у меня окончательно сносит крышу. Сжимаю его изнутри, ощущая, насколько он близко вместе со мной. Лэнд ускоряет темп и сотрясается во мне, очень долго изливая в меня свою сперму. Как только я ощущаю теплые выстрелы в эпицентр чувствительной точки, я сама срываюсь в волновой и мощный оргазм, дожимая его до конца, вынимая всю душу.

Заклеймил меня, словно на место поставить хотел таким образом. Пока я подрагиваю, ощущая, как его семя стекает по бедрам, Лэнд замирает глубоко внутри, упав на меня всем телом. Я чуть лениво обхватываю ладонями его ягодицы, провоцируя на еще несколько слабых, инстинктивных толчков.

– Господи, Лэнд. Я умерла и попала в рай, – со стоном хвалю его за умопомрачительный секс. Нежно прикасаясь носом к его носу, вдыхая запах любимого мужчины.

– Может быть, я тоже. И теперь я точно твой долбанный призрак.

– Может, это не так уж важно.

– Ты говоришь так после секса. Уставшая и довольная. Не пройдет и часа, как ты снова начнешь выедать мне мозг. По лицу все вижу, Снежинка.

Он прав. Не пройдет и минуты…суровая реальность уже горьким ядом проникает в мое сознание, и я снова вспоминаю аккуратное надгробие с выгравированными на нем буквами «Лэндон Бейкер».

Викинг

Не проходит и секунды после мощного оргазма. Меня все еще потряхивает и хочется продлить ощущение запредельного удовольствия или повторить его, но Снежинка не дает мне даже толком отдышаться и до конца избавить нас обоих от мокрой одежды.

– Я должна тебе показать, Лэнд. Если ты увидишь сам, то…может быть, все закончится, и ты обретешь покой, а я перестану чувствовать себя сумасшедшей.

– Что именно ты хочешь мне показать? – вытряхивая девушку из платья, невозмутимо любопытствую я.

– Мы должны поехать на кладбище, – тяжело и горестно вздохнув, произносит Адалин.

Я поднимаю глаза к потолку, мысленно считаю до десяти и в обратном порядке, прежде чем снова заговорить:

– В рождественскую ночь, в метель, мокрые и голые? – уточняю, чтобы примерно понимать масштаб ее безумия. – Должен сразу сказать, Лин. Если мы это сделаем, то вероятнее всего, до кладбища доедем, но чуть позже, после своих похорон, – спокойно рассуждаю я.

– Твои уже состоялись, Викинг, – обреченным тоном парирует Адалин.

Меня раздирает нервный смех, но я каким-то чудом держусь, чтобы не наговорить обидных слов. Пять лет в одиночестве не способствуют наращиванию коммуникативных навыков. Простыми словами – я разучился общаться.

А, может, никогда и не умел. Я знаю почти все о нервной системе человека, патологиях спинного и головного мозга, оперативных и неоперативных методах лечения пациентов с широким спектром заболеваний. До первых проявлений тремора мои пальцы отличались чуткостью, тело – физической выносливостью, а мозг великолепной координацией, отличной концентрацией внимания и фотографической памятью. Я считался лучшим нейрохирургом клиники, очередь пациентов превышала в разы списки моих коллег, но в коллективе меня сторонились, считая принципиальным, излишне педантичным, требовательным, нелюдимым и грубоватым трудоголиком. Никто не рвался в мою команду, предпочитая более спокойного и лояльного Джона Ресслера. И я абсолютно не парился по этому поводу. Мне было все равно, что думают другие. Высокой самооценкой я был обязан отцу, с детства прививающего мне уверенность в том, что однажды я стану гениальным врачом. А когда это произошло, я внезапно разучился видеть в человеке человека. Новообретённое качество не имело никакого отношения к моральной устойчивости или профессионализму. Оно слишком сильно напоминало равнодушие. Желание спасать – оно в какой-то момент испарилось. Я просто делал свою работу, которой являлись пациенты, но кем они были – по большей части, я не вдавался в подробности, потому что мне было все равно. Благодарность я принимал, как данность, иногда позволяя себе внутренне раздражаться на бесконечный поток открыток и подарков от выздоровевших пациентов.

Адалин, именно она напомнила мне, что чертовски мало «отремонтировать» поломку попавшего на операционный стол человека и вернуть его в строй физически здоровым. И пока мое сознание сопротивлялось переменам, мозг отреагировал в первую очередь, подав сигнал рукам и лишив самого главного преимущества перед другими, уравняв роли.

Глядя сейчас на Адалин, я вижу то, как мы похожи на самом деле, и каждое шевеление ее ресниц, движение губ и запах волос кажутся родными и необходимыми до боли, но тогда, оставляя юную пациентку на Ресслера, я едва запомнил ее лицо. А ведь она почти не изменилась. Это я стал другим. Благодаря ей.

– Ты думаешь, что я сумасшедшая, – вздыхает Адалин, по-своему растолковав мой взгляд.

– Твой доктор предупреждал, что ты опасна для самой себя. Себя угробить, я тебе точно не дам. Поэтому мне придется присматривать за тобой, Снежинка. А, значит, мы не будем рисковать ни жизнью, ни здоровьем, а дождемся утра.

– Я действительно наблюдаюсь у психотерапевта и проходила лечение, Лэнд, – неожиданно признается Адалин, отодвигаясь. – Но меня не держали под замком и в смирительной рубашке, и рядом все время была Мэг.

– Мне посчастливилось с ней познакомиться, – мрачно ухмыляюсь, заворачивая Снежинку в махровый халат, и одеваю на себя точно такой же. – Правда, найти твою расчудесную тетю оказалось сложнее, чем тебя. Но мне повезло, что на Сейшелах она вдруг решила включить свой телефон и прочитала мои пятьсот сообщений. Это произошло спустя месяц или два после того, как я вышел на твоего доктора. Его же Глэн Риз зовут?

– Да, – удивлённо вскидывает голову Лин, и, поддавшись порыву, я снова тяну ее к себе, припаиваю к своему телу, пряча улыбку в карамельно-молочной макушке. Знакомый колючий аромат заставляет трепетать обонятельные рецепторы. Хочется стоять так целую вечность. Только вдвоем, прикасаться, шептать, нести полный бред, спорить, заниматься диким сексом, а потом снова дышать друг другом. Только я, Снежинка, тонкий запах белых цветов и только наш дом, где нет места никаким другим призракам.

– Доктор Риз сказал, что Джастина не существует, Адалин.

– Если тебе так хочется верить в это.

– Ты в порядке? – с беспокойством спрашиваю я, удивленный безучастным тоном.

– Да, устала. Вся эта ситуация меня морально выматывает.

– Не представляешь, как я тебя понимаю, – с улыбкой отзываюсь я.

– Я замужем. Это я тоже придумала?

– Мужа зовут не Джастин? – пытаюсь иронизировать, но умолкаю, наткнувшись на тяжелый потемневший взгляд Адалин.

– Нет. Не Джастин. И он – хороший человек…Но я ушла от него.

– Вчера? – тихо спрашиваю я. Не знаю зачем, ведь все, что она говорит – плод больной фантазии, игра нездорового сознания, и все же я хочу найти ту нить, что притянула ее ко мне снова, нащупать, намотать на ладонь и удержать.

– Я не смогла полюбить, не смогла стать счастливой, не смогла ни черта поменять в своей жизни, – восклицает Адалин, с едва сдерживаемой злостью. Вот и приступы агрессии пожаловали. – Пять лет… Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать события, которые действительно имеют значения.

– Похожая история, Снежинка, – погладив ее по щеке, произношу я и мягко потираюсь о ее нос. – Но мне хватит одного пальца. И это единственное событие происходит сейчас. Я ждал тебя, Адалин.

– А я пыталась забыть и вылечиться, – горько улыбается Лин, запуская пальцы в мои отросшие волосы. – Не вышло, – тихим шепотом прямо в губы.

– Не вышло, – качаю головой, заключая ее лицо в обе ладони. – Я знал, что ты вернешься.

Всхлипнув, она подается вперед, отвечая на мой жадный поцелуй, и отдав мне все свое дыхание, безвольно замирает в моих объятиях. Подозрительно притихнув, Снежинка позволяет мне перенести ее на руках в гостиную, натянуть огромные теплые рождественские носки, и уложить на диван под ворох покрывал. Сам сажусь рядом, а снежная выдумщица доверчиво кладет голову на мои колени.

– Я не чувствую запаха гари, – шумно втянув воздух носом, озадаченно замечает Адалин. – А ты?

– Нет. Наверное, выветрился, – пожимаю плечами.

– Так не бывает, – хмурится Снежинка. – Все было в дыму. И…, – ее глаза распахиваются, а в глазах плещется тревога. – Где Балто?

Она резко выпрямляется, спуская ноги на пол, требовательно смотрит, развернувшись ко мне всем корпусом.

– Балто сбежал недавно.

– Как пес призрак мог от тебя сбежать? Ты хоть о ком-то способен позаботиться? – негодует Адалин.

– Пес-призрак? – морщусь я. – А ему то, за что досталось?

– Восемь лет назад ты приехал сюда вместе со своим хаски, – трагическим тоном объясняет Адалин неразумному озабоченному зомби, незаметно пробирающемуся горячей (для мертвяка) ладонью под подол халата. – Именно он и привел помощь после выстрела грабителей, только было уже поздно. Балто выбежал на дорогу и бросился под колеса проезжающему мимо автомобилю. Машину занесло, но водитель несильно пострадал и смог дозвониться до скорой.

– Мдаа, – тяну я, потерев заросший подбородок и одновременно похлопав Снежинку по голому бедру. – Все-таки зря я посеял в твою голову мысль про домушников и отцовское ружье.

– Не могу поверять, что ты потерял Балто, – причитает Адалин, забыв напрочь обо мне. – Он же… – сцепив пальцы возле груди, она жалобно всхлипывает. – Такой добрый, смешной, преданный…

– Адалин, ему было семнадцать лет. Это очень солидный возраст для собаки. Балто ушел сам, – негромко говорю я. – Многие животные оставляют свой дом перед смертью.

– Он увидел свет, – Снежинка снова запускает свою волынку.

– Я зажгу свечи, – вздохнув, медленно поднимаюсь и направляюсь к старому шкафу.

– Я. Добавляю дров в камин, – отзывается Снежинка.

– Сиди, я сам. Пол холодный.

– У меня теплые носки, – напоминает Адалин, и я слышу, как она почти бесшумно встает. Вот ведь упрямая! Чертовски упрямая!

Почему она не направила это полезное во многих отношениях качество на свое излечение? Упрямство, уверенность в себе, выносливость, здоровый эгоизм, щепотка удачи – вот залог огромного успеха, который мог бы ждать Адалин Скай, если бы не авария, обнулившая ее цели.

Открыв скрипучие дверцы старого шкафа, я чихаю, глотнув залежавшуюся бумажную пыль. Снежинка громыхает дровами за моей спиной, взвизгивает, уронив одно полено на ногу. Я расставляю свечи по комнате, зажигая их, одну за другой, зная, что гореть им осталось совсем недолго.

Возвращаюсь за потемневшим серебряным подсвечником, и зависаю на рассматривании толстой пачки медицинских журналов и пособий. Во многих из них есть статьи моего отца, и мои собственные, заметки об удачных операциях и научных достижениях. Папа говорил, что однажды мне придется купить новый шкаф, потому что в старом не останется места, чтобы вместить все мои успехи. Отец верил, что меня не постигнет его участь, что я окажусь сильнее, амбициознее, устойчивее. Но человеку свойственно ошибаться, предела не существует, пока ты не начинаешь сомневаться, или меняться – к лучшему или худшему покажет время.

Как-то Адалин невзначай проронила, что человеку нужен человек. Ее случайные слова засели в моей голове, прижились, дали ростки, проникли в плоть и пошатнули устоявшуюся систему ценностей. А ведь так и есть, ничего лишнего. Самая простая истина, самая верная.

Отец тоже знал. Знал, как никто другой.

Почему же не предупредил меня?

Почему я не спросил?

– У меня появилась идея! – громко восклицает Адалин, снова что-то грохнув на пол. Я оборачиваюсь, держа в правой руке подсвечник и чувствуя себя призраком из Кентервильского Приведения. Старый дом, лохматый бородатый мужик в халате, ржавый подсвечник – не хватает только дребезжащих цепей на ногах. Вымученно улыбаюсь, ловя на себе одухотворенный очередным безумством колдовской взгляд.

– Я поняла, как доказать тебе, что ты призрак! – доверительно сообщает Снежинка свою «грандиозную» мысль.

Не могу оторвать от нее взгляд, и даже не сержусь за то, что снова обзывает меня трупом. Она еще не исчезла, а я уже скучаю, и мой аналитический мозг перебирает тысячи теорий: «как» и «почему» и не справляется. Есть грань неведанного во всей нашей истории. Волшебство с горсткой безумия. Кленовый сироп неповторимых эмоций, подгоревший кекс, сломанные часы на чердаке, отсчитывающие последние минуты до Рождества, колеблющееся пламя свечей, вой снежной метели, снова сорвавшей засов с двери сарая. Первый раз за пять лет.

Я готов сойти с ума, если это поможет нам остаться вместе. Двадцать четыре часа в плену зимней ночи. Давай остановим время, Снежинка?

– Нет, – срывается с побледневших губ. Словно она поняла, услышала, словно я сказал вслух все, что сейчас подумал.

На взволнованном лице проступает уязвимое грустное выражение, выдающее ее внутреннее нежелание принимать собственные фантазии за чистую монету.

– Адалин, – качнув головой, я делаю шаг вперед. Мне нужно убедить ее, уговорить остаться. Она должна захотеть этого так же сильно, как я. – Адалин, – прошу или умоляю, приближаясь к ней.

