Алекс Д

Инсайдер 2

Пролог

– A где же люди? – вновь заговорил наконец Маленький принц. – В пустыне все-таки одиноко…

– Среди людей тоже одиноко, – заметила змея.

Антуан де Сент-Экзюпери

США. Кливленд

Реджина

Иногда мне кажется, что вся моя жизнь является чьей-то изощренной игрой или сном, абсурдным путанным кошмаром, который имеет свои светлые промежутки и временные затишья. Короткие моменты сравнительного покоя, которые даруются мне только для того, чтобы я не подохла раньше времени, и тому, кто получает удовольствие от моих мучений, не стало скучно и одиноко, если я однажды все-таки не выдержу и сорвусь. Но я не привыкла жаловаться и обвинять других. Я не питаю иллюзий на свой собственный счет. Самооправдание и жалость к себе – удел слабаков, а мне приходилось быть сильной. Многое из того что случилось в моей жизни, я заслужила, а еще больше притянула сама. Это происходит неосознанно, на каком-то подсознательном уровне. Меня всегда тянет туда, где вот-вот рванет, в самый эпицентр надвигающейся катастрофы.

Может быть, я просто неудачница или дура, которую ничему не научила жизнь. Или я законченная мазохистка, которая настолько привыкла принимать пинки судьбы, что научилась получать от этого удовольствие, но не перестала сражаться и идти напролом. И я солгу, если скажу, что ничего не пытаюсь исправить. Я все сделала, чтобы поставить точку на своем не самом красивом прошлом. Можно сменить имя, документы, даже корочки диплома, переписать свое детство и юность, но на самом деле даже полная амнезия не сделает нас другими людьми. Тень забытой личности все равно вернется и заполнит чистый лист своими черными кляксами, которые сольются в самые неприглядные картины моего прошлого.

Так случилось со мной. Почти пять лет я была счастлива, но ни на минуту не забывала, кто я, и как быстро все может закончиться. В глубине души я не верила, что мне может достаться такой жирный ломоть счастья и каждый день интуитивно ждала крушения. Неуверенность в себе, как и врожденный инстинкт самосохранения, составляют две краеугольные крайности моей личности. Психолог говорит, что я просто не умею радоваться моменту, жить сегодня, сейчас, что мои комплексы зарыты в детстве, в самом моменте рождения и ощущении собственной ненужности на протяжении долгого периода времени. Психолог говорит, что я… чувствую себя недостойной счастья, жизни и всего того, что имею сейчас. А еще он говорит, что мне необходимо заполнить пробелы, которые скрывает моя память, чтобы обрести свободу и простить себя. Он все время говорит и говорит, а я только слушаю, ничего не пытаясь изменить внутри себя. Консультации психолога понадобились не мне.

Я, как никогда, нахожусь в здравом уме… даже сейчас, когда мои руки привязаны к подлокотникам кресла, а глаза завязаны плотной тканью. И я понятия не имею, где нахожусь. Никаких посторонних запахов или шумов, которые могли бы дать наводку. Первые два часа я пыталась кричать и раскачивать кресло, которое оказалось слишком массивным и тяжелым, чтобы я могла его сдвинуть. Руки надежно зафиксированы, а не просто привязаны к достаточно мягким подлокотникам, скручены веревочной петлей, которая ограничивает любое движение и натирает кожу.

Мои отчаянные вопли до сих пор никто не услышал, а значит похитители позаботились о том, чтобы максимально свести риски моего обнаружения к минимуму. Я надорвала голос и смертельно устала, пытаясь освободиться. Нескольких часов оказалось достаточно, чтобы понять – самой мне отсюда не выбраться. Шоковое состояние, которое я испытала, очнувшись в кромешной темноте, обездвиженная, с помутившимся сознанием, до сих пор меня не отпустило и продолжает нарастать с геометрической прогрессией. Паника неподвластная разуму и логическому контролю. Я пытаюсь найти утешение в том, что моя дочь, Эсмеральда, в безопасности. Я надеюсь на это всем сердцем. И только вера в то, что ей ничто не угрожает, оставляет меня такой собранной и не потерявшей рассудок. Человек, который столько раз падал, балансируя между жизнью и смертью, реагирует на стресс иначе, но даже я не могла быть готова к тому, что произошло сегодня.

Мы возвращались из парка после долгой прогулки, направлялись по тротуару в сторону стоянки, где оставили водителя. Я держала болтающую без умолку Эсми за руку, и была немного рассеянна, думала о своем, вместо того, чтобы говорить с дочерью. Няня моей дочери Анна шла в нескольких шагах позади нас, болтая по мобильному телефону. Не было никаких плохих предчувствий, предупреждений, угроз, трагических предпосылок, подозрительных личностей в парке. Солнечное будничное утро, полное привычных тревог и печалей. Я даже обернуться не успела, услышав совсем близко скрип тормозов. Меня грубо схватили, отрывая от дочери. Рука в перчатке зажала рот, и через пару секунд, я уже лежала на заднем сиденье автомобиля. Я не могла кричать и двигаться, ощущая, как постепенно проваливаюсь в бессознательное состояние. Возможно мне вкололи снотворное, но я ничего не почувствовала, почти сразу потеряв сознание. Все, о чем я могла тогда думать, еще до того, как искусственный сон скрыл мой разум от любых попыток сопротивления, были испуганные глаза Эсми в тот момент, когда нас оторвали друг от друга. И я была благодарна, да, именно так, благодарна, что похититель не тронул мою дочь, что только я одна была его целью. И даже если меня убьют, я буду уверена, что Нейтон сделает все, чтобы обезопасить Эсмеральду. Он сможет защитить ее. В этом я абсолютно уверена. А еще я знаю, что Нейт не остановится, пока не найдет меня. Живой или мертвой. Хотя бы для того, чтобы призвать к ответу.

Сколько раз моя жизнь висела на волоске? Сколько должен вынести один человек, чтобы выдохнуть и сказать, что больше он ничего не боится?

Я не хочу думать, что меня похитили, чтобы убить, иначе, наверное, я бы сейчас не размышляла, кому понадобилась и зачем. Конечно, это могут быть просто бандиты, нацеленные на баснословный выкуп. И Нейтон заплатит его, не раздумывая. Я бы хотела, чтобы это были обычные недоумки, решившие поправить материальные проблемы таким оригинальным способом. И то, что мои глаза завязаны, говорит в пользу этой теории.

Но в глубине души я чувствую, понимаю, что все не так просто. И выкуп тут совершенно не при чем. И это самое страшное, что могло случиться, если я окажусь права. У моего мужа есть завистники и конкуренты, как у любого успешного человека. Его недавно избрали на пост мэра, и я уверена, точнее, точно знаю, что есть те, кого выбор народа не устраивает. Одного из них я знаю точно. Но надеюсь, что ошибаюсь. Что когда он обещал решить проблему, то не имел в виду мое физическое устранение.

Охваченный страхом и паникой мозг пытается справиться с огромным количеством предположений, но каждый раз где-то на середине логическая цепочка рушится, и я снова чувствую себя беспомощным зверьком, пойманным в клетку. Хрипло всхлипнув, я обращаю внимание на глухое эхо, которого не заметила раньше.

– Кто-нибудь слышит меня? Я здесь! Помогите! – снова надрывая связки, сипло кричу я, и мой голос отражается от стен, давая понять, что я нахожусь в просторном пустом помещении. Возможно, это какой-то склад или заброшенный цех завода, которых немало в пригороде. И я не в Кливленде, иначе были бы слышны звуки автострады.

Может быть, все-таки дело в выкупе…

Только безумец решился бы похитить жену мэра в людном парке на глазах у многих свидетелей для того, чтобы увести ее черт знает куда и там убить. И почему приставленная охрана не сработала? Или не было никакой охраны?

А что, если это Нейтон? Откуда мне знать, как избавляются от неугодных жен в семействе Бэллов?

Нет, я брежу. Нейтон последний, на кого я могла бы подумать.

Внезапно новая волна ужаса окатывает меня с головы до ног, я даже забываю, что пару минут назад хотела в туалет. Даже пальцы на руках и ногах немеют, сердце с бешенной силой бьется о ребра, в то время, как я сама почти перестаю дышать, обращаясь в слух. Я слышу шаги, уверенные, размеренные, неумолимо приближающиеся. Злоумышленник один. Но даже с ним одним я не справлюсь. Я застываю, вжимаясь спиной в кресло, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу и подмышками. Черт бы побрал строгие и закрытые узкие платья из плотной ткани, которые я обязана носить, чтобы случайно не скомпрометировать своего супруга цветастыми татуировками по всему телу.

За оставшиеся секунды до неминуемого столкновения, я хаотично пытаюсь выработать стратегию поведения. Черт, да я прекрасно знаю, как вести себя в такой ситуации, но страх сильнее, он блокирует разум, логику, он превращает меня в жалкую трясущуюся и потеющую трусиху, не способную бороться за свою жизнь. Мне нельзя показывать в какой панике я нахожусь, и уж точно крики и истерики не помогут понять, есть ли у меня шансы выбраться из этой заварушки с минимальными потерями.

Скрип несмазанных петель раздается где-то совсем близко, в каких жалких метрах от меня, и снова шаги, но теперь они звучат четче, гулко разбивая тишину, наполняя меня суеверным ужасом. Я не могу ничего с собой поделать, и жалко всхлипываю, ощущая негативные вибрации, исходящие от человека, который приближается ко мне, твердо ступая по полу тяжелыми ботинками, под которыми скрипит песок.

– Пожалуйста… Мой муж заплатит выкуп, – жалобно пищу я, совершая распространенную ошибку жертв, которые подверглись похищению. Нельзя умолять, это может разозлить преступника, спровоцировать его на насилие. Если ему нужны деньги, он заговорит сам. А если… Боже, я вздрагиваю, словно только что получила ожог всего тела, когда меня пронзила мысль, которая не приходила раньше. Возможно, я намеренно гнала ее от себя, надеясь на обычное похищение ради выкупа.

Я вдруг осознала, в каком именно положении нахожусь. Не в состоянии души, пребывающей в агонии ужаса и страха, а именно – в положении тела. Я сижу в кресле, мои руки привязаны к подлокотникам. Судорожное дыхание срывается с губ, когда неизвестный останавливается в нескольких шагах от меня. В памяти мелькают обрывки уголовных дел, о которых пестрили заголовки газет в разные промежутки времени.

Две женщины, погибшие женщины… Разница только в том, что у них не были завязаны глаза, но что мешало убийце снять повязку перед тем, как он закончил с ними?

О черт, если это он…

Почему я никогда не верила, что это может быть он?

Меня сотрясает крупная дрожь, и я издаю невнятное мычание, когда ощущаю прикосновение пальцев в кожаной перчатке к своему подбородку. Жестко обхватив его, мужчина поднимает мое лицо, и я не могу встретить, но ощущаю его взгляд на себе, тяжелый, пронзительный, убивающий меня взгляд. Сила и уверенность, исходящие от его тела, сокрушают меня, превращая в пепел все мои теории и предположения.

– Скажи мне, что это не ты… – шепчу я едва слышно, но уверена, что он понял.

– Расскажи мне, что ты чувствуешь, Лиса.

И я цепенею, застываю, каменею, мгновенно лишаясь возможности дышать, слышать и воспринимать реальность. Запястья, перетянутые веревкой, начинают мелко дрожать, и я слышу шум тока собственной крови в ушах. Пульсирующая боль сдавливает виски, пока разум пытается справиться с шоковым состоянием. Сколько бы версий я не перебирала, как далеко бы не зашла в своих предположениях и подозрениях, мне никогда бы не пришло в голову, что я могу услышать этот голос.

Часть 1

Глава 1

«– На твоей планете, – сказал Маленький принц, – Люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут…

– Не находят, – согласился я.

– А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе…»

Антуан де Сент-Экзюпери

Пять лет назад

Рэнделл

– Ответь мне, Рэн! Мать, твою, скажи хоть что-нибудь, – я слышу над собой рокочущий голос Роббинса, доносящийся до меня, как через слой ваты. Пытаюсь сфокусировать взгляд на лице адвоката, но ничего кроме вращающихся вокруг меня темно-серых стен камеры ничего не вижу. Сердце отбивает бешеный ритм, одежда насквозь пропитана холодным потом, мелкая дрожь сотрясает тело и одновременно я чувствую частичное онемение конечностей. Но это даже не самое страшное. Можно ли побороть то чувство, которое является твоим главным оружием, главным козырем в игре, правила которой были установлены много лет назад и доведены до абсолютного совершенства? Я бы не смог достичь и толики того, что имею, если бы не знал на собственном опыте, каким мощным и сокрушительным может быть это чувство. Но сейчас именно оно управляет мною, заполняет разум, как кислота, сжигающая все попытки сопротивления. Черт, я ощущаю, как очередной спазм сжимает желудок, и я тянусь к пластиковому тазику, чтобы добавить туда порцию желчи. Все остальное вышло из меня еще вчера, если, конечно, я не запутался во времени.

– Окна открой, – скрипучим голосом прошу я.

– Перриш, это невозможно, – отвечает Мартин. – Ты, вообще-то, в камере предварительного заключения. Мне стоило немалых усилий договориться со следователем, чтобы тебя перетащили в более комфортную, если так можно сказать о камере.

– Перетащили? – хрипло уточняю я, чувствуя, как новый приступ удушья сжимает легкие. После нескольких попыток мне удается втянуть немного воздуха.

– Да. Ты не мог идти. Вырубился, как только заперли дверь. Они прислали тебе своего медика, который посоветовал вызвать судебного психотерапевта, но я категорически отказался. У тебя клаустрофобия?

– Да, – киваю я через силу, пытаясь приподняться. Головокружение усиливается, и я опять тянусь за тазиком, не чувствуя своих рук, и пытаясь абстрагироваться от ощущения кружения пространства. Я долбаный андронный коллайдер, разгоняющийся до скорости света.

– Дерьмово, Рэн. Это можно, конечно, использовать, но еще несколько суток тебя все равно тут продержат. Диагноз есть? Имеется в виду официальное заключение?

– Нет.

– Дерьмово, – повторяет Мартин. Будто я сам не знаю, в какой заднице оказался. В прошлый раз было не так хреново, но тогда меня держали несколько часов.

– Мне нужно, чтобы ты подтвердил алиби. Без этого никак, – сообщает он официальным тоном.

– Я ее не убивал…

– Да знаю я, – кивает Мартин. Лицо адвоката двоится, но я по-крайней мере вижу его более четко, чем минуту назад. Красные и белые искры все еще мелькают перед глазами, что вызвано кислородным голоданием и резким сужением сосудов. Приступ медленно отпускает, но может усилиться в разы, если я не выберусь отсюда в ближайшее время.

– Пусть откроют окна. Там же решетки. Мне просто нужен воздух. Шеф полиции Райт… Позвони ему, – прерывисто говорю я, пытаясь вдохнуть глубже.

– Я уже звонил. Тебя, кстати, с его разрешения и перевели в почти царские условия. Меня, вообще, здесь быть не должно.

– Окна, Мартин. Бл*дь, – меня снова выворачивает наизнанку. Пальцы, удерживающие пластиковую емкость дрожат сильнее. Панический беспричинный страх пульсирует в крови. Я чувствую, как меня вырубает.

– Черт! Только не отключайся снова. Я не перенесу еще раз эту жуткую кар… – я не слышу остаток фразы, проваливаясь в темный лабиринт, теряя связь с реальным миром. Но в отличии от Роббинса, я четко понимаю, что со мной происходит. Я в совершенстве владею информацией о своем недуге. Но знание проблемы не облегчает ее решения. С годами приступы стали сильнее. Возможно, потому что я не пытаюсь побороть их, а строю окружающее пространство так, чтобы не допустить подобной ситуации. А сейчас зона моего комфорта нарушена, и я потерял контроль. И я подыхаю, мать вашу. Реально подыхаю. Озноб замещается обжигающей лихорадкой. Если пять минут назад я обливался холодным потом, то сейчас все внутри меня пылает. Как долбаный огнедышащий дракон из японской мифологии. И даже в отключке продолжаю трястись и конвульсивно дергаться. Тело то и дело хаотично сводит судорогой, рвотные спазмы сжимают желудок, и мне кажется, что потолок с ярко-светящими в глаза лампами опускается прямо на меня. И это пугает настолько, что я чувствую себя человеческой отбивной, размазанной колесами катка по асфальту.

Когда я прихожу в себя через неопределенный промежуток времени, то ряд симптомов отсутствует. Я начинаю ощущать свое тело, жесткий матрас и подушку под головой. Посторонние запахи раздражают обонятельные рецепторы. Роббинс пользуется резким парфюмом. Взгляд устремляется в сторону серой стены с небольшим окном. Открытым. Фокусирую на нем все свое внимание, пытаясь абстрагироваться от неприятных ощущений.

– Райт едет сюда, – произносит Мартин. Раз он все еще здесь, значит, я не так долго был без сознания. – Но и он сказал, что не сможет замять дело, если ты не сообщишь, где находился в момент убийства Линди.

– Я предоставлю, – сипло отвечаю я, приподнимая голову. – Мне гораздо лучше.

– Уверен? – спрашивает Мартин. Я смотрю на него, отмечая тот факт, что он больше не двуликий, как древнеримский Янус.

– Относительно, Мартин. Увереннее в моем положении я ответить не могу. Сколько я здесь?

– Четвертые сутки. Первый раз ты забился в припадке еще в комнате для дознания, перепугав детектива Штейна. Да и меня, если быть откровенным. Последующие дни провел в отключке. Ты сможешь еще продержаться?

– Недолго, – признаю я очевидное. Черт, я думал, что меня привезли вчера. Четыре дня! Херова туча времени потеряна зря. – Не выношу замкнутые пространства. Договорись с Райтом, чтобы все допросы проводились в комнатах, где есть окна.

– Ты думаешь он разре…

– Он разрешит, – резко перебиваю я. – Просто передай ему мою просьбу.

– Хорошо, Рэн. Я понимаю, что с тобой лучше не спорить в таком состоянии. Давай к делу. Что насчет алиби?

– Вот пристал, – снова падая на подушку, произношу я надтреснутым голосом. – Я предоставлю все, что необходимо.

– Отлично, – удовлетворенно кивает Роббинс.

– Есть одно условие.

– Какое?

– Информация, которую я предоставлю останется в этих стенах. Никакой огласки.

– Я решу вопрос, Рэн. Не сомневайся. Я хоть раз тебя подвел? – кривая улыбка на лице Мартина явственно намекает на обстоятельства нашего последнего «дела». Если бы я мог усмехнуться, если бы был способен управлять собственной мимикой, то сделал бы это. «Я хоть раз тебя подвел?» Сколько раз за свою чертову жизнь я слышал эту фразу?

– Забудь обо всем, что было в отеле, – отрезаю я металлическим тоном. – Девушка не твоя забота, Роббинс. И больше не моя. Я отпустил ее в свободное плавание.

– И я тебя понимаю, – удовлетворенно хмыкнул Мартин. – Хотя такая горячая крошка Розариуму бы не помешала.

– Она не подходит, – категорично произношу я и добавляю: – Итан был прав.

– Кстати, об Итане, – мрачно начинает Роббинс, заставляя меня внимательно взглянуть на него. – Тут такое дело… – мнется он.

– Говори, не размазывай сопли.

– Он, согласно распечатке, отправил тебе за день до убийства Линди сообщение, где предупреждал о том, что она наняла адвоката и готовится разнести тебя в пух и прах в суде.

– Я его не читал. Это же можно проверить, – хмурюсь я, пытаясь проанализировать услышанное. Я действительно не знал, что Лин собралась устроить юридическую войну.

– Да, но ты же мог выяснить и другими способами. Я так не думаю, но вот детектив может предположить. К тому же Хемптон намекнул в том же сообщении, что Лин знает много личного о тебе… Хммм… того, что лучше не придавать огласке. Это так?

– Да, – киваю я после небольшой заминки. Шум в ушах усиливается по мере учащения дыхания и тарабанящего, словно молот, сердца. Я перевожу взгляд на окно, пытаясь успокоить пульс равномерным дыханием. Бл*дь, я нуждаюсь в холодном душе, чтобы смыть себя пот и омерзительный запах блевотины, но не уверен, что переживу банные процедуры в закрытом пространстве. Это может многим показаться диким, но в моем доме даже стены ванной комнаты и туалета сделаны из стекла. Разумеется, что снаружи оно тонировано. Однако те редкие гости, которые приходили ко мне, предпочитают справлять нужду в другом, традиционном туалете. Никому не хочется сидеть на унитазе на глазах у всего города, даже если ты знаешь, что стекло с оборотной стороны непрозрачное. Зрительное восприятие для человека иногда важнее голоса разума. «Самого главного глазами не увидишь», так, вроде, говорил Маленький Принц Экзюпери. И я согласен с ним на сто процентов. Он понимал в устройстве мира куда больше, чем многие ученые, получившие Нобелевскую премию за свои открытия.

– Эти обстоятельства могут всплыть в ходе расследования? – осторожно спрашивает Роббинс.

– Расследование необходимо направить в другое русло, – резко отвечаю я. – На поиски убийцы, а не полоскание моего грязного белья. Хотя, я сейчас с удовольствием бы пополоскал себя.

– Ну, да, воняешь отвратительно, – поддакнул Мартин и тут же заткнулся, когда я одарил его уничтожающим взглядом.

– Что сейчас есть у следствия по факту? – спросил я.

– Немного. Почерк тот же, что и в случае с твоей матерью, – Мартин встает со стула, на котором сидел, и неспешно проходится к окну, убирая руки в карманы пиджака. – Обе были связаны в положении сидя, руки за спиной. На месте преступления никаких следов взлома или сопротивления, что говорит о том, что жертвы могли знать преступника. Тринадцать проникающих ранений в область грудной клетки, нанесенных острым колющим предметом. Ну, и прямая связь обеих жертв с тобой. Выглядит все это не очень, учитывая назревавший бракоразводный процесс и возможный слив конфиденциальной информации, которой владела твоя жена. Плюс именно ты нашел ее на месте преступления, и выглядел при этом немного странновато и жутковато.

– Ты бы вряд ли выглядел лучше, если бы второй раз в жизни столкнулся с подобным зрелищем, – сообщаю я, отгоняя тут же встающие кровавые картинки перед глазами.

– Рэн, я не детектив, не прокурор, – произносит Роббинс сдержанным тоном. – Я твой адвокат. Мне можешь ничего не объяснять. Если ты говоришь, что не убивал, я придерживаюсь этой же версии.

– А если я скажу, что убил? – предполагаю я, пристально глядя в голубые глаза Роббинса.

– Тогда я выберу другую тактику, – тут же бесстрастно отвечает он.

– То есть тебе все равно? – уточняю я.

– Нет. Я просто верю тебе на слово, – качает головой Мартин. В непроницаемых глазах нет ни тени сомнения. Вот же хладнокровный ублюдок.

– Вранье! – грубо отвечаю я. – Ты думаешь я способен убить свою мать? А потом жену?

– Судя по фактам, ты не был особо привязан ни к той, ни к другой, – бесстрастно заявляет адвокат.

– Это тоже ложь. Я любил обеих. То, что они меня разочаровали, не имеет никакого отношения к моим чувствам сейчас.

– Хорошо, – сдержанно кивает Мартин. Опускает голову, словно раздумывая над чем-то, а потом смотрит мне в глаза. – Ты уверен, что не делал этого? Твои приступы… я консультировался, они могут сопровождаться кратковременной потерей памяти.

– Я знаю. Это не тот случай. В моем доме созданы все условия для того, чтобы я не испытывал дискомфорта. И Лин не должно было там быть. Мы давно не живем вместе.

– Я об этом наслышан, как и половина Кливленда, я думаю. – Мартин в притворном смущении отводит глаза, изображая мужскую солидарность. – Она вела себя так, что у тебя реально был повод.

– Меня не волновала ее личная жизнь, Мартин, – нейтрально сообщаю я. – Я просто хотел, чтобы она исчезла из моей.

– Совершенно не волновала? – внимательный пристальный взгляд задержался на моем лице. – Мне, как мужчине, сложно представить ситуацию, в которой я бы забил на то, что моя жена ложится под каждого и еще рассказывает о том, что я полный ноль в постели.

– Верить или нет – выбор каждого, Роббинс. Меня беспокоили исключительно ее попытки вернуться в мою жизнь.

– То есть… – Мартин даже немного растерялся. – Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что Лин устроила этот балаган, чтобы заставить меня увидеть ее, обратить внимание. У нее не вышло.

– Это охереть как жестко звучит, Рэн, – хмыкнув, качает головой Роббинс.

– Возможно, – невозмутимо соглашаюсь я.

– Ты никогда думал о том, чтобы дать ей шанс?

– Я похож на идиота? – скептически переадресовываю вопрос.

– Я просто уточнил. Когда начнется допрос, ты услышишь вопросы пожестче, чем те, который задал я. Ты должен быть готов.

– Дай мне пять минут с Райтом и допроса не будет, – уверенно сообщаю я.

– Он тоже у тебя на крючке? – Мартин не выглядит удивленным, но ему необходимо подтверждение.

– Как и многие другие в различных структурах власти Кливленда, – невозмутимо киваю я.

– Тогда нам не о чем беспокоиться, – натянуто ответил Роббинс. – И последний вопрос, Рэн. Это для меня. Не для протокола. Сожалеешь о том, что Линди погибла?

Я опускаю глаза вниз, на свои руки. Безымянный палец все еще хранит белесую полоску от обручального кольца. Когда-то я любил ее очень сильно. Мы были по-настоящему счастливы.

– Однажды Лин спасла меня, Мартин, – немного охрипшим голосом произношу я, сгибая и разгибая пальцы. – Со стороны я могу показаться безжалостным неблагодарным подонком. Уверен, что именно так она и считала. Но я никогда не желал ей зла. Знаешь, для большинства людей существует понятие «между». Между да и нет, между вчера и сегодня, между прошлым и будущим, между люблю и ненавижу, между никогда и может быть. Для меня таких понятий не существует, Роббинс. И если вчера я любил ее, но она не оправдала моих надежд, то сегодня ее в моей жизни не будет. Нет ничего проще, на самом деле. Это то, что должен уметь делать каждый. Сбрасывать груз совершенных ошибок. Не она ошиблась, выбрав меня. А я. Я не разглядел ее истинное лицо. Заблуждения или мои фантазии и первая серьезная влюбленность не позволили мне понять, что я связал свою жизнь не с тем человеком.

– И что же Лин такого сделала? – полюбопытствовал Роббинс. Я ответил ему холодным, отсутствующим взглядом. – Не думаю, что ее развеселый образ жизни начался, когда вы еще ладили.

– Мы и не ссорились, Мартин, – бесцветным тоном произношу я, глядя как ветер раскачивает раму окна. – Ты не слышишь меня. Она просто осталась в том дне, где я оставил мысли о ней.

– Наверное, это чертовски сложно и требует огромных внутренних сил, чтобы мгновенно вычеркнуть человека из жизни.

– Нет. На самом деле нет ничего проще. Гораздо сложнее любить. А когда любовь уходит, то и сложностей не остается. Она долгое время заставляла меня верить в то, что является единственной, что подобных ей нет. Даже не заставляла, я сам был рад обманываться.

– А потом ты увидел целый цветник других красавиц? – с понимающей улыбкой спросил Мартин. Я с недоумением смотрел на него. Вот мы говорим с ним о девушке, которая умерла в возрасте тридцати лет, а он улыбается. Кто из нас более ненормальный?

– Я не видел других женщин, пока видел ее, Мартин. И в моем случае это требует максимальной отдачи. Если человек любит другого, то он не сомневается, не пытается искать скелеты в его шкафу, а любит его так – вместе со скелетами.

– Я вряд ли смогу понять, что ты пытаешься сказать, – сдался Роббинс. Я снова поднял взгляд к окну. Я знал, что из того, что скажу сейчас Мартин снова ничего не поймет, но иногда мне самому нужны слова, необходимо проговорить то, что царапает душу изнутри.

– В тот момент, когда я увидел Лин, увидел мертвой… Когда я понял, что произошло, то осознал, что во многом моя теория отношений оказалась неверной. Я должен был научить ее отпустить меня так же, как сделал это сам. Или защитить ее. Моя ошибка в том, что я просто выпустил ее из клетки на волю, закрыв дверцу, а она не переставала биться о прутья, пытаясь вернуться назад.

– Мы все ошибаемся, парень.

– Только не я, – стиснув челюсти, качаю я головой. – Есть человек, который идет по моим пятам. Он дышит мне в спину, выбирая для удара момент, когда я больше всего уязвим.

– Ты говоришь об убийце? Есть догадки? Думаешь, что знаешь его? Точнее, я уверен, что знаешь. Все это смахивает на личную вендетту. – Тут же ухватывается за мои слова адвокат.

Я поднимаю руку, чтобы потереть пульсирующие виски. И мое сердце все еще надрывается от слишком быстрого ритма, и дышу я все так же прерывисто, но способность мыслить и говорить связно возвращается, что не может не радовать.

– Я не знаю, кто он, – четко отвечаю я, чувствуя на себе настойчивый недоверчивый взгляд Роббинса. Я понимаю его сомнение и подозрения в отношении правдивости моих слов. Но я должен сам разобраться, сам решить проблему. А если не справлюсь… Если не справлюсь, то в следующий раз привязанным к стулу с проникающими тринадцатью ножевыми ранениями в область грудной клетки найдут меня. О да, это было бы фееричным завершением моей жизни. Я остался бы в памяти городка как самая загадочная и таинственная личность за всю историю его существования. Людям свойственно мистифицировать то, что они не понимают. Я даже думать не хочу какими теориями пестрили бы заголовки газет в случае подобного исхода. Сейчас они наверняка все кричат о том, что Рэнделл Перриш снова взялся за нож и ему опять все сойдет с рук. Осталось немало уверенных после истории с Корнелией, в том, что именно я убил ее, я тот злодей, которого полиция не смогла задержать за неимением прямых улик и доказательств. Я никогда не пытался никого убедить в том, что я совершал или не совершал.

За несколько месяцев до ее смерти я узнал о существовании Гарольда Бэлла. Точнее, я знал о нем из газет и новостных рубрик, как о финансисте, банкире и одном из основателей города, я не раз видел его выступления по телевизору, который мы любили смотреть вместе с Лин по вечерам после выматывающего секс-марафона.

Однако личное знакомство состоялось при совершенно неожиданных обстоятельствах. Я приехал к матери без предупреждения, открыл своими ключами, и сразу понял, что в квартире посторонний. Меня насторожил тон разговора Корнелии с клиентом, как и его голос, который показался мне смутно знакомым. В напряженном разговоре звучали имена, и у меня не осталось никаких сомнений, что мать проводит консультацию для самого богатого человека в Кливленде. Бизнесмена, который владел автомобильными заводами, фабриками по изготовлению энергосберегающих ламп и многими другими предприятиями, объединившимися под названием одного крупного холдинга «Бэлл Энтерпрайз». Многопрофильность его интересов не раз заставляла меня углубляться в биографию этого человека-легенды, и вот я стою под дверью, слушая, как он угрожает моей матери. А в том, что его слова содержали угрожающий посыл, сомнений не было. Я вслушивался в каждое слово, произнесенное с раздраженной требовательной интонацией. Мать отвечала ему тихим, немного растерянным голосом.

– Ты уедешь отсюда, Кони. Этот город стал слишком мал для нас двоих. Убирайся, иначе мне придется решить проблему по-своему. Ты хочешь этого?

– Как ты можешь угрожать мне после всего, что сделал?

– Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое – убирайся. С твоими талантами ты сможешь неплохо устроиться в любом штате.

– Ты же знаешь, что я не беру деньги.

– Потому что ты плебейка и идиотка. Сумасшедшая дура с принципами гордой голодранки. Мой отец предлагал тебе выгодные условия, от которых ты отказалась.

– Твой отец наглядно показал, насколько выгодными могут быть условия, о которых ты говоришь.

– Нужно было просто взять деньги и исчезнуть, когда я тебя попросил. Ты не имеешь права так говорить об Эрике Бэлле. Он создал этот город, шаг за шагом поднял его с колен после Великой депрессии. Пока ты сидела тут, как крыса, прячась от внешнего мира, мой отец создавал новые рабочие места, строил заводы и дороги. А теперь я и мои сыновья продолжаем его дело, а ты продолжаешь сидеть тут, раздавая советы моим партнерам о том, как им следует вести свои дела. Мне нужно чтобы ты уехала, Корнелия. Ты мешаешь мне.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

– Твоя больная голова не является оправданием. Это мое последнее предупреждение.

– Я могу подумать?

– Да, подумай. А потом вернусь, и если найду тебя здесь, то мне придется принять радикальные меры.

– Почему бы тебе просто не забыть о моем существовании.

– Ты знаешь почему. Знаешь! И слишком много людей в последнее время рассказывают мне о некой особенной женщине, которая помогает решить любые проблемы парой фраз. Я предлагаю тебе решить свои собственные проблемы. И как можно скорее. Поняла меня?

Я не слышал, что ответила Корнелия. Возможно, просто кивнула. Услышав уверенные шаги, приближающиеся к двери, я предпочел скрыться на кухне, чтобы не столкнуться с Бэллом лично.

Но когда он ушел, мне пришлось подвергнуть мать допросу. Я никогда не разговаривал с ней на повышенных тонах, но в данном случае у меня просто не было другого выбора. И она сама бы не заговорила о нем. Я вынудил Корнелию сказать мне правду, которая уничтожила образ, который я годами видел перед собой. Единственный образ в четырех стенах, являющихся моей вселенной. В тот день у меня случился приступ прямо на полу в гостиной на глазах у перепуганной матери.

Есть призраки, которые лучше не воскрешать из могил, оставив там, где им место. Но я уже не мог остановиться. Я должен был раскопать их всех…

Возможно, если бы я не пришел к ней тогда, все сложилось бы иначе. И главная партия всей моей жизни не оказалась бы такой сложной и в то же время увлекательной.

А сейчас я снова нахожусь в камере под подозрением в очередном убийстве близкого мне человека.

Как и Корнелия, моя мать, Линди имела контакт с Гарольдом Бэллом, и как в первом случае, я воспринял это, как предательство. Каким-то образом этот человек заставил сначала Корнелию, потом мою жену прислушаться к его словам, принять правила игры, которую устанавливал он. Меня подобный вариант не устраивал. Я не из тех, кто позволит манипулировать собой и считал, что, если силы неравны, я готов ждать годы, чтобы показать Гарольду Бэллу, как сильно он облажался с выбором объекта для своих игр. Я действительно так считал, был уверен, пока не заглянул в мертвые глаза Линди, которая однажды доверила мне свою жизнь. Я стал причиной ее смерти, и то, что против меня нет прямых улик, не доказывает обратного.

Когда я думаю о ней, в носу появляется металлический запах крови и смерти, который я вдохнул, переступив порог своего дома несколько дней назад. Она казалась такой крошечной в центре гостиной, с перетянутыми веревкой запястьями, словно обвитая паутиной высохшая бабочка. Безвольно обвисшее тело было наклонено вперед, растекшаяся по полу лужа крови уже начала подсыхать, образуя темно-бардовую корку на поверхности. Я столько раз представлял себя пауком, высасывающим жизнь из своих куколок. И вот я увидел в реальности, как это выглядит на самом деле, без отвлекающих декораций, грима и спецэффектов, без пафосных слов и заявлений. Смерть во всем своем неприглядном ужасе. Отвратительная, смердящая, неумолимая. Это не спектакль, который можно отыграть сначала, а представление, которое имеет всего один акт в действии. Импровизация, как и все реальное в этом мире.

Я увидел в сломанной обескровленной фигуре ту самую девочку, которая однажды научила меня жить. И вот чем я отплатил ей…

Мои шарады должны были обойти Лин стороной. Мы несем ответственность за каждого, кого приручаем. Будь то растение, животное или человек.

Я понимал, что поступаю неправильно, что полиция свалит все на меня, но я развязал ее руки, закинув на свое плечо голову со спутанными волосами. Ее тело уже потеряло гибкость, но все еще казалось невесомым. Я несколько часов качал ее на своих руках, стоя на коленях в вязкой бардовой луже, и я говорил ей то, что, возможно, она мечтала услышать, но так никогда и не услышала. Я любил ее. Я действительно ее любил. Но даже мертвая любовь способна разбить сердце, когда ты видишь результат и последствия своих ошибок. Я вызвал полицию через несколько часов, и когда наряд приехал, я вышел к ним навстречу, держа Лин на своих руках, укутанную в одеяло. На улице шел дождь. Ледяной дождь и пронизывающий ветер. Я не хотел, чтобы она замерзла. Именно это я и сказал полицейским передавая им тело моей жены. Я позволил им заковать себя в наручники и увести, не перестывая оглядываться на каталку, куда положили Лин, накрыв белой тканью. Мне хотелось оставить их, крикнуть, чтобы они открыли ее лицо, чтобы позволили ей дышать… Но потом я вспомнил, вспомнил, что свой последний вздох она сделала, когда меня не было рядом.

Лин оказалась невинной жертвой, попавшей под перекрестный огонь. Я не хочу больше смертей. Моя крепость подверглась диверсии. Прямому нападению. Это откровенный вызов мне. Война, объявленная давно, ведется теперь без соблюдения границ и правил. Я должен ответить, но мне необходимо время, чтобы укрепить позиции, чтобы выровнять силы и восставить стены. А еще мне необходимо исправить еще нечто важное, пока не стало слишком поздно. Программа, которую я разработал для достижения своих давних целей подлежит перезагрузке.

– Ты должен кое-что передать Мак, – произношу я, снова ощущая нарастающую слабость во всем теле.

– Что именно? – уточняет Мартин.

– Она должна остановить задание, пока я не вернусь в строй.

– Какое задание?

– Она поймет.

– Хорошо. Я передам. Как сообщить ответ?

– Ей не стоит звонить мне сюда. Устно, Мартин.

Оставшийся день я провожу в борьбе с тошнотой и головокружением, то отключаясь, то бодрствуя. Мой разум парализован самым примитивным и древним чувством, которое и стало скачком в развитии человека. Оно заставило нас сражаться, искать варианты, выжидать и охотиться. И многие из нас смогли обратить его в свое самое мощное и действенное оружие. И я владею им в совершенстве, но абсолютно уязвим, когда дело касается закрытых дверей. Возможно, я боюсь не закрытого пространства, а самого себя? Что может быть страшнее, чем остаться наедине с собой?

Я не помню, как меня выводили на допрос, но кажется, тогда я был еще в осознанном состоянии. Частично разумеется, иначе я бы помнил точно и детально. Хуже стало в коридоре, пока я шел перед конвоем. Это ни на что непохожее ощущение, когда обычные лампочки превращаются для тебя в мощные светила, размером в солнце, вращаясь вокруг тебя с бешеной скоростью, и то же самое происходит со стенами, контуры которых размываются, ускользают, выгибаются, меняя форму, надвигаются на меня с неумолимой медлительностью. И самое ужасное в этом, что я четко отдаю отчет в том, что мой страх и галлюцинации иллюзорны, но не способен справиться с ним.

В кабинете для допросов было просторно и светло. Я не помню и половины вопросов, на которые отвечал. Может быть, я вообще бредил, но рядом был Мартин Роббинс, беспроигрышный адвокат Кливленда. Звезда юриспруденции. И говорят, что ему под силу оправдать даже покойника. Я еще жив, поэтому мне нечего бояться.

На следующий день Роббинс вернется, чтобы сообщить мне, что я отпущен под залог, а еще он передаст слова Мак, ее ответ:

– Процесс запущен. Слишком поздно.

– Значит, придется искать альтернативные варианты…

Итан

Первое собрание в Розариуме состоялось через пару недель после освобождения Рэнделла. Я присутствовал, как и остальная пятерка основного состава. Не было только Кальмии, которая, если верить словам Перриша, больше не является участником Розариума. Если он не лжет и действительно дал ей свободу, то это лучший исход, на который я мог бы рассчитывать для Лисы. Но проблема в том, что я больше не верю Рэнделлу Перришу. И думаю, он прекрасно понимает это. Он знает, что перешел черту, ту самую грань, о которой сам всегда говорил. Он сделал личное превыше профессионального. И я надеюсь, что сейчас Рэнделлу так же дерьмово, как и мне. Хотя внешне этого не скажешь. Перриш кажется осунувшимся, но все таким же несгибаемым хладнокровным ублюдком.

Он, как обычно, стоит к нам спиной. Сегодня нет разноцветных костюмов, сшитых для каждого согласно оттенка цветка, соответствующего кодовому имени. Мы в черном. Даже бесстрастные социопаты соблюдают траур. Понимает ли Рэн, что все собравшиеся считают его виновным в смерти Лин? Даже если не в его руке было оружие, которым убили Линди Перриш, он был главным виновником того, что произошло. И попытка соблюдения традиций, на которые он всегда плевал, для меня кажутся верхом лицемерия.

Никогда не думал, что смогу ненавидеть его так сильно. С той минуты, как я увидел скорчившуюся на полу душевой кабинки Алисию, я не могу заглушить бессильную злобу внутри меня. Он осознанно и хладнокровно ударил по каждому из нас.

«Зачем ты это сделал?

Иногда жить становится смертельно скучно, Итан.»

И это то, что я услышал в ответ на свой вопрос. Неужели Рэн думал, что поразит меня историей о том, что Лиса оказалась на месте убийства моего отца и его любовницы. Или что я буду винить ее в их смерти? Она была маленькой перепуганной девочкой, отчаянно сражающейся за свою жизнь, и всплывший факт говорит только о том, что мы были предназначены друг другу. И Рэн это тоже понимал. Конечно понимал, иначе не передвигал бы нас по шахматной доске, как пешки, ход за ходом, навстречу друг с другом. Кем он возомнил себя? Какие цели ставил, придумав такое безжалостное испытание для нас двоих? Решил наглядно показать, что мы лишь беспомощные, жалкие марионетки, которые он дергает как пожелает, если вдруг его душа требует спектакля. И ему решать, какой жанр выбрать. Трагедия, комедия, мелодрама или триллер.

Он сумасшедший. Но не больше, чем каждый из нас, рассевшихся вокруг стола и не поднимающих взгляды со своих конвертов.

Мы даем ему власть над нами.

Мы.

А он просто делает так, чтобы никто из нас не сомневался в правильности своего выбора.

– Откройте конверты со своими заданиями. Ты первый, Итан, – произносит Рэн после небольшой вступительной речи, где благодарит каждого за успешное функционирование Розариума во время его недолгого отсутствия. Похвала – это тоже инструмент управления. Да, я все еще пытаюсь понять всю схему, изучить весь набор инструментов, которые использует Рэнделл.

И на самом деле мне впервые плевать, что там в конверте. Я устал разговаривать со спиной Перриша, чувствуя себя еще одним винтиком в запущенном механизме. Наверное, для каждого существует свой предел, и я достиг его. Мне больше не интересно.

Однако я беру в руки конверт, чувствуя, как собравшиеся сверлят меня выжидающими взглядами. Черт с вами. Я посмотрю. Заглядываю внутрь, доставая из конверта фотографию. На снимке частная резиденция на берегу океана, с небольшой террасой, оснащенной джакузи. Я знаю это место. Однажды я работал там с перспективным объектом женского пола. Побережье Майами-бич, недалеко от исторического центра, соединение 69 улицы и Колин-авеню. Один из самых элитных и живописных районов. Я помню, что, вернувшись после завершения задания, я сказал Рэнделлу, что нашел место, в котором хотел бы провести свою жизнь. И я заразил своими фантазия Люка, который теперь мечтает переехать со мной в Майами сразу после реабилитации. Надо отдать должное Перришу – у него уникальная память.

Какая ирония! Рэн решил подразнить меня снова. Никак не успокоится, пока не лишит меня последних иллюзий. Но это то, что он отнять не сможет.

Переворачиваю конверт вверх тормашками, пытаясь вытряхнуть из него флешку, которая обычно прикладывается к заданию, но внутри ничего нет.

– Что это значит? – резко спрашиваю я, игнорируя любопытствующие взгляды участников собрания.

– Это твое новое место жительства, Итан, – ровным голосом отвечает Перриш, не меняя своей застывшей позы. – Как только твой брат закончит курс реабилитации, ты можешь ехать и осваивать новую территорию. Разумеется, прежнее жилье вернется в собственность Розариума.

– Ты ссылаешь меня? – уточняю я, ожидая подвоха за каждым сказанным словом.

– Я даю тебе то, в чем ты нуждаешься, – с мягкой, сдержанной интонацией отзывается Рэнделл. Я встречаю удивленный взгляд Мак, которая поджимает губы, и опускает глаза. Дафни смотрит на меня с откровенным презрением. Они считают, что я наказан. Идиотки, я у врат рая. – Если я стою к тебе спиной, это не означает, что я не чувствую твоего желания закончить наше сотрудничество. Весь секрет моего успеха строится не только на тех китах, которые мы оговариваем каждое собрание, но и на вашем желании быть частью команды. Если ты готов остаться, отказаться от предложения, то положи снимок в конверт и оставь на столе.

– В чем подвох?

– Нет никакого подвоха, Итан, – легкое пожатие плеч и Рэн убирает руки в карманы. – Мы все работаем ради определенных целей, мы здесь собрались неслучайно и только от нашей сплоченности зависит успешный исход. Ни тени сомнения и неуверенности не должно быть. Понимаешь, о чем я?

– То есть каждый может встать и уйти?

– Абсолютно, – уверенно заверяет Рэнделл. Я смотрю в лица собравшихся, но вижу только непроницаемые маски.

– Когда ты это придумал? Почему, когда я просил отпустить нас с Лисой, ты этого не сделал? – я ненавижу излишнюю эмоциональность в своем голосе, но ничего не могу с собой поделать. Внутри меня клокочет бессильный гнев, норовя выплеснуться наружу и вспыхнуть, разрастись до размеров атомного взрыва.

– А ты просил, Итан? Вспомни. Хоть раз ты просил, чтобы я отпустил вас?

Я молчу, скрипнув зубами, пытаясь пройтись мысленно по бесконечной веренице витиеватых разговоров с Перришем, как маятник раскачивающихся из области абсурда в область точных наук. Мозговой штурм, вот чему он подвергал каждого из нас. И неважно состоялись ли беседы тет-а-тет или при свидетелях, это каждый раз было тотальным изнасилованием нашего сознания, при выдержанной интонации ведения разговора. Я обвожу взглядом лица участников Розариума, и понимаю, что если каждый из них сейчас найдет в конверте открытку с домом своей мечты в райском месте на другом конце планеты, то ни один не уйдет вместе со мной в всегда открытую дверь гостиной Розариума. Закрыв глаза, я практически вижу пустой круглый стол и пять конвертов, в которых покоится прах сожженных иллюзий. Я опускаю взгляд в черно-белый пол. Неужели вы не видите, хочется крикнуть мне? Он даже не скрывает. Мы каждый раз заходим сюда, ступая по шахматной доске, рассаживаясь по своим местам. И каждому уготована своя клетка. Клетка. И дело не в цвете, не в границах и форме.

Мы зависимы от него больше, чем готовы себе признаться.

– Нет, я не просил, – бесцветно признаю я.

– Когда Лиса попросила свободу, то она ее получила. А тебе я предлагаю сам. Ты принимаешь мой подарок? Или хочешь остаться?

– Я принимаю твое предложение, – отвечаю быстро, замечая удовлетворенный кивок Рэнделла.

– Твое место никто не займет, – обещает он мне. – Аконит может вернуться в любой момент, когда пожелает.

– Этого не случится, – безапелляционно заявляю я.

– Не зарекайся, – с мягкой иронией отвечает Перриш. – Никто не знает, что случится с ним даже через минуту, а мы говорим о неопределенном будущем.

– Не в этой жизни, Рэнделл. Я надеюсь, что мы никогда больше не встретимся.

– Как знать, Итан. Как знать.

Глава 2

Нейтон

Наверное, отец погорячился, собрав всю семью на пикник на свежем воздухе при температуре плюс пять градусов. Кожаная куртка и джинсы – недостаточная защита от порывов ледяного пронизывающего ветра, несущего холодные массы воздуха с реки, на берегу которого расположился уютный особняк родителей. Я вырос здесь и привык к постоянному сквозняку, но глядя, как Реджина прячется в теплый плед, позаимствованный у моей матери, я думаю, что должен был убедить ее одеться теплее. Разглядываю Реджину Вонг настойчивым и даже немного навязчивым взглядом, пытаясь понять природу своего внезапного интереса к новой сотруднице. Она стоит возле дымящегося барбекю, на котором жарится мясо, в компании моего брата, непринужденно болтая с ним. Это кажется удивительным, потому что Эрик не тот человек, который идет на контакт в первую встречу. Вообще, он немного странный, как все парни в возрасте двадцати лет, считающие себя умней других. Но Реджина нравится ему, и это видно невооруженным взглядом. То, что мисс Вонг обладает удивительным качеством вызвать симпатию у каждого, кто с ней общается, я понял с самой первой встречи, когда неделю назад она заявилась в мой кабинет и сообщила, что является моим новым ассистентом. Черт, я не помню лица ни одной сотрудницы, которая работала в этой должности, до нее. В чем секрет Реджины и ее обаяния я пытаюсь разгадать уже неделю. Уму непостижимо, я притащил ее на семейный пикник, где не довелось побывать никому, кроме единственной официальной подружки, с которой я встречался еще со школы, дочери бизнес партнера отца. Мы с ней собирались пожениться, а потом постепенно роман сам собой сошел на нет. Конечно, нас пытались снова свести, но спустя несколько провальных попыток, оставили в покое. Мы с Сарой до сих пор хорошие друзья. Иногда она тоже приезжает сюда, как давний друг семьи, подышать воздухом, поесть барбекю и покататься на лошадях. У отца своя конюшня на территории частных владений, которыми много десятилетий владеет наша семья, но его страстью являются отнюдь не животные. Породистых арабских скакунов Гарольд завез с Востока исключительно ради матери. Я слышу, как мама подгоняет своих помощниц на кухне, чтобы быстрее накрывали стол в центре идеально подстриженного газона под высоким тентом, который, к сожалению, не защищал от холода.

– Эрику скоро возвращаться в университет? – спросил я, безошибочно узнав шаги отца за спиной. Он встал рядом со мной, и я бросил на него быстрый взгляд, успев отметить, что его внимание так же приковано к Реджине. Мы с отцом никогда не обсуждали женщин, и у нас не приняты разговоры по душам. Слишком много времени Гарольд посвящал бизнесу. Я не помню, чтобы в детстве он много занимался со мной или Эриком. Мы росли под полным контролем матери и сменяющихся нянь. Два совершено разных по характеру пацана, конечно, ни одна гувернантка не могла найти с нами общий язык. Мы доводили их до истерики своими выходками, а потом… потом мама решила сама заняться нашим воспитанием, и мы пожалели, что извели добрых, хоть и никчемных нянь. Несмотря на внушительную разницу в возрасте, мы умудрялись постоянно устраивать петушиные бои на пустом месте, превращая дом или сад в поле боя, за что получали нагоняй от строгой матери.

– Через пару недель, – отвечает отец, когда я уже забыл о том, какой задал вопрос. В толстой куртке и утепленных брюках, Гарольд сейчас меньше всего похож на влиятельного финансиста и банкира. Говорят, я похож на него, и было бы здорово, чтобы я сохранился так в пятьдесят с лишним лет. Высокий, статный, широкоплечий, сдержанный, обладающий обаянием и светским лоском успешный бизнесмен. Немного суровый с виду, но я не раз видел, каким он может быть терпеливым в определенный момент жизни. Несомненно, отец для меня пример для подражания. И когда я учился в Гарварде, то с гордостью рассказывал о достижениях Гарольда. Как-то на одной из лекций по банковскому делу, преподаватель рассказывал, как мой дед основал первые заводы в Кливленде, а потом постепенно расширял бизнес. Это было невероятное ощущение. Я чувствовал себя частью легенды. И я сейчас чувствую. Но пишу свою историю. Меня нисколько не интересует карьера банкира или руководителя одного из предприятий отца. Я изучал право в Гарварде, и намереваюсь заняться политикой, но пока временно помогаю отцу в его нелегком деле.

– Что ты знаешь об этой девушке? – спрашивает Гарольд. И его вопрос нельзя понять не буквально. Отец не любит ходить вокруг да около, а сразу переходит к делу. Так он устроен. Постоянная нехватка времени диктует свои правила, формирует характер, заставляет своевременно расставлять акценты.

– Немного, – пожав плечами, я наблюдаю, как Реджина запрокидывает голову вверх, расхохотавшись над словами Эрика, переворачивающего мясо на барбекю. Не думал, что мой брат умеет шутить. Я чувствую некое подобие ревности, и даже не хочу избавляться от покалывающего неприятного ощущения. Я так давно не испытывал сильных эмоций. Университет, диплом, стажировка, теперь бесконечная череда рабочих будней. У меня мало времени остается для самого себя, для личной жизни. Сара Грин была удобной девушкой, никогда не требовала внимания, подарков, прогулок под луной и долгих ухаживаний. Зачем? Мы играли в одной песочнице, когда нам было по пять лет. И мне казались наши отношения идеальными, подходящими для того образа жизни, который мне пророчит мое будущее. А потом мы… просто поняли, что для того, чтобы прожить вместе годы, нужно чувствовать друг к другу больше, чем дружескую симпатию и физическое влечение.

– Какое это имеет значение? – спрашиваю я, чувствуя на себе настойчивый взгляд отца.

– Большое, Нейт, – твердо ответил отец, заставив меня раздраженно поморщится. – Ты привел ее в наш дом. Это имеет значение.

– Мы работаем вместе, – с деланным равнодушием отвечаю я. – Служба безопасности ее проверила. Были бы проблемы, мне бы сообщили.

– Кто ее родители?

– Они погибли в аварии. Реджина выросла в Оклахоме с тетей, которой тоже уже нет в живых. Она хорошая девушка, отец.

– Ты так в этом уверен?

– Ты посмотри на нее.

– Внешность может быть обманчивой.

– Это шаблонное выражение, отец, – с легким раздражением отвечаю я, встречая смеющийся взгляд Реджины. Она машет мне рукой, и я чувствую, как уголки губ расплываются в непроизвольной улыбке. – Времена династических браков устарели. Не вмешивайся, пожалуйста.

– Твоя мать… – с пафосом начинает Гарольд, но я не даю ему договорить. Наверное, это первый раз, когда я перебиваю отца.

– Я помню, что мама относится к ветви Шелдонов, создателям крупнейшей в Огайо финансовой корпорации. Вам повезло, что вы встретили и полюбили друг друга. Я не собираюсь выбирать себе девушку по результатам исследования генеалогического древа ее семьи.

– Как отец я обязан тебя предупредить, – настаивает Гарольд. – Для политика имеет огромное значение близкое окружение. Короля делает его свита. Если ты всерьез собрался покорить это поприще, то нужно задумываться уже сейчас с кем ты завязываешь отношения, присмотрись к своим друзьям. Это важно.

– Для меня не имеет никакого значения есть ли у Реджины в роду миллиардеры или нет, отец. Мы живем в двадцать первом веке, и к тому же, я пока не собираюсь жениться, – с иронией отвечаю я. – Но спасибо за то, что беспокоишься обо мне.

Реджина снова машет мне, подавая недвусмысленные знаки, что мясо готово. Эрик складывает крупные сочные куски в блюдо и несет в сторону навеса. Прислуга уже накрыла стол на лужайке, пока мы с отцом разговаривали. Я оборачиваюсь в сторону кухни, откуда появляется мама с двумя бутылками выдержанного в погребе многолетнего красного вина.

– Как давно она работает в «Бэлл Энтерпрайз»? – не сдается отец. Мама понимающе улыбается, выразительно закатывая глаза.

– Голди, отстань от мальчика, – приходит она мне на выручку, взяв мужа под руку.

– Летисия, я же просил не называть меня этим нелепым именем, – ворчит он.

– Брось, я знаю, что тебе нравится, – мама беспечно смеется. Отец напускает на себя еще более важный вид, но на нее это не действует. – По-моему очень милая девочка. Мне нравится, Нейт.

– Мне тоже, мам, – киваю я, улыбкой отвечая на ее ласковый взгляд.

– Пошли уже за стол, пока мы тут все не промерзли до костей, – недовольно хмурится Гарольд.

Реджина, оставшись в одиночестве, ждет меня у барбекю, а, может, просто не спешит покинуть теплое место. Отец с матерью вежливо улыбаются, проходя мимо. Познакомились они чуть раньше, и Реджина, как и в случае с Эриком, вела себя очень естественно. Мне определенно нравится ее умение общаться с людьми.

Пропуская родителей вперед, я останавливаюсь рядом со своей гостьей. Чувствую себя неопытным подростком, глядя в раскрасневшееся от холода красивое лицо девушки.

– Извини, я не предупредил, что тут так ветрено, – немного смущенно произношу я.

– Ничего страшного, Нейт. Я не замерзла, – вежливо обманывает меня Реджина.

– Мисс Вонг, вы лукавите, – отвечаю я с улыбкой, осторожно обнимая ее за плечи, и добавляю, значительно понизив голос: – у тебя губы посинели.

– Эй, Ромео, веди сюда свою Джульетту, – кричит мне Эрик, и теперь уже Реджина начинает смущаться. Наверное, мы выглядим довольно глупо со стороны. Двое взрослых людей, которые явно симпатизируют друг другу, но не могут открыто это признать. Тот факт, что я знаю ее всего неделю, если честно, пугает. Это единственное, что по-настоящему меня беспокоит. Я должен быть уверен, что мне не показалось. Не хочу давать ненужных надежд. Мне и так стоило немалых усилий уговорить ее поехать на пикник к моим родителям, после всего двух свиданий. Хотя, по большому счету, один ланч в обеденный перерыв и вполне невинный ужин в ресторане, после которого я подвез ее до дома, сложно назвать полноценными свиданиями. У меня не было прежде опыта служебных романов, и я не совсем понимаю, как далеко могу зайти со своей подчиненной, учитывая мою растущую к ней симпатию. Никогда не задумывался, сколько нужно ухаживать за девушкой, чтобы пригласить ее к себе домой и, тем более, познакомить с семьей. Учитывая тот факт, что семья у меня далеко не простая. Но, наверное, барбекю с родителями – не просто шаг вперед, это, можно сказать, прыжок.

– Твой брат просто прелесть, – произносит она, робко улыбаясь и плотнее закутываясь в плед.

– Не говори ему об этом, – заговорчески подмигиваю я девушке, увлекая ее в сторону стола. – Ты не представляешь, какие впечатлительные парни в его возрасте. Он непременно решит, что влюбился в тебя и будет страдать.

– Ты серьезно? – ее голос подрагивает от смеха.

– Конечно. Вспомни себя в двадцать лет, – улыбаюсь я, и недоуменно хмурюсь, когда она внезапно отворачивается, заметно побледнев.

– Я что-то не так сказал? – помрачнев, спрашиваю я.

– Нет. Все в порядке, – покачав головой, поспешно отвечает Реджина. – Двадцать мне было не так давно. В девятнадцать, я потеряла тетю. Я уже училась здесь, на втором курсе университета, и не собиралась возвращаться в Оклахому. Однако, ощущение одиночества было со мной всегда, где бы я ни находилась. А со смертью тети усилилось. Я просто чувствовала, что осталась одна. Ни писем, ни открыток. Ни звонков.

– Мне очень жаль. Мне не приходилось терять близких, и сказать, что я тебя понимаю было бы лицемерием. Я не хочу, чтобы ты сегодня грустила, – мягко произношу я. Реджина поднимает на меня свои глаза, в которые я на мгновение ныряю с головой, растворяясь в их абсолютно чистой синеве. У нее невероятно красивые и выразительные глаза – это первое, на что я обратил внимание, когда она вошла в мой офис. Не на потрясающую фигуру, полные губы и блестящие волосы шоколадного оттенка, а на сверкающие, горящие надеждой, жаждой жизни пронзительные глаза. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, я забывал, о чем только что думал, я просто зависал, как компьютерная программа в тот момент, когда больше всего было необходимо построить какой-то график или высчитать коэффициент рентабельности. Я пытался блистать чувством юмора, казаться дружелюбным и естественным, но, мне кажется, я выглядел глупо, стоя столбом, и пялясь на нее, как одуревший идиот. Я помню, как в первый день она принесла мне кофе, сильно нервничая, а я разлил его по всему столу. Еще ей же и вытирать пришлось. Конечно, я пытался исправить ситуацию и помогал, как мог, измочив листки важных контрактов, которые лежали на столе. Черт, до сих пор смешно и стыдно вспоминать об этом инциденте. Нам пришлось задержаться, чтобы пропечатать контракты заново. Мое особое отношение к новенькой коллеги заметили уже на третий день ее работы в компании. Я понял это по многозначительным взглядам, которыми нас одаривали, пока мы по часу стояли возле кофейного аппарата, болтая о вроде бы рабочих моментах, но по факту я просто не мог заставить себя вернуться в кабинет. Пустые стаканчики один за другим падали в урну, а я ломал голову над тем, как правильнее пригласить девушку на ленч, чтобы не спугнуть и не показаться навязчивым.

– С тобой не бывает грустно, Нейтон, – мягко отвечает она мне, когда мы заходим под тент и занимаем свои места за длинным прямоугольным столом. Помимо родителей и Эрика, на пикник пожаловала тетя Маргарет со своим последним молодым мужем и сыном от первого брака, и двумя дочерями от второго. А еще кузина матери Стефания с женихом. Дядя Джеймс, и многие другие члены нашей славной династической семьи.

Я замечаю обращенные на нас с Реджиной вопросительные взгляды. Некоторые из гостей приехали недавно и не успели познакомиться с моей спутницей.

– Это Реджина Вонг. Мы вместе работаем, – сообщаю я, и начинаю перечислять имена всех собравшихся. Реджи вежливо улыбается и кивает, с достоинством вытерпев длительный ритуал знакомства. Я невольно замечаю насколько мне приятнее смотреть на Джину, чем на своих рафинированных родственничков. Возможно, виной тому химия, которая возникла при первой встрече, и я до сих пор ощущаю волнение и легкое головокружение, когда смотрю на нее. Не могу оторваться. Взгляд сам собой возвращается к ней снова и снова. Она выглядит юной, ранимой и настолько живой и яркой, что мне порой становится неловко от собственной сдержанности. Я вырос в одной из самых влиятельных семей Кливленда, да и всего штата, но родители с детства учили меня не кичиться тем, что мы имеем. С ранних лет нас с братом приучали к труду, ограничивая в наших расходах, если они превышали допустимые границы, не баловали, как обычно бывает в богатых семьях. Сейчас я благодарен матери за воспитание, а отцу за пример, которым он всегда был для меня. Но иногда мне хотелось вырваться из образа идеального сына и совершить что-нибудь необдуманное, шокирующее как меня самого, так и моих близких, но ответственность перед семьей за честное имя Бэллов всегда останавливала меня от необдуманных поступков. Глядя на Реджину, я почему-то уверен, что она жила другой жизнью, не задумываясь о том, что могут сказать или подумать о ней окружающие. Она кажется мне свободной и невероятно горячей, как солнышко, которого нам сегодня всем не хватает. И я, наверное, впервые в жизни не боюсь обжечься.

Я ничего о ней не знаю, но разве это важно, если чувствуешь, что этот человек, эта прекрасная девушка невероятно тебе подходит, наполняет те пустоты внутри, которые не позволили довести Сару до алтаря. В ней есть все, о чем я когда-либо мечтал и фантазировал. И даже если я придумал ее, нет ничего соблазнительнее, чем ожившая фантазия в моих руках.

Мы не будем спешить, говорю я сам себе, паркуя автомобиль на стоянке возле жилого комплекса, в котором живет Реджина. Отличный район для девушки-сироты, но я не собираюсь выпытывать у нее тайны ее прошлого. Черт, я даже хочу, чтобы они остались с ней. Так интереснее. Загадка становится пресной, как только находится ее решение.

– Я бы пригласила тебя на кофе, Нейт, – немного сконфуженным тоном произносит Реджина, отстегивая ремень и поворачиваясь ко мне. – Но боюсь, что ты можешь истолковать это как-то по-своему.

– Например? – с ленивой улыбкой спрашиваю я, получая невероятное удовольствие от ее смущения.