Разгорающееся пламя в камине придает нежной коже девушки розовато-золотистый теплый оттенок. Карамельно-сливочный шелк струящихся по плечам волос приобретает персиковые нотки. Я видел – на свету ее локоны такого же цвета, как какао, что варила мне в детстве мама. В жизни не пил ничего вкуснее.

– Я научился готовить кекс, – зачем-то говорю, растягивая губы в идиотской улыбке.

– Он и раньше у тебя неплохо получался, – неправильно истолковав мои слова, отзывается Адалин.

Она такая крошечная в нелепых огромных носках и халате, в котором поместились бы три Снежинки. Я снова шагаю, но она вдруг протягивает руку, останавливая меня.

– Если ты жив, а я сумасшедшая, то ружье должно находиться где-то здесь. Так?

И это звучит настолько рассудительно и логично, что я слегка теряюсь…, но ненадолго. Удивление быстро сменяется не безосновательным опасением.

– Ты сам говорил, что оно по-прежнему в доме. В наше первое Рождество, – по-своему истолковав мое молчание, поясняет Адалин.

– Если ты думаешь, что я позволю добраться тебе до оружия, то ты сильно ошибаешься, Лин, – отвечаю я. – Ни ты, ни я призраками сегодня не станем, как бы ты этого не хотела.

– Перестань считать меня свихнувшейся суицидницей! – закипает Снежинка, скрещивая руки на груди, и бросая в меня стрелы негодования.

– Давай посчитай, сколько раз за последние восемь лет я вытаскивала тебя из ситуаций, когда ты запросто могла распрощаться с жизнью? Первый раз ты решила поплавать в ледяном озере, прямо в коньках. Второй раз – вздремнуть в лесу в трескучий мороз, – перечисляю, загибая пальцы. – В третий – ты едва не угодила под несущуюся на бешеной скорости фуру, а пару часов назад чуть не спалила мой дом.

– Я просто невезучая, – невозмутимо передергивает плечами Адалин.

– Это неправда, Лин, – отрицаю я. – Ты выжила в жуткой аварии и встала на ноги после травм, с которыми единицы снова обретают способность двигаться.

– Это жестоко, Бейкер, – побледнев, выдыхает Лин.

– Правда редко бывает милосердной, Снежинка. А если и бывает, то, может, стоит задуматься, а не ложь ли это?

– Мы можем узнать наверняка только в одном случае, – подхватывает Адалин. – Покажи мне ружье, – ее слова звучат, как непреклонное требование, но это оно и есть.

Снежинка неотрывно и упрямо смотрит мне в глаза, давая понять, что не отступит, пока не добьется своего. Молчание между нами трещит от напряжения, искрит, коптит и плавится, танцует рыжими угольными тенями на стенах и потолке. А ветер все неистовее стучит в окна ледяным хрусталем, грохочет незапертой дверью сарая.

– Пойдем, – коротко киваю я, протягивая ладонь. Она игнорирует мой жест, тревожно закусывая нижнюю губу, и я поясняю: – Нам наверх. Ружье хранится в кабинете отца, в специальном сейфе. Я могу принести его сюда, но не хочу оставлять тебя одну. Пойдем, – повторяю я, сжимая и разжимая пальцы. – Дай руку.

Снежинка мнётся пару секунд, с опаской заглядывая мне в лицо, и нерешительно вкладывает свои пальцы в раскрытую ладонь.

– Боишься, что я прав? Или наоборот? – спрашиваю я, утягивая настороженную девушку к лестнице.

– Любой ответ принесет одному из нас боль.

– Отпусти страх, если боли не избежать. Нет побед, которые даются легко и только с удовольствием. Тебе ли не знать? – ободряюще улыбаюсь, переплетая наши пальцы.

Подсвечивая путь фонариками на мобильниках, мы поднимаемся по деревянной лестнице. Адалин держится одной рукой за перила, ступени поскрипывают под ногами. Она ступает очень медленно, словно каждый шаг дается нам через боль. Именно так Адалин Скай училась ходить после операции. Через боль. Адскую, невыносимую. Она не заплакала ни разу, а сейчас в ее глазах слезы.

Внутренняя сила бывает такой разной. Иногда это воля к жизни, закаленный характер, инстинкт борца, а иногда это просто любовь. Любовь к себе, к другим, к миру, к своему будущему, которое ты еще не знаешь, не видишь, но уже любишь, потому что в нем есть тот, кого выбрало твое сердце.

– Я не заходил сюда со дня похорон, – тихо предупреждаю я, нажимая на изогнутую кованую ручку. Дверь на удивление легко поддается, и мы оказываемся внутри. Пыль повсюду, в воздухе, на мебели, на полу и стенах.

– Здесь не топят, – поясняю я, заметив, как снежинку передернуло от холода. – Отец так распорядился. Он говорил, что в холоде его голова работает лучше. – Поднимаю луч фонарика на стену над столом, освещаю старый семейный потрет, выполненный масляными красками. Отец заказывал его на первую годовщину свадьбы. Меня еще и в проекте не было. – Красивые, правда?

– Очень. И молодые, – кашлянув, отзывается Лин. – Ты на него похож.

– Да, есть такое, – киваю, чувствуя невольное тепло в груди. – Я скучаю по ним, – произношу я, вдруг понимаю, что никогда не говорил это вслух.

– Это нормально, Викинг. Скучать по своим близким вовсе не слабость. Я до сих пор плачу по ночам, вспоминая родителей, – признается Адалин, и теплота в сердце меняется неприятной резью. – Наши эмоции и делают нас по-настоящему живыми.

– Ну, меня ты живым не считаешь, – вношу нотку юмора, пытаясь разрядить обстановку. – Так что мне положено быть безэмоциональным дровосеком без сердца.

– Настолько бессердечный, что даже Тотошку потерял, – с горькой иронией попрекает.

– И не только, – вздыхаю я, обходя массивный стол, и стряхнув со стула пыль, осторожно сажусь. – Мозги тоже где-то затерялись, – бормочу под нос, нашарив на нижней части столешницы спрятанный в потайном углублении ключ от узкого бокового ящика, в котором отец хранил оружейный сейф. – Сбежали в страну Оз за одной неугомонной Снежинкой.

– Есть там что-нибудь? – нетерпеливо спрашивает Лин, вставая у меня за спиной.

– Подожди, кроха, не суетись, – притормаживаю любопытную пигалицу, вставляя в личину ключ и делая пару поворотов.

– Ненавижу, когда ты меня так называешь! – ворчит Снежинка.

Я продолжаю вертеть ключом в замочной скважине. Ключ скрежещет, проржавевший замок не спешит сдаваться быстро.

– Давай же! – бормочу я, и почти сразу же раздается характерный щелчок, после которого Адалин задерживает дыхание и впивается коготками в мое плечо. Напугана до чертиков и икоты, но держится молодцом. Героическая девчонка, хоть и сумасшедшая слегка. Но, как мы недавно выяснили – ничего совершенного не существует. Иногда именно изъяны определяют сущность и особенность того или иного человека. Часто нам только кажется, что мы любим за достоинства, но в действительности многие не готовы признать, что нас притягивает то, что не увидеть взглядом, некий излом, асимметрия, червоточина, на которой мы залипаем, как на двадцать пятом кадре.

Одна из трехсот пятидесяти миллионов Снежинок. Уникальная.

– Кажется, все, – удовлетворенно хмыкнув, распахиваю дверцу. – Отойди подальше. Ружье покажу только издалека, – информирую свою отчаянную беглянку. Опустив телефон пониже, устремляю свет фонарика прямо в открывшийся шкафчик… и вижу пустоту.

– Ничего нет! – отчаянно восклицает Адалин, отпрянув от меня. Она наталкивается на стену, продолжая причитать и всхлипывать, а в недоумении и злой как настоящий демон, шарю ладонью в пустом деревянном ящике. – Боже, я так и знала! Так и знала! Теперь ты убедился?

– Прекрати истерику! – резко выпрямившись, я оборачиваюсь к ней лицом. Адалин смотрит на меня с неподдельным ужасом. – Не пори горячку, Лин. Отец мог перенести ружье в другое место. Я же говорил, что не заглядывал сюда целую вечность.

– Зачем? Зачем ему это делать?

– Откуда мне знать? – грозно рявкаю я, и, уронив на пол телефон, хватаю Адалин за плечи. Она испуганно застывает, дыхание сбивается, а исходящий от нее страх становится осязаем. Горчит на губах, бьет прямо в сердце. Снежинка молчит, а по моим венам разливается яд от просочившегося в мысли подозрения.

Последний год мой отец провел здесь в абсолютном одиночестве, отгородившись от реальности, спрятавшись от опустевшего без любимой жены опостылевшего мира. Я редко ему звонил и еще реже навещал, погрузившись в работу.

Один на один с портретом, с которого улыбалась моя счастливая мать, один на один со своим горем, в неотапливаемом кабинете, в пустом доме. Один на один с ружьем, один выстрел которого мог закончить бессмысленное существование. Я могу только догадываться, но никогда не узнаю наверняка, и выброшу эту нелепую мысль из головы прямо сейчас, и запомню своего отца несокрушимым и сильным.

– Я купил Балто для него, – произношу едва слышно. – Не успел подарить.

Адалин шумно выдыхает и, протянув руку, на ощупь касается моей заросшей щеки. Между нами кромешная мгла и бой сломанных часов, доносящийся с чердака. Я разбил их сам. В тот день, когда нашел отца мертвым в кресле перед окном. Он выглядел точно так же, как я, когда утром смотрелся в зеркало.

– Ты слышишь? – сиплый шепот Адалин резко вырывает из жуткой картинки прошлого.

– Что-то не так с часами, – хрипло отзываюсь я, опуская руки.

– Нет же. Шаги. Кто-то ходит в гостиной, – вцепившись в мои запястья, шипит Снежинка. Прислушавшись, я действительно слышу поскрипывание половиц. Это естественное явление для старого дома, куда больше меня напрягают сломанные часы, которые начинают отсчитывать время каждый раз, когда мы с Адалин оказываемся вместе.

– Лэнд! – испуганный вскрик следует сразу за вполне реальным грохотом от разбившейся посуды. – Это точно внизу! Боже, сделай что-нибудь. Мне страшно!

– Тихо не кричи, – приложив палец к ее дрожащим губам, я беру Снежинку за руку. – Пойдем, посмотрим, что там. Очень тихо. И осторожно.

– Он нас слышал, – сдавленно всхлипывает Адалин. – Я уверена, что слышал.

– Может это просто сквозняк, какое-нибудь дикое животное или Лиззи Спаркл вернулась, – пытаясь успокоить девушку, медленно тяну ее за собой к двери.

– Ты же ее уволил, – остановившись, громким возмущенным шепотом спрашивает Снежинка. – И что значит вернулась? Она тут частый гость?

– Сейчас не время для сцен ревности, – резко отзываюсь я. Снизу снова раздается какой-то шум, отчетливый звук торопливых шагов и стук двери о косяк.

– Кажется, наш гость или гости нас покинули, – постояв в полной тишине пару минут, предполагаю я. – Пошли, надо запереть входную дверь, пока еще кто-нибудь не забрел.

– Это точно домушники. В доме нет света, – бормочет Адалин. – Ни одного признака, что он обитаем.

– Твоя машина во дворе, – напоминаю я.

– Ее наверняка занесло снегом. Да и в такую пургу, кто будет рассматривать…

– Перестань! – обрываю паникершу. – Просто спустимся и посмотрим. Подожди, мой телефон надо найти.

– Потом, Лэнд, – качнув головой, Снежинка включает фонарик на своем. – Заберем утром.

По лестнице мы спускаемся гораздо быстрее, чем поднимались. Не тихо и не осторожно. Почти бегом.

Из-за сквозняка половина свечей потухли, но и оставшихся хватает, чтобы рассмотреть на полу осколки от фарфоровой фигурки снеговика, перевернутый подсвечник, и не успевшие растаять отпечатки подошв обуви. Размер явно не женский. Адалин права. Вероятнее всего, нас навестил грабитель, орудующий в пустующих домах. Возможно, не один.

– Нам не вызвать полицию, связи нет, электричества нет, – срывающимся от страха голосом перечисляет Снежинка.

– И ружья нет, но я, кажется, знаю, где оно, – задумчиво бормочу я, направляясь по снежным следам в прихожую. Адалин семенит за мной, наотрез отказавшись оставаться в гостиной. – В сезон охоты отец оставлял оружейный сейф в сарае, так было удобнее.

– Ты пойдёшь туда? – спрашивает она, наблюдая, как я накидываю свою куртку. Хватается за свой пуховик, суетливо просовывая руки в рукава. – Я с тобой.

– Нет. Дома безопаснее, запрись и жди меня.

– Но, если это урод уже был там? Ты так и не починил дверь сарая! – негодующе восклицает Адалин.

– Я чинил, Снежинка. Засов совсем новый, – хмуро произношу я. – К тому же, кроха, – подмигиваю ей с напускным спокойствием. – Что может угрожать призраку? Это ты у нас живая, а я здесь, видимо, чтобы спасать тебя.

– Не ходи! – всхлипывает Снежинка, хватая меня за отвороты куртки. – Не надо, – умоляет, отчаянно глядя в глаза. – Наши двадцать четыре часа еще не закончились.

– Они бы и не начались, если бы я сразу сказал тебе правду, – погладив Адалин по пылающей щеке, тихо говорю я.

– Сразу мы даже не узнали друг друга, и не нужна мне никакая правда.

– Не в Рождество, Адалин Скай, а шестнадцать лет назад, еще перед операцией.

– Я не понимаю… – она отступает назад, резко выпуская ткань моей куртки из пальцев. В коридоре темно, мы почти не видим друг друга, но ее взгляд прожигает насквозь. Она даже не догадывается, насколько я дерьмовый человек.