– Ты не маленький мальчик, Нейт. Все прекрасно понимаешь, – она слегка хмурит свои изогнутые красивые брови, и я едва сдерживаю внезапный порыв поцеловать ее. Хотя не такой уже и внезапный. Если отбросить всю розовую глазурь и восторженные рассуждения о ее загадочной душе и невероятных глазах, то как и большинство других мужчин, я бы предпочел раздвинуть ее ноги, а не болтать о том, что мне совершенно неинтересно. Сара Грин была моей единственной официальной подружкой, но не единственной девушкой в моей постели. В плане сексуальных отношений у меня никогда не было проблем. Разве они могут быть у сына банкира, чей отец практически владеет городом? Но то были совсем другие взаимоотношения, построенные на исключительно материальном аспекте. У меня и сейчас есть девушка, которую я навещаю пару раз в неделю, чтобы выпустить пар. Но мне вряд ли захотелось бы приглашать ее на ланч, или вести в гости к своим родителям. Зато она знает все о моих желаниях и всегда рада меня видеть.

– Мне двадцать семь, Реджина. Да, я не маленький мальчик, как ты верно заметила, но я не намного старше тебя, – произношу я с едва уловимым раздражением. – Я не собираюсь набрасываться на тебя.

– Уверена, что так и есть, – усмехнулась она, в синеве ее глаз сверкнули задорные чертики. – Это был удивительный день, Нейтон. Я давно так хорошо не проводила время. У тебя удивительная семья. Я словно в другом мире побывала. Не думала, что твои близкие окажутся такими простыми и доброжелательными людьми.

– Это обманчивое впечатление, – осторожно произношу я. – Не путай искренность с хорошими манерами. Пока ты друг моей семьи, тебе ничего не грозит. А в обратном случае… – я осекаюсь, глядя перед собой, и ударяю указательными пальцами по рулю. – Неважно, – качаю головой, – Я так понимаю, ты меня отшиваешь? – вопросительно смотрю в ее задумчивое лицо в ожидании ответа. Неужели я напугал ее или был слишком настойчив?

– Мы знакомы неделю. Что ты подумаешь обо мне, если я позволю тебе сейчас подняться? – с искренней непосредственностью спрашивает Реджина.

– Ты сделаешь меня чертовски счастливым, Реджи, потому что я мечтаю об этом с первой секунды, как увидел тебя.

– Я много раз это слышала, – она отворачивается, напряженно убирая локон за ухо. – Мужчинам всегда нужно только одно. Конечно, я говорю банальность, но я не готова, Нейт. Ты мой босс. Я не считаю правильным завязывать отношения с со своим начальством, не пройдя даже испытательный срок.

– Ты разбиваешь мне сердце, – отвечаю я, обхватывая тонкую ладонь и переплетая наши пальцы. Она такая теплая, нежная, и я знаю, что могу убедить ее передумать. Но Реджи права. Нельзя торопиться. Мой взгляд опускается на полную грудь девушки, обтянутую кожаным пиджаком, и ниже, на плотно сжатые ноги, облаченные в обтягивающие джинсы. Черт, как бы я хотел снять с нее всю одежду. Пульсирующее возбуждение мешает думать, болезненно надавливая на ширинку. Я надеюсь, что полумрак подземной автостоянки скрывает от Реджи мое состояние, иначе это полный конфуз. Придется вне графика навестить Кристину, но не думаю, что она будет возражать по поводу незапланированного визита.

– Мне пора, Нейт, – твердо говорит Реджина, сдержанно улыбаясь. – Еще раз спасибо за чудесный день. И за то, что ты первый настоящий джентльмен в моей жизни. Увидимся в понедельник.

– Может быть я позвоню завтра? – с надеждой спрашиваю я, удерживая за запястье, когда девушка открывает дверцу моего Феррари, собираясь сбежать. – Мы могли бы сходить в кино или посидеть в кафе?

– До понедельника, Нейтон, – теперь ее голос звучит холодно, словно я раздражаю ее своими уговорами. Неудовлетворенное желание порождает гнев, вспыхнувший в напряженных венах. Какого хрена ты строишь из себя? Не отдавая отчет собственным действиям, я резко тяну девушку обратно на сиденье, припечатывая к спинке своим телом. Властно удерживая подбородок, я впиваюсь в ее приоткрытый в возмущенном восклике рот глубоким, проникающим поцелуем. Ох, крошка, какая ты сладкая. Низкий стон срывается с моих губ, когда я толкаюсь языком вглубь ее рта. Снова и снова. В упоительном ритме. Она перестает закрываться, поддаваясь моему натиску, и все внутри меня горит в предвкушении. Резко дергаю молнию куртки вниз, сжимая высокую грудь ладонями сквозь тонкий свитер. Обвожу языком контур ее губ и снова жадно целую, нажимая большими пальцами на выпуклые соски. Она не надела белье. Разве это не знак? Забираясь ладонями под кашемировый свитер, прикасаюсь к обнаженной коже, и меня начинает потрясывать от острого, болезненного возбуждения.

– Малышка, я умру, если ты мне не позволишь трахнуть тебя сегодня, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Реджина мгновенно застывает в моих руках, а потом резко отталкивает.

– Уверена, найдется немало «малышек», готовых помочь тебе выжить, – ледяным тоном отвечает она, одергивая свитер и вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Нет никаких других малышек. Я не предлагаю тебе разовый секс. Мы можем встречаться на постоянной основе, – произношу я, тяжело дыша. Запускаю руку в темные волосы, чувствуя потребность в продолжении нашей вспышки страсти, но осознаю, что момент упущен.

– Не уверена, что это хорошая идея, – качает головой девушка и решительно выходит из машины, резко хлопая дверью.

– Черт, – чувствуя себя полным дерьмом, яростно бросаю я, со всех сил ударяя ладонями по рулю.

Несколько минут сижу, пытаясь привести в порядок мысли и реакции тела, а потом набираю номер Кристины. Конечно же, она свободна и жаждет встречи, но на половине пути, у меня пропадает желание, и я еду домой. Я только что собирался заменить фастфудом изысканное блюдо, которое только выиграет, если мне придется немного подождать. Разве не о том, что мы не должны спешить, я думал на пикнике, и даже после, когда вез ее домой? Эта девушка обладает невероятной энергетикой, дурманящей, сводящей с ума. Запредельное помешательство, я никогда еще не набрасывался на женщину, словно дикий изголодавшийся зверь. Я боюсь даже представить, как бы смотрел ей в глаза, если бы между нами что-то произошло. Она явно дала понять, что не хочет торопиться, но на меня словно помутнение нашло, и я не только ее испугал. Я сам в ужасе и смятении.

У меня нет проблем сексом, нет проблем с привлечением внимания, я могу получить любую по щелчку, и это будут самые шикарные женщины. Но я никогда не переходил черту дозволенности не был груб.

Может быть ты никогда не был влюблен? Звучит в моей голове ответ. Или вопрос, черт побери. Если бы я мог знать, быть уверенным, что наваждение не пройдет, когда я получу Реджину Вонг в свою постель. Мне слишком нравится ощущение эйфории вперемешку с низменной потребностью и внутренним трепетом, разливающимся в груди, когда я вижу ее.

Я поднимаюсь в свои апартаменты, которые занимают два этажа элитной новостройки на Западе Кливленда, и первое, что делаю – принимаю холодный душ. Потом прослушиваю автоответчик. Беру пиво из холодильника, включаю телевизор, новостной канал. Рутинные автоматические действия, повторяющиеся из вечера в вечер. Я скольжу взглядом по своей просторной квартире с современным дизайном и единственной в своем роде мебелью, которую привезли из Италии по специальному заказу. Роскошная холодная красота – так бы я описал свое жилище. Упакованная дорогая холостяцкая берлога, в которой чертовски надоело засыпать одному. Сара жила со мной около года, но и тогда обстановка не казалась мне уютной. Мы оба постоянно работали. Встречались только в постели.

Я понимаю, отлично понимаю, в моей жизни никогда не будет свободных вечеров, которые я смогу проводить в гостиной перед камином в окружении детей и жены. Я не из тех, кто выгуливает собаку в парке или болтается по набережной реки, глядя на звезды. Я слишком занят работой. Мои амбиции несовместимы с той жизнью, которую я бы хотел вести, но никогда не смогу этого себе позволить. У отца на меня большие надежды. Вся семья Бэллов смотрит на меня. Я не могу подвести их, не оправдать ожиданий. Да я и сам хочу быть не просто сыном легендарного Гарольда Бэлла, а самостоятельной единицей, личностью, которую будут уважать за то, что он чего-то добился сам.

И это то, о чем я должен думать, если вдруг ночью на меня накатывает бессонница или я начинаю остро чувствовать свое одиночество, но не сегодня. Я смотрю в высокий потолок, украшенный лепниной с бледно сияющей голубой подсветкой, мерцающей словно звезды далеких планет, я не могу выкинуть из головы Реджину Вонг, девушку, которую знаю всего неделю. Ее лицо, улыбка, ее тихий голос и смущенный смех… Мне кажется, что я знаю ее вечность, а не какие-то несколько дней.

И знаете какое решение приходит мне в голову, когда первые лучи солнца, проникают в мою спальню и лениво ползут по полу в сторону кровати, запрыгивая на оделяло, как резвые золотые зайчики, и выше, скользя по моим ногам, груди, ударяя по чувствительной сетчатке не сомкнувшихся за всю ночь глаз?

Я не хочу ждать. И не буду.

Иначе свихнусь.

Реджина

В дверь звонит уже третий курьер за утро. На этот раз мне доставили белые орхидеи. Самым первым принесли огромный букет алых роз, следующим были лилии. Теперь вот орхидеи. Я закрыла цветы в самой дальней комнате, чтобы не задохнуться от приторных перемешавшихся ароматов. Нейтон выбрал неверную тактику. Когда мужчина сказочно богат, для него не составляет огромного труда красиво ухаживать и делать широкие жесты.

Но Нейтон Бэлл не учел одного. Точнее, он просто не знает, что к цветам у меня теперь особенное отношение. К любым. Не только к ядовитым.

И к мужчинам тоже.

Почти три недели прошло с ужасной ночи в номере над клубом, но я до сих пор сплю с включенным светом, если, вообще удается уснуть. Первая волна эйфории, накрывшей меня, когда я поняла, что вырвалась из Розариума, сошла на нет. Вернулся страх и ощущение того, что в любой момент Рэнделл Перриш явится, чтобы вернуть меня в свой кружок умалишенных. В голове до сих пор не укладывается, что вовсе не люди Галлахера напали на нас с Итаном, что все было подстроено для того, чтобы я оказалась в Розариуме. Я пережила безумие, психоз, худший из кошмаров в своей жизни.

В глубине души я понимаю, что у Перриша больше нет рычагов, с помощью которых он удерживал меня раньше, и моя одержимость им закончилась в тот момент, когда я осознала, что оказалась в ловушке наедине с парнем, который мог меня удушить. Покалечить… Черт, неизвестно, чем, вообще, могла закончиться та ночь. Убрать улики, со средствами и связями Перриша было бы не так уж сложно. От этого человека можно ожидать чего угодно. Он непредсказуем в своих извращенных играх и опытах над сознанием людей. Я никогда не забуду собрания в Розариуме с кучкой зомбированных людей с ненормальным блеском в глазах, слепо поклоняющихся своему божеству. Я тоже чуть было не стала одной из них. Я приблизилась к краю и почти прыгнула в яму со змеями, но вовремя остановилась. Или я снова во всем ошибаюсь, и до сих пор нахожусь на крючке у Перриша, но наивно полагаю, что смогла выйти сухой из воды. Рэнделл абсолютно аморален, и его кодекс внутренних правил не имеет ничего общего с законами общества и социума, в котором мы все живем. В этом я убедилась на своем личном опыте.

Я не хочу… Черт, я каждый день гоню мысли о нем прочь. Вон из моей головы, из моих воспоминаний! Я бы хотела выдрать их с корнем, перезаписать события последних месяцев или стереть полностью, до основания. И я чувствую в себе силы сделать это, но пока не получается.

Я не справляюсь. Не сейчас, когда со всех таблоидов мелькает его лицо и имя. Чего только стоит история с убийством его жены. Я не собиралась следить за ходом расследования, но новости транслировали по всем каналам. Перриша продержали в камере не больше недели, и отпустили за неимением прямых улик. Других подозреваемых в убийстве Линди Перриш до сих пор не нашли. Черт. Не хочу даже думать, может ли Рэнделл быть причастен к тому, что случилось. Мне необходимо верить, что нет, иначе я несколько месяцев общалась с умным и хладнокровным убийцей, уверенным в своей неуязвимости. Судя по тому, что писали газеты и рассказывала Мак, мать Перриша погибла так же, как несчастная Линди. Даже если маньяк не сам Рэнделл, то явно рыщет вокруг него, что ставит под удар любого из близкого окружения Перриша. То, что я не отношусь к близкому окружению, не отменяет нависшей угрозы. Мне нужно срочно продать квартиру, чтоб нас больше ничего не связывало. Машину тоже, хотя она мне безумно нравится. Можно было бы сыграть в гордую принцессу, и уйти в никуда, оставив Перришу все, что он купил мне. Но разве это справедливо? Он использовал меня, уничтожил, унизил, он нанял людей, которые избивали меня, он оттачивал на мне свои психологические шарады, пытаясь превратить в еще одну безвольную марионетку. Я считаю, что заслужила компенсацию за моральный и физический вред.

Пошел к черту, Перриш! И забери с собой своего приятеля Итана Хемптона, такого же лицемерного лгуна, как ты сам.

Я не поверила ни в единое объяснение и оправдание Итана. Он слишком долго работает на Перриша, чтобы не знать его приемов и методов. Итан виновен не меньше, чем Рэнделл. А может, даже больше. Итан заставил поверить меня в то, что у нас есть шанс, в то, что он сможет помочь мне, вытащить меня, но на самом деле я в его планах была только в одной роли – согласной на все любовницы. Он смотрел на меня, как на мертвую, когда понял, что случилось в клубе. Итан даже не пытался вникнуть в то, что я говорила о Галлахера и подставе Рэнделла. Блядь, он даже оправдывал своего сумасшедшего приятеля. Итана интересовало только то, что я спала с другим. Словно у меня был выбор… Меня заманили в ловушку, и, если бы Итан так сильно любил меня, как говорил, то нашел бы способ защитить меня любой ценой. Не захотел или не смог – это для меня дело второстепенное, неважное. Но больней всего было видеть осуждение в его глазах. Он винил меня, и я не настолько слепа, чтобы не понять это. Словно мне мало было сжигающего душу и сердце стыда, который останется со мной до конца жизни. Мне хотелось содрать с себя кожу, вскрыть вены, вырезать сердце из груди. В последствии я уже сама не могла найти себе оправданий и объяснений случившемуся. Какой-то немыслимый ряд случайных событий, или четко запрограммированных действий! Почему я не убежала? Почему не остановила Мартина? Неужели так боялась провалить задание Рэнделла Перриша? Как я могла позволить ему управлять моей волей? То, что он сделал со мной – немыслимо. Самое страшное – не грязный секс с парнем, увлекающимся играми с асфиксией. А то, что Рэнделл Перриш послал меня туда, зная, что произойдет.

Он освободил тебя от чувств, – так сказала Мак.

Но эти пять слов – лишь пустой набор букв, который не способен отобразить то, что Перриш сделал со мной.

Но ему удалось, действительно удалось избавить меня от иллюзий. Если это та цена, которую я должна была заплатить за свободу, то пусть будет так. Я попытаюсь смириться. И, может быть, со временем смогу забыть…

Но страх столкнуться со своим прошлым никуда не денется. Куда бы я ни шла, я буду ощущать эти пустые взгляды участников Розариума, обращенных мне в спину. Я буду чувствовать всевидящее око Перриша, непреклонно следующее за мной. А по ночам я буду вскакивать не от запаха гари, разбуженная кошмаром о гибели моей матери, а от ощущения прикосновений рук Мартина Роббинса к своей шее, к телу, прокручивая в голове картинки того, что он делал со мной. Пытаться найти ответ, почему, черт возьми, мне это нравилось. Как такое, вообще, возможно? Неужели я настолько развратна, распущенна и аморальна, что любой мужчина может заставить меня захотеть его, если приложит минимум усилий?

Но разве не так? Не то же ли самое случилось вчера на автостоянке, когда Нейтон начал целовать меня. Мне хотелось уступить ему, хотелось забыться, стереть воспоминания о чужих прикосновениях, которые до сих пор жгли мою кожу, заставляя гореть от стыда и презрения к себе. Кем бы я была, если бы позволила Нейтону Бэллу, этому золотому мальчику из богатой и влиятельной семьи с безупречной репутацией, стащить с меня трусики прямо в машине? А кем я была, когда позволила то же самое Итану, с которым была знакома считанные минуты.

Перриш наглядно показал мне мое истинное лицо. И оно мне не понравилось. Настало время в жизни что-то менять. Принять свои недостатки, извлечь уроки и научиться уважению к самой себе.

Когда в дверь звонят четвертый раз, я уже не смотрю в видеофон, точно зная, что на пороге очередной курьер с букетом цветов. Пусть я ненавижу любых представителей растительной фауны, необходимо признать, что так красиво за мной еще никто не ухаживал. И уж точно ни один из моих любовников не горел желанием знакомить меня со своими родителями. Учитывая, как высоко стоит семья Бэллов на социальной лестнице, я не могу не испытывать уважения к Нейтону, который кроме небольшого инцидента в машине, не предпринял ни одной попытки унизить или оскорбить меня. Напротив, он пустил меня в свой мир для избранных, и позволил мне почувствовать себя там своей.

Боже, мне так страшно снова оступиться, страшно довериться другому человеку, даже если он производит впечатление достойного молодого мужчины. Нейтон не похож ни на кого, с кем я общалась раньше. Умный, образованный, воспитанный, тактичный, спортивный, симпатичный, начитанный, самоуверенный, забавный… Я могу перечислять его достоинства до бесконечности, и у меня не хватит слов, чтобы описать все, что я чувствую рядом с ним. На таких людей хочется равняться, тянуться до их уровня, учиться и получать удовольствие только от того, что они считают тебя достойной своего внимания.

А еще я не могу не думать, как было бы некрасиво по отношению к Нейтону использовать его, а ведь в глубине души именно это мне и хочется сделать. Он может стать моей крепостью, гарантом на случай возвращения Перриша и его секты в мою жизнь. «Бэлл Энтерпрайз», судя по словам Мак, единственная корпорация в городе, которая не по зубам Рэнделлу. Этот финансовый кит способен раздавить «Перриш Трейд», как бы хитроумно не пытался вилять его руководитель. Нейтон, возможно, единственный в Кливленде мужчина, способный защитить меня. И, возможно, мне стоит дать ему шанс.

Настойчивый звонок в дверь возвращает меня в реальный мир из состояния глубокой задумчивости. Я открываю, будучи уверена, что за дверью курьер с цветами, но ошибаюсь.

– Раз букеты не работают, я пришел лично. Ты, конечно, имеешь полное право послать меня на хер, но я все равно никуда не уйду, – глядя на меня янтарными глазами, уверенно произносит Нейтон Бэлл. Я обхватываю себя руками, качая головой в знак поражения. Нейтон заходит внутрь, закрывая за собой дверь. На темных волосах и отворотах пальто блестят капли воды. Он принес с собой неуловимый аромат дождя и остывающего осеннего города, а еще запах кубинских сигар и лосьона для бритья со свежими цитрусовыми нотками.

– Мое приглашение в кино все еще в силе, Реджина, – хрипловатым голосом произносит Нейтон, пряча руки в карманах пальто. Губы его расплываются в озорной широкой улыбке, и я непроизвольно улыбаюсь в ответ. – Но сразу говорю, дождь льет, как из ведра.

– Я возьму зонт. Тебе придется подождать. Я не одета, – отвечаю я. И Нейт заметно расслабляется, не встретив отказа с моей стороны. – Ты можешь сварить себе кофе. На кухне, – кричу я уже из своей спальни.

И когда возвращаюсь в гостиную, то на столике возле панорамного стола вижу два дымящихся кофе и плитку черного шоколада, которую, по всей видимости, он принес с собой. Сердце болезненно сжимается, скованное воспоминанием о другом мужчине, который варил мне кофе. Совсем недавно. А кажется, целая вечность прошла. Тогда все началось не с секса в машине, а именно с кофе. Одинокая девочка внутри меня нуждалась, чтобы о ней заботились. Итан сделал то, чего не делали другие до него. Проявил заботу после того, как получил от мня все, что хотел. Именно этим завоевал меня, а не своими способностями в постели. В очередной раз говорю себе, что, если бы я была по-настоящему нужна Итану Хемптону, то он нашел бы способ для того, чтобы мы были вместе. Но, возможно, причина не в том, что он любил меня недостаточно, а в том. Что я… никогда его не любила достаточно. Или в том, что любила не его.

– Реджина, когда я говорил, что предлагаю тебе встречаться я не имел в виду ничего оскорбительного, – произносит Нейтон, когда мы одеваемся в прихожей. Я поднимаю на него взгляд, ощущая прилив теплоты в груди. Я молчу, но не потому что не верю ему. Возможно, этой первый и единственный мужчина, достойный того, чтобы в него поверили. – Мы можем попробовать.

– Мне страшно, Нейт, – отвечаю я совершенно искренне. – Страшно, что ничего не получится.

– Но мы не узнаем, если остановимся на полпути, не так ли? – мягкого спрашивает он.

Глава 3

Пять лет спустя.

Реджина

Я не могу дышать. Отчаянно дергаюсь, пытаясь помочь себе, но ничего не выходит. Мои кисти прикованы наручниками к кровати, мою шею крепко держат руки мужчины, который управляет сейчас моей жизнью, и я не смогу дышать без его разрешения. Я не сопротивляюсь, это бессмысленно, и позволяю ему использовать меня так, как он хочет. Глоток воздуха, как поощрение для любимого питомца, и снова пропасть, раскручивающаяся перед моими глазами своими бесчисленными гранями и оттенками черного. Мне страшно, больно, я на краю бездны, я почти мертва, но он разжимает пальцы, отпуская невидимые точки на горле, и я снова дышу. Мучительно, убийственно, неправильно… Я не должна чувствовать свою агонию в контексте с безумным возбуждением.

Я чувствую себя грязной, сумасшедшей. Может быть, я такая же, как он.

Мне не должно нравиться отдавать свою жизнь в его руки.

Но я делаю это. Снова и снова. Ночь за ночью.

– Пожалуйста, не надо, – срывается с губ отчаянное рыдание. – Я не хочу. Оставь меня. Хватит!

– Все хорошо, Реджина. Я с тобой. Ну же, малышка. Открой глаза. Это я, Нейт. Это просто кошмарный сон.

И это тот самый неловкий момент, когда, просыпаясь с криком на губах и глядя в испуганные глаза мужа, задаешься мысленным вопросом: а как много я успела наговорить во сне?

– Что тебе снится, Реджи? – спрашивает Нейтон, обнимая меня и привлекая к своей твердой груди. Он такой горячий, а я трясусь от озноба, все еще ощущая острую нехватку кислорода, и отвратительное мне самой нездоровое желание.

– Я не знаю, – качаю я головой, прижимаясь к нему крепче.

– Ты рассказывала о своих кошмарах психологу? – спрашивает он, поглаживая меня по спине, большими сильными ладонями, и добавляет, когда я отрицательно качаю головой: – Тебе необходимо сказать.

– Но не я наблюдаюсь у мистера Томпсона, – я пожимаю плечами, постепенно расслабляясь в руках Нейтона. – То есть, мы всегда с Эсми вместе на встречах с доктором, и я бы не хотела пугать ее рассказами о кошмарах. Она только начала выходить из своей скорлупы и общаться с другими детьми. Док говорит, что Эсмеральда совершенно нормальный для своего возраста ребенок. Просто с более развитым воображением, чем у ее сверстников.

– Я в этом и не сомневался. Просто некоторым детям надо немного больше внимания и любви. Я был тоже немного замкнутым до определенного возраста. Отец рассказывал, что я часто разговаривал с вымышленным другом, которого никто, кроме меня не видел, а потом родился Эрик и все встало на свои места.

– Ты намекаешь? – я с зарождающейся улыбкой смотрю в теплые янтарные глаза Нейтона. Он спускает с плеча бретельку атласной комбинации и накрывает ладонью мою грудь.

– Я не просто намекаю. Я думаю, нам необходим еще один ребенок. Эсми нужен брат, а мне…

– Наследник? – смеюсь я, приподнимая бедра и позволяя мужу стянуть с меня трусики. – А если родится девочка?

– Я буду ее обожать и лелеять, – широко улыбаясь, обещает Нейтон, раздвигая мои ноги и оборачивая их вокруг своих бедер.

– Нейт, тебе вставать через пару часов, – запоздало вспоминаю я, и закусываю щеку изнутри, чувственно стону, ощущая, как он осторожно наполняет меня собой и начинает медленно ритмично двигаться.

– Ты такая сладкая, Реджи, – хрипло шепчет Нейтон и целует меня в губы. Я впиваюсь пальцами в его плечи, подстраиваясь под ритм, и уже точно зная, сколько мне понадобится времени, чтобы получить разрядку, и что он скажет после. Никогда не думала, что мне будет нравиться предсказуемый, уютный секс. А сейчас, после очередного кошмара, он мне жизненно необходим.

– Мне так хорошо с тобой, Реджи, – произносит Нейтон, когда все заканчивается. Мы лежим, переплетясь руками и ногами, задыхающиеся и уставшие. Я смотрю в его нежные, выразительные глаза, очерчивая пальцами волевую линию подбородка, и понимаю, что никогда в жизни не встречала мужчину лучше, чем Нейтон Бэлл.

– Ты слишком идеальный Нейтон. Иногда мне так страшно… – бормочу, заставляя его рассмеяться над моими словами.

– Чего ты боишься, глупышка?

– Что ты разочаруешься во мне, разлюбишь, найдешь кого-то такого же правильного…

– В тебе есть все, что мне нужно, Реджина, – уверенно отвечает Нейтон.

– Но твой отец так не считает.

– Мой отец своеобразный человек старой закалки. Он считает, что я пренебрег своими обязанностями по укреплению влияния нашей семьи. Ему необходим был мой брак с Сарой Грин. Но я уже рассказывал тебе, что мы не просто так расстались. Это было обоюдное решение.

– Гарольд любит твою мать. Хотя это и был династический брак, слияние двух влиятельных семей, – замечаю я, чувствуя, как застаревшая обида снова тревожит сердце. Нейт может и не замечает, но меня очень задевает пренебрежительное отношение ко мне Гарольда Бэлла. От одного его взгляда мне хочется спрятаться в самый темный угол, и никогда оттуда не вылезать. Этот мужчина меня ненавидит и считает недостойной Нейтона.

– У родителей бывали и сложные времена, – вдохнув, произносит Нейт, запуская пальцы в мои волосы и массируя затылок мягкими поглаживаниями. От удовольствия я почти мурлычу. – Но они справились. Счастье никогда не дается легко, Реджина. За него нужно бороться.

– Обещай, что всегда будешь бороться за наше счастье? – тихо прошу я, чувствуя болезненный спазм в области груди.

– Обещаю.

Я закрываю глаза и слушаю ровное, родное биение его сердца. Мне так хорошо с ним. То, что чувствую, совсем не похоже на то, что было с другими мужчинами. Я могу верить ему. Я могу говорить с ним. Мне не нужно оправдываться, не нужно бояться. Мне нравится позволять ему любить меня. Мне нравится делать его счастливым. Мне нравится делать счастливыми всех нас.

Мне нравится думать, что так будет всегда.

****

– Помаши папе ручкой, Эсми, – ставлю дочь на подоконник, придерживая рукой за талию. Мы вместе машем Нейтону, который подходит к черному «Майбаху» на стоянке перед домом. Я не могу не любоваться своим безукоризненно-элегантным мужем. Он выглядит, как суперзвезда, при этом чертовски умен, начитан и… О, черт, Нейтон Бэлл идеальный. Слишком хорош для меня.

Прижимаюсь щекой к пушистой кофточке Эсми, чувствуя поднимающееся внутри волнение. Нейтон запрокидывает голову, прежде, чем сесть в машину и поднимает руку. Я тепло улыбаюсь ему, ощущая, как невольно краснеют щеки. Два часа до рассвета мы провели очень нескромно и горячо. И, надо признать, Нейт не выглядит не выспавшимся. Напротив, бодрым, полным сил и довольным собой.

– Твой папочка самый лучший, – шепчу я в избытке нежных чувств, когда машина скрывается из виду. Отпускаю Эсмеральду на пол.

– Ты опять все перепутала, мам, – смеется девочка, качая хорошенькой головкой. Темные кудряшки задорно подпрыгивают вверх и опадают на пухлые детские плечики.

– И что же я перепутала, Эсми? – с улыбкой спрашиваю я, поправляя юбку на дочке.

– Это секрет, мамочка, – она делает забавную гримаску и бежит к Анне, которая только что зашла в гостиную.

– Стой, Эсми. Объясни, что ты опять придумала? – с тревогой спрашиваю я, заставляя себя вежливо улыбнуться няне Эсмеральды.

– Мне срочно нужно покормить Бу, – сообщает девочка, скрываясь из поля зрения.

– Бу? – вскинув брови, спрашивает Анна Мартел, вопросительно глядя на меня. Мы наняли ее, когда дочери исполнился год. Я бы и сама справилась, но Нейт хотел, чтобы мы иногда проводили время вместе. Вне дома.

– Она снова начинает придумывать. Хотя доктор говорит, что это нормальное явление для четырехлетнего ребенка, я все равно волнуюсь.

– Джина, Эсмеральда – очаровательная, умная девочка, которая развивается для своих лет очень стремительно. Оставь ей мир фантазий хотя бы до школы. Это совершенно естественно.

– Ты правда так думаешь? – с надеждой смотрю на высокую и статную Анну со смуглой кожей, черными, как ночь глазами и шоколадного оттенка волосами. Анна Мартел имеет психологическое и педагогическое образование и няней работает уже лет семь. Опыт у нее более, чем достаточный для того, чтобы я могла с ней советоваться.

– Я уверена, – мягко заверяет она.

Итан

– Не понимаю, чем я могу тебе помочь, Хемптон, – Мак закидывает длинные ноги на стол, закуривая сигарету. Она не ожидала моего визита, и не удосужилась одеться, когда я пришел. Стараюсь игнорировать полуголую сексуальную девушку в нижнем белье, прозрачном в самых интимных местах, отвлекаясь на небольшой кавардак в гостиной. Разбросанные по полу вещи, пустые бокалы на столе, переполненная пепельница говорят о том, что девушка явно провела бурную ночь и не одна. Ее право. Мы все тут не обременены нравственностью.

– Брось, Кайла, ты все прекрасно понимаешь, – я кладу на ее колени утренний выпуск газеты, где на первой странице красуется фотография Нейтона Белла, выдвинувшего свою кандидатуру на пост мэра Кливленда. Типичный американский молодой красавчик в обнимку со своей супругой. Какое-то время огненно-рыжая Мак и я смотрим на лицо его жены – Реджины Бэлл. Сдержанная улыбка, идеальная прическа и стильное строгое платье с высоким глухим воротом и длинными рукавами. На публике она никогда не сможет позволить себе декольте. Кайла глубоко затягивается, поднимая на меня глаза, и медленно выдыхает дым неровными серыми кольцами.

– Я вижу, что это Кальмия. Что дальше? – спрашивает Мак, стряхивая пепел прямо на стол. Ее взгляд с пристальным любопытством наблюдает за мной. Я часто задаюсь вопросом. А сколько ей лет? Идеальная красавица без единого изъяна. Выглядит умопомрачительно даже с всклоченными после бурной ночи волосами. Кажется совсем юной, если бы не этот взгляд.

– Он – ее задание, не так ли? – задаю я другой вопрос, волнующий меня гораздо больше с той минуты, как утром я глянул на заголовки газет.

– Серьезно? Пять лет? И родила она ему ради задания? – кривая усмешка скривила губы девушки. Она передернула хрупкими плечами, откидывая за спину длинную копну рыжих волос, раздраженно глядя на мое вытянувшееся лицо. – Господи, Итан, не смотри так, словно я тебе тайну века открыла.

– Я действительно ничего не знал, – сделав небольшую паузу и проглотив образовавшийся в груди комок, произношу немного хрипло. – Я год назад только из Майами вернулся.

– И мы все в недоумении какого черта ты вернулся. Почему тебе не жилось нормально? Ты не один. Тебе есть для кого жить.

– У каждого есть своя жизнь за стенами Розариума, – возразил я раздраженно.

– Нет, – резко бросила Мак, туша окурок в пепельнице, и убирая ноги со стола. – Розариум – моя жизнь. Рэнделл и его задания – моя жизнь. Но если бы я начала сомневаться и ушла, то никогда бы не вернулась.

– Он забрал у меня то, что мне было дороже его долбаных идей.