– За рулем автомобиля, спровоцировавшим аварию, в которой погибли твои родители, а ты получила тяжелую травму, находилась моя жена, – сказав самое страшное, я набираю побольше кислорода в легкие и продолжаю говорить. – Мы сильно поссорились накануне, и я ушел из нашей квартиры, жил в больнице, в своем кабинете, а она почему-то решила, что я поехал за город, в отцовский коттедж, – горло перехватывает и прерываюсь, чтобы прокашляться. Адалин молчит и не факт, что захочет заговорить со мной, когда я закончу. – Сильвия мне звонила в момент столкновения. Я не ответил, потому что оперировал пациента. Но я бы не ответил, даже если бы пил пиво в баре с Джоном Ресслером. Тебе может все это показаться бредом, потому что в заключениях дорожной полиции ты видела другую фамилию. Сильвия Карпентер. Сильвия Бейкер, по ее мнению, звучало гораздо проще, а я не настаивал.

– Но ее признали невиновной, – безжизненно выдыхает Адалин. – Я… читала решение.

– Клянусь, Лин, ни я, ни отец Сил никого не подкупали, – обхватив Снежинку за плечи, горячо заверяю я. – Это было честное расследование, но я чувствовал ответственность за то, что произошло. Если бы мы не поссорились, Сил не поехала бы в дом отца, не отвлекалась бы от дороги на звонки… и мы бы с тобой никогда не встретились, – проглотив горький комок, образовавшийся от последних слов, я нахожу в себе силы продолжить. – Но то, что уже случилось, не обернешь вспять, и решил, что должен помочь девочке, выжившей в аварии, сделать все, чтобы она вернулась к нормальной жизни.

– То есть ты с самого начала знал, кто я? – через силу спрашивает Адалин.

– Да. Отец Сильвии – заведующий клиникой, где тебя оперировали. Тебя направили к нам по моему ходатайству.

– А я восприняла твое особое отношение, как нечто другое, – негромко отзывается Снежинка. – Но это всего лишь чувство вины. Такое же глубокое, и подсознательное, как по отношению к твоему отцу. Именно поэтому ты продолжаешь меня спасать каждое Рождество, чтобы больше не чувствовать себя виноватым. – Ее ледяные ладони накрывают мои. – Тебе нужно мое прощение, чтобы уйти, – со щемящей тоской заключает моя маленькая сумасшедшая Лин. – Но его должен просить не ты, Лэндон. И не у меня.

– Лин…, – ее пальчики затыкают мой рот.

– Хватить болтать. Для призрака ты слишком разговорчив, – я отчётливо слышу боль в ее голосе, а еще нежность и сожаление. – Много лет назад поверх шрама, оставшегося после операции, я набила ладони мужчины, который спас меня от ужасающей перспективы провести остаток дней в инвалидной коляске. Он подарил мне вторую жизнь, и именно за это я отдала ему свое сердце. Ты мог ничего не сделать, Лэндон. Как миллионы других. Забыть о случившейся аварии и пострадавшей девочке, перевернуть страницу и жить дальше. Но ты не такой, хотя по какой-то дурацкой причине считаешь себя ужасным человеком, никудышным мужем и равнодушным сыном. На твоей груди ангел, Бейкер. И он там не случайно. Плохие люди выбирают себе другие сюжеты для увековечивания на своем теле, – она замолкает, растратив всю внутреннюю энергию на поток слов, и когда до меня доходит, что пытается донести Снежинка, то мне действительно, как тому унылому мужику из «Привидения» начинает казаться, что я вижу свет, но не какой-то божественный, возвышенный и благодатный, а Снежинкин, человеческий, карамельно-кексовый. И если бы не разгуливающий домушник по двору, мы бы наверняка решились на вторую порцию нашего фирменного лакомства с поджарками, прямо здесь, в коридоре и не снимая верхней одежды.

Где-то в глубине дома старинные настенные часы отбивают полночь, в гостиной одна за другой гаснут свечи, ярко вспыхивает огоньками в камне, ветер бросает горстью снега в окна, а сквозняк задорно звенит колокольчиками на омеле, подвешенной над обеденным столом. Нам не нужно быть там, чтобы все это представить.

– С Рождеством, Снежинка, – шепчу я и целую ее, жадно, неистово, как в последний раз… в этой реальности.

– Не ходи. Останься со мной, – задыхаясь, просит Адалин, когда я с мучительной болью отрываю ее от себя.

– Я вернусь и заберу тебя, Скай, – пропустив сквозь пальцы шелковистые волосы, обещаю я.

Развернувшись, накидываю на голову капюшон, и, толкнув входную дверь, выхожу на мороз. Она что-то кричит мне вслед, но я уже сбегаю по ступеням вниз, уворачиваясь от резких порывов холодного ветра.

Триста пятьдесят миллионов ледяных снежинок ослепляют, впиваются в мою кожу. Снежная пыль клубится над наметенными сугробами, метель лютует и кружит, до земли наклоняя деревья. От воя пурги закладывает уши, видимость почти нулевая, но мне удается рассмотреть глубокие следы, ведущие к сараю. Намотав шарф до самых глаз, я медленно продвигаюсь вперед, по колено проваливаясь в снег.

– Викинг, – сквозь рев бури различаю голос за спиной, и, выругавшись сквозь зубы, оглядываюсь на маленькую фигурку, догоняющей меня Снежинки.

– Иди в дом, – надрывая связки, грозно кричу я, указывая жестом в сторону крыльца. Она отрицательно мотает головой, натягивая на уши вязаную шапку и продолжает идти. Спотыкается, падает, снова встает, делает пару шагов и проваливается, чуть ли не по пояс.

– Стой, ноги переломаешь! – ору на ненормальную. Она совсем слетает с катушек и начинает подпрыгивать на месте, делая руками какие-то непонятные знаки. Ветер срывает с моей головы капюшон, и я перестаю что-либо различать, наглотавшись ледяной пыли. А потом меня вдруг внезапно сбивает с ног сильный толчок, и я лечу прямо в сугроб, мордой вниз. В следующий момент моего затылка касается чье-то частое теплое дыхание. Быстро перевернувшись на спину, я стираю с лица влажный след собачьего языка и изумленно смотрю в прозрачно голубые глаза белого волка.

– Балто! Явился, твою ж мать, – хриплю я, не веря собственным глазам. – Приятель, я тебя почти похоронил. Ну, ты даешь, старый гуляка. Будешь теперь сидеть на привязи.

Позволив мне потрепать его по лохматой гриве и, еще раз обслюнявив мою небритую физиономию, пес слезает с меня и подставляет свой бок, чтобы я мог придерживаться за него, вставая на ноги.

– Смотри, кто вернулся! – радостно смеясь, кричу я Адалин, от которой меня отделяют считанные метры. Но она не разделяет моего восторга. Размахивая руками, Снежинка издает громкий вопль, и я резко оборачиваюсь в сторону, куда вели чужие следы, и сталкиваюсь лицом к лицу с незнакомым щуплым пацаном, направившим на меня дуло отцовского ружья.

Вот, б*ядь, нежданчик.

– Эй, давай, не горячись, дружище, – говорю я, стараясь не повышать тон, и медленно поднимаю ладони вверх. – Я без оружия. Видишь?

Одного взгляда на выпученные глаза, перекошенное лицо и дергающиеся движения, хватает понять, что любые разговоры бесполезны. Парень под серьезной наркотой, и вряд ли одупляет, где находится, и что творит. Но все-таки пытаюсь достучаться до затуманенного сознания:

– Ты заблудился? Тебя подвезти? Или выпить хочешь? Я могу угостить. Ты ствол опусти. Так мы не договоримся.

– Заткнись, мудак, я голову тебе снесу, – визгливо угрожает торчок. Руки парня ходят ходуном. Его нехило колбасит, и шансы вырубить придурка у меня неплохие. К тому же я не уверен, что ружье заряжено.

– Сегодня Рождество, приятель. Никто не хочет умирать в праздник. Давай без стрельбы решим твою проблему?

– Заглохни, я сказал, – брызгая слюной, пыжится недоумок. – Мне сказали, что в доме жил врач, значит должны остаться лекарства. Мне нужна запрещенка, если не закинусь, тебе конец, мужик, – его внезапно ведет в сторону, и, споткнувшись, парень падает на одно колено, изрыгая поток нецензурной подзаборной лексики. Не теряя зря время, я бросаюсь на него одновременно с рычащим Балто. Клацнув зубами, пес хватает наркомана за бедро, а я ударом ноги пытаюсь выбить из трясущихся пальцев отцовское ружье, и мне почти это удается. Почти.

Но обдолбанный сучонок оказывается проворнее. Оглушительный выстрел выключает все остальные звуки, меня отбрасывает назад, но самого удара о землю я уже не чувствую, словно зависая над ледяными сугробами. Вокруг только холод, острыми иглами проникающий под кожу, текущий по венам, нарастающий гул, взрывающий мозг и гаснущие свечи…одна за другой.

«Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок?»

Часть 5

Конец волшебства

Канун Рождества 2012 года

Адалин Скай

– Вот черт, ну и погода здесь, – возмущаюсь я.

Прищурив веки, отчаянно пытаясь разглядеть дорогу перед собой. Все тщетно: моему взору открывается лишь засвеченный лес и ослепляющие снежинки, стремительно влетающие прямо в лобовое стекло, словно микро-кометы.

Если бы я знала, что дорога будет такой опасной, я бы ни за что не покинула город. Но мне настолько хотелось свалить подальше от тесной квартиры, раздувающей ощущение острого одиночества до размеров галактики, что я, не задумываясь, пошла на этот опрометчивый риск. Дорога до дома у озера стала тем еще квестом, но до заветного места осталось не более часа. Остается только надеяться, что я доберусь до него без приключений и роковых последствий, которыми грозит образовавшийся каток на дороге.

И стоит мне только подумать о «роковых последствиях» …

Чертов панический приступ, как всегда, накрывает внезапно. Страх с ноги выбивает дверь в мою душу, берет за глотку, сковывает грудную клетку ледяными щупальцами.

Уже хорошо мне знакомый припадок неконтролируемого ужаса душит, сжимает опустевшие легкие. Гортань и горло в тисках, поперек шеи стоит снежный ком. Фантомные ощущение настолько мощные, что, кажется, я могу умереть от удушья или сердечного приступа куда быстрее, чем родители, покинувшие этот мир из-за страшной аварии.

Одиннадцать лет назад вместе с ними могла погибнуть и я, но мне повезло больше.

Ноги немеют, ладони хаотично скользят по рулю, я уже не разбираю слов рождественской песни. Перед внутренним взором калейдоскопом картин пробегает ужасающее воспоминание: сумерки сгущаются над этой же дорогой. Мы с мамой и папой веселимся, горланим новогодние песни во весь голос, и смеемся до колик в животе…пока не случается глухой удар, за которым следует скрип тормозов. Наша «семейная песня» заканчивается двумя могильными плитами и безвозвратной потерей мечты всей моей жизни.

До аварии я планировала стать олимпийской чемпионкой по фигурному катанию, а вышло так, что стала…чемпионкой по самому быстрому восстановлению в реабилитационной клинике, где целый год заново училась ходить.

Погружаясь в раскадрированные воспоминания, я все больше обливаюсь холодным потом. Внезапный телефонный звонок добавляет масла в огонь внутренних мучений: ненавижу отвечать на них, находясь за рулем. Но вдруг там что-то строчное?

Тянусь к смартфону на соседнем сидении, беспрерывно глядя на дорогу. Барабанные перепонки разрывает резкий и сокрушительный сигнал, издаваемый фурой, пролетающей мимо. Громадная махина появилась из ниоткуда! Не могу осудить водителя за отрезвляющий сигнал, сейчас не права я. Очевидно, я немного сместилась на встречную полосу в попытке ответить на чертов звонок…

Все происходит так быстро. Как и в прошлый раз, одиннадцать лет назад. Мне отлично известно – чтобы потерять все, достаточно сотых долей секунды.

Когда машину разворачивает на ледяной дороге на триста шестьдесят градусов, я уже не дышу. Не могу и кричать, из-за давления в легких. Мое сердце замирает, или выпрыгивает из груди – я не понимаю, не осознаю происходящего. Все слишком быстро, считанные мгновения разделяют меня с необратимой явью.

Крепко держусь за руль, пытаясь вспомнить, каким образом нужно правильно вывернуть колеса. Но уже поздно. Любой осознанный человек будет думать об этом до того, как потянется за телефоном в ответственный и опасный момент. Что ж, это могли бы быть съемки отличной социальной рекламы, но, к сожалению – все взаправду. Скрип тормозов вселяет меня в ужас, кажется, что весь мир сейчас дрожит и вибрирует вместе со мной. Рушится, распадается на сотни осколков реальности.

За мгновение, мир окрашивается в черный, а потом – в ослепительно-белый свет.

Мощный удар, отдающий острой болью в спину. Мое лицо расплющивает на подушке безопасности. Уверена, что сломала нос, но если я чувствую боль – это хорошо, правда? Стреляющая агония парализует и голову за секунду до того, как я отключаюсь.

Самое трагичное – меня никто не спасет. Дом находится в пятнадцати минутах от ближайшего населенного пункта. Но и там, в канун Рождества, все попрятались по своим семейным убежищам. Никому нет дела до одинокой идиотки, которая ни черта не учится на своих ошибках. Проехавшая фура была единственным транспортом, что встретился мне на пути. Поэтому, сомневаюсь, что кто-либо оперативно вызовет для меня помощь…

Канун Рождества 2012 год

Лэндон Бейкер

Под визг тормозов и скрип шипованных шин, скользящих на ледяной дороге, глянцево-черный монстр на скорости влетает мордой в сугроб на обочине, из которого торчит дорожный знак.

«А о том, что в Японии находится единственный в мире музей снежинок, названный именем ученого, считающего, что снежинки – это письма с небес, вы тоже наверняка не слышали?»

– Вы ушли с маршрута, – бездушно оповещает навигатор и замолкает.

«Как вам такой факт: в одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?»

– За*бись, приехали, – бормочу под нос, выбираясь из-под раскрывшейся подушки безопасности и ощупывая лицо и голову на наличие повреждений. Их, разумеется, нет, потому что сугроб оказался рыхлым и смягчил удар.

Пробую завести автомобиль, и мой железный конь оживает, как ни в чем не бывало. Слава Санте и Эльфам, спасли меня от ночевки на трассе в ожидании эвакуатора, точь-в-точь, как десять лет назад.

Меня закрутило на этом же месте. И что удивительно – даже передача на радио звучала та же самая, метель кружила над землей миллиарды снежинок, а в кармане лежал подарок от юной пациентки с небесным именем, который, возможно, стал оберегом в заснеженную ночь. Сейчас его нет, потому что я повесил поделку на елку, сохранил, как талисман на удачу.

Каждый год, возвращаясь в родительский дом, я невольно думал о Скай, глядя на игрушечную снежинку, сделанную руками маленькой фигуристки. Вспоминал безыскусную благодарность, безоговорочное доверие и беспомощность, с которым могут смотреть только те, кто знает, что такое потеря. Она узнала слишком рано, но была очень сильной, чтобы выдержать удар. Надеюсь, Ада Скай осталась именно такой, какой я ее запомнил. Храброй, немного грустной, но не теряющей веры. Она встала на ноги, раньше, чем я прогнозировал. И расцветала от каждой моей похвалы, и старалась еще усерднее.

А меня тяготило это восторженное обожание, усиливающее чувство вины, причастности к тому, что случилось на чертовом повороте с ее семьей. Может быть поэтому, я второй раз подряд теряю управление на этом же самом месте и остаюсь невредим.

Рождественские чудеса все-таки случаются.

Выбросив из головы все лишнее, именно с последней позитивной мыслью я заезжаю к миссис Хагс, чтобы оставить свою тачку, забрать Балто и на снегокате добраться до коттеджа родителей.

К тому времени, как заледеневшие от мороза мы с Балто заваливаемся в холодный дом, буря вовсю бушует, вырубив электричество, и, следовательно, отопление. Мобильная сеть перестала ловить еще на полпути, но это же мелочи. Я едва не распрощался с жизнью на проклятом повороте. Поэтому унывать и раздражаться – пустая трата нервов и энергии. Такие неприятные моменты в это время и в этих краях – печальная закономерность.

Надо исправлять ситуацию. Как говорится спасение утопающих – дело самих утопающих. К замерзающим это правило тоже относится. Есть камин, есть дрова, есть свечи и три бутылки виски, а, значит, празднику быть. А метель? Да и черт с ней. Пусть метет, эти стены и не такие бури пережили.

Начинаю со свечей. Расставляю по периметру гостиной, и несколько штук оставляю, чтобы осветить кухню. В верхней одежде не очень удобно, сковывает движения. Пару раз чуть не поджег себе рукав, без перчаток пальцы покраснели от холода.

– Повезло тебе, старик, – подмигиваю Балто, выгружая в холодильник небольшие запасы провизии, и чувствуя, как мой единственный компаньон жадно наблюдает за каждым движением, особенно, когда дело доходит до мясных полуфабрикатов.

– Холод голоду не помеха. Эх, мне бы твою шерсть, – смеюсь я.

Пес радостно виляет хвостом, поддерживая мою мысль и еще радостнее, заметив в моей руке кружок ветчины.

– О да, я знаю, что за еду ты и станцевать готов. А мне бы поговорить, – скормив угощение и потрепав питомца по холке, с легкой грустью говорю я.

Балто смотрит на меня почти сочувственно, не забывая облизываться и косить хитрым взглядом на холодильник. Ну, как ему отказать. Осчастливив Балто двумя сардельками и вооружившись мобильным фонариком, поднимаюсь наверх. Спальня находится прямо над гостиной. И надеюсь, что тепла от камина, когда я его растоплю, хватит и на эту комнату. А если нет, переночую внизу, на диване.

Бросив в угол сумку с вещами, спускаюсь вниз. Свечи лениво потрескивают, отбрасывают на стены танцующие тени, рыжие огоньки отражаются в шарах, украшающих Рождественскую елку. Она стоит тут не первый год. Никто ее не убирал. Миссис Хагс не справилась бы физически с трехметровым искусственным деревом, а я не был здесь с прошлого Рождества. После смерти отца, это единственный праздник, который я отмечаю здесь. Всегда в компании Балто и бутылки виски.

Больше десяти лет коттедж сдавался на любые дни, кроме новогодних праздников, а в этом году я все-таки решил продать дом. Вместе со старым шкафом отца и всеми хорошими и плохими воспоминаниями, что он хранит в себе. Хороших было в разы больше, но плохие запечатлелись глубже, заселились где-то очень глубоко и не давали покоя. Я вижу только один выход – избавиться от этого груза, что лежит на плечах, мешает дышать полной грудью, и попробовать что-то изменить в своем настоящем. Продать дом, развестись с женой, с которой мы давно перестали понимать и замечать друг друга, перейти в другую клинику, если ее отец и главврач отделения, где я много лет успешно оперирую, решит свести личные счеты.

Я не думаю, что Билл Карпентер способен на низкие поступки, но, когда речь о твоей единственной и любимой дочери, на многое начинаешь смотреть иначе. Наверное… Я могу предполагать. Теоретически. Практика у меня нулевая. У нас с Сил нет детей. Могли бы быть, но мы испугались, потому что были слишком юными, а наши более умудрённые опытом родители поддержали опрометчивое решение, которое в итоге привело к непоправимым последствиям. Одна ошибка, всего одна, но часто бывает, что именно этой одной ошибки оказывается достаточно, чтобы развернуть жизнь не в ту сторону. Я не знаю, как бы сложились наши отношения и к чему бы привели, если бы ребенок родился. Может быть, мы разошлись уже тогда, не выдержав ответственности, к которой не были готовы – ни она, ни я. Или это укрепило бы нас, заставило повзрослеть. Изменить приоритеты и ориентиры. Измениться самим.

Мы не можем знать – что было бы. Предположения и домыслы – ничто, иллюзия, теория, искривлённое зеркало, в которое так хочется заглянуть, и, обвиняя обстоятельства, заявить, что «вчера» мы могли бы быть лучше, счастливее.

Только это ложь, самообман, защита мозга, оправдывающего себя через управляемое сознание. Нам свойственно перекладывать ответственность на других и видеть себя в радужном свете. В большинстве своем мы так запрограммированы, потому что живем ради получения удовольствия, а не страданий. Вкусно поесть, дорого пожить, классно потрахаться, залезть на верхнюю ступень власти, стать новым мессией, звездой экрана, монахом-отшельником или открыть приют для брошенных собак. Источники удовольствия могут быть самыми разными. Иногда они совершенно не похожи на удовольствие, порой граничат с сумасшествием и откровенно пугают, порой они убивают, приносят страдания, а для кого-то боль является высшим кайфом. В мире так много безумцев, и у каждого свой неповторимый сценарий получения удовольствия.

Наш брак с Сильвией разрушился не из-за отсутствия детей. Не уверен, что я по-настоящему хотел их. С ней. Звучит ужасно, учитывая, сколько ей пришлось пройти, но, может быть, подсознание не лжет, и она тоже не хочет? Ей нравится страдать – в этом ее удовольствие. Ей нравится обвинять во всем меня – и в этом тоже ее удовольствие. Таковы правила игры, в которые часто играют люди. Я больше не хочу принимать участие, выбываю. Я не стал каким-то другим, лучшим олицетворением себя. Я не рассмотрел в Сил то, чего не видел раньше. Я просто устал, и выдохся. Просто она перешла грань. Просто мы никогда не понимали друг друга по-настоящему. Просто она хотела от меня эмоций, которые я не мог дать, и в глубине души ненавидела за то, что я не соответствую ее вымышленному образу. Любой кайф нуждается в допинге, иначе ощущения начинают угасать. Наверное, поэтому Сил решила найти замену или нащупала новый способ добиться от меня того, чего ей не хватало. Измены, ревность, скандалы и страдания, слезы, истерики – мощный источник одностороннего удовольствия, неизменным лозунгом которого оставалось: «Ты виноват во всем. Я такая из-за тебя»

Увы, ее метод не сработал. Меня задело лишь первый раз, а потом пришло полное равнодушие и осознание, насколько мы несовпадающие половинки. Не осталось даже дружбы и сексуального притяжения, на которых изначально строился наш союз. Постепенно, и не без помощи Сил, я дошел до точки в своем настоящем, когда все источники удовольствия оказались перекрыты. На это ушли годы, годы существования по инерции, бега по кругу, удобного функционирования в изученном и привычном социуме.

А каков итог? Работа, любовь, секс, брак, дружба – пустота. Пустота – это все, что я чувствовал, хотя все перечисленное у меня было. Или мне так только казалось, иначе не было бы тошно просыпаться каждое утро.

Чего-то нет. Важнейшей опоры, на которой крепится весь фундамент выстроенной жизни. Как ни крути, успешной жизни.

Я никогда не считал себя неудачником, и сейчас не считаю. Карьера, достаток, уважение, статус, перспективы.

Я не чувствую себя счастливым – вот, что мне мешает. Скажите – ерунда? Бесится с жиру. Кто вообще в глаза видел это «счастье» и имеет представление, с чем его едят?

Мои родители видели. И отец не смог жить без этого чувства, а я понимаю, что хочу хотя бы раз ощутить нечто подобное.

Именно об этом я думаю, застыв возле елки и невидящим взглядом уставившись на мерцающие в полумраке шары. С губ вырывается пар, но в данный момент холод не враг. Он отрезвляет хаос мыслей, мечущихся в голове.

Это мое последнее Рождество, которое я отмечаю в родительском доме. После праздников я снижу цену и вплотную займусь продажей и разводом.

Все решено и обдумано. Сильвия уже в курсе. И, разумеется, против. Но на этот раз ее слезы не заставят меня передумать.

– Новый год. Новая жизнь, – говорю вслух.

Сколько еще людей прямо сейчас произносят эту же мантру, в надежде, что волшебство сработает? Огромное количество желаний загадывается в рождественскую ночь, но только единицы по-настоящему верят, что они исполнятся.

Насколько сильно верю я?

– Привет, снежинка, – улыбаюсь, протягивая озябшую ладонь к покачнувшейся от моего дыхания елочной игрушке. Она не изменилась, не потускнела за много лет, словно та, что делала украшение, вложила в него всю душу.

«– Доктор Бейкер, как думаете, я скоро смогу ходить без опоры? – спросила Скай через два месяца после операции. Я только что закончил разговор с мужем одной из недавно прооперированных пациенток, и уже собирался покинуть в комнату для посещений, когда услышал тихое обращение.

– Добрый вечер, Скай. Ты опережаешь программу реабилитации, – обернувшись, я не сразу заметил сидящую на диванчике девушку, робко взирающую на меня – Нам спешить никак нельзя, если хотим добиться успеха.

– До Рождества всего два месяца, – как всегда немного застенчиво ответила Скай.

– А что такое должно случиться в Рождество? – присев рядом, поинтересовался я.

– Волшебство, – ее глаза засветились, на губах расцвела улыбка, а я снова подумал, что нам нужно увеличить дистанцию.

– Я не могу обещать, что тебя выпишут к этому времени, Скай, хотя шансы есть, – честно озвучил реальный прогноз.

– Если не выпишут, можно я сделаю вам подарок? – нисколько не расстроившись, она улыбается еще шире.

– Ты уже обещала пригласить меня на свое первое выступление.

– Вместе с Балто, – энергично закивала Скай.

– Да, вместе с Балто, – с непроизвольной улыбкой подтвердил я.

– Это было бы настоящим волшебством, но вы только что сказали, что в это Рождество оно не произойдет.

– Значит, произойдет в следующее. Не теряй веры, Скай. Если ты четко знаешь, чего хочешь, то это обязательно случится.

– Я знаю, доктор. Знаю, чего я хочу, – ответила девушка, и, опустив голову, перевела взгляд на маленький деревянный домик, склоченный моим отцом для пациентов клиники, чтобы те помнили, что у каждого из них есть дом, который ждет возвращения своих хозяев.»

– Пусть это Рождество исполнит все твои мечты, Скай, – тихо произношу я, трогая кончиками пальцев аккуратно приклеенные белые бусинки.

Во дворе, тем временем, творится что-то неимоверное. Грохот, стук, вой ветра. Судя по звукам, похоже, что с сарая сорвало засов или выдрало петли. Такой бури не было лет пять, не меньше. Одернув ладони от игрушки, прячу их в карманы, но теплее не становится.

– Нам срочно нужны дрова, – последние слова утопают в свирепом свисте ветра, с размаха ударившем в окно. Лай Балто заставляет меня вздрогнуть и резко развернуться.

– Ко мне, Балто, – громко зову ломанувшегося в прихожую пса, и иду следом. – Что случилось, приятель? Не нагулялся, бродяга? – беспечно ухмыляюсь я, а в следующую секунду входная дверь распахивается сильным ударом снаружи. Порывом ветра гасит все свечи, погружая дом в кромешный мрак. Я слышу чужие шаги, приближающиеся ко мне, рычание Балто, поток матерной брани и оглушительный грохот от выстрела, не задевшего меня, но угодившего в стену.

– Мне нужна наркота, мужик, – неизвестный чиркает зажигалкой, и, судя по очертаниям фигуры домушник физически не силен, но у него отцовское ружье, звук выстрела которого невозможно не узнать. – Говори, где достать, или снесу тебе башку.