– Так какого черта ты вернулся, Итан? Задай себе вопрос. И ответь. Ты такой же, как мы все. Тебе нужен поводок. Ты не мыслишь жизни без ошейника Перриша. Все теряет смысл, даже если ты его ненавидишь, презираешь или боишься. Он дает тебе ощущение власти, игры с мнимо-твоими правилами. Это как наркотик, Итан. Мы все на нем сидим с тех пор, как получили первый в своей жизни конверт.

– Ты сумасшедшая, – я качаю головой, яростно стискивая зубы. Частично я согласен. Я ненавижу Перриша, но понимаю, что теряю почву под ногами, когда не… О, черт, почему я не могу избавиться от желания понять, наконец, что внутри у этого ублюдка, вскрыть его череп и рассмотреть его мозги с детальным интересом, поковыряться в извилинах, чтобы перенять все, что он делает с нами. Если я узнаю Секрет, то у него не будет Власти надо мной. Я хочу уничтожить его точно так же, как он сначала спас, а потом раздавил меня, показав, что я лишь его инструмент, предназначенный для работы, лишенный собственной воли и чувств. Мы клоуны на арене его цирка, необходимые для того чтобы развлекать того, кто стоит за ширмой и наблюдает за представлением. Когда опускается занавес, он никогда не бывает удовлетворен. НЕ смешно! Скучно! Предсказуемо!

И я хочу понять, как он это делает. Четыре года, что я провел в Майами меня ломало, меня сотрясал гнев, я просыпался в холодном поту, ощущая горло Перриша под своими руками. Я душил его снова и снова, а потом… Однажды я это сделаю, Рэнделл Перриш. Когда ты будешь на пике успеха, я заставлю тебя упасть, ты не умрешь своей смертью. Это я тебе гарантирую.

– Мы все сумасшедшие, Итан, – горько отвечает мне Мак, закуривая очередную сигарету. Она опускает голову вниз и волосы падают на ее лицо. – Это то, что позволяет другому сумасшедшему держать нас на привязи. Но раз именно так мы сохраняем разум, нам стоит держаться вместе. Это моя терапия, мать твою. Понимаешь?

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я, чувствуя, что Мак на грани срыва. У каждого из нас своя трагедия. Своя боль. Мы не просто так тут оказались. Нас выплюнула жизнь, а Перриш подобрал, отмыл и сделал своими идеальными солдатами.

– Какое это имеет значение? Двадцать шесть, – улыбается мне сквозь сизую пелену дыма. – Мне кажется, что сорок. Я умирала слишком часто, чтобы мне было всего двадцать шесть.

– То же самое, Мак. Но я не умирал. Я терял тех, кого люблю.

– А у меня никогда не было тех, кого я люблю, Итан. Я выросла в приемной многодетной семье, где меня использовали как рабочую силу днем, и как шлюху ночью. Знаешь, как Рэнделл вышел на меня?

– Понятия не имею, – качаю я головой. Мне сложно слушать чужие трагедии. Мне хватает собственной боли и ярости, и слепого гнева, который круглосуточно живет во мне, не зная освобождения.

– Они били меня. Били часто. Так, что я дважды оказывалась на реанимационном столе с пробитой головой. Меня бы убили, понимаешь? Я никому не была нужна. Никто не писал заявления. Я боялась свою семейку, как огня, и молчала, говорила, что упала, что свалилась с лестницы, что напилась на вечеринке и меня побили неизвестные. Свидетелей, разумеется, никогда не было. Один из врачей… – она осеклась, закусив губу, словно продолжать ей было сложно. – Один из врачей, молодой хирург. Он понял, но я брала вину на себя, и сделать ничего было нельзя. Видимо, он был как-то связан с Перришем. Может быть, был должен ему. Рэнделл забрал меня из больницы. И, знаешь, если сравнивать то, кем я была в семье, где меня убивали и насиловали, и то, кого сотворил из меня Перриш, то в моих глазах он однозначно почти Бог.

– Я никогда не сомневался в том, что у каждого из нас есть причины быть благодарными Перришу, – отстраненно произношу я, не собираясь выслушивать очередную оду Великому Перришу.

– Подожди…

– Да?

– Знаешь, я влюбилась в того доктора. Рэн… ну ты его знаешь. На спасителя он не похож, и не умеет быть обаятельным, а вот хирург был настоящим героем в моих глазах. Я влюбилась, впервые почувствовав человеческое отношение. И знаешь, когда я поняла, что не имею права на личную жизнь, на брак и на счастье? Что у всего в этой жизни есть цена? И у спасения тоже… – судорожно втянув сигаретный дым, Мак приподняла подбородок, глядя мне в глаза. – Во время первого задания.

– Первое задание? – мрачно спросил я.

– Мартин Роббинс. Он доставался каждой девушке. Лиса не единственная, Итан. Может быть, тебе не станет легче, но еще никто не выполнил задание. И Мартин умеет держать свои секреты. Точнее, его секреты давно известны Рэнделлу. Роббинс один из его агентов. Мы не единственное подразделение Розариума, Итан. После первого задания мои иллюзии осыпались пеплом. Я пережила свою первую любовь, а потом моей единственной и вечной любовью стал Рэнделл Перриш.

– Ты это серьезно? – скептически спрашиваю я.

– Абсолютно. Он живет в каждой из нас. Он живет в тебе, иначе бы ты не вернулся. Любовь бывает такой разной. Мы одержимы нашим демоном, который давно поглотил наши души.

– Ты не марихуану куришь случаем? Я не ощущаю никакой одержимости Рэнделлом.

– Это главный симптом, – хрипло смеется Кайла. – Алкоголик никогда не признается в том, что он болен алкоголизмом, пока не умрет от цирроза печени. То же самое с игроманами и наркоманами. Они все уверены, что способны бросить, но всегда возвращаются, если лечение не принесло результат.

– Ты можешь мне сказать телефон Лисы или ее координаты? – перевожу я тему, чтобы узнать то, что мне действительно интересно. – Я знаю, что ты была у нее последняя. Уверен, ты знаешь больше, чем говоришь.

– Если ты прав, и Лиса настолько сдурела, что стала рожать детей объекту, то неужели ты думаешь я отвечу честно на твой вопрос? – Мак иронично улыбается, стряхивая пепел с сигареты.

– Хочешь сказать, что это не задание?

– Нет.

– Я не верю в такие совпадения. Рэн точно не упустит шанс использовать Лису.

– Здесь я согласна.

– Мне нужно ее предупредить.

– Слишком поздно.

– Что? – внутри меня все похолодело. Я подумал на самое плохое. Но Кайла развеяла мои сомнения.

– Ты должен был сделать это раньше, – пояснила девушка, закидывая ногу на ногу и лениво покачивая ступней. – Еще пять лет назад. Ты мог быть на месте Бэлла. Ты сбежал, испугавшись сложностей.

– Я не мог… Черт, Мак. Это невозможно. Я увидел ее понял, что он прикасался к ней. Я просто не смог. Мне было проще сбежать, чтобы никогда ее не видеть, чем каждый раз дотрагиваясь до нее, думать, что он делал то же самое. Я бы свихнулся от этих мыслей, понимаешь?

– Ты же знаешь, что Лиса попала в ловушку, что все было подстроено. Мартин умеет ввести в заблуждение. У него гораздо больше опыта, чем у нас всех вместе взятых.

– Черт, да причем тут Мартин?

Реджина

В какой момент я поняла, что чуда не свершится? Что счастливая и спокойная жизнь с хорошим мужем и дочкой не для меня?

Наверное, с самого начала. Когда сблизилась с Нейтоном, когда позволила ему войти в мою жизнь, когда согласилась на его предложение, когда мы венчались, глядя друг в другу в глаза.

Я же понимала, что он не тот человек, с которым можно спрятаться от всего мира. Совершенно не тот. Как бы ни любил меня Нейтон Бэлл, он никогда не сможет принять моего прошлого, которое настигнет меня. Рано или поздно…

И каждый день из счастливых пяти лет брака, я просыпалась с одним и тем же страхом.

Рэнделл Перриш вспомнит обо мне.

И это случилось. Не могло не случиться. Я предвидела, знала, чувствовала. Я превратилась в ходячий маниакальный комок нервов в тот момент, когда увидела в списке конкурентов на пост мэра имя еще одного кандидата, забыть которое пыталась, но так и не смогла.

Мартин Роббинс.

Он, все-таки, стал окружным прокурором, как и планировал. Хотя бы в этом он не солгал. Но поста прокурора ему оказалось мало. Теперь он метит в мэры. И отлично зная того, кто стоит за его спиной, я не сомневаюсь, что дни моей размеренной жизни подходят к концу.

И когда этот момент настал, я испытала скорее облечение, чем ужас. Мои страхи материализовались, и я должна взглянуть им лицо. Снова.

****

Мы никогда не должны были встретиться снова. Никогда. Эта мысль прочно засела в моей голове, и я повторяла ее как мантру снова и снова, пока гнала свой Майбах на бешеной скорости вдоль береговой линии озера Эри, все дальше от Кливленда. В окно моросил дождь, как обычно бывает в это время года, монотонно стуча в стекло. Мимо мелькнул огонек самого древнего из ныне действующих маяков Великих Озер. Дождь усиливался, и дворники на лобовом стекле не справлялись, ухудшая видимость до минимума. Наплевав на здравый смысл и инстинкт самосохранения, я прибавила скорость, сворачивая на второстепенную дорогу, ведущую прямиком к особняку в пустынном, холмистом пригороде Кливленда. Находящийся на возвышении дом из стекла и бетона, с окнами во всю стену и развлекательной площадкой на крыше, уже появился в зоне моей видимости, всколыхнув в душе ненужные воспоминания. Закусив губу, я непроизвольно сбросила скорость, разглядывая хрустальный замок, с крыши которого открывался фантастический вид на озеро. Когда-то он был моим домом, не совсем моим и очень недолго, но, все-таки, был.

Мы не должны были встретиться снова.

Я от всего отказалась ради того, чтобы он позволил мне.

Никогда не видеть его снова.

К черту обещания. Он никогда не держал ни одно из тех, что давал мне. Я ненавижу его больше, чем способен один человек ненавидеть другого. Больше, чем сама от себя ожидала. Но меньше, чем он заслужил.

И если мои пальцы, одна за другой, дергают из пачки сигареты, значит он победил. Снова.

Мне не все равно. И никогда не будет все равно.

Быть равнодушным, циничным, эгоистичным ублюдком – исключительно его прерогатива. Его любимая роль – маска, которая никогда не жмет и срослась с омерзительно-красивым лицом так плотно, что не оторвать. Хренов кукловод, который чувствует себя королем мира настолько, что верит в то, что именно им и является.

Мне казалось когда-то, что я знаю его.

Мне просто казалось.

Неужели я верила, что все закончится? Что Рэнделл Декстер Перриш оставит меня в покое, просто потому что ему надоело играть, и я выполнила возложенную на меня миссию?

Что, если он никогда не переставал играть? А четыре года моей семейной жизни были лишь эпизодом, небольшим подарком за отлично-проделанную работу?

Моя голова взрывалась от миллионов «если» и «может быть».

Мы никогда не должны были встретиться снова… и вот я поднимаюсь по парадной лестнице к дверям огромного стеклянного особняка, состоящего практически из одних окон. Мастер создавать иллюзии. Я знаю, что эти стены защищают надежнее бетонных глыб. Никто никогда не доберется до настоящего Рэнделла, никто никогда мельком не сможет взглянуть на то, как он живет и чем дышит, никто никогда даже на йоту не приблизится к тому, чтобы понять, что скрывается за холеной внешностью миллиардера, заработавшего свой первый миллион в восемнадцать лет. Ему достались феноменальные способности и нервная система шизофреника с манией величия.

Он вытащил меня с благотворительного вечера всего одним сообщением. Ему даже звонить не пришлось. Не удосужился.

«Ко мне, Кальмия.»

И я здесь, как чертов питомец, которого призвал хозяин.

– Что ты хочешь? – сразу перехожу в наступление, когда вижу его в полумраке гостиной. Горит нижний свет, но его достаточно, чтобы я узнала в высокой, мощной фигуре Рэнделла Перриша, и каждая клетка моего тела вспыхнула от ярости и негодования. И отчаянного желания заскулить и упасть к его ногам, чтобы умолять оставить мне мою жизнь. Он стоит у стены, и смотрит прямо на меня, стряхивая пепел с сигареты на мраморный пол, такой же холодный и идеальный, как хозяин дома. Не помню его курящим. То же самое он может сказать про меня. У него серые глаза, но отсюда кажутся черными, и я невольно сравниваю их с дулом пистолета, приставленного к виску. Рэнделл умеет убивать взглядом, и именно это сейчас происходит со мной. Весь воздух выходит из моих легких, я прижимаю ладонь к горлу, ощущая себя еще более жалкой и беспомощной. Иногда я думаю, почему он все еще жив, имея столько врагов? Почему никто до сих не добрался до него? Неужели нет силы, способной сокрушить этого отморозка?

И почему весь город закрывает глаза на его преступления?

Мне хочется влепить самой себе пощечину.

Очнись, идиотка. Ты знаешь, почему. Ты сама в этом участвовала. Совсем недолго. Можно сказать, что мне повезло.

– Ты немного возбуждена, Алисия, – совершенно спокойным голосом произносит он, и я вздрагиваю, когда эти хрипловатые чувственные вибрации проходятся по моему телу, вызывая мелкую дрожь. Взгляд и мозг – не единственное его оружие.

– Даже, если и так, то ты вряд ли знаешь, что это такое! – бросаю я, хотя понимаю, что избрала неверную тактику. Дразнить зверя на его территории чревато, но что мне может угрожать? Я не видела других машин на стоянке. А сам он меня не тронет.

– Пойдем со мной, Алисия, – он в два шага оказывается возле меня, и я не успеваю даже глазом моргнуть, как он берет мою руку, и от соприкосновения моей кожи с его мне хочется зашипеть, но я с неимоверным усилием сдерживаю себя. Если буду рычать и показывать зубы, то только продлю агонию.

Мне нужно знать, что он хочет.

И поэтому я позволяю ему вести меня к лестнице. А потом все выше и выше. Второй, третий этаж, и мы на крыше. Дождь закончился, но не уверена, что его остановил бы какой-то дождь. Я стою у Рэнделла за спиной, чувствуя себя маленькой букашкой на раскрытой ладони Перриша, который рассматривает меня с любопытным азартом, прежде чем начать отрывать крылышки и лапки. Вся шутка в том, что ассоциация возникает, когда я просто смотрю на его темноволосый затылок и мощную линию шеи в вырезе темного свитера. Страшно представить, что будет, когда он обернется… Мурашки покрывают кожу, но дело не только в ледяном ветре, который дует с озера.

– Здесь прохладно, – произносит он, не оборачиваясь. – Твое платье такое тонкое. Ты замерзла?

– Немного, – тихо отзываюсь я, не замечая потрясающего пейзажа внизу. Дом находится на холме, и вид отсюда открывается сногсшибательный. Я знаю… Знаю, потому что была здесь не раз. Я не успеваю даже моргнуть, когда он одним резким движением снимает с себя свитер и накидывает его мне на плечи. О черт! Идти следом за ним и игнорировать знакомый аромат его парфюма со свежими морскими нотками было гораздо проще. Сейчас же я была окутана им, и я задыхалась. В прямом и переносном смысле.

– Иди сюда, – снова зовет он, глядя вниз и протягивая мне свою руку. Я автоматически хватаюсь за нее, делая шаг вперед. Мы на самом краю. Не смотрим друг на друга. Я просто не хочу, а он – не знаю. Мое сердце так стучит, что я чувствую, как оно бьется о ребра.

Я ненавижу тебя, Рэнделл Перриш, за то, что не могу послать к черту прямо сейчас. За то, что перед нами ограждение высотой по пояс, иначе я бы столкнула тебя вниз и ушла, даже не обернувшись. Но ты знаешь, ты всегда готов. Тебя это даже забавляет – все мои кривляния и попытки не выглядеть жалкой и трясущейся от страха.

– Посмотри, Лиса. Что ты видишь? – мягким, приглушенным голосом, спрашивает Рэнделл. Он перемещается и теперь стоит за моей спиной. Горячие ладони с длинными пальцами на моих плечах. Черт, он же не сбросит меня вниз? Он может, я знаю… Боже, нет. Я всхлипываю, проглатывая слезную просьбу прекратить мои мучения и озвучить то, ради чего он меня вызвал.

– Озеро, берег Канады напротив, порт и серая мостовая внизу. Машины, и люди, – бормочу едва слышно. Мой голос напоминает писк пойманной в мышки, жалкий, надломленный.

– Ты видишь их отсюда? – тихий вопрос, заданный практически у моего уха, теплое дыхание шевелит волоски на затылке, и я с ужасом чувствую, что мои ноги начинают дрожать от ощущения неминуемой катастрофы.

– Кого? – из-за волнения не улавливаю сути вопроса. Перриш сжимает мои плечи через его свитер, причиняя несильную боль.

– Людей, конечно. Ты видишь их, Алисия?

– Нет, – отчаянно мотаю головой, и пальцы еще сильнее впиваются в мою кожу.

– Тогда зачем ты говоришь, что они там есть?

– Я просто знаю, Рэн. Мне больно. Пожалуйста… – взмолилась я, пытаясь обернуться, но он не позволяет, удерживая в исходном положении. Хватка ослабевает и теперь он просто мягко гладит ладонями мои дрожащие плечи.

– Я не видел тебя пять лет, но знал, что ты там есть… где-то…. Лиса, скажи мне… Ты была счастлива?

– Да, – я снова всхлипываю, ничего не могу с собой поделать. Слезы текут по щекам, капая с подбородка. И даже соленый ветер не успевает высушить их. – Очень, Рэн. Я очень счастлива.

– И ты помнишь, кто помог тебе обрести это счастье? – я чувствую, как его щека касается моей. Черт, он делает это, кладет голову на мое плечо, словно мы гребаные друзья или любовники, хотя мы никогда не были ни тем, ни другим. Он был королем, а я пешкой, лицом в толпе, которое он выделил, чтобы использовать в своих интересах. Не уверена, что он вообще видел во мне женщину. У этого мужчины не было эмоций и инстинктов. Он – машина, которая делает деньги и идет по головам к вершине социальной лестницы.

– Я помню, Рэн, – шепчу едва слышно. Он сделает это. Уничтожит меня. Ему даже говорить не нужно. Я знаю. Чувствую. Его щека ощущается неправильно. Она слишком теплая, слишком нежная для мужчины, который родился без сердца. Я не понимаю, зачем я делаю то, что делаю – сгибаю руку в локте и зарываюсь в его темные волосы, перебирая жесткие пряди. Он застывает, но только на мгновение, потом улыбается, чувствую его улыбку своей щекой и это совершенно жуткое абсурдное ощущение. Мне кажется, что я делала это раньше, но я точно знаю, что никогда, никогда не прикасалась к Рэнделлу Перришу, никогда не была так близко к нему, как сейчас. Но было время… Мне стыдно признаться, я мечтала о том, чтобы дотронуться до него, просто дотронуться. Но трахать меня никогда не входило в его планы. Это я должна была трахать того, на кого он покажет пальцем. Причины могли быть разные, но факт оставался фактом. И, приняв истину, я перестала мечтать о его прикосновениях и забыла, что вообще когда-то считала его привлекательным.

То, что он сделал со мной, во что превратил, до сих пор живет во мне, и я мечтаю однажды стать прежней, но только это невозможно. Оттуда, где я побывала, не возвращаются. И я просто делаю вид, что живу с круглосуточной анестезией.

– Что ты хочешь, Рэн? – задала я самый волнующий меня вопрос.

– Я тоже хочу быть счастливым, Лиса, – медленным, немного задумчивым тоном, отвечает он мне.

– И что может сделать тебя счастливым?

– Ты, – просто выдыхает он, и я затаиваю дыхание, пытаясь переварить услышанное. Понятно, что Перриш ведет свою игру, которую мне сложно понять с моим скудным умишком, но на долю секунды это короткое «ты» напомнило меня горечью. Я думаю, что он знал… Знал, что я когда-то чувствовала к нему, и ему нравится, нет, он испытывает садистское удовольствие, когда бьет в самое уязвимое место, выставляя полной дурой. – А теперь задай мне правильный вопрос, Алиса.

– Как я могу сделать тебя счастливым?

– Нет. Попробуй еще, – он отрицательно качает головой.

– Что может сделать тебя счастливым?

И снова чувствую его улыбку. Огни Кливленда, которые хорошо просматриваются отсюда, расплываются перед глазами.

– Этот город может сделать меня счастливым, Лиса.

– Но причем тут я?

– Мне нужен этот город, Лиса, – в голосе Рэнделла появились ледяные нотки, и до меня стало медленно доходить, что именно заставило Перриша вновь обо мне вспомнить. Стоило только его проклятому имени высветиться в моем мобильном, я напрочь забыла о своей настоящей жизни, мгновенно провалившись в грязное, отвратительное прошлое.

– Дело в моем муже… – выдыхаю я потрясенным шепотом.

– Он выдвинул свою кандидатуру на пост мэра. Его рейтинг высок. Он идеальный мэр для города, который я всегда считал своим. У меня есть человек, который может справиться с этим лучше.

– Я не могу заставить Нейтона отказаться от участия в выборах. Я не вмешиваюсь в его политическую карьеру.

– Тебе и не нужно. Сделай то, чему тебя учили когда-то, – равнодушно отвечает Рэнделл.

– Что?

– Найди мне компромат на него. Остальное я сделаю сам.

– Мой муж – хороший человек, на которого сложно что-то откопать.

– Не существует хороших людей, Алисия. Нам ли не знать? – иронично ухмыляется Рэн. – У каждого есть скелеты в шкафу. Трудность в том, чтобы заставить ими поделиться. Эта задача по зубам только жене, любимой женщине. Матери ребенка…

– Как ты смеешь! – яростно бросаю я, задыхаясь от охватившего меня гнева.

– Лиса, твой тон мне не нравится, – его руки с силой сжимают мою талию, оставляя синяки от пальцев. Черт побери, он специально это делает. Если Нейт заметит… Черт, мне придется избегать близости несколько дней.

– Я никогда не пойду на это, – безапелляционно заявляю я.

– Придется, – в притворном сожалении вздыхает Рэнделл.

– Ты опустишься до шантажа?

– Нет. Я могу прямо сейчас решить твою задачу. Выслать один из самых горячих видеофайлов в СМИ, и завтра же от идеального имени твоего мужа ничего не останется, а все потому, что его жена в прошлом была горячей штучкой с неуемными аппетитами. Но я не сделаю ничего из этого, Алисия.

– Нет? – недоверчиво произношу я, немного сдвигаясь в сторону, чтобы посмотреть на него, и он позволяет. Я тут же жалею о своем необдуманном поступке, потому что видеть Рэнделла Перриша близко – это слишком, слишком жутко, это потрясает до глубины души. В темных бездонных глазах я вижу свое отражение и что-то еще, пугающее, непостижимое. Совершенные черты его лица в нескольких сантиметрах от моего, в этот момент не кажутся обездушенными. На какой-то короткий миг я действительно верю, что он не хочет этого делать.

– Нет, – отрицательное покачивание головой. Я завороженно смотрю в стальные глаза, которые сейчас кажутся расплавленным серебряным озером, покрывшемся коркой льда. Сложно представить подобное, но я представила… глядя на него. – Я просто скажу ему правду, Алиса.

– Какую правду? – заикаясь спрашиваю я, чувствую, как внутри начинает нарастать паническая взрывная волна. – Он тебе не поверит. Нейт любит меня. Чтобы ты ни сказал…

– Он поверит. Мне и доказывать ничего не придется. К тому же, есть определенные процедуры. Которые выявят правду в два счета.

– О чем ты, черт подери, говоришь? – хмурюсь я.

Рэнделл убирает от меня руки и сует их в карманы черных джинсов. Таким будничным я никогда его не видела. Обычно, он выбирал стильные костюмы делового плана. Что-то изменилось в нем. Я для него всегда была работой, а на работу положено ходить в костюме, чтобы дать понять, кто из нас босс. Ветер треплет его волосы, бросая темные пряди на глаза. Красивый ублюдок. И безжалостный. Больной на всю голову. Прищурившись, он смотрит на меня, задумчиво улыбаясь. Эта его ненормальная дикая улыбка всегда пугала меня сильнее, чем то, на что был способен его извращенный ум. Я все еще смотрю в мерцающие темно-серые глаза, застигнутая врасплох, запуганная, попавшая под его силовое поле. А потом он поднимает руки к моему лицу, и я открываю рот, чтобы закричать, но с губ срывается беспомощный хрип. В его пальцах черная шелковая повязка, которую он быстро завязывает на моем затылке, погружая во тьму. Несколько лет назад, то же самое сделал другой мужчина. Я позволила ему… Память несет меня еще дальше, прорвав плотину, которую я строила долгие годы. Еще одно мужское лицо всплывает в моей памяти, имя которого я заставила себя забыть. Итан Хемптон. Зеленоглазый блондин с телом атлета и озорной улыбкой. Мое погружение в адскую игру Перриша началось именно с него. С Итана.

– Что теперь ты видишь, Алисия? – хриплый шепот возле самого уха, и горячее, обжигающее шею дыхание.

– Ничего, – жалко бормочу я, чувствуя, как быстро начинает вращаться вокруг меня темный лабиринт. Я дрожу от нахлынувших воспоминаний, способных разрушить тот образ, который я собирала по крупицам долгие годы. Мне казалось, что старый кошмар забылся, но Рэнделлу понадобились секунды, чтобы напомнить.

– Маленькая врушка, – мягкий смех заставляет встать дыбом волоски на моей шее. Я чувствую его пальцы в глубоком вырезе платья на спине. Он медленно ведет ими вдоль позвоночника, наслаждаясь моими моральными мучениями. – Скажи, что ты согласна, и я позволю тебе уйти обратно в свою счастливую жизнь, не зная той правды, которую я могу поведать твоему мужу.

– Я не могу предать Нейтона. Только не его. Как ты не понимаешь…

– Но ты уже предала его, Лиса, – мягко, но уверенно произносит Перриш.

– Нет. Никогда. Я никогда не предавала своего мужа, – отчаянно отрицаю я.

– Ты предала его, Лиса, – твердо повторяет Рэнделл, и его голос бьет по оголенным нервам больнее, чем кнут. Я отчаянно толкаю его, но он перехватывает мои запястья, убирая за спину. Его тело не прижато ко мне вплотную, но мы близко. Мы, мать его, слишком близко, чтобы я могла думать… И тогда он добивает меня всего одной фразой. Чудовищной и абсурдной. – Ты предала его, позволив верить в то, что он является отцом твоей дочери.

Что? Он сумасшедший? Я застываю, слушая как где-то совсем рядом стучит его сердце. Он живой. Этот ублюдок не из мрамора, как его е*учий пол в гостиной, но мне не легче от открытия, которое я только что сделала. Он молчит какое-то время, давая мне передышку на то, чтобы я могла осмыслить его слова. Но в них нет никакого смысла. Он бредит. Я точно знаю, что родила свою дочь от мужа.

– Ты же понимаешь, зачем я надел на тебя повязку? – когда он снова начинает говорить, я все еще в прострации, в шоке от безумия этого мужчины. Мотаю головой, потеряв способность изъясняться человеческим языком. – Не лги хотя бы самой себе. Ты знаешь, что я прав.

– Ты ненормальный, больной ублюдок, – хрипло вырывается у меня, я дергаюсь, но он крепко меня держит, слишком крепко, для парня, который не выносит прикосновений. Вздрагиваю, когда Перриш дергает ткань с моих глаз. Часто моргаю, пытаясь прийти в себя.

– Пять лет назад назад, Лиса. Оживи свою память, но я и так уверен, что ты помнишь.

– Эсми не ребенок Итана. Нет! – рычу я в отчаянии, и картинки прошлого, одна за другой, мелькают передо мной. Я не могу отвлечься, фокусирую мысль на чем-то еще, и Перриш знает, как заставить меня думать о том, что ему нужно. Больной извращенец.

– Конечно, нет, – в его голосе звучат нотки раздражения. – Подумай, какие еще могут быть варианты?

Сердце застывает в груди, и я чувствую, как медленно ускользает почва из-под ног. Я бы упала, если бы он меня не держал.

– Это ложь, Рэнделл. Ты чертов лгун. Ни слова правды за все то время, что я провела в Розариуме. Я не стану играть по твоим правилам, – отчаянно дергаясь в его руках, кричу я, словно раненое и загнанное в ловушку животное.

– Я хочу рассказать одну историю, Лиса. Ты готова послушать? – невозмутимо спрашивает он, пресекая все мои попытки вырваться из его рук.

– Иди к черту. Сними с меня повязку и дай уехать отсюда. Мне не интересен тот бред, который ты снова собираешься вывалить на меня, – яростно шиплю я, сильно ударяя лбом в его грудь. Но он непробиваемая скала, бесчувственная машина, сдвинуть которую у меня никогда не хватит сил.

– Ты уедешь, Лиса. Я не собираюсь надолго задерживать тебя, – заявляет Перриш бесстрастным тоном. – Но ты же хочешь узнать ответ на свой вопрос?

– У меня нет никаких вопросов. Я не верю ни одному твоему слову.

– Ты веришь. Более того, ты знаешь, что я прав. У тебя будет время проверить мои слова. До выборов остался месяц. Мы все успеем.

– Что? Ты совсем чокнулся? Я не собираюсь иметь с тобой ничего общего!

– Ты готова послушать историю, Лиса? – его голос с глубокими чувственными интонациями вонзился в мой разум, парализуя и подавляя волю к сопротивлению. Некоторые его феноменальные способности не изменились, не ослабели спустя годы. Он разрушает меня, даже когда просто говорит. Не смотрит. Не трогает, а произносит слова с размеренной обволакивающей интонацией, вводящий меня в легкий транс.

– Если ты перестанешь прикасаться ко мне… – хриплым, безжизненным тоном отвечаю я. И тогда он отпускает мои руки. Делая шаг назад, я не испытываю облегчения от освобождения. Он еще ничего не сказал, но я уже знаю, что моя счастливая и спокойная жизнь закончится здесь и сейчас.

– Я хочу рассказать, как увидел тебя первый раз, – сообщает он нейтральным тоном. Ставит перед фактом, заявляет. Даже когда Рэнделл спрашивает, его вопрос воспринимается как инструкция к действию.

– Ты уже рассказывал. Решил повторить пройденный материал?

– Замолчи, – резко обрывает он и добавляет гораздо мягче. – И послушай. В офисе «Перриш Трейд» я увидел тебя второй раз. Не буду лукавить – я тебя не узнал. Ты видела мой офис. Сложно запомнить в лицо каждого из огромного муравейника, которым я владею.

– Мы говорим о людях, а не о муравьях, – с раздражением замечаю я.

– Ты считаешь это оскорблением? Чем муравьи хуже людей? Возможно, их бы тоже обидело такое сравнение. Человек – худший из паразитов, которых знавала Земля. Но речь сейчас не о том, как защитить планету от главной смертельной угрозы. Речь о тебе.

– Я вся внимание, – хмуро киваю я, снова отворачиваясь от него, и смотрю вниз, на побережье озера, где в порту идет разгрузка грузового судна. Я чувствую легкое головокружение, которое постепенно усиливается. Минутой позже появляется чувство тошноты, и я с трудом отвожу взгляд в сторону, пытаясь глубоко дышать. Все мои мысли крутятся вокруг дочери и того, что имел в виду Перриш, заявив, что я обманула Нейтона. Я пытаюсь просчитать сроки, сопоставить факты. Это глупо, и я понимаю, что Рэн именно этого и добивался – посеять сомнение, запутать меня, напугать, свести с ума, а потом использовать, снова и снова. Господи, как же я ненавижу этого человека. Все, что я чувствовала к нему давно умерло, и сейчас я думаю, что только по-настоящему сумасшедшая женщина могла хотеть узнать его ближе, могла просто его хотеть, находить привлекательным, сексуальным, загадочным.

– В первый раз я увидел тебя в заведении Руана Перье, Лиса. Десять лет назад, – произносит он, заставляя меня вздрогнуть всем телом. Пальцы впиваются в балку ограждения. Я закрываю глаза, чувствуя пульсирующие давление под веками. Белые точки расплываются во мгле помутившегося сознания. – Ты вряд ли помнишь об этом моменте. Я, кажется, говорил тебе, что посещал его заведение. Но тебе и в голову не пришло спросить, не мог ли я тебя там увидеть. А разве не прощупывать всевозможные варианты я тебя учил?