– Тихо, парень, – поднимаю руки, ладонями вперед. – У меня ничего нет, – говорю ровным голосом, осторожно делая шаг вперед.

На втором этаже начинают бить старые настенные часы, отсчитывая полночь. Грабитель испуганно дергается, выплевывая проклятие, и снова стреляет.

Случайно или нет, но на этот раз наркоман попадает в цель. Меня откидывает назад, предплечье и шею обдает жаром. Рухнув на пол, я не чувствую боли, тело цепенеет, мышцы не слушаются. Вокруг только холод, пробирающийся под кожу, темнота и бой часов, оповещающих, что Рождество наступило, а удача на этот раз подвела.

Чудес не будет, доктор Бейкер. Хватит с тебя, – с горечью думаю я, погружаясь в беспамятство, уверенный и почти принявший мысль, что именно оно и станет для меня последним домом.

Мог ли я представить, умирая от кровопотери на полу в собственном доме, что вместо быстрой смерти, меня ждет необыкновенное и безумное путешествие, растянувшееся на целых восемь лет. И я прожил, прожил каждую секунду из этого срока, но только четыре дня имели значение.

Четыре дня по двадцать четыре часа. Метель, старый дом, оборванное электричество, сломанные часы, Снежинка, и наше Волшебство, одно на двоих, которое она загадала, а я пожелал, чтобы оно сбылось. Ведь если четко знать чего хочешь, то обязательно найдешь способ обрести задуманное. Нам удалось, потому что рождественские чудеса все-таки случаются.

Позже врачи скажут, что, если суммировать все остановки моего сердца, после которых его удавалось запустить, как раз получится восемь минут.

Удивительное совпадение, правда?

Часть 6

Проспавшие Рождество

Глава 1

Адалин Скай

Двадцать пятое декабря 2012

«Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок?»

– Что за бред ты слушаешь, Лиз? У тебя, кажется, девчонка в себя приходит, – грубоватый мужской бас цепляет оголенные нервы и трещит в моей голове адским звуком будильника.

В последний раз подобную мигрень я испытывала в тот день, когда потеряла родителей.

Ощущение малоприятное – словно каждая извилина между пульсирующими висками переплетена с соседним тугим узлом. Кислорода не хватает, из-за невозможности вдохнуть полной грудью. Апогеем этих «фантастических» чувств является зыбкая пелена, охватывающая не только область головы, но и все тело. Меня бросает в жар, паника нарастает с катастрофической скоростью, пока я отчаянно перебираю наихудшие последствия случившегося.

Я помню, что выбежала следом за Лэндоном, а потом увидела тень, мелькнувшую из открытого сарая. Никакой мистики. Наркоман, решивший в снежную бурю поживиться в пустующих домах. Домушник под кайфом в поисках порции допинга. Новостная статистика все-таки не врет, зря Лэнд не верил мне. На фоне Викинга грабитель выглядел неуклюжим мальчишкой, его всего колотило и качало из стороны в сторону, и все-таки он выстрелил. Выстрелил из ружья отца Викинга. Выстрелил в моего Лэндона.

И он видел его. Видел призрака…или не призрака вовсе. Хотя, возможно, наркоманы тоже способны различать неспокойные души, задержавшиеся в этом мире.

Я не понимаю, что происходит.

В каком пространстве я нахожусь, какого черта слышу чужие голоса, знакомое имя «Лиззи» и почему меня подбрасывает на валунистых кочках. Если я еду в машине, то ее водитель явно не знает в чем отличие пострадавшего человека от мешка с картошкой.

Пытаюсь пошевелить рукой, сжать пальцы на ногах – но все тщетно. Тело словно не мое, и я не особо помню последние секунды до оглушительного выстрела. О черт, только не говорите, что я умерла.

Мне так хочется кричать его имя, во все горло звать Викинга. Почувствовать, что он рядом. Его тепло и энергию – тонкой вуалью на своей коже. Кажется, будто я изо всех сил напрягаю связки и издаю боевой клич, но он эхом озаряет только мое сознание, а не пространство. Губы сухие, неподвижные. Во рту разверзлась пустыня, пылающая терзающими нутро страхами. Все тело остается полностью парализованным, но при этом я слышу и чувствую присутствие незнакомцев рядом.

– Мейсон, кажется, ты прав. Она пришла в сознание. А вот красавчику повезло меньше.

– Мы на работе, Лиз, – холодно произносит низкий баритон.

– Я знаю доктора Бейкера. Несколько часов назад мы столкнулись с ним в холле. Он выглядел таким уставшим. А сейчас я сопровождаю его в «скорой» с разрывом артерии от огнестрельного ранения? Его руки могут спасти еще сотни жизней, если сегодня спасут его жизнь…. Проклятая буря! – в сердцах восклицает женский голос, и я уверена, что слышала его раньше. – На счету каждая секунда!

– Осталось совсем немного, Лиз. Здесь уже и дорога расчищена, видишь? Будет жить твой доктор.

– Дай Бог, Мейс, – вздыхает женский голос. – Странные эти двое. Угораздило же, так попасть в Рождество. Если бы не эта девочка и неугомонная собака, никто бы уже не помог доктору Бейкеру.

Я мало что понимаю из их разговора, но мне определенно нравится настрой этой Лиз – приложить все усилия, чтобы помочь Лэндону. Если он вообще существует. Потому что, я уже ни в чем не уверена. Его версия с моим безумием тоже не кажется такой больной, как казалась на первый взгляд.

С помощью огромных усилий, мне, наконец, удается повернуть голову вправо. Глаза все еще закрыты, но я чувствую, что мне необходимо…распахнуть их, увидеть, осознать. Поднимаю отяжелевшие веки, затрачивая на это максимум жизненных ресурсов и оставшихся сил. Сетчатку глаза режет от боли и напряжения, а первая реакция на увиденную справа картинку – закрыть глаза. Закрыть, и больше никогда не открывать, лишь бы не лицезреть зрелище, от которого сердце уходит в пятки.

Кислородная маска накрывает губы моего мужчины.

Некогда полные, невыносимо родные, теплые, чувственные…а сейчас посиневшие, сжатые, и почему-то уже не обрамленные густой бородой. Очень странно. Но далеко не наличие волос на лице Лэнда волнует меня сейчас, а то, что он подключен к аппаратам жизнеобеспечения, а жгут на его шее давно впитал в себя багряно красный оттенок крови. Аппарат, отсчитывающий пульс Лэндона не очень уверено, но стабильно пищит, и когда я в полной мере осознаю…что возможно, он все-таки не призрак, но очень близок к тому, чтобы им стать.

– Лэнд…, – четыре буквы даются с невыносимым трудом, голосовые связки стираются после малейшего усилия и сочетания звуков. – Лэнд, пожалуйста. Лэндон! – хриплый стон выкручивает внутренности, по телу проходит мощная судорога, как от удара заряженной молнией.

– Тише, тише, мисс Скай. Вам нельзя напрягаться, – лицо Лиззи расплывается перед моим взором.

Ничто в этом мире сейчас не имеет значения, кроме Викинга.

Если Лэндон все-таки не призрак и однажды ему суждено умереть, то его гибель наступит только в одном случае – я запущу в него форму для запекания кекса, после очередной опущенной им саркастичной шутки.

Но только не так.

Не сегодня.

Хотя я уже не знаю, что такое «сегодня». Окончательно потерлась во времени и пространстве…в своих фантазиях и страхах, иллюзиях и предположениях.

Каждое утро, просыпаясь, мы думаем, что у нас есть двадцать четыре часа, чтобы начать новую жизнь. В понедельники, в первые числа месяца и года на нас снисходит еще большее обострение «синдрома отложенной жизни».

На самом деле, нет никаких часов. Сломанных или работающих, оставленных или запущенных в обратном порядке. Есть всего лишь один момент. Здесь и сейчас, которые всегда определяют нашу жизнь.

Их всегда достаточно.

Достаточно одного мига, чтобы потерять все. Секунды, на то, чтобы навсегда разлучить тебя с близкими. Момента, лишающего тебя мечты и смысла жизни. Крохотной вспышки, навсегда внедряющей в тебя чувство вины.

Достаточно щелчка пальцев, чтобы влюбиться, впервые взглянув на его или ее лицо. Одного сообщения, одного взгляда, одного поцелуя. Одного мгновения, чтобы умереть или родиться. Одного случайного взрыва, из которого, возможно, получился наш мир. А что, если Вселенная родилась всего за сотую часть секунды?

Может быть, времени и пространства вообще не существует, но отрицать реальность мгновения – глупо.

И мне больше не нужны двадцать четыре часа с Лэндоном. Я мечтаю о мгновении с ним, умноженным на бесконечность.

Протянув ладонь вправо, я касаюсь кончиками пальцев его ладони. Дотягиваюсь едва-едва, ощущая, как сбивается дыхание от затраченных усилий. Наше прикосновение рождает заряд электричества, и, почувствовав пламенный жар, исходящий от руки Лэндона, я освещаю свое сердце непоколебимой надеждой.

– Приехали, Лиз. Мне передали, что операционная свободна. Бейкера в реанимацию, девчонку – в реабилитационное отделение. Его показатели падают.

Не все надежды осуществляются, и готовой стоит быть к любому исходу событий.

Но я отказываюсь терять тебя, слышишь, Лэнд?

И гарантирую тебе еще много мучительных, раздражительных и невыносимых дней в компании надоедливой крохи.

Днем позже

– Как он? Уже пришел в себя? Не томите, Лиз. Я же знаю, доктора и медсестры общаются между собой, – с порога начинаю терзать Лиззи я, как только она вторгается в пространство моей палаты, совершая вечерний обход.

Кажется, прошли сутки с момента, как Лэндона увезли на операцию. За это время я так и не выяснила, что происходит на самом деле, почему все вокруг видят моего личного призрака. Но разве это имеет значение, если есть хотя бы один шанс из миллиона, что Лэндон жив?

Лиззи Спаркл, по странному стечению обстоятельств, позаимствовавшая имя и фамилию нашего агента по сдаче и аренде жилья, с молчаливым напряжением во взгляде поправляет мою подушку. После чего, с ледяным спокойствием раскладывает дозу витаминов и таблеток на моей прикроватной тумбочке. Губы Лиз плотно сжаты, а глаза блестят от переизбытка хорошо скрываемых эмоций, которые медсестра держит под строгим контролем из-за чертовой профессиональной этики.

Лэндон нравится этой симпатичной девушке, с огромными и грустными глазами-озерами. Она переживает за его жизнь не меньше меня.

– Я хочу знать…что произошло…после того, как в нас с Лэнлоном выстрелили…пожалуйста, Лиз, – обхватываю гудящие виски указательными пальцами, совершая пару мягких вращений. Будто это поможет моей голове не взорваться в ближайшее время от жалких попыток объять необъятное и мыслей о Лэндоне.

– Я уже говорила тебе, Адалин. Стреляли не в тебя. А в мистера Бейкера, когда он был один, в своем собственном доме, – устало отзывается Лиз, медленно поднимая на меня взгляд, явно сканирующий рядового пациента на наличие безумия. Он хорошо мне знаком, я частенько ловила его на себе в клинике, где лечилась от тревожных расстройств и депрессии.

– Ты попала в аварию, в трех километрах от коттеджа доктора Бейкера. Если ты и направлялась к нему, то встреча в итоге не состоялась. К тому моменту, когда твою машину занесло на трассе, доктор Бейкер уже истекал кровью в своем доме, где подвергся нападению грабителя. Учитывая снежную бурю и непроходимость трассы, он был обречен на скорую гибель. Ему повезло, Адалин. Бейкера спас его хаски, и ты. Счастливый случай, как бы дико это не звучало. Скорую вызвала женщина из соседней деревни. Мисис Хагс изредка убирала дом Лэндона и забеспокоилась, когда к ней прибежал пес со следами крови на шерсти. Если бы Бейкер не получил первую помощь – все могло закончиться трагически. А в Чикаго вы бы ехали уже на разных машинах, – довольно откровенно выдает мне всю информацию Лиз.

– Авария? Я попала в аварию? – совершенно ничего не понимая, с негодованием встряхиваю волосами, пытаясь осознать, какого черта она несет. – Но кто вызвал скорую для меня? Учитывая, вероятность проезжающих мимо машин на той трассе в сочельник…

– Твой молодой человек. Джастин. Именно от него поступила заявка о несчастном случае. Насколько я знаю, он второпях рассказал диспетчеру о том, что его девушка, скорее всего, попала в аварию и нуждается в помощи. Он звонил тебе в тот момент, когда твоя тойота дрифтовала на страшном развороте. Этот проклятый перекресток унес немало жизней. Несмотря на плохую видимость и снежные заносы на трассе, бригада скорой помощи выехала на место происшествия. Никогда не видела ничего подобного. Неизвестно откуда взявшийся хаски доктора Бейкера наворачивал круги возле твоей запертой машины, выл, рвался внутрь, царапая лапами стекла. Тогда мы еще не знали, что это тот самый пес, что ворвался в дом миссис Хагс. Пока Дрейк вскрывал твой автомобиль, нам поступило сообщение о раненном мужчине, доставленном в местное больничное отделение. Они оказали Лэндону первую помощь, но необходимого оборудования для проведения сложной операции, что требовалась Лэндону, у них не было, и, оценив риски и твое состояние, мы сделали небольшой крюк и забрали его с собой.

– Что с ним сейчас? – не в силах выйти из шокового состояния, в которое привел меня рассказ Лиз, выдыхаю я.

– К сожалению, прогнозы не самые оптимистичные, Адалин. Лучшие врачи борются за жизнь доктора Бейкера. Сильная потеря крови и неоднократная остановка сердца могут привести к непредсказуемым последствиям. Лэндон перенес операцию и сейчас подключён к аппаратам жизнеобеспечения. Это фактически кома. Сейчас многое зависит от него, от ресурсов его организма и желания жить. Сожалею, Адалин, но остальную информацию, связанную с состоянием Лэндона, имею право разглашать только близким родственникам. Например, его жене, которая торчит в холле почти сутки. Как и ваш молодой человек Джастин. Хотела спросить: могу ли я пустить его к вам? Без одобрения пациента, в палату мы пускаем только родственников.

Пытаясь переварить услышанное, я часто моргаю, ощущая как нервный тик сводит веки.

Я ничего не понимаю. Совершенно.

Мы давно не общаемся с Джастином! Более того, я замужем за Мейсоном, но о нем медсестра не проронила и слова.

– Он будет жить? Пожалуйста, Лиз…знаю, вы знаете больше, чем говорите, – если душа существует, то сейчас она усиленно царапает меня граблями по грудной клетке.

– Не буду давать ложных надежд. Его состояние близко к критическому. По крайней мере, таковой была последняя информация, которую я слышала. Я всегда призываю верить в лучшее, – Лиз заботливым движением наполняет мой стакан теплой водой, и ставит на край тумбочки. – Мне пора идти на дальнейший обход. Если что-то понадобится, красная кнопка рядом, – сдержанно улыбнувшись, медсестра прощается со мной коротким кивком и разворачивается в сторону двери.

– Лиз! Постойте, Лиз! – вовремя спохватившись, вдруг кричу я.

– Да? – Лиззи Спаркл замирает у выхода, бросая на меня взволнованный взгляд через хрупкое плечо.

– Может это прозвучит странно, но я бы хотела спросить…какой сейчас год?

Ее лицо мгновенно сковывает помрачневшая, полная подозрений и вопросов, маска. Не удивлюсь, если мисс Спаркл мысленно записывает меня на прием к психиатру прямо сейчас. И когда я слышу ее ответ, я почти согласна принять его помощь незамедлительно.

– Через три дня мы будем праздновать две тысячи тринадцатый год, – наспех подмигнув, девушка отправляется за дверь, оставляя меня наедине с бешено колотящимся сердцем и полным непониманием, как такое возможно.

Две тысячи тринадцатый год. Восемь лет назад я впервые встретила Лэндона. Тот самый год, когда он спас меня после моего эпичного падения в прорубь.

Наплевав на слабость в мышцах, я соскакиваю с постели, удивительно быстро подбегаю к зеркалу над раковиной. Включая свет, принимаюсь за тщательное рассматривание мимических и возрастных морщинок на своем лице.

Как ни крути, в тридцать три их куда больше, нежели в двадцать. Или двадцать пять. Именно столько мне было в две тысячи двенадцатом. И именно на этот возраст я выгляжу сейчас, хотя еще позавчера я нашла у себя два новых глубоких и неприятных залома на лбу.

Сейчас их нет, словно время обернулось вспять и меня отбросило на восемь лет назад.

Что невозможно. Или…отбросило нас обоих?

Так, постойте. А существовали ли последние восемь лет на самом деле?

Ни Лиз, ни одна другая медсестра не пустили меня к Лэндону, несколько раз напомнив мне о наличии жены у доктора Бейкера. На следующий день после несчастного случая, Сильвия перестала посещать клинику. Возможно, у жены Лэндона сдали нервы – не каждая женщина хочет смотреть на то, как ее сильный и неуязвимый мужчина медленно умирает.

Мне было плевать, что обо мне подумают. Сильвия может обратиться в полицию, если хочет разделить меня с Викингом.

Я испытывала дикую потребность видеть Лэндона. Главное, что живого, пусть и вдыхающего кислород с помощью специального аппарата.

И поэтому, не нашла способа лучше, чем тайно пробраться в его палату среди ночи. Опущу подробности того, каких усилий мне это стоило. Все это потеряло значение, когда я, наконец, оказалась в его пространстве.

Медленно подхожу к мужской фигуре, занимающей большую часть тесной больничной койки. Мой взгляд цепляется за мощную ладонь Лэндона, кажущейся бронзовой на фоне белого одеяла и простыни. А вот кожа его лица, стала заметно белее, словно больше не насыщена жизнью и кровью. Огромная специальная маска продолжает скрывать его внешность, но я вновь акцентирую внимание на том, что вместо бороды, его подбородок украшает двухдневная щетина. К тому же, он выглядит значительно моложе, как и я.

– Ну привет, Викинг. Я пришла, чтобы извиниться, – тихо шепчу я, опускаясь на небольшой стул рядом с Лэндоном. Не знаю, можно ли к нему прикасаться, но не могу удержаться. Сжимаю его ладонь, разглядывая плотно сомкнутые веки.

Устрашающее зрелище.

Только отсчитывающий писклявым ритмом пульс и время от времени увеличивающаяся в размере грудная клетка Бейкера говорит о том, что Лэндон все еще жив. И это убивает, разрушает изнутри, но я знаю – сдаваться рано. Мы оба не сдадимся.

– Забираю свои слова обратно: ты не был призраком. Никогда, – снежный комок из слез стоит поперек шеи и царапает горло. – И только попробуй стать им сейчас! Сейчас, когда у нас есть шанс все исправить…хотя, возможно, ты даже не вспомнишь меня. И наши двадцать четыре часа, проведенные четыре раза. Может быть, ты даже не видел их, ведь я так до тебя и не доехала, но я верю, верю, Лэнд, что мы были там. Вместе. Все не случайно, не бессмысленно. Только знаешь… сейчас это не так важно, Викинг. Вспомнишь ты меня или нет. Будем ли мы вместе. Ты просто должен жить. Эти руки ждут самые великие дела, – касаюсь губами костяшек его пальцев, борясь с диким желанием лечь рядом с Лэндоном и проспать с ним так до его пробуждения.

– Лэнд. Ты мне так нужен. Возвращайся скорее, Викинг. Хочешь, я буду печь тебе кекс каждое утро? С поджарками, как ты любишь, – наклонившись, зарываюсь пальцами в его волосы. – Хочешь, больше не буду мешать тебе, когда ты делаешь работу по дому? Тебе еще так много нужно сделать там. В доме. Починить часы и ставни. Настроить электричество, чтобы на следующее Рождество мы бы не остались без света. Хочешь, я больше никогда не растаю на утро после Рождества? Обещаю. Только ты…ты тоже, пожалуйста, не растай, – каждое последующее слово дается с еще большим трудом. Дыхание схватывает, слезы превращаются в кусочки льда и скребут по небу и поверхности век. – И Балто тебя ждет. Лэнд, он без тебя не справится. Пожалей хотя бы его.

Следующие двое суток я не отхожу от Лэндона. Так и слышу его саркастический тон в голове:

– Ты что, возомнила себя аппаратом жизнеобеспечения, кроха? Марш жрать, а потом спать. Нечего возле меня тебе делать, пока я дрыхну.

Но есть совершенно не хочется, когда осознаешь тот факт, что в тот момент, когда ты, наконец, нашла мужчину своей мечты и попала с ним в одну реальность, он решил капитулировать из нее таким оригинальным способом. Причем навсегда. Я обязательно отчитаю его за то, что он пытался так нагло сбежать от меня, ну а пока…

Я читаю ему книги, пою песни из Диснеевских фильмов, и заново пересказываю ему нашу историю, смакуя каждую деталь, каждое Рождество, без утайки делясь с ним всеми своими впечатлениями и эмоциями от наших встреч.

– За окном уже сугробы-ы-ы и нас Балто ждет давно-о-о, – пропеваю ему я, едва сдерживаясь, чтобы не хлюпнуть носом. Показываю Лэндону его верного пса во дворе миссис Хагс, которая прислала фото прыгающего по снегу Балто. Вчера мы с ней пересеклись в коридоре больницы и, наконец, познакомились в реальности.

– Видишь, какая у тебя группа поддержки, Лэнд? – постоянно подбадриваю его я, болтая с ним до тех пор, пока язык и губы не пылают от мозолей и сухости.

Эти два дня – самые долгие в моей жизни.

В них поместилась целая вечность, наполненная страхом, ужасом, и надеждой…надеждой и верой на то, что чудеса случаются. И не потому, что на носу Новый Год, а просто так – потому что ты искренне и от всего сердца желаешь этого. Потому что, когда смотришь на близкого душе человека, из твоей груди выходит настолько мощный свет, что кажется, ты можешь освятить им все планету. Я часами могла представлять себя солнцем, передающему Лэндону весь свой свет.

Каждый раз взволнованно выдыхала, когда мне казалось, что его ресницы начинают дрожать. Но Лэндон настойчиво не открывал глаза. Чертов упрямец.

– Может быть, ты объяснишь мне, какого черта тут делаешь? – истеричный возглас, раздавшийся за моей спиной, заставляет сотрястись каждую клеточку тела. Подпрыгиваю на стуле, аккуратно отпуская ладонь Лэндона. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кому этот высокий голос может принадлежать – законной жене моего мужчины. И когда Лэндон проснется…он может выбрать ее, потому что не вспомнит и секунды нашего общего восьмилетнего забвения, запертого в считанные минуты.

Скорее всего, так и будет. Все четыре Рождества были только моим сном, плодом больного воображения. А значит и все проблемы в браке Лэндона и Сильвии – придуманы лишь моим сознанием.

Так или иначе, я потеряю его.

– Я? Я…, – не сразу нахожусь с ответом. Встаю на ноги и резко оборачиваюсь, обнимая плечи руками – будто эта поза способна защитить меня от огнестрельных пуль, стремительно вылетающих из хищных глаз красивой и эффектной женщины, что стоит передо мной. Сильвия. Все в ее образе идеально – от наманикюренных пальчиков до аккуратной укладки волос. И я…маленькая, хрупкая, девочка-подросток с растрепанными волосами на фоне модели с обложки ВОГ. Не уверена, что понравлюсь Лэндону в настоящей жизни, если Сильвия отожествляет его вкусы и предпочтения.

– Ты! Откуда ты вылезла и что тут забыла? – преодолев расстояние между нами, выплевывает мне в лицо Сильвия. Торопею от подобной грубости, не находясь с ответом сразу. – Очередная девочка-интерн, решившая сделать карьеру, через постель лучшего хирурга клиники? Так ты просчиталась и очень сильно опоздала. Это место занято. Усекла? Держись от моего мужа подальше. Ты поняла? Вон отсюда, – шыкнула на меня бестия, и вместо того, чтобы вступить с ней в словесную перепалку, я просто расправляю плечи и выдерживаю ее бешеный взгляд. С молчаливым достоинством.

– Мисс Скай, вы должны покинуть палату, или мне придётся сообщить руководству, – из-за спины Сильвии вдруг появляется Лиз. В ее глазах искрится сочувствие и понимание, но я не нуждаюсь в извинении и запоздалом раскаянии. Лиззи Спаркл сдала меня этой бешеной, иначе она бы не вернулась в больницу. Ей было плевать на Лэндона, когда я впервые пробралась в его спальню. Он был совсем один. Любящие жены не оставляют своих мужей в критическом состоянии.

Наплевав на то, что эти две гарпии не сводят с меня ожидающих и требовательных взглядов, я снова поворачиваюсь к Лэндону. Так, словно никого рядом нет. Наклоняюсь к его лицу и, касаясь губами мочки уха, прошу:

– Я люблю тебя, – абсолютно чистое признание раскрывает сердце, разливается теплом по всему телу.

– Больше всего на свете, – чувственно добавляю я. – Возвращайся домой, Лэндон. Я буду ждать тебя. Двадцать четыре на семь.

Глава 2

Лэндон Бейкер

29 декабря

– Ну, и напугал ты нас, приятель, – откуда-то издалека доносится голос, который мне не сразу удается идентифицировать.

Меня стремительно засасывает в воронку, вырывая из комфортного состояния невесомости и легкости. Радужный туман, ставший почти родным, рассеивается, трансформируясь в геометрические грубые рисунки, с каждый новым витком спирали, обретающие объем и форму, а спустя мгновение и цвета: яркие, бьющие по глазам даже сквозь закрытые веки. Я сжимаю их по инерции, не чувствуя в полной мере мышечных сокращений. Только колющую боль, медленно растекающуюся по конечностям. Черт, а это больно. Когда находишься по ту сторону, успокаивая пациента и убеждая, что его состояние вполне естественно – предоставления об истинных физических муках приходящего в состояние больного – весьма поверхностны. Теперь мне известно, какого это – возвращаться с того света.

– Давай, открывай глаза, Лэнд. Показатели говорят, что ты уже с нами, – снова трубит голос. Теперь совсем близко. Я пытаюсь пошевелить пальцами на правой руке, и только когда это получается, разжимаю веки. Если мозг помнит, какая рука правая, а тело распознает команды, мои дела очень даже неплохи.

– Черт, – хриплю я, щуря заслезившиеся веки. Придурок Ресслер решил меня ослепить своим именным фонариком, который я же ему и подарил на наш профессиональный праздник.

– Рефлексы в норме, Бейкер, – удовлетворённо произносит опознанный бас, в следующее мгновение стаскивая с меня кислородную маску. – Дышать можешь?

Я киваю, обессиленно закрывая глаза. Слабость неимоверная, любое движение дается с трудом и отдается в мышцах болезненной ломотой. Ощущение, что я проспал сутки и не прочь вздремнуть еще.

– Ты крутой, чувак. Через недельку по пиву в баре дернем за твоё выздоровление, а может и Новый Год отметить вместе получится, – бодро говорит Ресслер.

Я скептически приподнимаю уголок губ, на полную усмешку не хватает сил. Черт, я ведь и правда думал, что подобная чушь помогает моим пациентам быстрее прийти в себя. Мне хочется послать его к черту. Очень сильно. Матом. Но не уверен, что выговорю.