– Я бы помнила… Мне кажется.

– Тебе много кажется, Лиса. Одно из моих качеств, и ты с ним знакома – когда того требуют обстоятельства, я могу оставаться незамеченным, не привлекать внимания. Этому легко научиться. Все шпионы и тайные агенты использовали вовсе не внешнюю маскировку. Это скорее внутреннее состояние, ты строишь стену между собой и миром людей, не видишь их, они не видят тебя. Все очень просто, на самом деле.

– Или ты стоишь спиной к окну и смотришь на всех в отражение стекла?

– А это уже иллюзии. Людям нужны тайны и загадки, им нужны такие, как я, чтобы ощущать себя наполненными, нужными, им необходим смысл для всего, что они делают. Они хотят, чтобы я вел поезд, где каждому из них досталось свое место и свой вагон. Понимаешь, о чем я?

– Никогда. И даже больше не пытаюсь, – резко бросаю я сквозь зубы.

– Ты лжешь. Но это неважно. Дразни меня, Лиса, – чувственная, вибрирующая интонация в его голосе обдает меня волной дрожи и жара, прилившего к лицу. – Это то, что мне всегда в тебе нравилось. Ты играешь на других инструментах – эмоциях. Тебе удалось то, чего не смогли другие. Но это тоже отдельная история, и мы обсудим ее в следующий раз. Руан один из моих должников. Он подонок, конечно, но, Лиса, такие как он есть, были и будут всегда. Я мог уничтожить его, но вместо Перье пришел бы другой. Куда проще контролировать тех ублюдков, которые оказались в моей власти, и извлекать свою пользу из сотрудничества.

– Невероятный цинизм. Ты еще находишь себе оправдания?

– Нет, я не нуждаюсь в оправданиях, как и в понимании, осуждении или любом мнении. Мне плевать, Лиса. Я все о себе знаю. Как и ты, если заглянешь глубже. Вот она, настоящая свобода, девочка. Прими в себе Дьявола и утешься, полюби его таким и приручи.

– Ты абсолютный псих.

– Возможно, но ты никогда не узнаешь наверняка, пока не побываешь в моей шкуре, – я не вижу, а ментально чувствую его улыбку.

– Мы говорили о Руане Перье, – холодно напоминаю я, стараясь не смотреть вниз и пытаюсь бороться с внезапно появившимся страхом высоты.

– Да, я иногда навещал определенных девушек, которых мне предлагал твой бывший работодатель. Ты знаешь, как это происходит. Нескольких шлюх приводят в комнату, где находится клиент, и он выбирает ту, что ему понравиться больше других.

Я почти подпрыгиваю, когда снова ощущаю прикосновение его пальцев к моей спине, и оно перекрывает потрясение от произнесенных им слов.

– Не бойся, – наклоняясь, шепчет он, согревая теплым дыханием основание моей шеи. – Тебя не было среди тех девушек. А если бы была, и мой выбор пал на тебя, ты бы этого не забыла. Это не самоуверенность. Просто факт. Девочки только начали демонстрировать свои достоинства, когда в открытые двери ввалилась еще одна. Совершенно неадекватная, не осознающая кто она, где и что вокруг происходит. Ты была в одних трусах, крошка. И судя по тому, как взбесился Руан, сбежала ты не от очередного клиента. Ему не сразу удалось тебя усмирить, ты дралась как тигрица, надо признать. Наблюдать было весьма занимательно… Я запомнил розы на твоем теле. Мне сразу показалось, что они похожи на раны, зияющее раны, которые отображают происходящее в душе. Многие женщины делают татуировку чтобы привлечь вынимание мужчин к определенным местам, но с тобой все было не так. То, что ты рассказала потом Итану, подтвердило мою теорию. Знаешь, что причинение физической боли с целью уменьшения духовной, как и нанесение себе различного рода шрамов, является психическим нарушением?

– Хочешь убедить меня в том, что я больная?

– Ты и так это знаешь. Я хочу сказать, что понимаю тебя, Лиса. Понимаю, что боль иногда зашкаливает и приходится перекрывать ее другой, чтобы отвлечься, выдохнуть, дать себе время на перезагрузку.

– Все сказал? – внутри словно что-то умирает, когда на меня обрушиваются воспоминания о нескольких месяцах в комнате, в которой держал меня Руан. Он колол мне героин, чтобы я не сопротивлялась, иногда заставлял нюхать кокаин. Я не видела различий между днем и ночью. Той девушкой была не я. Я даже вспоминаю о ней, как о каком-то другом человеке. Ему почти удалось раздавить меня. Раздавить полностью. Омерзительное животное. Вот кем является Руан Перье. Завистливый ублюдок, который хотел поиметь подружку своего партнера, как только увидел. Сразу после смерти Калеба, он заявился ко мне со своими головорезами. Я в один момент узнала о том, что лишилась покровителя и стала шлюхой. Моего парня еще не похоронили, а Руан Перье уже трахал меня. А когда ему надоело, немного подлечил и стал продавать.

– Ты такой же подонок, как и он. Даже хуже. Ты умнее и у тебя есть власть, чтобы остановить его, но ты этого не делаешь, – хрипло шепчу я, чувствуя, как сердце, надрываясь, бешено колотится о ребра.

– Лиса, людьми правят похоть и жажда денег. И то, и другое неискоренимо. Прости, забыл, еще еда, алкоголь и зрелища. Я не хочу озвучивать элементарные вещи. Спроси у своего мужа, почему правоохранительные органы города, который он собрался возглавить, не убирают таких как Руан. Не привлекают к уголовной ответственности, не сажают в тюрьму?

– Потому что за спинами этих ублюдков стоят такие, как ты, – ожесточенно отвечаю я.

– Все верно, малышка, – с ироничной насмешкой соглашается Рэнделл. – И вот твой ответ на вопрос. Я хочу владеть всем. И тогда смогу свободно действовать во благо города.

– Это смешно, Рэн. Я не хочу даже слушать этот бред, – качаю головой, обхватывая свои плечи руками. – Что было дальше? Когда ты увидел меня.

– Руан скрутил тебя и утащил в неизвестном направлении, а когда вернулся, я попросил, чтобы он отдал мне тебя… на перевоспитание. Как ты понимаешь, он отказал. Впервые, за все время сотрудничества. Руан дал понять, что сам не так давно заполучил себе новый трофей и еще не наигрался. Он пообещал мне, что через пару месяцев ты будешь уже готова к заказам. Я не стал настаивал, тем более, что передо мной стояли другие шикарные адекватные красавицы. Руан предложил мне взять твою подружку.

– Миа? Все-таки… – похолодев, бормочу я.

– Дай договорить, – холодно обрывает меня Перриш. – Я не захотел ее. Тогда я выбрал совершенно другую девушку, и так вышло, что у Руана не появлялся достаточно долго. А когда вернулся, тебя уже не было. Да я бы и не вспомнил, если бы Руан сам не завел разговор, что обещанный трофей продан в хорошие руки. В последствии, увидев тебя в «Перриш Трейд», я сразу понял, что ты девочка с двойным дном, а когда навел справки по своим каналам, то вспомнил и о том инциденте у Руана, и о все еще работающей там Миа.

– Ты сказал, что ее появление не связано со мной, – едва слышно шепчу я, чувствуя, как ледяные порывы ветра забираются под платье, покрывая мою кожу мурашками. Рэнделл завязывает рукава своего свитера у меня на груди, и пока он это делает я стою в кольце его рук, словно в объятиях, ощущая волнами накатывающую на меня панику и что-то еще, неправильное, запретное, пугающее до дрожи.

– Я солгал. Это был единственный раз, когда я солгал тебе, Лиса, – завязав рукава свитера, он не убирает руки, удерживая ладони на узле под моей грудью. – Но ты и сама не поверила мне. Таких совпадений не бывает, правда?

– Где она? – резко спрашиваю я, толкая его и разворачиваясь. Мой взгляд с ненавистью скользит по идеальным чертам, и… я не могу ничего сделать, меня тянет к нему. О, черт, хочется разрыдаться от бессилия. Он говорил, что у меня есть оружие. Я бы все отдала, чтобы найти его сейчас и защититься.

– У тебя было в запасе много лет, Лиса, чтобы выяснить это, – в его голосе прозвучало разочарование, разозлившее меня еще сильнее. Как он смеет осуждать меня? Как? – Она по-настоящему любила тебя, но ты всегда забывала о ней, как только твоя жизнь немного налаживалась. Разве не так?

– Не тебе читать мне морали, Перриш. Да, я из тех, кто переворачивает станицу, оставляя прошлое в прошлом.

– Это верно, если, конечно, получается. Но прошлое не тот зверь, которого можно приручить. Иногда он срывается с цепи и настигает, чтобы впиться зубами в глотку.

– Где она, Рэнделл? – требовательно спрашиваю я.

– Наш контракт закончился, и Миа вернулась туда, где я купил ее. Ты можешь навести справки, но жене будущего мэра не пристало болтаться по борделям, а вдруг кто узнает?

– Я и так каждый день живу со страхом, что кто-нибудь из окружения Нейтона окажется одним из клиентов Перье.

– Поверь, никто не осмелится сказать Бэллу в лицо, что трахал за деньги его жену, – он делает паузу, и неожиданно сжимает кольцо рук, привлекая меня к себе, я дергаюсь, но его хватка слишком сильна. – Никто, кроме меня, – склоняясь к моему уху, произносит он.

– Я убью тебя, если ты это сделаешь, – дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Я извиваюсь в его руках, как змея, пытаясь освободится.

– Нет. Ты сделаешь, то что я попрошу. Ты поможешь, если хочешь сохранить свою семью. Подумай о малышке Эсми. Каким ты хочешь, чтобы было ее детство?

– Как ты смеешь шантажировать меня ребенком?

– Это не шантаж, Лиса. Это просьба. Я могу подсказать тебе где искать то, что мне нужно, чтобы убрать твоего мужа из политической гонки.

– Нет, – я наклоняю голову, пытаясь впиться зубами в его руки, но он разжимаем их раньше, чем я успеваю дотянуться. Падаю на пол, ударяясь коленкой о твердое покрытие.

– Извини, – он протягивает ладонь, чтобы помочь мне подняться, но одарив его яростным взглядом, я встаю сама. Подхожу в плотную, глядя ему в глаза.

– Никогда, слышишь. Никогда я не стану тебе помогать. Делай, что хочешь, – с презрением шиплю я.

– Поговорим, когда ты остынешь, – невозмутимо отвечает он со своей жуткой улыбкой. Берет мою руку и вкладывает в раскрытую ладонь черную повязку для глаз. – Тебе нужно время, чтобы принять верное решение. Не теряй его зря. Вспомни, кем является оппонент твоего мужа на пост мэра. Точнее, один из оппонентов. Ты всерьез думаешь, что то, что тогда произошло, не оставило последствий или свидетельств?

Одним движением срывая с себя свитер Рэнделла, я швыряю его в самонадеянное лицо Перриша, как и повязку, а потом бросаюсь на него, пытаясь ударить, впиться ногтями в самодовольное лицо.

– Никогда даже не смей намекать на то, что моя дочь может иметь какое-то отношение к Мартину Роббинсу. Если эта тварь хоть слово вякнет, то я тоже молчать не буду. Слышишь меня, Перриш? Я подпорчу репутацию твоему ставленнику. Вот увидишь. Я все поведаю о Розариуме и о том, чем ты там занимаешься. А еще я расскажу, что ты угрожал своей жене, что нанял людей, которые держали меня под дулом пистолета и избивали ногами. Ты, правда, думаешь, что я такая идиотка, чтобы молча и безропотно выполнять твои прихоти?

– Да, я так думаю, – схватив, мои запястья, Рэн с силой опускает их вниз, глядя мне в глаза тяжелым настойчивым взглядом. – А теперь успокойся и иди домой. Поцелуй свою дочь и притворись, что ничего не случилось. Я свяжусь с тобой, когда ты будешь готова.

Рэнделл

Я смотрю, как Лиса резко срывается с места и покидает территорию Розариума на своем красном «Maybach». Мой взгляд задумчиво провожает элитный автомобиль, несущийся на сумасшедшей скорости по трассе вдоль побережья озера Эри, порождая внутри чувства, имеющие некоторое сходство с беспокойством. Мне бы не хотелось, чтобы она попала в аварию, или сбила людей на перекрестке, не успев притормозить, или не справившись с управлением вылетела бы на встречку и в лоб столкнулась с другим автомобилем. В ней всегда жил дух противоречия и отчаянное стремление к самоуничтожению, но при всем этом стойкое желание жить и бороться всегда перекрывало разрушающие ее личность качества.

Годы не изменили ее. Время вообще не способно изменить кого-либо. Это миф, в который хочется верить тем, кто год за годом терпит насилие, наивно убеждая себя, что завтра тиран поумнеет, повзрослеет, встанет на путь истинный. Так не бывает. Или тем, в чьих семьях живут алкоголики, наркоманы, воры и убийцы. Люди слишком крепко держатся за свои грехи и дурные привычки. Даже если пытаются бороться с ними, то вместо одного зерна зла в их душах появляются новые, иногда их становится еще больше, чем было, и они начинают задумываться, а стоило ли стараться быть кем-то другим? Грех и порок заразительны и нет ничего зазорного в том, что люди стремятся к нему испокон веков. Желание нарушать правила и предаваться низменным инстинктам прописано в генах, это голоса предков и наша природа взывают к нам. Мы не рождаемся цивилизованными, нас такими воспитывает общество, навязывая свою социальную модель поведения. Но, по сути, с самого рождения мы лишены главного, что делает нас теми, кем мы являемся изначально – свободы. Но наше подсознание не согласно, оно сопротивляется, заставляя совершать поступки, которые кажутся отдельным категориям общества неприемлемыми, и находим в этом некоторое утешение, делаем прыжок в свою псевдосвободу. Человек не знает насыщения, если познал удовольствие от того, что совершает. Годы, опыт и давление социума смогут его научить притворяться, сдерживаться и играть роль «нормального», «одумавшегося», но на самом деле тьму внутри каждого искоренить ничем нельзя, как и пустоту, которая никогда не заполнится, если однажды образовалась в сердце.

Говорят, страдания делают людей лучше, заставляют взглянуть на мир иначе, «перерождаются» внутренне. Это тоже не совсем истинно. Все зависит от того, насколько глубоко затронули испытания его внутренние установки, насколько сильным был перелом.

Я видел слишком много живых примеров мужчин и женщин, которые не усвоили уроки, которыми награждала их жизнь, они не стали лучше, а, напротив, зачерствели и обозлились. Именно эта категория самая управляемая и удобная для меня. Я люблю грешников и люблю лицемеров, строящих из себя святош. Первые – честнее, и они сразу готовы играть по твоим правилам, потому как не пытаются прикрываться нравственностью, которая давно отсутствует в этом мире, и им достаточно выписать счет или стать для них предводителем, за спиной которого они почувствуют себя сильнее и увереннее. Вторые – лжецы. Разбивать их моральные устои куда приятнее, потому как их недолгое кривляние и наигранное возмущение заканчивается слепой одержимостью тем, кто разрушил их понятия и правила (достаточно хлипкие, на самом деле). В основе любого мировоззрения должна быть заложена несгибаемая уверенность, а не тот минимум, что нам вдолбили в головы, пока мы еще под стол пешком ходили. А если уверенности нет – то ты мой клиент. Добро пожаловать в Розариум. Я не использую какую-то свою совершенную идею. Нет, это проверенный веками механизм, заимствованный у других знаменитых манипуляторов.

Лиса не лучше и не хуже остальных, которые прошли непростой извилистый путь, где за каждым поворотом ждал не белый свет новых перемен, а жизненный урок, который она с треском проваливала. Раз за разом. Она грешница, которая точно знает, что ей никогда не закрасить и не обелить свои грехи. Но что мне в ней нравится – она не играет, не притворяется. Я сука – говорят ее глаза, когда она смотрит на меня, но я сука, которая выжила, несмотря ни на что.

И если бы она была другой, то мы бы с ней сегодня не встретились.

Когда пять лет назад Мак сообщила мне, что задание запущено, я искренне хотел остановить задуманное, слишком хорошо помнил, как она стояла на подоконнике с твердой уверенностью сделанного выбора в глазах. Я слишком хорошо помнил мертвые глаза Линди, когда ее голова безвольно запрокинулась на мое плечо в тот момент, когда я отвязал ее от стула и взял на руки. В них было смирение. Облегчение. Лин слишком устала жить. Я не успел помочь ей и не смог защитить. Я просто вычеркнул ее, точно так же, как поступала Лиса с Мией и людьми из своего прошлого.

Я не сказал Алисии всей правды. Миа умерла два года назад. Вернувшись к Руану, она сдалась, начала принимать наркотики, и, в конце концов, организм не выдержал. Миа никогда не просила меня забрать ее обратно, не просила о помощи, хотя, в последствии, мы неоднократно встречались в заведении Перье. Боюсь, что девушка так и не поняла, для чего была нужна мне. Присутствие подруги в Розариуме усыпило бдительность Лисы в момент, когда она еще была неуправляема и напугана сильнее, чем мне требовалось. Миа стала отвлекающим маневром, создавая вокруг Лисы мнимое поле безопасности и подпитывая умеренное чувство комфорта своим присутствием. Миа вряд ли поняла, что ей довелось сыграть немалую роль во влечении Лисы в Розариум. Но сама Миа мне была не нужна. Она казалась мне слишком слабой, чтобы стать цветком Розариума и слишком неинтересной, чтобы развлекать в спальне. Случайные жертвы случаются, если партию ведут сильные игроки.

Стоило мне увидеть и осознать, что из себя представляет Алисия Лестер, я сразу понял, что она та, кто необходим мне в главном и решающем раунде.

Почему? Что в ней было такого, чего я не заметил в других?

Возможно интуиция или неуловимые импульсы, вибрации, которые она излучала, заставляя всех вокруг смотреть на нее. С завистью, восхищением, похотью или раздражением, но смотреть и оборачиваться вслед. Лиса может быть и не осознает своего могущества, но в этой женщине заложен ген Афродиты, Дианы, Клеопатры. Безнравственная, сильная, решительная, но умеющая показаться невинной, хрупкой и слабой. Она совершенна в своем несовершенстве. Загадка, ребус, который пленит любого, заставит возжелать найти тот самый ключ от всех дверей, за которыми Лиса прячет свои сокровища. Я изучил ее достаточно, чтобы понять – все двери ведут в пустоту. Никаких сокровищ, на самом деле, нет. Но сам процесс поиска… Он того стоит.

Лиса казалась мне несгибаемой именно из-за тех качеств, которые я в ней рассмотрел, но не рассчитал ее силы, и это я вынудил ее встать на карниз с твердой решимостью вылететь на свободу, словно птичка из клетки уставшей плененной души.

Вы знаете, уверен, что знаете, сколько эгоистов играют со смертью, с целью привлечь к себе внимание или оправдать собственные ошибки, или устраивают представление с псевдосамоубийством просто от трусости, глупости или назло кому-то? Каждая из таких попыток всегда продумана до мелочей. Записка, таблетки или веревка, или даже лезвие по венам, но игроки со смертью никогда не сделают решающий шаг, не будучи уверенными, что их спасут. Цель для них – потрепать нервы себе и другим. Я не осуждаю и не оправдываю их. Просто признаю, что они есть.

Лиса не ждала спасения, ее решение светилось в глазах. Так выглядят люди, которые дошли до стены, через которую им не пробиться, и осознали, что дальнейший путь обречен, это и есть предел. Конец и начало. Так выглядят люди, чьи нити, удерживающие их в этом мире, вырваны с корнем. Так выглядят люди, которые поняли одну извечную истину. Там, где все кончается, там и начинается. Они не боятся сделать решающий шаг.

Я слишком сильно натянул.

Я не хотел этого. Игра зашла слишком далеко. Это перестало быть развлечением или заданием, или чем-то еще. Я позволил ей войти глубже, нарушить мои внутренние установки, сделать личным то, что должно было быть только работой. Однако наказание понесла только она. Я был несправедлив и излишне уверен в своем влиянии. Я заигрался. Впервые в жизни признаю свою ошибку. Моя игра была основана на ряде правил, которые удерживали всю постановку, не позволяя спектаклю сорваться в импровизацию.

Нет никакой тайны, специального механизма или секрета в том, что я делаю, прописывая сюжеты в разыгрываемом акте. Но каждому участнику Розариума хочется верить, что я творю волшебство. Им необходим смысл, они мистифицируют то, что не способны понять и проанализировать.

Они пришли ко мне обнаженные, не телом, но душой.

В их жизни не было ценностей, поддержки родных, близких, ни малейшего смысла и планов на будущее, они представляли собой чистый лист, на котором мне предстояло написать историю для каждого.

И я как создатель должен был изобразить на холсте, пронизанные смыслом, уверенностью, красотой, ощущением безопасности красочные картины. Я сыграл роль волшебника, чародея.

И они поверили мне, как жители страны Оз поверили шарлатану, прячущемуся за ширмой.

Но Лиса не оценила картину, которую я написал лично для нее. Она захотела вырваться прочь, стереть все краски, вернуть девственную чистоту замаранному холсту. Я едва не упустил ее. Всего несколько секунд отделяло ее от падения.

Я починил то, что сломал, но можно ли вернуть обратно в тело душу, которую продолжаешь удерживать за серебряные невидимые нити?

Когда пять лет назад мне не удалось остановить запущенное задание, то подумал: а какого черта? Кальмия может стать для меня тем самым тузом в рукаве, который однажды одним внезапным появлением изменит ход игры.

И я не знаю, кто из нас, в итоге, выиграет.

Обстоятельства изменились настолько, что теперь я не обладаю той самой уверенностью, которая ни разу не подвела меня и помогала двигаться вперед, выше и выше, но сейчас… Сейчас на кону поставлено слишком многое.

И возможно цена впервые для меня неподъемна.

Но Рэнделл Перриш никогда не сдается, не опускает руки, он принимает вызов и идет напролом, а если ему впервые в жизни суждено проиграть, он сделает это с достоинством и красиво.

* * *

Шум подъезжающего автомобиля внизу выдергивает меня из затянувшихся размышлений. Мысли… ничего не могу поделать – я получаю удовольствие от игры со своим собственным мозгом, не меньше, чем с умами других людей. Прищурившись, я пытаюсь узнать человека, выходящего из черного внедорожника. В последнее время я стал хуже видеть, и возможно это связано с привычкой спать с открытыми глазами и частыми головными болями, которые, кстати, могут быть следствием падения зрения. Я ненавижу врачей, если честно. Не могу даже объяснить почему. Замкнутые палаты и закрытые кабинеты – это не причина. Я могу выбрать клинику, где меня примут в тех условиях, в которых я не свалюсь в обморок, не начну задыхаться и блевать на пол, как это случилось в тюремной камере в день моего задержания. Возможно, нелюбовь к врачам вызвана внутренним противоречием, нежеланием отдавать контроль над моим телом кому-то еще. Врачи, они как пилоты самолета и машинисты поезда, о которых я так люблю рассуждать. Я не хочу становиться пассажиром, от которого ничего не зависит. Мне необходим контроль. Контроль над собственным страхом. Жизнь – это всегда риск, и чем меньше ты позволяешь управлять собой, тем больше риск и выше цена, но тем интереснее процесс.

Я слышу, как внизу хлопает дверь. Если дворецкий, которого я нанял не так давно, впустил гостя, значит, пожаловал один из участников Розариума. Через пару минут я слышу шаги за своей спиной, и узнаю их.

Итан Хемптон. Это не спонтанный визит. Не случайность. Пару лет назад Аконит вернулся в Розариум, отдав брата в частную престижную школу в Майами. Сейчас он жил на два города. Выходные проводил в Майами с братом, будни здесь.

Почему он вернулся, спросите вы?

Что самое страшное для любимого питомца?

Вы можете бить его палкой, травить голодом, оставлять на улице в трескучий мороз или под дождем, вы даже можете подарить его, но он все равно будет предан вам.

Так что же самое страшное для любимого питомца?

Когда его спускают с поводка и предлагают свободу.

Только ради упрямства Хемптон провел в своем новом доме с джакузи на берегу океана три года. Уверен, что каждый день его ломало от желания вернуться. Снова обрести цели и ощущение власти над другими людьми в момент выполнения задания. Необходимость служить в крови у всех, кого я собираю за круглым столом Розариума. Они все одиноки и потеряны без моей твердой руки.

– Я ждал тебя через час, Итан. Что побудило тебя приехать раньше? – спрашиваю я, пропуская приветствие.

– Скажи, что то, что на снимках рядом с Нейтоном Беллом во всех утренних газетах не Алисия Лестер.

Я медленно разворачиваюсь, надевая на себя свитер, ощущая тонкие цитрусовые нотки парфюма Кальмии.

– Надо чаще читать газеты, Итан, – отвечаю я будничным тоном, равнодушно скользнув взглядом по бледному лицу Хемптона. – Бэллы не любят, когда их имя фигурирует в СМИ, но, по-моему, это была не первая публикация, где кандидат на пост мэра позировал с женой.

– И ты хочешь сказать, что женой Нейтона Бэлла является Лиса – простое совпадение?

– А ты как думаешь? – спокойно спрашиваю я.

– Ты сказал, что отпустил ее, – резко отвечает мне Итан.

– Тебя я тоже отпустил, – сухо напомнил я, засовывая руки в карманы джинсов и опираясь спиной на ограждение. – Меня все время удивляет твое негодование, когда происходят события, на которые ты мог бы повлиять, но предпочел остаться в стороне.

– Что ты хочешь сказать? – скрипнув зубами, напряженно спросил Итан.

– Ты хотел свободы. Я тебе ее дал. Почему ты не нашел Алисию? Не попытался вернуть?

– После того, что ты сделал с нами?

– Вы сами это с собой сделали, не я, – бесстрастно уточняю я. – Не вини меня в вашей собственной слабости и глупости.

– Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно, – киваю я, пожимая плечами, рассеяно глядя перед собой. – Итан, Лиса сделала свой выбор, а ты свой. Вы решили пойти разными дорогами. Почему ты винишь в этом меня?

– Ты загнал нас в угол. Ты сделал все, чтобы она меня возненавидела.

– Ненависть – чувство, поддающееся трансформации, изменению. Им можно управлять. Ты даже не попытался. Сейчас слишком поздно, Итан. Твоя истерика несколько запоздала.

– Я не верю в случайные совпадения, – тряхнул головой Хемптон, глядя на меня с нескрываемой злостью. Это так знакомо и предсказуемо. Я скучал по нашему противостоянию. Старые времена возвращаются. Мне хочется потереть ладони в предвкушении последней партии, в которой слишком много ключевых игроков. – И ты сам меня этому научил. Твое спокойствие сейчас, когда идет предвыборная гонка, подтверждает мои опасения. У тебя есть план. Ты собираешься снова ее использовать, чтобы обеспечить победу Мартину? Кто он такой? Почему ты его так упорно продвигаешь?

– Мартин один из вас, – пожав плечами, будничным тоном сообщаю я. – Но у него есть репутация и положение в обществе, его родителями были потомки английской аристократии. Он не плебей, и его успешная карьера дает ему большие шансы на победу. Мартин много лет занимается благотворительностью, активно участвует в развитии города. Он самый молодой окружной прокурор, который, к тому же, не совершает грубых ошибок, свойственных другим его коллегам, не берет взяток и всегда принимает верные решения. Его знают и уважают жители Кливленда. Я перечислил достаточно причин?

– И чем ты зацепил его? – проницательно интересуется Итан.

– Даже у людей с кристальной репутацией есть скелет в шкафу. Мне просто повезло однажды оказаться в нужное время и в нужном месте. Я помог ему решить проблему. Все достаточно банально, Итан. Обычная схема.

– И ты уверен, что он не предаст тебя, не уберет, как ненужный элемент, когда получит власть?

– Ты, правда, считаешь, что меня можно убрать? – снисходительно спрашиваю я. – Если бы это было так, то Гарольд Бэлл давно бы избавился от меня.

– Я не могу поверить, что Лиса работает на тебя, – взъерошив волосы одной рукой, выдохнул Хемптон, доставая из кармана кожаной куртки пачку сигарет. – Не после того, что случилось. Это просто немыслимо.

– Ты сам ответил на свой вопрос, Итан. – Я натягиваю уголки губ в холодной улыбке. – Если не веришь, можешь спросить у нее сам. Вы совсем немного разминулись.

Сигарета вываливается из дрожащих пальцев Хемптона.

– Черт, Итан, да не смотри ты так на меня, – иронично ухмыляюсь я. – Раз уж обстоятельства сложились так удачно, я не мог не воспользоваться ими. Я просто спросил у Алисии, не обладает ли она кое-какой полезной для меня информацией, и она категорично и не очень тактично мне отказала.

– Ты… – тяжело дыша, начинает Итан. От ярости у него раздуваются ноздри и выступают вены на висках. Забавное зрелище… – Не знаю, как, но это ты подсунул Лису Нейтону. Я же не идиот, чтобы поверить, что они случайно встретились в кафе и сразу полюбили друг друга. Что из пятисот тысяч жителей Кливленда Лиса встретилась в этом гребаном кафе именно с ним.

Я не удержался от усмешки.

– Почему ты решил, что это было кафе? Лиса устроилась на работу в «Бэлл Энтерпрайз».

– И это произошло не без твоего участия? – кривая ухмылка вносит асимметрию в правильные черты лица Хемптона.

– Думаешь, моя протекция оставила бы для нее хоть один шанс на успех в собеседовании? – скептически интересуюсь я.

– Черт, не делай из меня идиота, – раздраженно бросает Итан. – Ты мог провернуть это чужими руками.

– Снова включил спасителя, Итан? – насмешливо спрашиваю я, вдернув бровь. – Давай, беги, спасай свою принцессу от серого волка. Но не забудь, что у нее есть муж и маленькая дочь. Не переусердствуй, Итан.

– Я сам решу, что мне делать, Рэнделл, – вспыльчиво отвечает Итан.

– Конечно, – я впиваюсь в него ироничным взглядом. – Ты всегда принимаешь решения сам.

– Ты можешь сколько угодно оттачивать свое красноречие, Рэн. Но знаешь, что в сложившейся ситуации разительно отличается от того, что произошло четыре года назад?

– Просвети меня. Безумно интересно послушать.

– Она больше не уличная девчонка, за которую некому постоять. За ее спиной стоят Бэллы. Они обладают доставочным влиянием, властью и ресурсами, чтобы отразить любую твою попытку манипуляции.

– А ты не думаешь, что львы, пустившие в свою клетку ягненка, почувствовав опасность, не защищать его будут, а растерзают? – сделав паузу, я выразительно смотрю на побледневшего Хемптона, не в глаза, а в область переносицы. – Ты все еще веришь, что сложившаяся ситуация сейчас благоприятнее той, что произошло четыре года назад, Итан?

Глава 4

Нейтон

Мне нравится возвращаться домой. Неважно, сколько времени на часах. Поздний вечер или без пяти минут утро, я всегда знаю, что меня ждут. Реджина не ложится спать без меня. Укладывает Эсми, потом садится на диван в гостиной и читает, или смотрит телевизор… и ждет меня. Каждый раз, паркуя машину, и глядя на горящие тусклым светом окна в гостиной, я испытываю чувство благодарности за тот случай, что свел нас вместе. Сразу после рождения Эсми, мы купили довольно скромный, но уютный домик в закрытом частном поселке на западном берегу реки Кайахога. Тихое престижное место с пропускным режимом. Реджина настаивала на том, чтобы выбрать особняк подальше от моих родителей, но нам удалось найти компромисс, точнее, я смог настоять на своем. Фамильные владения Бэллов располагаются вниз по реке, в пяти километрах от нас. С матерью и другими многочисленными родственниками и друзьями семьи Реджине удалось найти подобие взаимопонимания, но с отцом они невзлюбили друг друга с первого взгляда, хотя оба всегда старательно соблюдают светские приличия во время семейных сборищ. Надо заметить, что после рождения дочери Джина сильно изменилась и стала менее дружелюбной и общительной, полностью растворившись в заботе об Эсми. Ее безумно тяготят посещения светских приемов и официальных мероприятий, которые она избегает, если есть такая возможность. Реджину с самого начала напрягало, что нас постоянно окружают много людей, знакомых и случайных. Я не простой офисный клерк, с которым можно затеряться в толпе, и Джине приходится непросто, но она старается и всячески поддерживает меня. Уверен, мое решение баллотироваться не обрадовало ее, но она делает все возможное, чтобы морально меня поддержать. Не устраивает сцен, когда я задерживаюсь допоздна или прихожу на рассвете. Она видит, как непросто мне приходится со всей этой предвыборной суматохой, и относится к происходящему с пониманием.

– Я дома, – произношу громко, закрывая за собой входную дверь. Черт, Эсми спит, а я разорался. Осторожно разуваюсь, стараясь не шуметь, и прохожу в гостиную. Телевизор транслирует канал с круглосуточными новостями, бросая разноцветные блики на противоположную стену. Реджина сидит в кресле, поджав под себя ноги и смотрит в одну точку на потолке, запрокинув голову вверх. Я подхожу ближе, но Реджи не реагирует на звук моих шагов. Она выглядит безумно уставшей и подавленной.

– Малышка, ты в порядке? – спрашиваю я тихо. Кладу руку на ее плечо, и она вздрагивает от неожиданности, фокусирует на мне отсутствующий взгляд. Тревожное ощущение появляется в груди, когда я замечаю тени под красивыми глазами жены. – Тяжелый день?

– Это я должна задать тебе этот вопрос, – тихим, уставшим голосом произносит она, натянуто улыбаясь. Но это не та улыбка, к которой я привык, напряженно замечаю я. – Ты снова поздно.

– Да. Прости. Нужно немного потерпеть. После выборов станет легче.

– Я так не думаю, но ты принял решение. Мне остается только помогать тебе во всем и не ворчать по пустякам, – говорит она мягко, но как-то механически. Внутри зарождается тревожное ощущение, и я пристальнее всматриваюсь в красивые черты ее лица. У всех бывают моменты, когда не хочется улыбаться, даже через силу, и моя жена несомненно имеет право на плохое настроение. Однако так непривычно видеть ее такой тихой и подавленной.

– Не встречал женщину мудрее тебя, – с чувством произношу я, прикасаюсь ладонью к ее щеке. Реджина прикрывает глаза, и я мне кажется, она вот-вот расплачется. Сажусь на подлокотник кресла и обнимаю ее обеими руками.

– Неправда, Нейт. Твоя мать самая мудрая на свете женщина, – шепчет она, утыкаясь носом в мою грудь.

– Я передам ей твои слова, – перебирая ее волосы, с улыбкой говорю я.

– Она и сама это знает. Только мудрая женщина могла бы прожить тридцать лет в браке с твоим отцом, – иронично замечает Джина. В чем-то она, конечно, права. Гарольд непростой человек, но ему по статусу положено быть снисходительным, жестким и подозрительным.

– Это точно. Как вспомню, сколько нам пришлось воевать с ним, чтобы заставить его принять наш брак.

– Не обольщайся, Нейт. Гарольд так его и не принял. Я для него пустое место.

– Ты придумываешь, – сдержанно отвечаю я, качая головой. Мне не нравится, когда она заводит разговор о моем отце в таком тоне. Каким бы снобом он ей не казался, для меня Гарольд Бэлл предстает в совершенно другом образе. И он мой отец, в конце концов. Женщины не должны обсуждать подобные вопросы. Возможно, я тоже буду не самым добрым тестем для мужа своей дочери. Я не оправдываю его, вовсе нет, но и не отрицаю, что на его месте может быть вел бы себя точно так же.

– Нет, не преувеличиваю. Но мне абсолютно безразлично, что он думает обо мне, – бесстрастно отвечает Реджина. Она лукавит. Я знаю, что ее сильно уязвляет отношение Гарольда. Но это то, на что я не могу повлиять, как бы ни хотел. Я женат уже много лет, у меня замечательная дочь, а Гарольд до сих пор не может мне простить, что я выбрал девушку из «низов», как он выражается. Отец счел мою скоропалительную женитьбу у него за спиной верхом глупости, и даже рождение внучки его не смягчило. Первые два года мы с ним практически не общались. Только по работе и на семейных праздниках, где положено появляться всем без исключения. Для Реджины такие вылазки стоили огромных моральных сил и выдержки. Не только отец считал, что она мне не подходит. Но разве им решать, с кем мне жить? Кого любить?

Реджина делает меня счастливым каждый день. То, что она мой человек, я понял через неделю знакомства. Или даже сразу. Как в первую встречу, так и до сих пор она является для меня непознанным неразгаданным совершенством. В ней есть все те качества, которыми должна обладать настоящая женщина. Красивая. Умная, внимательная, нежная, отличная мать, страстная любовница, интересная собеседница, чуткая, утонченная, обладающая чувством стиля. Я могу перечислять до бесконечности ее достоинства, и надеюсь, что она не меньше положительных качеств находит во мне.

Я помню, как она была напугана в самом начале. Как боялась сближаться, но мне пришлось проявить настойчивость, и первый наш совместный поход в кино (признаться, я даже не помню, что это был за фильм), закончился горячей, безумной, страстной ночью в моей квартире. Я больше не позволил ей уйти. Только за вещами. Поехал вместе с ней, чтобы она не сбежала. Реджина не хотела быстро сдаваться, просила дать ей время, но я… не дал никакого времени. Она была мне нужна. Вся. В любое время дня и ночи.

Я помню, как впервые увидел ее голой. Это случилось не в первую ночь, которую мы провели при выключенном свете. А вечером следующего дня, когда моя гардеробная уже была заполнена ее вещами. Она пыталась закрываться, просила не снимать с нее все, но я настоял. То, чего стыдилась и стыдится моя жена до настоящего времени, до сих пор делает меня одержимым ее телом, стоит нам оказаться в одной постели. Я не хочу думать о том, что тот, кто делал ей татуировки, видел нежную кожу Реджины, прикасался к ней, причинял боль. Я выучил каждый красно-черный лепесток на теле жены, и я не позволяю ей прятаться в одежду, когда мы одни. Реджина невероятно прекрасна. Когда на приемах и вечеринках она стоит рядом со мной, облаченная в закрытые подобранные со вкусом стильные платья, я вижу сколько мужских взглядов жадно наблюдает за каждым ее движением. Я злорадно думаю о том, что они все долбанные неудачники, которым никогда не выпадет случая увидеть то, что вижу я, снимая с нее платье в нашей спальне. Долгое время мы были очень обсуждаемой парой в узких кругах. Стремительный роман, закончившийся свадьбой спустя пару месяцев после первой встречи – для кого-то мой выбор мог показаться легкомысленным, но я никогда не был так уверен в том, что делаю, как в момент, когда попросил Реджину выйти за меня. Это действительно было спонтанным решением. Она забеременела, а я обрадовался, заполучив возможность сделать ее своей навсегда.

– Ты голодный? – спрашивает Реджина, вернув меня из мира размышлений и приятных воспоминаний.

– Я валюсь с ног, сплю одним глазом, – отвечаю я. – Но есть не хочу. Нет сил.

– Я могу подогреть…

– Нет. Пойдем спать. Мне вставать через три часа.

– Тебе нужен выходной, – мягко произносит Реджина. Мы встаем и, держась за руки, направляемся в спальню. Она раздевает меня, и мы вместе принимаем душ. Я позволяю ей делать со мной все, что она пожелает. Хотя уверен, что Реджина делает именно то, что желаю я. Мы думаем друг о друге. Идеальный брак работает именно так. Когда желания любимого человека для тебя важнее своих собственных. Реджи намыливает мое тело мягкой мочалкой, ласкает меня пальцами и губами.

– Это вовсе не обязательно, – бормочу я, когда она опускается на колени, чтобы сделать фантастический минет. Другой у нее просто не получается. Всегда фантастический. – Ох, крошка, – стону я, зажимая рот кулаком и откидываясь спиной на влажную стену душевой кабинки, второй рукой зарываюсь в темные мокрые локоны Реджины, направляя ее в необходимом ритме, но она и так знает, как я люблю.

И когда на мужских вечеринках друзья жалуются мне на своих холодных жен с вечными отговорками, то я в очередной раз убеждаюсь насколько мне повезло с Реджиной.

– У тебя волшебный губы, – благодарно шепчу я, когда она снова выпрямляется в полный рост, вытирая рот. Меня немного потрясывает после оргазма, и все, чего я хочу теперь – это доползти до постели и вырубиться. – Но я больше сегодня ни на что не годен. Завтра моя очередь, малышка, – обещаю я.

– Все в порядке, Нейт. Тебе нужно отдохнуть, – мягко говорит она, выключая душ и вытирая мое тело полотенцем.

– Ты меня балуешь. И Эсми ты тоже балуешь, – с улыбкой бормочу я уставшим, но удовлетворенным голосом.

– Я просто очень вас люблю, – она обнимает меня и кладет голову на мое плечо. – Никогда не забывай об этом, Нейт. Ты и Эсми – все, что у меня есть. Я ради вас живу.

– Эй, что-то случилось? – интонация ее голоса заставляет меня напрячься. Я мягко поддеваю ее лицо за подбородок, глядя в бездонные синие глаза жены.

– Нет, – качает она головой. – Я просто очень сильно скучаю по тебе.

– Я тоже, милая.

Мы ложимся спать, и я прижимаю ее к себе, пытаясь отогнать от себя тяжелые мысли. Реджина редко позволяет мне увидеть себя грустной. Невольной. Жалующейся. Но если такие моменты случаются, значит, причина значительна. А то, что Реджи не хочет говорить мне, что ее расстроило, тревожит меня еще сильнее. Мне стоит быть внимательнее по отношении к Джине. Возможно, она действительно чувствует себя одинокой и брошенной.

Реджина

Боже, как я боюсь публичных светских встреч, от участия в которых не могу отказаться. Сегодня как раз такой случай. Семья Нейтона собрала огромный прием на несколько сотен персон в самом шикарном ресторане Кливленда, чтобы заручиться поддержкой имеющих вес в обществе влиятельных семей.

Время выборов неумолимо приближается, и я чувствую, что капкан вокруг меня сжимается все плотнее. Я уже ощущаю острые зубы, впивающиеся в мою плоть, и ничего не могу сделать, чтобы остановить неизбежное. Я сижу рядом с мужем за столом в центре зала, ощущая себя наряженным манекеном с приклеенной улыбкой. Я бы с большим удовольствием осталась дома с Эсми и Анной, и провела бы время с пользой, а не сидела бы, как заведенная кукла, не всматривалась бы в лица окружающих меня людей, гадая, нет ли среди них шпионов Перриша, или Роббинса, или кого-то, кто знал меня раньше, как Алисию Лестер. Мне хочется верить в предположение Рэнделла о том, что никто, кроме него, не осмелится сказать Нейтону Бэллу, что когда-то покупал его жену в заведении Руана Перье, мерзкого ублюдка, который до сих пор безнаказанно ходит по земле, и никакой бумеранг не настигает его, чтобы покарать за все, что эта мразь сделала с такими, как я. А еще уже несколько дней я неустанно думаю о Миа. Да, это вверх цинизма, снова вспомнить о ней, когда мне самой хвост прижали. Перриш слишком хорошо меня изучил. Он предельно ясно дал понять, что читает меня, как отрытую книгу до сих пор. Каждое его слово било меня без ножа, срывая кожу, шрамы на которой зарубцевались спустя годы жизни за надежной спиной Нейтона. Я смотрю на своего мужа, пытаясь удержать на губах натянутую улыбку, и задаюсь вопросом, что будет, если я расскажу ему правду? Если попрошу его защитить меня? Достойна ли Алисия Лестер спасения и прощения? А Реджина? Реджина не сделала ничего плохого. Она была образцовой женой и матерью. Будет ли этого достаточно, чтобы Нейт закрыл глаза на то, кем я была в прошлом?

Я никогда об этом не узнаю. Сделаю все, чтобы Нейт не узнал. Я не переживу его разочарования, его презрения. Мужчины не прощают женщинам того, что я натворила, какими бы ни были причины. Я шлюха, убийца и предательница. И лгунья.

Меня внезапно охватывает ужас, липкий страх покрывает спину мурашками. Боже, я могу разрушить его жизнь своим долбаным прошлым. Почему я не подумала об этом до того, как легла с ним в постель и забеременела?

Конечно, я не знала, что его понесет в политику, считая его амбиции пустыми мечтами, которым не сужено сбыться. Но истинная причина заключается в другом. Я конченая эгоистка. Я снова думала только о себе. Чертов инстинкт выживания заставил меня вцепиться в сильного самца, но теперь я рискую не только его честным именем, карьерой, репутацией его семьи и своим браком. У нас есть дочь. Эсми может оказаться под ударом. Я все смогу пережить, только не потерю дочери. Я не сомневаюсь, что если Нейт разлюбит меня, то и Эсми я потеряю тоже. Даже думать боюсь, что со мной сделает Гарольд Бэлл, если хотя бы маленькая тень упадет на доброе имя Нейтона из-за меня. Они выкинут меня из своей жизни, как мусор, найдут Нейтону достойную жену и мать для моей дочери.

От этих мыслей я задыхаюсь, чувствуя, как паника захватывает в плен мои мысли и эмоции. Резким движением хватаю бокал с шампанским и залпом осушаю его, замечая удивленный взгляд мужа. Он мягко накрывает мою руку своей и, наклоняясь к уху, нежно шепчет:

– Все хорошо, милая. Расслабься. Мы скоро уйдем. Потерпи ради меня еще час, – просит он, глядя мне в глаза своим ласковым взглядом.

– Я в порядке, – фальшиво улыбаюсь я, презирая свою трусость, слабость и неумение контролировать эмоции.

Я же не была такой размазней. Появление Перриша снова вселило в меня страх и неуверенность. Я чувствую себя голой сейчас, несмотря на полностью закрывающее мое тело кремовое шелковое платье. Ни миллиметра обнаженной кожи. Нейтон не настаивает. Он обожает мои татуировки по непонятной мне причине. Ему нравится смотреть на мое тело без одежды. Возможно, он просто наелся в свое время рафинированными лощеными красавицами с идеальной ухоженной кожей, которые бы пришли в ужас, увидев мое разукрашенное тело. Я знаю, в Нейтоне силен дух противоречия и соперничества с постоянным доминирующим мнением отца, который пытается убедить сына жить по его правилам. Иногда мне кажется, что Нейтон выбрал меня именно по этой причине. Это был вызов Гарольду Бэллу. Он хотел показать, что может и будет принимать самостоятельные решения. Нейт любит меня, в этом я не сомневаюсь. Но первоначально его зацепила во мне не моя улыбка или красивые глаза. Он увидел, что я другая, почувствовал на подсознательном уровне. А уже потом влюбился. Многие завидуют мне. Даже сейчас я вижу откровенно-завистливые взгляды женщин на себе. Сара, подружка Нейтона, которую он бросил еще до встречи со мной, тоже здесь. Я никогда не общалась с ней неофициально, но и с ее стороны я ощущаю неприятие, зависть, раздражение. Она замужем, но не выглядит счастливой. Уверена, ее супруг и наполовину не так хорош. Нейтон говорил мне, что решение расстаться было принято обоюдно. Но я уверена, что это Сара заставила его так думать. Ни одна женщина не откажется от мужчины, вроде Нейтона Бэлла. Честный, красивый, благородный, заботливый, нежный, страстный. Лучший друг, любовник и отец. Сара смотрит на меня и думает, что во мне есть такого, чего не увидел Нейтон в ней. Я вижу все по ее взгляду, обращенному то в мою сторону, то в сторону моего мужа. Даже не по взгляду, а по ее позе, жестам, когда она разговаривает с Нейтоном или со мной. По интонации голоса и наклоне головы. По тому, как сжимает пальцы вокруг ремешка своей сумочки, пытаясь выдать вежливое приветствие, и как, нервно стуча каблучками, возвращается за свой столик в сопровождении невзрачного супруга, у которого, я уверена, отличная родословная и немало миллионов на счетах. Это то, что имеет вес в окружении семейки Бэллов. Связи, имя, деньги, власть. Несильно отличается от того, что я заучила в Розариуме. Правило трех китов. Информация. Секрет. Власть. Рэнделл никогда не говорил о деньгах, создавая обманчивое ощущение, что они не имеют для него никакого значения. Это ложь. Заведомая ложь. Перриш один из самых богатых людей города. У него достаточно власти и связей, чтобы составить конкуренцию Бэллам, но у него нет одного – имени. Я помню, что изначально Перриш пытался убедить меня, что его целью является не Галлахер, на которого я тогда работала, а «Бэлл Энтерпрайз». Теперь я понимаю, какой была дурой, когда поверила в подобную чушь. Возможно, Перриш даже богаче Бэллов. Но они с легкостью перекусят ему хребет, если он будет сильно мешаться под ногами. То же самое они сделают со мной, заподозрив в том, что я могу быть как-то с ним связана.

Я закрываю глаза, пытаясь справиться с адской головной болью от нервного напряжения, пронизывающее все мои мышцы. Утром я была в клинике. Сдала генетической материл Нейтона и Эсмеральды. Черт… я знаю, что это глупо. Я уверена, что Перриш специально сеет смуту, обманывая меня. Эсми не может быть дочерью Мартина. Я бы поняла, почувствовала. Эсмеральда похожа на Нейтона, или даже на Гарольда. Темные волосы, фамильные черты лица. Мои только глаза. Большие и кристально-голубые. Плевать, что у Мартина тоже голубые глаза. Это ничего не значит. У меня синие. Она моя и Нейтона. Мать Нейтона частенько любит говорить, что Эсми унаследовала скулы и нос Бэллов. Я не знаю, какого черта пошла в клинику, чтобы сделать тест. Я три дня убеждала себя, что не поддамся на провокацию сумасшедшего, и все-таки нервы не выдержали. Мне необходимо иметь документальное подтверждение, чтобы щелкнуть Перриша по носу, чтобы иметь аргументы для защиты. Я не дам ему испортить мне жизнь, разрушить карьеру мужа, как и мой брак.

– Спасибо, – благодарю я, когда официант ставит передо мной еще один бокал шампанского. Нейтон укоризненно смотрит на меня, заметив, что я снова почти полностью осушила его содержимое.

– Тебе не нужно благодарить официантов. Это их работа. И не пей так много. У тебя краснеют щеки, – шепчет он, и теплое дыхание мужа шевелит волоски за моим ухом. Нервное перенапряжение делает меня сверхчувствительной, возбужденной, совершенно не к месту.

– Они краснеют не от шампанского, Нейт. Давай уйдем, – чувственным голосом говорю я, кладя руку на его колено под столом. – Я хочу тебя. Поехали в гостиницу, займемся чем-то очень развратным.

– Реджи, на нас все смотрят. Не нужно обсуждать это сейчас, – холодно отрезает Нейт, уверенно убирая мою ладонь. Я отчаянно закусываю губу, опуская глаза. – Малыш, через час, – через пару минут обещает Нейтон. – Я тоже хочу. Ты сама это знаешь. Не злись.

И я не злюсь. Я не могу, не умею на него злиться. Только на себя. Я во всем виновата. Вечером мне на е-мейл придет ответ из клиники. Не могу не думать об этом. Мне необходимо отвлечься, чтобы время бежало быстрее, необходимо чувствовать себя в руках своего мужа, ощущать его любовь, тепло, защиту. Неужели он не чувствует, не понимает, что я, я сейчас нуждаюсь в нем больше, чем все эти люди. Они все равно его выберут. Я смотрела проценты прогнозов. У него сорок, у остальных не больше десяти на каждого. У Мартина двадцать пять. Неплохо, но победить ему поможет только чудо, или Рэнделл Перриш, если… Нет. Я думать даже не могу об этом.

Нейтон

Она дрожит. Дрожит, но держит спину, улыбается каждому, кто подходит к нам, чтобы поприветствовать и перекинуться парой фраз, заверить меня в том, что я единственный достойный кандидат на пост мэра Кливленда. Словно я сам этого не понимаю. Жители города прекрасно знают, что моя семья держит все социально-важные предприятия и социальные объекты города. Ни у одного другого нет столько влияния и возможностей, личной заинтересованности и прочих инструментов, чтобы сделать жизнь города лучше.

Я не сомневаюсь в успехе задуманного мероприятия. Моя жизнь уже расписана на годы вперед, как и заготовленный ассистентами рабочий график. Я абсолютно уверен, что способен решить любую задачу.

Но меня тревожит состояние моей жены.

Ее что-то гложет, но она не говорит мне, что именно. Ее ночные кошмары стали повторяться чаще. Мне стоит больше времени уделять Реджине и Эсми. Это мой долг, как отца и мужа. Она не жалуется, но я ощущаю, что ей сейчас сложно. Иногда мне не хватает ее откровенности. Реджи всегда держит все в себе. Ни на что не жалуется, ни о чем не просит. И сейчас она изменила своим правилам и попросила меня увезти ее отсюда.

Я смотрю на ее профиль и думаю о том, что она самая красивая женщина в этом зале. И она совершенно не изменилась с нашей первой встречи. И мне кажется, что я знаю о ней не больше, чем пять лет назад, когда она вошла в мой кабинет. Внезапно в памяти всплывает разговор с отцом, который состоялся в тот день, когда я объявил, что женился на девушке, которая ждет от меня ребенка. Женился тайно, за его спиной, чтобы он не успел придумать план, как помешать мне принять верное решение.

– Что ты знаешь о своей жене? Кроме того, что она сирота, выращенная тетей, которой, по стечению обстоятельств, тоже уже нет в живых. Это же так удобно, Нейт! Нет ни одного человека, который может рассказать тебе о ней хоть что-то.

– Я знаю достаточно. Я люблю ее, отец. Не пытайся вмешиваться в наши отношения. Слишком поздно.

– Никогда не бывает поздно исправить ошибку. И любовь слепа. Это пройдет, и ты поймешь, что я был прав.

– У меня своя точка зрения.

– Хорошо. У нее есть друзья? Подруги?

– Какое это имеет значение?

– Огромное. Девушка без прошлого, без истории, без друзей. Ты уверен в том, что знаешь ее достаточно, чтобы ввести в семью?

– Я уверен, отец. Я счастлив, что у нее нет толпы бестолковых подружек и бывших приятелей.

Сейчас, спустя годы совместной жизни, я по-прежнему уверен, а у нее все так же нет подруг. Реджина живет мной и дочерью. Меня более, чем устраивает такой расклад, но сейчас я вижу в ее глазах плохо скрываемый страх, и меня начинает тревожить то, чего может бояться моя жена. Публичности избегают те, кому есть, что скрывать. Почему-то раньше я никогда об этом не задумывался.

К нашему столику направляется красивая яркая шатенка в стильном черном плате с белым орнаментом по бокам, в сопровождении высокого, брутального блондина в строгом костюме. Судя по табличке на груди молодой женщины – очередная журналистка. Ментально ощущаю, как Реджина напрягается еще сильнее по мере их приближения. Папарацци ее раздражают еще сильнее, чем меня.

– Добрый день, мистер Бэлл. Меня зовут Стефания Гилмор, – приятным голосом произносит шатенка, поправляя волосы. Где-то на ней наверняка есть наушник. Она фальшиво улыбается, и я понимаю, что передо мной представитель не самой дорогой и популярной газеты. Актерские способности на нуле. – Я репортер «Огайо Пресс». Не могли бы вы ответить на пару вопросов.

Я вежливо улыбаюсь.

– Добрый вечер, Стефания. Сейчас не самый удобный момент, – указываю взглядом на соседний столик. – Там мой секретарь Анна Коллинз по связям со СМИ. Вы можете записаться на удобное для вас время. Анна с радостью поможет вам и вашему спутнику.

– Меня зовут Итан Хемптон, сэр, – представляется блондин. Понятия не имею с чего он взял, что мне это интересно, но по инерции пожимаю протянутую руку. – Мне очень приятно лично познакомиться с будущим мэром Кливленда.

– Вы забегаете вперед, мистер Хемптон, – бесстрастно произношу я. Парень выглядит более профессиональным, чем его коллега, но я ненавижу лесть. В любых ее проявлениях. – Но спасибо за вашу уверенность.

– Все собравшиеся здесь разделяют ее, мистер Бэлл, – широко улыбается блондин, переводя взгляд на мою жену. – Можно сделать комплимент вашей супруге?

Уверен, что Реджине это не понравится, и когда я смотрю на нее, то вижу, что она едва сдерживается, чтобы не сбежать отсюда. Черт, я не думал, что к нам пристанут журналисты. Но ей нужно постепенно привыкать. Никогда не спрятаться от публичности, если я выиграю выборы. А я, как и этот смазливый блондин Хемптон, уверен, что выиграю.

– Конечно, – пожимаю плечами. Натянутая улыбка застывает на бледном лице Реджины, когда она смотрит на этого пижона, который несомненно пользуется успехом у женщин.

– Не думаю, что я нуждаюсь в комплиментах, – холодно отвечает она. Парень невозмутимо кивает.

– Слово леди для меня закон, – произносит он. – Прошу прощения.

И, взяв под руку Стефанию, уводит спутницу к столику Анны Коллинз. Секретарь поднимает на меня взгляд, когда журналисты присаживаются за стол, и я едва заметно качаю головой.

– Что еще за Огайо Пресс? Ты когда-нибудь видела такую газету? – ухмыляюсь я. – А он наглец, этот Итан Хемптон. Но не стоит грубить папарацци, милая. Это их работа.

– Я понимаю, – сквозь зубы произносит Реджина. – Он мне не понравился. И все.

– Ничего страшного, – я накрываю ее пальцы своей ладонью и чувствую, какие они ледяные. Удивленно смотрю в непроницаемые глаза, в которых невозможно что-либо прочитать. – Ты выглядишь очень уставшей и бледной. Прости, но мне еще нужно немного времени.

– Конечно, я понимаю, – кивает она. – Я могу выйти на балкон. Мне нужно на воздух.

– Да, конечно, – соглашаюсь я с облегчением. – Как я сам не догадался предложить тебе это? Тут где-то должна быть моя кузина Мишель. Вы, вроде, ладили. Можете поболтать немного. И ты расслабишься, если отвлечешься.

– Спасибо, за заботу. Отличная идея, – уголки ее губ расплываются в улыбке, и, наклоняясь, она целует меня в щеку. Потом медленно встает и грациозной походкой уверенной в себе женщины, идет через зал.

Я не могу оторвать от нее взгляда, пока она не скрывается из поля моего зрения. Мне чертовски, сказочно повезло. Моя жена божественно прекрасна и порочно сексуальна, но при этом держится с достоинством английской королевы. И с тех пор, как мы вместе, я могу с уверенностью сказать, что мой взгляд ни разу не останавливался на другой больше, чем это было необходимо.

Итан

Было невыносимо смотреть на нее, и не перейти грань дозволенного, не выдать себя слишком настойчивым разглядыванием. И это было самое сложное испытание за последний год. Она изменилась. Бл*дь, я едва узнал ее. Но, конечно, синие бездонные глаза сложно спутать с какими-то другими. Я помнил ее отчаявшейся девушкой, соблазнительной, как грех, горячей как пески Сахары, и запутавшейся, как я сам. Вся наша горькая история пролетела перед моими глазами за то время, что я из-за спин других людей наблюдал за ней.

Моя девочка выросла.

Невозможно передать словами, насколько сильное впечатление произвели на меня произошедшие в ней изменения, коснувшиеся не только внешности. Благодаря своему опыту работы в Розариуме, я вижу гораздо глубже, чем другие. В ней появилась уверенность, внутренний стрежень и в неуловимая мягкость, которой раньше не было. Возможно, причиной преображения стало материнство, а не миллионы ее мужа. У меня в голове вертятся сотни вопросов. И первый не тот, который я должен задать, но волнует меня больше других. Любит ли она его? Этого своего Нейтона Бэлла. Хотя, судя по тому, как они прикасаются друг к другу, как расположены их тела, между ними несомненно имеется крепкая эмоциональная связь. Я не умею распознавать любовь, но мне кажется, что это что-то очень близкое. Мне бы хотелось быть до конца искренним и справедливым, и пожелать ей счастья, поверить в случайное совпадение, что Лиса стала супругой сына человека, которого Перриш всю жизнь ненавидит. И сделала это по собственной воле. Но это невозможно. Я знаю, уверен, что на самом деле все иначе. Перриш никогда бы не отпустил, не позволил своей Кальмии выйти замуж за своего врага не ради его собственных интересов. Вопрос в том, что знает сама Лиса. Догадывается ли она, что происходит на самом деле, что она по-прежнему в игре Перриша.

Я поэтому здесь. Мне нужно выяснить, как много ей известно. И я использовал это мероприятие, чтобы добраться до нее лично. Перриш несомненно узнает. Я уже видел среди участников конференции марионеток Розариума, но мне совершенно безразлична реакция Рэнделла. Я вернулся не ради него. Точнее, у меня свои мотивы поступать так, как я поступаю. Мой выбор и моя воля. Чтобы проникнуть на закрытое мероприятие, пришлось использовать Стефанию, с которой я уже работал раньше над поглощением «Стейн Банкинг», в настоящее время являющейся одной из ветвей «Перриш Трейд». Я здесь сам по себе, а не по указке Рэнделла.

Я хочу выяснить правду. Другого способа приблизиться к миссис Бэлл у меня могло не появиться еще долго. Я навел справки – она старательно избегает публичных мест, никогда не дает интервью, сопровождает мужа на светских мероприятиях в исключительных случаях. Реджина Бэлл занимается исключительно воспитанием дочери и играет роль идеальной жены. Но я прекрасно понимаю, почему Лиса так бегает от репортеров и камер папарацци. И мне необходимо объяснение, как она сама, по своей воле смогла связать свою жизнь с человеком, влиятельным и публичным, играющим в жизни города не последнюю роль. Она не могла не понимать, что рано или поздно за ней придут. Что это? Глупость или любовь? Или она выбрала того, кто заведомо сильнее Перриша. Инстинкт самосохранения? Вероятнее всего.

Когда я подошел, то Лиса с трудом сдерживала свои эмоции. Конечно, Перриш многому ее научил, но я ощущал, как она боится, как проигрывает липкому ужасу, который охватывает ее с головы до ног. Раньше она не испытывала страх, когда смотрела на меня, а сейчас он читался в каждом движении ее тела. Самым ужасным воспоминанием для меня является тот момент, когда я нашел ее в ванной. Я был ослеплен яростью, убит. Возможно, я совершил ошибку, не оставшись тогда, не вернувшись утром. Во мне взыграло уязвленное самолюбие, гордость, ревность. Я почему-то был уверен, что она сильнее, что она справится со всеми испытаниями Перриша, что она устоит. Но чуда не случилось. Только беда в том, что я любил ее не потому что она особенная для меня, а просто любил. И это чувство никуда не делось. Оно живет, бьется, мучает меня. Мне бы хотелось сказать ей правду, всю правду, но я не могу. Сделаю только хуже. Однажды она сама узнает.

А ее муж просто еще один высокомерный самодовольный индюк. После общения с ним, у меня даже настроение подскочило с нулевой отметки до почти максимальной. Моя Лиса никогда бы не влюбилась в чванливого сноба. Черт, мы с ней с детства презирали таких, как он. Хозяин мира. Этот парень не знает, что такое голод, он не видел, как умирают близкие люди. Как район, в котором ты живешь, постепенно превращается в место, где криминал и наркодиллеры решают кому жить, а кому умирать. Он понятия не имеет как пахнет нищета и отчаяние, не чувствовал смрад улиц с гниющими переполненными свалками, не воровал, чтобы выжить, чтобы накормить брата и пьяную, отчаявшуюся мать.

Нет, этот парень никогда не сможет полюбить Лису. Но не потому что он чем-то лучше. Просто он никогда ее не поймет. Они разные. Такие как он, виноваты в том, что такие как мы каждый день боремся за свое существование. Пока они жируют в своих дворцах, мы умираем от голода на улицах. А сейчас он видит в ней идеальную картинку. Ту Лису, которую она придумала для него. Но невозможно всю жизнь играть роль, даже если знаешь ее наизусть. Однажды она оступится, ошибется. И Нейтон Бэлл не похож на того, кто поможет ей подняться. Я знаю такой типаж людей. Насмотрелся вдоволь.

Разумеется, она не ожидала меня тут увидеть. Я заметил выражение шока в ее глазах в тот момент, когда я еще только приближался к столику, где она сидела с мужем, уверенным в своей неотразимости. Но кто он без своего папочки? И купленного образования? Ноль. Пустышка. Нельзя их сравнивать с Рэнделлом, но последний хотя бы всего добился сам, не имея никакого образования и связей. И неважно, какие способы он использовал. Главное результат. Да, я не согласен с политикой Перриша, но только в той области, которая затрагивает меня и Лису.