– У меня пара вопросов, Лэнд, и я свалю, – словно прочитав мои мысли, до тошноты жизнерадостно вещает Ресслер. – Не волнуйся, я не заставлю считать тебя мои пальцы и спрашивать, как тебя зовут и какой сейчас год. Не думаю, что четыре дня комы вычистили твой мозг. Да, и выглядишь ты вполне разумным, но слегка помятым.

Я резко открываю глаза, фокусируя взгляд на лице друга. Четкость сильно нарушена, но распознать знакомые черты и даже мимику я способен.

– Ладно, не слегка, – ухмыляется Ресслер. – Как с перепоя. Недельного. Знаю, что с тобой такого не бывает, но, когда сможешь посмотреть на свое отражение, будешь примерно представлять, чем чреваты запои.

Наверное, меня должно это улыбнуть, но я чувствую только раздражение. Снова прикрываю глаза, устав от избытка белого. Четыре дня комы. Мой мозг в порядке, дышу самостоятельно, двигательные функции сохранились, выгляжу, как дерьмо, но Джон планируется напоить меня пивом через неделю. Супер. Жизнь продолжается. Вот теперь можно и улыбнуться.

– Ты помнишь, что произошло? Можешь кивнуть, если тяжело говорить, – гораздо более серьезным тоном снова заговаривает Ресслер. А я только расслабился и порадовался, что легко отделался, а он снова заставляет меня думать вместо того, чтобы дать поспать. – Завтра тебя будут пытать полицейские, Лэнд, – извиняющимся тоном добавляет Джон. – Будет лучше, если ты будешь готов. Лишний напряг твоей голове сейчас точно не нужен.

– В меня стреляли, – не открывая глаза, скриплю я, воссоздавая в памяти рваные фрагменты. – В доме отца. Из его ружья. Или… во дворе. Не помню. Все двоится.

– Не напрягайся, – ладонь Ресслера опускается на плечо, ощущается тяжелой и горячей. – Все восстановится, когда ты немного отдохнешь. Лэнд, а ты помнишь, кто стрелял?

– Я его не знаю. Какой-то наркоман, – качаю головой и морщусь, судорожно втягивая воздух. Вся левая часть шеи пульсирует от боли, а перед глазами вспышками мелькают последние кадры перед выстрелом. – Взломал замок на сарае. Я слышал, как стучит дверь, – пульсация в висках усиливается и я, как наяву слышу этот хлопающий звук. Бой часов, рев метели, звон колокольчиков, колючий аромат белых цветов, вкус кленового сиропа, карамельный шелк волос и мелодичный женский смех, от которого горит в груди.

«Ты снова все перепутал. Я Снежинка, а ты мой Викинг».

«Твой?»

«Сегодня – да, а завтра… Я даже боюсь загадывать, что нас может ждать дальше».

«А если мы загадаем вместе?»

«В полночь?»

«В полночь»

Я с трудом сглатываю разливающуюся во рту горькую сладость, забываю про Ресслера, чей пытливый взгляд сверлит мое лицо, и отматываю назад, хватаюсь за лоскуты воспоминаний, ускользающих так быстро, что я едва успеваю догонять, и ускоряюсь на пределе возможностей, потому что все внутри кричит, что я обязан это сделать, и бегу… Бегу, утопая по колено в сугробах.

«Когда придете на мое выступление, пожалуйста, возьмите Балто с собой. Я очень-очень буду вас ждать, доктор Бейкер…»

Серебрящийся снег, скрипящий под ногами, декабрьский мороз, щиплющий лицо, миллиарды снежинок над озером, и одна, уникальная, легкая, хрупкая, кружащаяся в танце. Я ловлю ее, пытаюсь удержать в своих ладонях, сохранить, защитить от ветра и холода, согреть, и у меня получается…

«А чего хочешь ты, Адалин?»

«Волшебства»

Жар пламени от камина, зажженные свечи, мои ладони, скользящие по красивой обнаженной спине, накрывающие татуировку внизу позвоночника.

«Она символизирует человека, который подарил мне жизнь», – мягкий шепот задевает что-то внутри, обдает теплом, мои пальцы плавятся, сливаясь с ее кожей, становясь частью рисунка.

«Чего ты больше всего боишься, Снежинка?

«Одиночества».

Картинка дрожит и рассыпается, раскалывается на триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна. Так же, как она.

«Не исчезай», – мысленно кричу я, и успеваю удержать ее грустную улыбку, и, протянув руку, поймать маленькую ладонь. Голову пронзает резкая боль от грохочущего звука, взрывающего барабанные перепонки.

А потом мы падаем… ныряя еще глубже, в ледяную прорубь, в белый плен тумана, где я продолжаю держать ее пальцы и слышать тихий ласковый голос:

«Возвращайся домой, Лэндон. Я буду ждать тебя. Двадцать четыре на семь».

– Девушка, со мной была девушка, – открыв глаза, хрипло выговариваю я. Датчики пищат, кривая сердечного ритма скачет, а тело покрывается холодной испариной.

– Эй, что такое, приятель? – Высокая фигура Ресслера загораживает свет, когда он обеспокоенно наклоняется надо мной. – Успокойся, ладно? Или мне позвать Спаркл?

– Спаркл? – переспрашиваю я, пытаясь хоть как-то упорядочить творящийся в голове хаос.

– Лиззи Спаркл. Твоя медсестра. Она работает в клинике чуть больше года. Ты ее помнишь? – тревога в голосе Ресслера звучит отчетливее.

«Счастливого Рождества, доктор Бейкер… Передавайте мои поздравления вашей жене».

– Черт, – хочется завыть в голос, но получается только проскрипеть. – Да, я помню Лиз, – замолкаю прежде, чем выдать, что я помню двух Лиз Спаркл. С одной столкнулся в сочельник перед тем, как сесть в свой автомобиль и уехать за город, а вторая …

«Ты, не думал о том, что пора вернуться, Лэнд?»

Это невозможно объяснить. Чувствую себя одним из безумцев, рассказывающих об около смертных иллюзиях. Как врач, я знаю, что всем этим видениям есть теоретическое научное объяснение, но почему-то мой собственный опыт не вписывается ни в один логический довод. Я или свихнулся, или… не знаю, но разберусь.

– Девушка была? – повторно спрашиваю у Ресслера, до побелевших костяшек сжимая больничную простыню.

– Девушка была. Вас доставили в одной скорой, Лэндон. Но ты не мог ее видеть, – немного помолчав, произносит Джон. – Если только…

– Если что? – нетерпеливо перебиваю я.

– Вы договорились встретиться в родительском доме? – присев на стул, Ресслер устремляет на меня вопросительный взгляд. – Мне можешь сказать. Твоей жены здесь нет.

– Что? – недоумеваю я.

– Брось, Бейкер. Не ты первый заводишь интрижку с бывшей пациенткой. У меня такое тоже случалось. Я узнал ее. Правда, с трудом. Ада Скай, травма позвоночника, бывшая чемпионка по фигурному катанию. Подросла малышка, – он понимающе ухмыляется, а у меня сводит челюсть от напряжения. – Вам обоим повезло, Лэнд. Сомнительно, но повезло.

– Я ее не видел, Джон, – мотаю головой, забыв о ранении, и вновь кривлюсь от резкой боли.

– Понятно, что не видел, – кивает Ресслер. – Я о чем и говорю. Она не доехала, попала в аварию. Ее парень вызвал скорую.

– У нее есть парень?

– Джастин, – кивает Ресслер. – Они говорили по телефону в момент аварии. Подожди… Ты не знал? Про парня?

Я предпочитаю промолчать, потому что в моих мозгах такая каша, что любое сказанное слово может быть принято, как бред сумасшедшего.

– Ну, друг. Женатый мужик вряд ли имеет моральное право требовать у любовницы верности.

– Она не моя любовница, – произношу звенящим шепотом.

– Да, не нервничай ты так, – успокаивает Ресслер, заставляя меня чувствовать себя еще большим психом. – Я же сказал, что Сильвия ничего не узнает. Можешь расслабиться, Джастин тут только один раз появился, а Скай все ночи тайком пробиралась твою палату, пока ее Сил не застукала. Так что сказки будешь сочинять кому-то другому. Я не идиот, и осуждать никого не собираюсь.

– Мне незачем врать. Мы разводимся с Сил.

– Вот как, – задумчиво протягивает Джон. – А я думал, это слухи.

– Сильвия получила бумаги. Еще до Рождества.

– Но не подписала? – звучит, скорее, как утверждение, нежели, чем вопрос.

– Нет.

– Понятно, – вздохнув, Ресслер поднимается со стула. – Ты крепись, друг. Выглядишь лучше. Твоя жена в холле. Ждет, когда сможет поговорить с тобой. Ты как? Выдержишь?

– Не сейчас, – отвечаю я. – Скажи мне, что с девушкой. С Адалин.

– Она в порядке. Готовят к выписке.

– Когда?

– По-моему, завтра, но я уточню. Я позову Лиз? Ты нам должен миллион анализов. Пусть тут с тобой порезвится от души, – широко улыбается Ресслер. Чертов садист. – Кстати, вставать без моего присутствия не советую. И первое время лучше воспользоваться транспортным средством, – советует Джон, кивнув на кресло-каталку.

– Да, пошел ты, лучше буду ползать, – огрызаюсь я.

– Хамишь. Теперь я тебя узнаю, – подняв большой палец вверх, смеется Ресслер.

Адалин Скай

Я пытаюсь сосредоточиться на строчках захватывающей книги, но ни одно предложение не идентифицируется моим измотанным мозгом. С тем же успехом я могла бы читать на китайском языке. Думаю, подобные чувства в общей комнате ожидания клиники, терзают не только меня. Да и в книгу уткнулась я исключительно потому, что не хочу разглядывать встревоженные лица окружающих, на которых написано, что они готовы отдать любые деньги за скорейшее исцеление своих родственников. И еще больше не хочу видеть, как время от времени, из лабиринтов больницы выходят напряженные медсестры, сообщающие семьям больных неприятные новости. Меня бросает в дрожь, от одной только мысли, что прямо в эту секунду, Лэндон возможно…нет, исключено. Викинг никогда не сдастся.

Ближе к полуночи, когда общий холл немного пустеет, а мои глаза окончательно отказываются воспринимать текст, я, наконец, убираю книгу. Взгляд сам падает на пролетающие под косым углом снежинки. Подсвеченные уличными фонарями, они похожи на звезды, рассекающие черное небо. Отложив томик в сторону, я подхожу к окну, любуясь Рождественской елкой, которой метель придает особое очарование и праздничное настроение. Через несколько дней Новый год. Так хочется оставить все плохое в старом году…

– Новый год – новая жизнь. Я обещаю. Только…верни мне Лэндона, – тихо шепчу я, обращаясь к тому…невидимому и всемогущему, кого мы всегда вспоминаем в лишь трудные минуты.

Вдруг, я замечаю, нечто странное. Того, что определенно не видела раньше. Может, не обратила внимания, но это не имеет значения. Взгляд цепляется за оттенки голубого дерева, полностью повторяющего очертания нашего с Лэндоном дома, только в миниатюре. Он стоит на специальной подставке, с другой стороны он елки, и, обходя дерево, я подхожу к особой реликвии.

«Памяти доктора Бейкера», – золотыми буквами блестит до боли знакомая надпись. Кажется, я уже ее видела. Более того, не где-нибудь, а прямо на этом же месте. Когда…впервые разговаривала с Лэндоном, будучи подростком. Сломленной олимпийской чемпионкой, некогда летающей на льду, вынужденной совершать свои первые скромные шаги на костылях.

«Дом есть у всех, Адалин. Даже если он не обладает физическими стенами, сердце знает и помнит, где ему было хорошо», – звучит в голове бархатистый голос моего Викинга.

Теперь я знаю, где мой дом. Рядом с Лэндоном. И даже если его кома затянется на долгие месяцы, я готова поселиться в больнице! Стать медсестрой, устроиться в администрацию, да что угодно…лишь бы быть рядом.

Человеку нужен человек. И мне так хочется верить, что я тоже нужна Лэндону…

Внезапно что-то в пространстве неуловимо меняется.

Затылок покрывается инеем, словно кто-то смотрит на меня в упор, прожигает сильным и волевым взором. Собственническим, густым, мужественным. Губы дрожат, сердце заходится…невероятно. Я чувствую его. Просто чувствую.

Оборачиваюсь, сосредотачивая все свое внимание на мужчине, одетого в больничную рубашку. Высокого мужчину, придерживающегося руками за стены. Его тело выглядит не таким сильным, каким я его помню, но горящий взгляд – вполне живым и осознанным.

Я торопею, не в силах сделать и шага, пока он медленно начинает сближение наших затерявшихся в пространстве орбит. Меня охватывает леденящий ужас от мысли, что Викинг не узнает меня, увидит во мне незнакомку или пациентку, которой не спится по ночам.

Смогу ли я объяснить? Станет ли он слушать? Захочет дать нам шанс? Или снова примет за сумасшедшую? Да и что я могу сказать, если сама ничего не понимаю? Может, я все придумала или это был сон, волшебный Рождественский сон.

Он делает всего лишь один тяжелый шаг, дающийся ему с усилием, а мое сердце успевает отстучать около двадцати раз. Я всматриваюсь в его черты, знакомые, родные, изученные пальцами, губами. Разве сны бывают такими реалистичными? Живыми? Настоящими? Нет. Они здесь. Каждые двадцать четыре часа на двоих. Кружатся между нами снежным калейдоскопом. Наш дом, метель, лай Балто, звон колокольчика на омеле и свечи, гаснувшие с первым ударом сломанных часов…

Я смахиваю со щек непрошенные слезы, когда Лэндон приближается вплотную. Сердце колотится так неистово, что трудно дышать. Не в силах сдержать обуревающих эмоций, я рвано всхлипываю. Нетерпеливо тяну к нему руки, и издаю беспомощный стон, прикасаясь ладонями к его скулам, вискам, кончикам волос. На ощупь изучаю его в реальности, осознавая, что невероятные ощущения стали в миллионы раз ярче, ослепительнее. Они лишают способности говорить, сбивают с ног, вызывают острое желание кричать и прыгать от радости, обнимать и душить своего несокрушимого Викинга в жарких объятиях.