Он предал меня. Я готов был умереть за него. А он забрал женщину, которую я любил.

Лиса вежливо послала меня с моими попытками светского флирта. Но я сделал то, что планировал. Она меня увидела. Теперь остается только выждать удобный момент, чтобы перекинуться парой фраз. Понятно, тут поговорить на глазах сотни человек не получится, но мы найдем другой способ.

Я заметил, как она встала из-за стола и, оставив мужа, отправилась на балкон. Сомнительно, что там Лиса окажется в одиночестве, но повторюсь, сюда я пришел не для долгих разговоров. Я беру бокал шампанского с подноса, проходящего мимо официанта и направлюсь в сторону балкона небрежной походкой, обмениваясь вежливыми улыбками с людьми, которых впервые вижу. Да, я вылез из полного дерьма, но здесь на этом балу чванливых дармоедов я выгляжу вполне уверенно и не выделяюсь из толпы. Перриш научил нас не сомневаться в себе, и, черт возьми, его методы работают безукоризненно.

Как я и думал, на просторном балконе толпится не меньше десяти человек. Облокотившись на перила, Лиса смотрит вниз с высоты второго этажа, и я вижу только ее напряженный профиль. Она облачена в закрытое платье, которое скрывает ее потрясающее тело. Лиса невероятно красива. Чувственность, которую она излучает, невозможно не заметить. Неудивительно, что Бэлл повелся. Я делаю несколько шагов по направлению к Лисе. Встаю рядом. И она вздрагивает, поворачивая голову. Наши взгляды встречаются на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы я увидел, она поняла, чего я хочу, зачем я здесь. И готова к разговору. Я кладу праву руку на перила, ладонью вниз. Потом резко убираю, и на то же место Лиса кладет свою. Я делаю глоток шампанского, глядя перед собой, на мерцающий огнями город. Мы в центре, вдалеке от гетто и трущоб. Здесь так легко притворяться, что мир именно такой, каким его видят собравшиеся, глядя с этого балкона.

– Отличный вечер, – произношу я. Лиса убирает руку вниз, сжимая в кулаке визитку с адресом, где я буду ждать ее через час.

– Да, вы правы, – вежливо отвечает она. И не глядя на меня, проходит мимо, выходит в зал и возвращается к мужу.

Глава 5

«Нет никакой грани, что делает нас чем-то большим, чем сумма частей. Нет перелома, на котором мы становимся живыми. Мы живем сюжетами, столь узкими и замкнутыми, как у машин, редко сомневаясь в своем выборе, по большей части подчиняясь тем, кто говорит, что дальше».

т/с «Мир Дикого Запада»

Итан

Место для встречи я выбирал с особой тщательностью. Ничем не примечательный трехзвездочный отель, недалеко от центра, где супругу потенциального мэра вряд ли узнают в лицо. Лиса не так часто появляется в газетах, чтобы стать медийной персоной. И все-таки я волновался, не за себя, за нее. Я приехал на полчаса раньше и нервно мерял ногами номер, постоянно посматривая на часы. Уверенности в том, что Лиса приедет у меня не было, но я надеялся, что она тоже почувствовала грозящую ей опасность. Если Перриш не солгал, и она приезжала в дом на побережье, где проходят собрания Розариума, то есть большая доля вероятности, что Лиса прислушается к голосу разума. Время стояло на месте. Я пытался продумать, как убедить ее быть предельно острожной и не вестись на манипуляции Рэнделла. Что бы он ни сказал Лисе во время их встречи, ей не стоит верить ни единому его слову, не вестись на провокации, и, тем более, не нужно выполнять никаких его поручений, чем бы он ей не пригрозил. Любые угрозы Перриша – чистой воды блеф, нацеленный на то, чтобы выбить у нее почву из-под ног и заставить сомневаться.

Время тянулось бесконечно-медленно. Лиса опаздывала уже на двадцать минут, и я всерьез начал переживать, что она не придет.

Когда дверь номера открылась, я затаил дыхание, выждал паузу, заставив себя собраться и выглядеть максимально уверенным в себе, и повернулся, чтобы увидеть ее. Лиса, все-таки, подстраховалась. В больших темных очках, с убранными в высокий хвост волосами и в черном пальто, она смахивала на агента из шпионского кино. Однако я уверен, что в таком образе мало кто узнал бы в ней супругу Нейтона Бэлла.

– Здравствуй, Лиса, – произношу я, пытаясь придать голосу нейтральную интонацию, не сводя с нее напряженного взгляда, отмечая каждую мелочь, каждую деталь ее образа. Я не видел ее пять лет. Но все это время она жила в моей памяти и причиняла боль, потому что я никак не мог заставить себя забыть о ней. Мое персональное наваждение. Алисия молча вошла, сняла очки и, окинув меня пристальным взглядом, прошла мимо и встала возле окна, сжимая в руках ремешок сумочки. Я пытался разглядеть что-то обнадеживающее, теплое в глубине ее глаз, но натолкнулся на холодное пренебрежение. Возможно, я заслужил подобное отношение, и объяснять что-либо сейчас уже бессмысленно. Наше время безвозвратно утеряно.

– У тебя пять минут, – ледяным тоном говорит она, стоя ко мне спиной. Странно, но она приняла именно ту позу, которую обычно занимает Перриш во время собраний в Розариуме. Не хватает только круглого стола с одетыми в одинаковые костюмы разных оттенков марионеток. Ну и само окно не во всю стену.

– Спасибо, что пришла, – благодарю я, хотя понимаю, что лучше не пытаться задобрить ее любезностями. Я чувствую, что она на взводе. Понимаю, как Лиса нервничает. Ей есть чего бояться и есть что терять. С нашей последней встречи ситуация изменилась кардинально. У нее семья, ребенок, и, я уверен, что она готова драться до конца. Но понимает ли это Перриш? Он умелый манипулятор, но под его воздействие попадают только отчаявшиеся одиночки. Лиса больше не относится к этой категории. Загнанная в угол женщина способна на многое.

– Не трать свое время впустую, Итан, – холодно отрезает Лиса. – Мне пришлось солгать мужу, а я не люблю это делать. Говори, что хотел, и я уйду.

– Я хочу помочь, Лиса.

Ее плечи напрягаются, но она не оборачивается, держа прямо свою спину. Идеальная уверенная осанка создает обманчивое впечатление несокрушимости и силы. Алисия Лестер никогда и не была слабачкой, но у нее были свои уязвимые места.

– Я, кажется, когда-то уже слышала эту фразу, Аконит, – в интонации голоса я слышу обвиняющие нотки. Ей есть за что меня презирать, но я не прощения вымаливать пришел и не оправдываться.

– Мы не на задании. Не нужно меня так называть, – глухим голосом отвечаю я.

– Откуда я могу знать, что это не так?

– Об этом я и хочу спросить, Лиса. Ты на задании? – задаю прямой вопрос и надеюсь, что смогу понять по ее ответу говорит ли она правду.

– Смешной ты человек, Итан Хемптон. Явился на прием, заманил меня сюда, чтобы задавать глупые вопросы? Я порвала в Розариумом очень давно. Какого черта вам от меня надо? Я видела сегодня Дафни в зале. Я – новый объект? Ты снова получил мое фото в конверте. Ах, прости, я же была личной просьбой Перриша.

– Я не о прошлом говорить пришел. Давай оставим личные проблемы, – осторожно прошу я.

– У нас с тобой нет проблем, Итан, – обрывает меня Алисия, не меня позы. – Но видимо они есть у тебя, раз мы разговариваем.

– Перриш не знает, что я здесь.

– И я прямо так сходу и поверила, – иронично ухмыляется Лиса. – Какое совпадение. Сначала появляется он, вызывая меня в Розариум. Несет всякий бред. Потом я вижу Дафни, и, какая неожиданность, тебя, самого преданного последователя Перриша.

– Совпадения мне самому не дают покоя, – отвечаю я. – Просто послушай. Пять минут. Мне нужно объяснить тебе кое-что. Меня не было в Кливленде четыре года. Я жил в Майами. Как и тебе, Перриш предложил мне псевдосвободу.

– Но ты здесь, – скептически отмечает Алисия.

– И ты тоже. Мы снова в игре, Лиса. А, может, и не было никакой свободы.

– Что ты хочешь сказать?

– Гарольд Бэлл и его империя – цель номер один для Рэнделла. Он одержим идеей уничтожить его.

– Откуда ты знаешь?

– Он говорил мне.

– Твои слова – всего лишь твои слова. Они ничем не подтверждены.

– Рэн считает, что Гарольд замешан в убийстве его матери, и в последствии, и жены тоже.

– Я не удивлюсь, если Перриш сам виновен в этих преступлениях, – категорично заявляет Алисия.

– Я тоже, но факт в том, что тебя готовили для задания, объектом которого является «Бэлл Энтерпрайз».

– Подробнее, – напряженно требует Лиса.

– Еще в самом начале, когда с тобой начали работать, Перриш не скрывал, что нашел в твоем лице идеальную кандидатуру для запуска в «Бэлл Энтерпрайз». Я пытался убедить Рэнделла в обратном, но он настаивал. Потом случилось то, что случилось, и Перриш сказал, что отпустил тебя, так как у него не было больше рычагов для контроля над тобой.

– Так и есть.

– Как ты попала в «Бэлл Энтерпрайз»?

– Мак предложила мне варианты. Но она отговаривала меня от выбора компании Гарольда Бэлла. Но я почему-то остановила выбор именно на ней. Не могу даже вспомнить, почему.

– Мак тоже владеет азами манипулирования, – поясняю я. – Ты была не в том состоянии, чтобы заметить подвох.

– Но что Рэнделлу Перришу и Гарольду Бэллу делить? Я не хочу никого оскорблять, но Перриш пустое место на фоне империи Бэллов. И я не утрирую, не преувеличиваю, и не пытаюсь принизить или недооценить Великого Перриша. Просто знаю, о чем говорю, – иронично отвечает Алисия.

– Рэнделл дал понять, что у него старые счеты с Бэллом. Их негласная война длится уже много лет.

– Это смешно, – качает головой Лиса. – Если бы Гарольд хотел, то давно раздавил бы Перриша. Я живу в этой семье не один год, и ни разу не слышала, чтобы кто-то упоминал имя Перриша или название его компании. Не уверена, что они вообще знают о его существовании. Рэн идиот, если считает, что ему по силам тягаться с Бэллами. Они часть истории этого города, теневые правители. И они не одиноки. За ними стоят другие влиятельные фамилии. Уверена, что ты тоже все это знаешь. Какие личные счеты могут быть у Гарольда с Рэнделлом?

– Я не знаю, – развожу руками. – Это может быть связано с бизнесом или с матерью Рэнделла. Тогда только глухой не слышал о некой Корнелии Перриш, раздающей чудодейственные советы. Слух о ее способностях вышел за пределы города. К ней ха помощью приезжали люди со всего штата. И Гарольд тоже мог стать одним из таких людей. Возможно, он хотел, чтобы она работала на него, или она дала неверный совет. Причины могут быть любыми.

– Звучит бредово. Как, впрочем, и все, что связано с Рэнделлом Перришем, – с долей иронии произносит Лиса и добавляет уже увереннее: – Я не верю, что Гарольд как-то был связан с убийством Корнелии.

– Неважно, что является причиной ненависти Перриша к Гароль…

– Мне он сказал, что ему нужен компромат на Нейтона. О Гарольде речи не было. Он лжет нам обоим.

– Ты понимаешь, что неслучайно казалась в этой семье?

– Ты правда думаешь, что подобное можно спланировать? Откуда Рэнделлу было знать, даже если Мак специально меня подтолкнула на выбор компании Бэллов или что Нейтон обратит на меня внимание?

– Он мог проверить его личность. Заслать к нему других участников Розариума, изучить его вкусы, слабости.

– Он не Бог, чтобы управлять любовью.

– А ты его любишь? Своего мужа? – быстро спрашиваю я, потирая пульсирующие виски.

– Мы говорим не обо мне. Нейтон меня любит. Я никогда не встречала более честного и справедливого мужчину. Как бы ни пытался Рэнделл копать под Нейтона, у моего мужа нет никаких скелетов в шкафу.

– Не существует идеальных людей, – произношу с сарказмом.

– Я тоже так думала, пока не познакомилась с Нейтоном, – уверенно отвечает Лиса. Я чувствую укол в сердце. Да, это больно. По-настоящему больно понимать, что другой мужчина сделал для твоей любимой женщины то, что ты не смог. И она восхищается им абсолютно искренне.

– Если Рэнделл вызвал тебя и потребовал, чтобы ты нашла компромат на мужа, значит он существует. Он никогда не действует наобум.

– В этот раз он ошибается, – стоит на своем Алисия. Я могу только завидовать ее преданности и уверенности. И наивности, которая не исчезла с годами.

– Рэн не обратился бы с такой просьбой, если бы у него ничего не было на тебя. Если ты не знала, что являешься его невольным участником в игре, то чем-то он собирался заставить тебя дать ему желаемое?

– Разумеется. У ублюдка всегда есть козырь в рукаве, – резко отвечает Лиса, и я слышу плохо скрываемую ярость в ее голосе.

– И что это? Что за козырь? – напряженно спрашиваю я.

– Моя дочь. Эсмеральда. Перриш высказал предположение, что я родила ее не от мужа, – зло выдает она, и я ощущаю, как спину обдает холодом. – И самое удивительное – ему удалось заставить меня усомниться, хотя я уверена, что Нейтон отец моей дочери. Она унаследовала многие семейные черты Бэллов. Даже глупо предполагать, что отцом может быть кто-то другой. Однако, если посчитать, то кандидатов трое. Плюс минус две недели.

– Трое? – хрипло спрашиваю я.

– Вот такая я потаскуха, Итан, – резко смеется Лиса. – Я же шлюха, или ты забыл? Видишь, как нынче высоко летают шлюхи? Из борделя в жены мэра. Неплохо, да? Думаешь, я Перриша должна за это благодарить? Если так, то передай ему мое искреннее спасибо.

– Почему трое, Лиса? – спрашиваю я, чувствуя уже знакомую разгорающуюся ярость в груди.

– Ты себя не учел, Итан. Хотя тут доля вероятности вообще минимальна, но о тебе я тоже вспомнила, пока не находила себе места после наиприятнейшей беседы с Рэнделлом, – пренебрежительно ухмыльнулась Алисия. – Я не знаю, чего он добивался, когда вывалил на меня заведомую ложь. Полчаса назад на мою электронную почту пришли результаты теста ДНК независимой лаборатории, и они подтвердили отцовство Нейтона. Я родила дочь от мужа. У Перриша ничего на меня нет. Единственное, что он может сделать – это уничтожить репутацию Нейтона, опубликовав видеозаписи с моим участием. И, если ему действительно нужен этот пост для своего ставленника, я не понимаю, почему он до сих пор этого не сделал.

– Перриш ничего не делает просто так. Уверен, что у него свои мотивы. И, как обычно, свой идеальный план, в котором каждому из нас уготована роль.

– Какой же? – спрашивает Лиса с раздражением. – Что может быть проще? Жена кандидата в мэры – шлюха. Этого достаточно, чтобы мгновенно выкинуть Нейтона из политической гонки. Уничтожить меня и мою семью для него ничего не стоит. Он уже один раз уничтожил меня, Итан. Нас обоих, но ты по-прежнему ему служишь, как верный пес. Завидная преданность. Я была права, ты одержим им.

– Ты не знаешь, что мной движет, Лиса, – сквозь зубы отвечаю я, пытаясь не дать выхода накопившейся внутри злости. – Я могу только сказать: я жалею о том, что оставил тебя тогда. Я обещал помочь и ничего не сделал.

– И ты сказал, что я сама виновата, – резким тоном напомнила Алисия.

– Я был зол, я…

– Если бы ты любил меня, ты бы понял, – не дав мне закончить, бросила Лиса.

– Если Нейтон узнает о твоем прошлом, он поймет? – спрашиваю я безжалостно. Я не хочу причинять ей боль, но разве она делает не то же самое? Я пытаюсь сказать, что осознал свою ошибку. Мы оба оказались пешками в игре опытного манипулятора.

– Я не знаю, – тихо говорит Лиса, опуская голову. – Но я хочу верить в это. Но мне сложно. Перриш не оставит меня в покое. Теперь, после того, что ты сказал, я точно в этом уверена.

– Может имеет смысл уехать? Лиса, послушай, Бэллы не менее опасны, чем Перриш, если Рэн решит рассекретить твою личность, они тебя уничтожат.

– Я не могу, – она качает головой, обхватывая себя руками. – Эсмеральда очень любит своего отца. У нас семья, понимаешь? Я выросла… Ты все знаешь. Я не хочу такой жизни для Эсми. Она должна расти в хорошей семье. Бегство ничего не даст. Я сломаю и свою, и ее жизнь. Если придется… – голос Лисы дрогнул. – Если придется, я не раздумывая пожертвую своей. Но я не заберу ее с собой.

– Этого я и боюсь, – я делаю шаг вперед, но Алисия останавливает меня резким восклицанием:

– Не приближайся. Мне не нужно ни твое сочувствие, ни твоя жалость, ни твоя помощь. Я никому больше не верю. А тебе тем более. Я благодарна тебе за информацию. И даже если половина из сказанного тобой ложь, я думаю, что мне стала немного ясна полная картина. Остальное я выясню сама.

– Не вздумай больше встречаться с Перришем. Это опасно, Лиса. Просто послушай меня, – предостерегаю ее я.

– Я достаточно выслушала, Итан. Твое время истекло. Я хочу, чтобы ты ушел первым, – категорично заявляет Алисия.

– Лиса… – почти с мольбой шепчу я, и она поднимает вверх руку, призывая меня к молчанию.

– Меня теперь зовут Реджина. Я не хочу быть должна тебе. И поэтому у меня тоже есть информация.

– Какая? – глухим голосом спрашиваю я. Мне кажется, что меня только что переехал каток, не оставив на моем теле ни единого живого места. Я раздавлен прессом ее безразличия и отчуждения. И невольно задаюсь вопросом, а чувствовала ли она хотя бы что-то ко мне, когда мы были вместе? Лиса изменилась не только внешне. Теперь передо мной совершенно другая женщина. Чужая, незнакомая, холодная.

– Окно, – произносит она. Я вопросительно вскидываю голову, глядя на ее прямую спину.

– Окно? – переспрашиваю я.

– Во время собраний, Перриш видит отражение участников в стекле. Время выбрано неслучайно. Он не смотрит на озеро, демонстрируя вам чудеса своей интуиции. Он смотрит на вас. Пристально, детально изучая каждое ваше движение или жест.

– Как ты узнала? Он тебе сказал? – изумленно спросил я.

– Заметила. – сухо ответила она. – Сама заметила. Теперь у тебя есть в копилке один из его секретов, Итан. И ты можешь использовать его. Покажи ему на собрании то, что он хочет.

– Почему никто другой не заметил этого? – не могу не спросить я.

– Возможно, потому что я смотрела на него другими глазами, – тихо произнесла она, заставив мое сердце дрогнуть от боли. – Тебе пора уходить, Итан.

– Лиса…

– Прямо сейчас. Я ничего больше не хочу слышать ни о твоих сожалениях, ни о грандиозных планах твоего босса.

Стиснув челюсти, я неотрывно смотрю на ее темный силуэт на фоне окна.

– Я оставлю тебе телефон. На случай, если ты будешь в опасности, или вдруг понадобится моя помощь. – От внутреннего волнения мой голос звучит немного резко. Я кладу на стол смартфон. – Там сохранен только мой номер.

– Я не буду тебе звонить, – категорично и твердо отвечает Алисия.

– Мне будет спокойнее, если он будет у тебя, – настойчиво произношу я. – Береги себя, Лиса.

Реджина

Дверь за Хемптоном закрывается, и я вздрагиваю, ощущая, как нервная дрожь охватывает тело. Мне так хочется расплакаться. Слезы уже близко, но я сдерживаю их. Еще не время распускать слюни. Мне о многом нужно подумать. Просчитать свои шансы, если, конечно, они есть.

Береги себя… Легко сказать. Судорожно втягиваю воздух через нос и медленно выдыхаю. Прямо сейчас необходимо успокоиться. Я не могу, не имею права вернуться домой в таком состоянии. Нейтон сразу поймет, что со мной что-то не так. Мне пришлось солгать ему. Солгать моему мужу, который доверяет мне, как самому себе. Мужу, который ни разу меня не подвел, выдержал битву за меня со своей семьей. Если бы он только знал…

Черт, они снова меня втянули. Долбаный Розариум с его марионетками. Ядовитые цветы… Если бы это действительно было так, то весь мой яд достался бы одному человеку. Перриш. Как я могла думать, что в нем есть хотя бы толика человечности? Я не знаю, что он такое, и больше не хочу знать. Если бы мне дали в руки оружие и попросили убить – я бы сделала это. Без сомнений. Без раздумий. Выпустила бы всю обойму. И когда я представляю, как спускаю курок, стискиваю зубы от ярости или предвкушения. Я молю Бога о таком шансе. И понимаю, насколько тщетны мои мольбы. Перриш всегда выходит сухим из воды.

К Итану у меня не осталось ненависти или затаенной злобы, хотя именно он повинен в том, что я оказалась в ловушке Перриша. Я проклинаю тот день, когда повелась на смазливое лицо и накачанное тело Хемптона. Гребаный утренний кофе. Все началось с него. Как он смеет теперь говорить о своих сожалениях? Как он смеет извиняться? Хотя, в чем-то я сама виновата. Сложно отрицать очевидное. Я совершала ошибку за ошибкой, потворствуя своему эгоизму, своей похоти, а потом и алчности. Квартира, машина, новая жизнь. Я думала, что вытащила лотерейный билет. А задания? Ничего, другие же справляются. Перриш заставил меня почувствовать себя сильной, уверенной, обновленной. Он говорил со мной почти на равных, так, словно ему интересно то, что я говорю.

Я много раз думала… Почему другие выжили? Почему Мак справилась? И она никогда не выглядела несчастной или опустошенной. Он поселился в каждой и каждом, заполнил их своими идеями, мыслями, своей бредовой философией. Он поразил их, как вирус, и стал единственной вакциной от полного разрушения. Я же тоже чувствовала это, его вторжение в мое сознание, душу и сердце. Но я воспринимала все иначе. Ощущала себя другой, не похожей на них, особенной. Он заставил меня поверить в то, что я особенная. А потом избавил от иллюзий.

Глупая, глупая Алисия Лестер. Ты правда думала, что заслужила то, что сейчас имеешь? Слишком высока цена… И мне придется платить по счетам. Никому не интересно, что будет со мной потом. Как бы я не сопротивлялась, как бы не пыталась отрицать очевидное. Процесс уже запущен. Я чувствую, как дрожат стены и сотрясается земля. Еще немного, и мой мир рухнет. Погрузится в хаос, рассыплется, как карточный домик. Мысль о том, что даже мой брак с Нейтоном может быть частью плана Перриша кажется дикой, безумной, отдающей паранойей. Так не бывает. Он не капризный купидон, чтобы забавы ради стрелять в сердца других, заставляя их любить друг друга. Но разве с Итаном не сработало?

А со мной?

Я до сих пор чувствую, как саднит обломанная стрела в сердце. Она все еще там, не зарастает, кровоточит в момент, когда я остаюсь наедине со своими мыслями и страхами. Я так хотела полюбить Нейтона так, как он этого заслуживает, и часть моего сердца, здоровая, не пробитая насквозь, любит. Любит по-своему, наполовину. Мне хочется плакать от отчаяния, потому что этого недостаточно. Я жива наполовину, наполовину счастлива. Прижимаюсь лбом к холодному окну, плотно закрывая веки. Двадцать седьмой этаж, и я снова ощущаю тяжелейший дискомфорт, когда смотрю вниз, на уменьшенные фигурки людей и машин. Судорожно сглатываю непролитые слезы. Стираю ладонью облачко пара от моего дыхания на стекле.

Мне некуда бежать и не у кого просить помощи. Итан… Он никогда не был достаточно силен, чтобы защитить меня. А если я обращусь к мужу, то потеряю его.

Как мне остановить Рэнделла Перриша? Что мне сделать? Какие слова использовать? Как убедить его оставить мне мою половинчатую счастливую жизнь?

Черт, любая моя попытка сопротивления закончится провалом и крахом. Моя дочь вырастет без матери. Или меня заменит другая женщина, подходящая под завышенные критерии семейства Бэллов. Уверена, Гарольд будет счастлив, когда Нейтон разочаруется во мне. Мой муж слишком правильный, слишком принципиальный, чтобы принять обо мне такую правду. Я сама не смогу жить, глядя в его глаза и читать там только жалость и презрение. Моя грудь ноет от разрывающей боли, а воздух, который вдыхаю, кажется горячим, как в пустыне. Боль сдавливает виски. И я начинаю задыхаться, ощущая, как приступ паники сдавливает грудную клетку, перекрывая доступ кислорода в легкие. Я хватаюсь руками за горло, издавая хрипы, и падаю на колени, потеряв равновесие. Холодный пот струится по спине, перед глазами плывет. Сознание ускользает, и я на какое-то время выпадаю из реальности.

Вокруг меня простирается тьма, затягивая меня все глубже и глубже. Калейдоскоп обрывочных воспоминаний кружит перед глазами. Я не понимаю их значения и смысла, набор кадров, которые невозможно соединить в одну цельную картинку.

Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса…

Открыв глаза, я слышу свист ветра, гуляющего по гостиничному номеру. Я не помню, как отрыла окно, я не знаю сколько пролежала без сознания на полу… Хотя нет – я на кровати. Сердце гулко бьется в груди как пойманный в клетку воробей, лицо и тело горят, как в лихорадке. Приподнимаюсь со стоном на локтях, оглядываясь по сторонам в полумраке комнаты. Кто-то выключил свет. Меня качает от слабости, но я заставляю себя сесть, и спустить на пол босые ноги. Как холодно. Глаза привыкают к темноте, и я застываю от ужаса, поняв, что больше не одна в номере. Рот открывается в немом крике, когда я вижу темную высокую фигуру возле распахнутого окна. Прижимаю к губам ледяную дрожащую ладонь, и отчаянно хриплю в тщетной надежде, что все еще нахожусь во власти кошмара.

– Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса – произносит голос, который только что звучал в моей голове. Но он больше не иллюзия, вызванная панической атакой. Он такой же реальный, как и его обладатель. Заставший в своей обыденной позе.

Рэнделл Перриш.

Дьявол нашел меня.

– Вы такие предсказуемые, Лиса, – таким же холодным голосом, как ветер, врывающийся в открытое окно, произносит Рэнделл, убирая руки в карманы джинсов. Он снова изменил своему деловому стилю. – Несчастные влюбленные. Ромео и Джульетта. Ты помнишь, чем закончилась их история? Все великие истории любви заканчиваются великими трагедиями. Но ты, наверное, не знаешь, что Шекспир не был оригинален, рассказав миру историю о Монтекки и Капулетти. Первым был Овидий и его Пирам и Фисба. Тайные отношения никогда еще не доводили до добра, Лиса.

– Итан… – хрипло начинаю я.

– Хемптон уже на полпути к своему отелю, – как обычно предугадав ход моих мыслей, обрывает меня Перриш. – И он не знает, что я решил навестить его Джульетту. Я забрал трофей, который тебе оставил Ромео. Он тебе не пригодится.

– Ты следишь за мной? – спрашиваю я, прерывисто вдыхая воздух. Легкие все еще саднит из-за приступа удушья. Такое со мной сучилось впервые.

– Долгие пять лет. Мне доставляло радость наблюдать за тем, как ты была счастлива, Лиса, – произносит Перриш. Его мощная фигура кажется несокрушимой, и я жалею, что не ношу при себе оружия для личной самообороны. Оно бы сейчас пришлось кстати. На мгновение я представляю, как Рэнделл падает в распахнутое окно с простреленным сердцем… и мне становится легче.

– Ты сумасшедший… – вырывается у меня.

– Ты так часто повторяешь эту фразу, что убедила себя в том, что так и есть, – с иронией отвечает он. – Я присматриваю за своими розами, Лиса, даже если они временно покинули меня. Но хочу сказать, что слежу за тобой не я один. Нет, это не твой муж. Нейтон доверяет тебе. А вот его отец – нет. Уверен, что для тебя это совсем не новость. Ты можешь поблагодарить меня, я всячески пресекаю его попытки узнать о тебе больше, чем нужно.

– Почему я должна верить тебе?

– А зачем мне врать о такой ерунде?

– Но ты солгал, заявив, что Эсми не дочь Нейтона, – парирую я, обхватывая себя руками. В номере гуляет ветер, и моя кожа покрылась мурашками от холода. Зато дышать стало легче.

– Но разве это ерунда? – ухмыляется он, разворачиваясь ко мне лицом. Мое сердце снова начинает биться слишком быстро, ток крови в ушах становится оглушительным. И было бы из-за чего. Яркие огни от рекламных щитов в доме напротив бьют ему в спину, рассеиваясь вокруг, оставляя в тени лицо, кажущееся черной непроницаемой маской. Меня снова охватывает мистический ужас, и я в страхе отпускаю глаза.

– Ты усомнилась, Лиса? – опираясь спиной на подоконник, с извращенным любопытством интересуется Рэнделл. – Сколько дней ты раздумывала над тем, кто может оказаться биологическим отцом Эсмеральды? Подсчитывала, вспоминала, всматривалась в черты дочери? День, два? Ты могла сразу решить вопрос, но ты тянула. Вероятность того, что я прав, была велика, не так ли? Ты думала, что сделала бы, окажись я прав?

– Убила бы тебя, – яростно выплюнула я. И Перриш рассмеялся. Совершенно искренне, невольно вернув меня в те дни, когда я проходила обучение в Розариуме. Все наши разговоры ни о чем, нелепый ужин на крыше, итальянский ресторан, и мои глупые мысли о том, чего быть не могло.

– Только три чувства способны заставить убить. Ненависть, корысть и одержимость, вызванная безумием. Какое выбираешь ты? Одержимость? Ты все еще одержима мной, Лиса?

– Тебе больше не удастся меня запутать, – шиплю я, стаскивая с постели покрывало и накрывая им дрожащие плечи. Его слова жестокие, предназначенные для того, чтобы ударить больнее, глубже, достигают цели. Он всегда смотрел прямо в душу, и даже в темноте не лишился своих способностей.

– Но ты до сих пор не распуталась, Лиса, – с обманчивой мягкостью в голосе говорит Перриш. В тонком черном свитере он совершенно не выглядит замерзшим. – Кто ты, Лиса? Ты знаешь ответ на этот простой вопрос? Два дня, пока ты думала, кто же является отцом твоего ребенка, сколько раз ты искала ответ на него, глядя в свое отражение в зеркале?

Я упорно молчу, игнорируя его вопросы. Я не хочу больше играть в его шарады. Я не позволю снова вывернуть мою душу наизнанку.

– Что показал тест ДНК? – переходит он к конкретике.

– Девяносто девять процентов. Нейтон отец Эсмеральды. А ты просто больной.

– Так зачем ты сделала его, если была уверена, что результат будет именно таким? – спрашивает Рэнделл, доставая руки из карманов и опираясь ладонями о подоконник за своей спиной. Поджав губы, я не отвечаю, понимая тщетность нашей словесной баталии. Такое уже бывало много раз. – Почему ты молчишь? Думаешь, уход от ответа поможет тебе? Я знаю ответы, Лиса. Все ответы на заданные и еще не заданные вопросы.

– Тогда поговори сам с собой, Перриш. Давай, а я послушаю.

– Ты засомневалась, Лиса, потому что мне ты доверяешь больше, чем себе. На подсознательном уровне, ты знаешь, что никогда не покидала Розариум. Ты всего лишь пять лет пропускала собрания.

– Я туда не вернусь. И я не стану искать для тебя компромат на мужа. Если он выиграет предвыборную гонку и займет пост мэра, значит, он это заслужил, – придав своему голосу твердость, произношу я. Конечно, моя бравада выглядит жалко. Я не вижу, но чувствую, как усмехается Перриш.

– И в чем же его заслуга, Лиса? – спокойным тоном спрашивает он. – В том, что родился в семье, предки которой основали город? В том, что ни в чем никогда не нуждался? В том, что получил престижное образование, не прилагая особых усилий? А потом работал на благо компании отца? Что он такого сделал, Лиса? Сам, без помощи, протекции и влияния своей семьи. Без связей и капиталов? Что останется от твоего благородного, незапятнанного мужа, если отобрать у него все это и отправить в гетто? Думаешь, он выживет? Сможет сделать хоть что-то? Или умрет от голода, прячась в каком-нибудь подвале от отбросов города, которым так хотел управлять?