Лэндон пристально и неотрывно смотрит на меня, пока я ласково тереблю его волосы, нежно поглаживаю забинтованную шею и ямку под горлом…вставая на цыпочки, нагло целую в пульсирующую вену, не закрытую специальными повязками. Будто приветствуя его четкий пульс и обещая, что моя терапия из поцелуев будет лучшим вариантом реабилитации после операции и комы.

– Привет, Викинг, – шепчу я, и замираю, растворяясь в его глазах. Не дышу, и, наверное, не живу в ожидании ответа.

– Привет, Снежинка, – слегка сиплым голосом хрипит Лэндон. Всего два слова, от которых моя душа уходит в пятки. – Больше не сбежишь? – его требовательный взгляд опускается к моим губам, и я понимаю, как сильно они дрожат. Не от страха и неуверенности, стертых парой фраз.

– Ты помнишь, – утверждаю я, делая первый свободный вдох за последние дни, и мне хочется рассмеяться от облегчения.

– И я точно не умер, – с немного растерянной улыбкой отзывается Лэндон. – Но, если честно, Снежинка, я в полном шоке и всю голову сломал, пытаясь понять, какого хрена происходит.

– Я тоже, – робко соглашаюсь и вздрагиваю от неожиданности, ощутив, как его рука обвивает мою талию, а горячие пальцы проскальзывают под футболку, осторожно поглаживая поясницу.

– Она там? – его голос звучит низко, едва слышно. Но я понимаю, о чем он спрашивает.

– Снежинка в твоих ладонях, – кивнув, улыбаюсь я и в который раз провожу пальцами по едва заметной щетине над четкой линией челюсти. – Я буду скучать по твоей бороде.

– Если хочешь, я отращу ее снова, – немного натянуто смеется он, и я полностью разделяю его смятение и неловкость. В реальности мы никогда не стояли так близко, не прикасались друг другу. Все будет, как в первый раз, и я вижу в его широких зрачках предвкушение и горячее обещание самого неповторимого кекса за все четыре Рождества, проведенных вместе.

– Что мы будем делать, Викинг? – спрятав лицо на его груди, тихо спрашиваю я.

– Все, что захотим, – улыбается он в мою макушку.

– Все-все?

– Нет никаких границ, Снежинка. Сейчас самое время загадывать правильные желания. Представь, как мы вместе справляем Рождество через пять лет. Какими ты нас видишь?

Эпилог

Канун Рождества

Пять лет спустя

– Счастливого Рождества, доктор Бейкер, – бодро приветствует меня торопящаяся на дежурство Лиззи Спаркл. Если посчитать, то это, как минимум десятое поздравление за утро, и каждое подняло мое и без того праздничное настроение до максимальных вершин.

– Счастливого Рождества, Лиз, – широко улыбаюсь в ответ.

– Повеселись за нас всех, Бейкер, – задорно подмигивает медсестра. Милая, старательная и энергичная девушка, с большими амбициями на будущее все-таки добилась своего, и теперь работает в моей команде анестезиологом. Иначе говоря, отвечает за то, чтобы пациенты вовремя проснулись. Мне она помогла, еще будучи в должности медсестры, хватающейся за любую работу. Таких добровольцев на всю клинику наберется не больше двух.

– Ничего не могу гарантировать, – качаю головой, напустив на себя загадочный вид. – Надеюсь, что в этот раз наплыва пациентов не случится, и вы справитесь без меня.

– В этом году ты больше всех нас заслужил пару дней нормального человеческого отпуска. Поэтому даю слово – ни одного звонка до завтрашнего утра.

– Ловлю на слове, Лиз, – смеюсь я.

– Передавай мои поздравления жене и моей любимой крестнице.

– Непременно передам, – не меняя интонации, говорю я. – Заезжай утром, будем рады.

– Договорились, док, – кивает Лиззи и загадочно улыбнувшись, уносится дальше по коридору, а я ныряю в следующий виток больничного лабиринта, и уже через пять минут завожу свой автомобиль.

Выруливаю с парковки, сливаясь с потоком машин. Чтобы ненароком не задремать, врубаю радио, и салон автомобиля наполняет меланхоличный голос Джорджа Майкла с его неизменным рождественским хитом:

«Last Christmas

I gave you my heart,

But the very next day you gave it away…»

Прибавляю громкость, даже не думая менять радиостанцию, а фальшиво подвываю, постукивая пальцами в такт и улыбаясь до ломоты в скулах.

До места добираюсь меньше чем за час. Трасса без наледи, машин немного, погода сказочная. Похоже, в этот сочельник обойдется без метелей и снежных бурь. Сам не заметил, как миновал злополучный поворот и оказался у ворот дома.

Фасад, мигая рождественскими гирляндами, радостно приветствует своего хозяина, а вот обитатели не спешат встречать. Меня не ждали так рано. Смена должна была закончиться в семь, и предупредил, что возможно забегу к бывшему тестю и его жене, чтобы поздравить. Сильвия почти сразу после развода благополучную выскочила замуж за ирландца и сменила пыльный Чикаго на изумрудный остров, оставив родителей в одиночестве.

Год назад Билл Карпентер совсем отошел от дел в силу возраста и здоровья, а я занял его кабинет и пост главврача клинки. Папа бы гордился. Он всегда этого хотел, и верил в меня, как могут верить только родители. Новая должность принесла свои изменения, ответственность возросла в разы, работы стало больше, но каким-то волшебным и чудесным образом, я справляюсь, и моего внимания хватает всем: и семье, и клинике, и коллегам, и друзьям, и пациентам. И еще так много всего хочется успеть. Успеть сегодня, сейчас, а не когда-нибудь завтра, через месяц, в следующем году. Но есть такой парадокс: когда ты знаешь чего хочешь, когда берешь это, чувствуешь каждый день, когда наслаждаешься, любишь и осознаешь бесконечную вереницу открытых возможностей, твое время не тянется в ожидании, не ставит палки в колеса, а летит настолько стремительно, что, ты едва поспеваешь за ним, но не хочешь остановить, потому что завтра будет таким, каким ты его сделаешь, и оно будет счастливым. Непременно счастливым.

Поставив машину в гараж, я тихо, чтобы не разбудить домочадцев, захожу в прихожую. Раздеваюсь, вдыхая вкусные ароматы. Кто-то позаботился и приготовил мне завтрак, но с некоторых пор я стал противником завтраков в одиночестве.

Ступая по теплому полу, неторопливо направляюсь в гостиную. Ночь была тяжелой, но как ни странно, я не чувствую усталости. Ощущение праздника невероятно бодрит, витая повсюду. В просторной гостиной, как и снаружи, мерцает рождественская лазерная иллюминация, от украшений рябит в глазах, а по стенам от светодиодных светильников летают проекции снежинок. Не триста пятьдесят миллионов. Гораздо меньше, но больше не нужно. У меня есть целых две, самых уникальных.

В доме тепло, уютно, пахнет выпечкой и кленовым сиропом. Перебоев со светом не было целых пять лет, хотя погода в этих местах не стала лучше. Я наконец-то установил генератор, охранную сигнализацию, и любые технические аварии и заблудившиеся наркоманы нам больше не страшны. А, если захочется романтики, всегда можно найти варианты. Вырубить свет, отключить телефоны, зажечь свечи, затопить камин, расстелить перед ним пледы и заняться горячим кексом. Рецепт не изменился за прошедшие пять лет, ни одного нового ингредиента. Нет ничего вкуснее проверенного любимого лакомства с поджарками.

Улыбаясь своим мыслям, я быстро поднимаюсь по празднично декорированной лестнице, не забыв засунуть в развешанные красные носки горсти конфет, которыми набили мои карманы благодарные пациенты. Бесшумно добравшись до детской, приоткрываю дверь, заглядываю внутрь розовой спальни, наполненной мирным сопением и мягким светом от ночника, отбрасывающего на потолок причудливые танцующие тени феи Динь-Динь в окружении своих маленьких подружек.

– Ты рано, – приподняв голову с подушки, немного севшим ото сна голосом, говорит жена. – Погреть тебе завтрак? Он, наверное, остыл. Я вставала, чтобы погулять с Балто, а потом снова задремала.

– Нет, я не голодный, – отвечаю, остановившись возле кровати.

– Полежишь с нами?

Я коротко киваю, не в силах оторвать взгляд от самого умиротворяющего в мире зрелища. Оно лучше, чем завтрак и фирменный кекс с поджарками. Оно лучше, чем любое из признанных чудес света. Мои чудеса происходят здесь и сейчас.

Говорят, что можно бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают другие люди. В моей бы интерпретации это выражение звучало немного иначе. Я готов бесконечно смотреть на спящую маленькую дочь, на сонную улыбку жены и лениво пробирающиеся в спальню лучи рассвета, который мы встретим вместе.

В нашем доме не так много правил, многие из них висят в холле у входной двери и иной раз напоминают сбавить тон во время мелких ссор или быть внимательнее друг к другу в периоды рабочих завалов. Некий термометр нашей семьи, которая подарила мне глубокое и чертовски приятное убеждение: «Женщины и счастье – неразделимые понятия».

– Спаркл передавала вам с Бэт поздравления, – раздевшись, я забираюсь под оделяло и ложусь так, чтобы дочка оказалась между нами. Повернувшись на бок, протягиваю руку и обнимаю сразу обеих. – Обещала утром заехать, – шепотом добавляю я.

Ступни упираются в недовольно зарычавшего в ногах Балто. Старый предатель снова не заметил моего появления. Мы с Адалин перестали для него существовать с появлением нашей маленькой феи, и, честно говоря, я иногда сомневаюсь, кого моя дочь любит больше: меня или хитрого лохматого подлизу.

– Здорово, мы давно не болтали и Бэтти соскучилась по крестной, – зевнув, отзывается Лин. – Но, знаешь, мне до сих пор кажется, что Спаркл нам не поверила.

– Ага, – приглушенно смеюсь я. – Она считает нас сумасшедшими выдумщиками.

– Я рассказывала тебе, что видела во сне нашу Бэтт?

– Маленькая фигуристка, которой предстоит стать чемпионкой? – уточняю я, целуя дочку в карамельный, как у матери затылок. – Тысячу раз. Так и будет. Не сомневайся.

– Мне бы твою уверенность, – тихо вздыхает Адалин, но святящаяся улыбка говорит о том, что она со мной абсолютно согласна.

– Среди твоих учениц уже три стали обладательницами олимпийских медалей. А Лиззи обойдёт всех, – на всякий случай добавлю весомый аргумент.

– Ты помнишь, что вечером приедет моя тетя с новым бойфрендом? – хитро выбрав момент, напоминает Адалин.

– А как же наш рождественский кекс? Я рассчитывал этой ночью на ролевые игры. Хочу свою Снежинку в одних коньках.

– Странные фантазии, Викинг. А если я случайно отрежу кусочек кекса во время неудачной поддержки? – хохотнув, шепчет Лин.

– А у нас были неудачные поддержки? – выгнув бровь, дразню жену. – Я боюсь, что мы вообще останемся без кекса, если явится твоя ненормальная родственница с очередным жигало и писклявым шпицем.

– Не переживай, Викинг, – лукаво улыбается Адалин, переплетая наши пальцы. – Они не останутся на ночь. И я обещаю тебе самый вкусный кекс, самую развратную Снежинку и самое длинное Рождество, но…

– Но? – напрягаюсь я.

– С одним условием, – откровенно издевается Снежинка. – Ты вечером укладываешь Бэтт.

– Хорошо. Без проблем, – я даже удивляюсь лёгкости поставленной задачи.

– А утром готовишь всем завтрак и выгуливаешь Балто.

– А что будешь делать ты?

– Оттаивать и отсыпаться. Снежинки – хрупкий народ, уникальный. А Викинги – они сильные, – смеется Адалин.

– Как Дровосеки, – слетает с языка еще одно мелькнувшее в голове заколдованное прозвище. Улыбка Адалин становится шире, в глазах мерцает загадочный блеск.

Она всегда радуется, когда я упоминаю что-то из наших «двадцати четырёх часов». Воспоминания о наших рождественских внетелесных приключениях до сих пор приходят ко мне частями, обрывками, которые Снежинка старательно помогает мне склеить. Удивительно, но она помнит все, до мельчайшей детали. Хотя, может, и нет в этом никакой загадки. Просто Снежинка умеет правильно загадывать желания, а Викинг сделает все, чтобы они сбылись.

«Женщины и волшебство» – синонимы. Проверено на собственном опыте. «Женщины и чудеса – неразрывный тандем», с улыбкой думаю я, целуя нашу со Снежинкой дочь и, закрыв глаза, погружаюсь в сонливую тишину рождественского утра.

Конец.

Да прибудет с вами Любовь, друзья.

Ваши Алекс Д и Лана Мейер.

Content

Алекс Д и Лана Мейер
24 часа

Пролог Канун Рождества

Часть 1 Снежные пленники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 2 Рождественские любовники

Глава 1

Глава 2

Часть 3 Рождественские заложники

Глава 1

Глава 2

Часть 4 Рождественские призраки

Глава 1

Глава 2

Часть 5 Конец волшебства

Часть 6 Проспавшие Рождество

Глава 1

Глава 2

Эпилог Канун Рождества