– Каждый из нас занимает свое место, Рэн. Иногда нам кажется это несправедливым, но выбирать не нам, – отвечаю я. – Да, он не сможет выжить в тех условиях, в которых росла я, Итан, или ты. И знаешь, в чем разница между вами? Тебе наплевать на этих людей, а ему нет. Ты идешь по головам, думая только о своем благе и личной выгоде, и то, что ты даешь Итану, Дафни, Мак и другим – это лишь иллюзия благополучия. Все они твои марионетки, у которых нет шанса ни на личную жизнь, ни на свободу выбора.

– Ты думаешь, они этого не знают? – скептически спрашивает Рэн. – У нас честный обмен. И когда-то ты тоже согласилась.

– Ты сказал, что я не буду шлюхой и на первом же задании доказал обратное. Ты солгал мне. Я соглашалась на другие условия.

– Разве в конверте, который ты получила был приказ переспать с объектом?

– Господи! – яростно воскликнула я, вскакивая на ноги. – Мак все мне рассказала. И кто такой Мартин, и зачем все это было.

– Сядь на кровать! Пол холодный, – рявкнул он, заставив меня застыть в потрясении. Что, мать твою? Пол холодный?

– Закрой окно, и пол не будет холодным.

– Я не могу, – резко отвечает Перриш, снова вызвав у меня недоумение.

– Что значит «не могу»?

– Здесь слишком мало пространства. Это непривычные для меня условия, – сухо поясняет он.

Сама не понимаю почему слушаюсь его, но молча забираюсь на кровать, накрывая озябшие ступни пледом.

– Можно хотя бы свет включить? Или ты и свет выносить не можешь? – иронизирую я. Рэнделл не отвечает, отрывается от подоконника и быстро подходит к кровати, заставляя меня испуганно шарахнуться к изголовью. Какого хрена? Стой там, где стоял. Он обходит кровать справа и включает ночник над тумбочкой.

– Могла бы и сама догадаться и протянуть руку, – насмешливо улыбаясь, произносит Рэнделл. Он стоит недопустимо близко, несмотря на приличную ширину кровати. Непроницаемый взгляд серых глаз скользит по моему лицу. Только сейчас до меня доходит в какой двусмысленной ситуации я оказалась. Я жена будущего мэра, сижу на кровати в номере гостинцы в двух метрах от мужчины, который собирается шантажом заставить меня разрушить карьеру и доброе имя мужа. Не знаю, что происходит, но мое сердце то останавливается, то начинает биться о ребра, как безумное. Я смотрю в светлые глаза Перриша, в который раз отмечая их выразительную холодность, непроницаемую арктическую красоту. Возможно, этот человек убийца, кричит мое подсознание. И невольно вспоминаются заголовки газет пятилетней давности и случайная встреча с женой Перриша, его нестабильное поведение и угрозы. Насколько сильно он увяз в своем безумии? Угрожает ли мне опасность прямо сейчас? Или он не тронет меня, пока я нужна ему?

– Не нужно меня бояться, – произносит он спокойным, уверенным голосом, снова угадав мои мысли. Садится на край кровати, не отводя от меня взгляда. – Не нужно верить таблоидам, – добавляет Перриш, я отползаю почти на самый край, продолжая с ужасом смотреть на него.

– А кому? Кому можно верить?

– Мне, – выдает он. И теперь я срываюсь на нервный хохот. Перриш невозмутимо наблюдает за мной, пока я не успокаиваюсь. – Тебе стало легче? Больше не так страшно?

– Ты убил Линди? – не знаю зачем я спрашиваю это. Видимо, нервы сдали окончательно, и инстинкт самосохранения полетел к чертям. Рэн удивлено вскидывает брови, и на долю секунды я успеваю увидеть уязвимое выражение в его глазах. Слабое подобие настоящих эмоций. Боль, которая тут же скрывается под плотным слоем инея. – Я видела, как ты угрожал ей. Просил уехать.

– Мы не будем говорить о Линди, – ровным, безэмоциональным тоном произносит Рэнделл Перриш. И я в очередной раз убеждаюсь – у этого человека нет сердца. Я отвожу взгляд.

– Но мы говорим о Нейтоне, – холодно замечаю я, убирая за ухо выбившийся локон.

– Нейтон Бэлл жив, а Линди Перриш мертва. Разница существенна, – говорит Перриш. – Тебе пора возвращаться к мужу. У нас мало времени, Лиса. Я хочу, чтобы мы договорились.

– Очередной честный обмен? – усмехнулась я, вскидывая голову и снова наталкиваясь на непроницаемый взгляд. Этот мужчина – скала. Скала из гранита. Непробиваемый, бесчувственный ублюдок. – Разве тебе есть что мне предложить, Рэнделл?

– Твою жизнь, – выдает Перриш.

– Что? – не поняла я.

– Если поможешь мне, то твоя мечта сбудется, и ты никогда меня больше не увидишь. Я оставлю тебе твою счастливую жизнь, – лаконично сообщает он.

– А если нет?

– Ты знаешь ответ, – бесстрастно отвечает Перриш. – Я не желаю тебе зла. Не вынуждай причинять боль тебе и твоей семье.

– Ты безжалостная скотина, Перриш, – вспыхнув, яростно шиплю я, чувствуя, как слезы подкатывают к глазам.

– Для чего была ложь с моей дочерью? Если мы с самого начала могли начать с этого? Достаточно было тупого шантажа. Но тебе нужно было помучить меня, запугать, взять тепленькой, довести до истерики.

– Мне нужно было понять, как много ты помнишь. И что ты знаешь, – задумчиво произносит Рэнделл. – Когда тебе становится очень страшно, дыши глубже и представляй, что смотришь на небо с бегущими по нему облаками. Мне обычно помогает при легких приступах.

– Тебе бывает страшно? – немного осипшим голосом спрашиваю я.

– Не боятся только идиоты и сумасшедшие. Как бы тебе не хотелось видеть психа в моем лице, я не отношу себя ни к той, ни к другой категории. У меня есть определенные фобии, и бороться с ними бывает проблематично.

– С чего бы такая откровенность? – оценивающе скользнув по нему взглядом, с подозрением в голосе спрашиваю я.

– Пытаюсь заставить тебя увидеть во мне человека, – ухмыляется Перриш.

– У тебя ничего не выйдет.

– Не обманывай себя, Лиса, – его взгляд проникает глубже в мои глаза. – Ты первая женщина, на которую я смотрю так долго, и не испытывая страха.

– Что? – мне кажется, моя челюсть отвалится. Так я обескуражена его заявлением. Не знаю, что происходит, но воздух между нами начинает уплотняться, кровь бежит по венам быстрее, приливая к щекам и другим частям тела, вызывая внизу живота неправильные ощущения.

– Не пытайся понять сейчас. Когда время придет, все встанет на свои места, Лиса, – его голос снова звучит отстраненно. Рэнделл шумно вздыхает и встает, отходя к стене, увеличивая расстояние между нами.

– Я не могу тебе позволить разрушить карьеру мужа, Рэнделл, – произношу я, упираясь взглядом в свои колени, чувствуя себя вконец раздавленной собственными сумбурными мыслями и эмоциями.

– Это сделаешь не ты, Лиса. А его отец.

– Я не понимаю… Но ты говорил, что компромат нужен на моего мужа, – потирая пульсирующий висок, спрашиваю я.

– Тебе и не нужно понимать. – резко отвечает он. Я поднимаю голову, встречая его пронзительный взгляд. Внутри что-то щелкает, выключая мое сердце, а потом пуская его вскачь, и я словно впадаю в транс. Моя воля, мысли, все исчезает. Я просто смотрю на него, ощущая нарастающую внутри волну непонятной тревоги, ломающей последние барьеры здравого смысла. Я парализована, и с каждым ударом сердца погружаюсь все глубже в плен его глаз. Из подсознания вырываются полузабытые страхи, желания и боль. Я ощущаю, как на меня обрушиваются сметающей все преграды на своем пути снежной лавиной взрывающие грудную клетку чувства, к которым я не готова. Я не хочу, мне страшно. Я должна его остановить… Что бы он ни пытался сделать сейчас, я должна его остановить.

Я хочу свое забвение, свою глупость и незнание, свой эгоизм и здравый смысл. Мне не нужно понимать.

– Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса, – ровным голосом произносит Рэнделл. Я моргаю, глядя на него, и мир, реальность, вселенная за его плечами, сузились до черных зрачков Рэнделла, в которых нет ничего, кроме бархатной, ласковой тьмы. Это не насилие, не желание подчинить своей воле. Он смотрит на меня так, словно дает выбор, но в то же время, я четко понимаю, что у меня его никогда не было и не будет.

Что бы я не решила, он сделает по-своему.

– Завтра ты оставишь дочь с ее няней и приедешь в Розариум к одиннадцати утра. Я дам тебе необходимые инструкции. И отвечу на некоторые твои вопросы. Если они, конечно, будут, – говорит Рэнделл, отпуская мой взгляд. И я чувствую, как внутри меня снова вспыхивает свет, и в мир возвращаются краски, запахи, цвета и оттенки, свист ветра, врывающийся в открытое окно. Облегченно выдыхаю, радуясь короткой передышке. Несколько часов ничего не изменят, но я попробую, попробую хотя бы раз в жизни принять верное решение.

Я должна попытаться. Не ради себя. Ради Эсмеральды.

И когда Перриш уходит, оставив меня наедине с моими мыслями, я понимаю, что не задала ему ни одного вопроса из тех, что волновали меня больше всего. Я горько улыбаюсь, закрывая ладонями глаза, которые горят от непролитых слез. Ну, здравствуй, знакомое ощущение, которое всегда появляется после встречи с Перришем. Растерянность, смятение и непонимание. А о чем мы, вообще, собственно говорили? Что это было? И было ли?

Рэнделл

После смерти Линди я продал свой любимый дом, полностью оборудованный под мои нужды. Со стороны он казался асимметричным, космическим, слишком холодным из-за огромного количества окон и террас, но мне там было хорошо и спокойно. Я спал под самой крышей, глядя на звезды, сквозь стеклянный поток. Иногда удивляюсь, почему при всей своей любви смотреть на небо я так и не увлекся астрономией? Однажды я даже купил телескоп, но мне быстро наскучило искать созвездия и астероидные пояса. Звезды – это то, чем мы никогда управлять не сможем. Управляют ли они нами? Пока у меня нет доказательств, я в это не поверю. Мне иногда кажется, что вселенная, которую мы видим – всего лишь иллюзия, транслируемая нашим мозгом. Но мне нравится этот мир, и я не хочу его потерять. Не хочу лишится возможности каждую ночь смотреть на падающие астероиды, сгорающие в атмосфере.

И поэтому никогда не сплю с закрытыми глазами. Я знаю, что это влияет на мое зрение, и я уже стал видеть гораздо хуже. Появились головные боли, и ощущение песка в глазах. Я использую капли, но скоро этого будет недостаточно.

Сейчас я живу или в Розариуме, или в своей квартире в центре Кливленда, в зависимости от настроения. Но все равно ощущаю себе бездомным. Когда все закончится, я выстрою новый особняк на берегу реки Кайахога, но не точно такой же, который пришлось продать, иначе я не смогу в нем жить, не возвращаясь мыслями в прошлое.

Сегодня я решил поехать в дом у озера Эри. После непростой встречи с Кальмией, меня тянет именно туда. Когда в нем не проходят собрания, он кажется мне пустым и зловещим. Я не верю в мистику, но, когда по ночам в коридорах воют сквозняки, невольно начинаешь оглядываться по сторонам. У меня очень тонкий слух, восприимчивый к малейшим шумам и звукам, на которые другие люди не обратили бы никакого внимания.

У меня здесь есть своя спальня, слишком большая для того, чтобы в ней просто спать. Огромный зал, занимающий половину верхнего этажа, с полностью стеклянной фасадной стеной и крышей. Кроме меня, дворецкого и другого обслуживающего персонала, сюда никто ни разу не заходил. Еще одно жуткое для стороннего наблюдателя место. Никаких обоев и ламината. Мраморный пол, выкрашенные в белый цвет стены. Кровать в самом центре, рабочий стол возле панорамного окна, а вдоль прозрачной стены находится джакузи, по размерам больше напоминающая небольшой бассейн, вытянутый вдоль периметра. Просторная ванная комната расположена на балконе, который с внешней стороны полностью закрыт матовыми стеклами. Когда я захожу внутрь, то создается ощущение парения, зависания над пропастью, вызванные полностью прозрачным полом и стенами. При том, что сам дом находится на холме, на значительном возвышении над уровнем озера, то для неподготовленного человека поход в туалет может оказаться опасным, если имеется страх высоты.

Высота для меня как олицетворение свободы, пространства. Бесконечности. А я, если бы не был ограничен своими фобиями, то с удовольствием бы попробовал прыжки с парашютом, или даже выучился на летчика, чтобы управлять своим самолетом. У меня достаточно денег, чтобы купить личную небольшую авиакомпанию. Проблема в том, что я не смогу выдержать нахождения в самолете больше пяти минут. Слишком замкнутое пространство. Но зато я могу управлять яхтой, которую купил пару лет назад, чтобы покорять просторы озера Эри. Почему я не додумался до этого раньше? Это такое невероятное удовольствие ощущать, как свежий ветер бьет в лицо, пока нос яхты разрезает волны, а впереди только голубая гладь и небо, сливающиеся в единое целое на линии горизонта.

В холле меня встречает дворецкий.

– Добрый вечер, сэр, – чопорно здоровается мистер Смит. Я так и не смог запомнить его имя. Но зато фамилию забыть сложно. Он забирает мое пальто с невозмутимым выражением лица, не делая никаких замечаний по поводу того, что оно насколько сырое. Я ехал на своем кабриолете через весь город под проливным дождем, полностью игнорируя удивленные взгляды других участников дорожного движения. Черт, я знаю, что они подумали: что за псих этот парень? И отчасти я их понимаю. Наверное, я выглядел более, чем странно.

– Пожалуйста набери мне джакузи, и принеси стакан виски без льда в мою спальню, – прошу я, испытывая острое желание снять всю мокрую одежду и погрузиться в теплую воду.

– Хорошо, сэр. На кухне для вас оставила ужин мисс Дафни. Она приезжала два часа назад, и так вас и не дождалась.

– Спасибо, Смит, – сухо отвечаю я, скидывая хлюпающие ботинки, и ступаю по полу, отставляя за собой мокрые следы, в сторону кухни.

На плите нахожу пасту и запеченное мясо. Пахнет неплохо, я давно знаю о кулинарных способностях Дафни на собственном опыте. Но ее забота порой напрягает меня. Я не люблю, когда подчиненные переходят личную грань. Вторгаются на запретную территорию. Задают лишние вопросы, пытаются проявить дружеское участие. Я не ее друг, не ее мужчина, которого нужно кормить, о котором хочется иногда заботиться. Я работодатель, выплачивающий зарплату. И я тот, кто держит поводок и отдает приказы. Она исполнитель. Роли прописаны досконально. Не вижу смысла вносить изменения.

Но вкусно поесть любят даже такие странные парни, как я. Накладываю в тарелку немного пасты, отрезаю внушительный кусок мяса, поливаю все это соусом, и сажусь за стол. Орудуя вилкой, достаю свободной рукой из кармана телефон, каким-то чудом не намокший пока я ехал через весь город с откинутой крышей под проливным дождем. Рядом кладу еще один. Тот, что оставил Итан для Алисии.

Иногда ему действительно удается удивить меня и заставить задуматься о том, насколько хорошо я знаю его. Именно такие мысли пришли в голову, когда погибла Лин и всплыли некоторые странные обстоятельства. Она звонила Итану, и, как мне удалось потом выяснить, не единожды. Они встречались, разговаривали. И Итан впоследствии мне пояснил, для чего Лин понадобились встречи с ним, но все равно я чувствую свой просчет в том, что не узнал об этом раньше. Я снял слежку за женой, когда ограничил движение ее счетов и выставил из дома, сменив замки и коды сигнализации. Это было моей ошибкой. Если бы я этого не сделал, не вычеркнул ее из списка важных для меня объектов, Линди до сих пор была бы жива.

И меня не оставляет один вопрос, на который она уже не ответит. Почему Итан? Почему она обратилась к нему? С чего Лин взяла, что он захочет помочь ей?

Или дело в другом? Она решила, что Итан имеет на меня влияние. Большее, чем остальные из моего окружения. Что я выделяю его из числа шахматных фигур в партии.

Она ошиблась. Я абсолютный одиночка. Итан такой же участник Розариума, как все остальные, и то, что теперь он знает чуть больше других, не выделяет его из общей массы.

Просчитать план его действий после нашего разговора о Лисе не составило никакого труда. Я знал, что он сделает все возможное, чтобы встретиться с ней. Убедиться в том, что она не в курсе того, что по-прежнему в игре и открыть глаза на происходящее. На самом деле, он сделал большую часть моей работы. Упростил задачу. Итан слишком зациклен на том, чтобы докопаться до моих секретов, при этом он не способен построить собственную защиту. Когда дело касается Алисии Лестер, Итан теряет бдительность и открывается. Становится предсказуемым. Она является его навязчивой идеей, и в этом тоже есть моя заслуга. Я просто не думал, что для него ситуация примет такой необратимый поворот. Есть в Лисе что-то такое, отчего мужчины рядом с ней сходят с ума и дуреют. Алисии и мне под кожу удалось забраться, но я держу ситуацию под контролем, как, в общем-то, и всегда. Сейчас не то время, чтобы поддаваться слабости, даже если она так греховно соблазнительна. Точнее, мне бы хотелось верить, что я все держу под контролем. Сегодня ей все же удалось несколько раз пробить мою защиту. Она сделала это неосознанно, интуитивно. Однако, я до сих пор чувствую тягостное раздражение внутри. Я хочу, чтобы она чувствовала меня так же. Как я ее. Черт, я устал посылать ей знаки, намеки, но Лиса словно игнорирует любые мои попытки раскрыть ей глаза на происходящее, подсказать верный путь. Заставить ее сделать тот выбор, к которому она все равно придет. Я не хочу ее ломать. Не хочу разрушать. Слишком живо в памяти воспоминание о ее обнаженном, покрытом цветущими черно-красными розами теле в распахнутом окне, в шаге от самоубийства. Тогда я смог удержать вырвавшуюся из клетки птичку. Не дал ей упорхнуть.

Без крыльев, которые я отрезал, она бы разбилась.

Я не позволяю себе думать о том, что все могло сложиться иначе. Жизнь решила за нас. Сейчас Лиса отрицает все, что связано со мной, и обвинять ее в этом я не могу. Мне придется надавить снова, и правда в том, что я не хочу этого делать, но не могу иначе. Алисия Лестер, или Реджина Бэлл – мой единственный шанс. Но я, в свою очередь, постараюсь сделать все возможное, чтобы она приземлилась на четыре лапы, сохранив себя такой, какой я вижу ее сейчас. Я не имею права… Она дала мне слишком много, чтобы я смог уничтожить ее снова.

«Каждый из нас занимает свое место, Рэн. Иногда нам кажется это несправедливым, но выбирать не нам.»

Я снова и снова вспоминаю сказанные Лисой несколько часов назад слова. Она даже предположить не может насколько близка и в тоже время, как сильно ошибается. У нее удивительно развито интуитивное мышление, но она сама не придает этому особого значения, иначе многих ошибок в жизни могла бы избежать.

Ни у одного человека на планете нет своего обозначенного Богом, судьбой или кем-то еще извне своего места. Никто не решает за нас и не делает выбор. Мы пришли сюда, чтобы получить опыт, который позволит идти дальше. Меняться самим и менять мир вокруг себя. Мы творцы своей Вселенной, хозяева жизни. Иначе какой смысл в движении и борьбе? Давайте верить, что все предрешено, плыть по течению, постепенно деградируя и ничего не делать, просто заморозить мгновение и жить одним днем. Если бы я так рассуждал, то до сих пор бы сидел в закрытой комнате, и даже если бы однажды Корнелия перестала запирать дверь, я бы не вышел в мир, который ждал меня по ту сторону. Во мне не было страха перед реальностью. Никогда. Я знал, что снаружи я смогу сделать больше, чем в четырех стенах, что я занимаю «не свое» место, что кто-то более сильный, на тот момент, поставил меня в рамки и границы, которые я смог разрушить. Я добился многого, но на самом деле не испытываю удовлетворения. Я еще в начале пути.

То, к чему я стремлюсь, не измеряется материальными благами. Дело не только во власти, финансовых выгодах или желании доказать, что я могу, я способен, имею, черт побери, все ресурсы, чтобы подмять по себя этот город. Я просто хочу сломать систему. Люди должны увидеть истину. Понять насколько лживы лица тех, кому они верят. За масками добродетели так часто скрывается настоящее зло. Я чувствую и вижу настоящие лица людей, потому что знаю цель, понимаю для чего живу. Только пустота, посредственность, отсутствие индивидуальности, эмоциональная слепота, приспособленчество и стадный инстинкт слепы и управляемы. Но, надо признать, что не каждый человек подвергается воздействию. И сколько бы я ни прощупывал, не пытался натянуть нити к его душе, если он целостен и наполнен, я не смогу с ним справиться. Хорошо это или плохо, но по-настоящему цельных людей мало. Единицы. А еще меньше тех, кто смотрит на пространство вокруг моими глазами, осознавая сложность, и в то же время простоту построения вселенной, реальности, в которой живем.

Вы думаете, что я знаю чуть больше вас или снова брежу? Но вы ошибаетесь и в том, и в другом случае.

Нет никакого неравенства. Мы приходим в этот мир обнаженными, открытыми для будущего, которое сами должны построить. Влияние социума, воспитания, отношений в семье и набора генетических особенностей, конечно же, имеют место быть. Но сколько людей, ограниченных физически, достигают таких высот и успеха, уверенности в себе и удовлетворения своей жизнью? Их секрет прост. Они не ищут проблем. Они находят решение. Не держатся за свои ограничения, а ищут пути реализации своих возможностей. В то время, как другие тратят свое время на бессмысленное существование и балансирование между жалостью к себе и апатией. Они просто не верят в себя, не понимают, как много дорог открыто перед ними. В их вселенной сплошные стены, придуманные ими же. И таких большинство. И они инстинктивно ищут того, кто сможет направить их. Наполнить, показать путь. И рано или поздно они приходят… ко мне. Может быть я спасаю их от более тяжелой участи. Время рассудит, злодей я или гений.

Я захожу в спальню под гулкое эхо собственных шагов и хлопком ладони включаю освещение – всегда только холодное, естественное. Ненавижу желтый теплый свет, он искажает цвета и оттенки, раздражает чувствительную сетчатку моих глаз. Снимаю одежду по пути к наполненному джакузи. Забираюсь в теплую воду, позволяя своему телу расслабиться после непростого дня. Кладу на подставку два телефона. Первый мой, второй – Итана. Невольная ухмылка раздвигает губы, когда я кручу в руке простой черный смартфон. Иногда я завидую ему. Его отчаянному сумасбродству и эмоциональности.

За окном чернеют воды озера Эри, безмятежные, сливающиеся со звездным небом за невидимой линией горизонта. Тишину разрушает только умиротворяющее журчание воды и звук моего дыхания. В спальне звуконепроницаемые стены, но стоит приоткрыть окно, она наполняется шепотом ветра, рокотом автострады, грохотом разгружаемых судов в порту, и почти неуловимым шумом прибоя. И в такие моменты, как сейчас, я остро чувствую свое одиночество. Но оно не пугает меня. Я наслаждаюсь. Я по-настоящему счастлив, находясь с самим собой в гармонии и покое. Короткие минуты безмятежности, которые я позволяю себе, чтобы расслабить ум и тело, всегда заряжают меня энергией для следующего дня.

Я разрешаю своей голове ни о чем не думать несколько минут, получая удовольствие от пейзажа за окном, и от теплых струй, массирующих мое тело. Я знаю, что думают обо мне коллеги и участники Розариума. Я железный человек, почти робот, безэмоциональная машина для зарабатывания денег, полусумасшедший манипулятор с аномальным чутьем.

Но это неправда. Люди видят то, что хотят видеть. Меня настоящего знала только Линди. Она была единственной женщиной, которой я дал ключ от комнаты, в которой прячусь до сих пор. Мне нужен был кто-то рядом. И она была… Она была со мной, там. Она видела кто я, и не испугалась.

А теперь ее нет.

И она никому не расскажет, что Рэнделл Перриш – обычный человек со своими слабостями, страхами, страстями и желаниями. И я до сих пор не могу понять, почему Лин перестала верить в меня. И почему я не боролся. Почему предпочел отобрать ключи, вместо того, чтобы рассказать правду. Хотя, конечно же, я знаю ответ на этот вопрос.

На самом деле, у любви не может быть вопросов, оправданий и подозрений. Она понимает, чувствует, живет и верит. Когда Лин усомнилась, она разлюбила меня. И со мной случилось то же самое. Только я принял правду, а она сопротивлялась, цеплялась за прошлое, пытаясь вернуть то, чего больше не существует.

Мы так ярко горели вначале. Но все, что внезапно воспламеняется и неистово горит, к сожалению, очень быстро превращается в пепел. Тогда я думал иначе, но сейчас уверен в том, что рядом со мной не выживет ни одна женщина. Потому что ни одна не способна отдать все, что я попрошу, учитывая, что сам ничего не даю взамен. Кроме иллюзии близости. Пустить кого-то в свою Вселенную для меня равнозначно тому, чтобы позволить поглотить меня снова, лишить цельности. И мне не нужно мнение специалиста. Я знаю, что это означает. В этом мире меня удерживает только разум. Тело лишь оболочка, внутри которой вакуум, и я заполняю его ежесекундно. Стоит отвлечься, потерять контроль, и от того, что я создал, ничего не останется.

Протягиваю руку, стряхивая с нее капли воды и беру телефон Итана. Набираю единственный номер в справочнике, и он отвечает сразу. На первом гудке. Бедный, влюбленный Ромео. Мне снова придется лишить тебя сна и надежды.

– Лиса, что случилось? Я могу чем…

– Привет, Аконит, – обрывая его взволнованную речь, произношу небрежным тоном. – Ты правда решил, что можешь обойти меня?

На другом конце воцаряется гнетущая тишина, нарушаемая тяжелым дыханием.

– Что ты с ней сделал? Как… – невнятно бормочет Итан.

– Кальмия дома, в объятиях любящего мужа. Тебе не о чем волноваться.

– Она отдала тебе телефон? – потрясенно спрашивает Хемптон, вызывая у меня ироничную улыбку. Провожу ладонью по покрывшемуся испариной лицу.

– Я сам взял. Не стоило уходить первым и оставлять ее одну. Совершенно беззащитную, уязвимую…

– За мной не было слежки. Я все проверил, – рычит Итан.

– За тобой – нет, – соглашаюсь я с ноткой иронии. – Я звоню, чтобы предупредить тебя от опрометчивых поступков в будущем. Твоя некомпетентность и попытки вмешаться могут навредить Кальмии в первую очередь.

– Хочешь сказать, что следят за ней?

– Я ничего не хочу сказать. Оставь ее в покое, Итан. Доброй ночи. Прислушайся к моим словам, – и не дождавшись ответа, я обрываю связь.

Беру второй телефон, и набираю внутренний номер.

– Смит, мне нужна женщина. Свяжись с Руаном.

– Хорошо, сэр. Сроки?

– Полчаса.

– Особые пожелания?

– Руан знает, что я предпочитаю.

– Уже выполняю, сэр. Девушку проводить к вам?

– Да, конечно, – говорю я, и кладу телефон обратно на подставку.

Девочек из заведения я отношу к категории обслуживающего персонала, поэтому они получают разовый доступ в мою спальню. У меня нет любимиц, или тех, услугами которых я пользуюсь дважды. Главное требование к выбору девушки – отсутствие контактов со мной ранее и полное понимание того, что ее может ожидать. Перье отлично справлялся со своей задачей на протяжении долгих лет. Возможно, у меня специфические вкусы и потребности, но я всегда контролирую происходящее и не перехожу допустимую грань. Не все клиенты Руана Перье обладают подобными качествами. Мартин Роббинс – один из тех парней, которым пришлось однажды обжечься, чтобы научиться сдержанности. И это был тот самый раз, когда я прикрыл его задницу, сделал одолжение, оказал услугу. Роббинс позволил себе лишнего и открыл свой некрасивый секрет, а теперь я могу сделать с ним все, что захочу. И он прекрасно знает, что я не тот человек, от которого можно откупиться или убрать. Держите своих демонов на привязи, или выпускайте тогда, когда рядом нет свидетелей. Это избавит вас от многих неприятностей. Уверен, что Роббинс, отмотав время назад, предпочел бы тюремное заключение за то, что совершил, эмоциональному рабству. Мне пришлось немало поработать с ним, чтобы добиться слепой преданности.

И подобно другим участникам Розариума, Мартин Роббинс беспрекословно исполняет мои просьбы, потому что действительно верит в то, что действует во благо и во имя цели, а еще (и это не последний козырь в моей игре) я не скуплюсь на вознаграждение. Если тебе неплохо платят, то почему бы не служить хоть самому Дьяволу? Взамен я прошу не так уж и много.

Обхватив пальцами стакан с виски, любезно оставленный для меня Смитом, делаю несколько больших глотков, чувствуя внезапную жажду. Я не любитель алкогольных напитков. Они не очень хорошо воздействуют на мою голову. Но иногда в такой день, как сегодня позволяю себе расслабиться. Совсем немного. Я должен себя полностью контролировать.

Встаю из джакузи, позволяя воде ручьями стекать по моему телу, и игнорирую лежащее рядом полотенце, мокрый и голый иду по холодному полу к стойке бара. Достаю еще один стакан и наливаю туда в одинаковых пропорциях виски и содовую. Это не для меня, свою порцию я уже выпил.

Когда дверь моей спальни открывается, я стою лицом к окну, глядя на неспящий Кливленд. Отсюда не видно людей, а машины напоминают черных мух или муравьев, которые ползут навстречу друг другу, или светлячков, если брать в расчет свет фар. Мне нравится смотреть на город ночью. Огни, рассыпанные тут и там, напоминают мне звездное небо, и в безоблачную ночь с легкостью можно представить себя капитаном космического корабля, рассекающего просторы вселенной.

– Сэр, ваша гостья, – раздается вежливый голос Смита. Я так и не оделся, и не чувствую ни малейшего смущения. Уверен, что смущение – это то, что чувствуют мой дворецкий и девушка, когда смотрят на мою спину. Смущение и легкий страх, вызванный не моей наготой, а тем, что она олицетворяет.

– Спасибо. Можешь идти, – опираясь ладонями на прохладное стекло, произношу я с легкой небрежностью в голосе. Это не специально. Возможно, я привык относится к окружающим людям с ноткой снисхождения. Не скажу, что это верная тактика, но я тот, кто взирает на город с высоты двухсот метров и делает это так часто, как позволяют обстоятельства. Именно такое расстояние отделяет меня от других людей. Иногда я воспринимаю их не как биологоческие существа, обладающие разумом и свободной волей, а запрограммированные машины или переводящие устройства, роботы, которые проецируют загруженную в них информацию и после недолгого коммутирования, они выдают мне то, что я в них заложил. И меня более, чем устраивает такой взгляд на человека и то, что они из себя представляют. Но не думайте, что я насмехаюсь над людьми, и в мыслях не было. Это средство защиты для сохранения своего «я». Не пытайтесь разобраться в этом, просто держитесь подальше от таких типов, как я. Но если вам не повезет, и мы встретимся, то вы сможете ощутить на себе процесс натягивания невидимых нитей, нащупать которые не представляет для меня особого труда. И, может быть, вы даже полюбите меня или придете в ужас, но прежними… Прежними никогда не станете. Я заберу у вас то, чего нет у меня. И никогда не было.

Я слышу стук каблуков, гулким эхом разлетающийся по слишком большому полупустому помещению с высоким потолком. Раздраженно морщусь. С детства ненавижу резкие звуки.

– Сними туфли, – приказываю я ровным, невыразительным тоном. Девушка останавливается посреди зала и выполняет мою просьбу. Шаги босых ног почти неслышимы, но я все равно безошибочно угадываю, когда она останавливается за моей спиной. Вторжение другой личности в мое биополе всегда ощущается ментально. Я не чувствую страха. Любопытство. Отражение в оконном стекле показывает невысокий силуэт, собранные на затылке светлые волосы, длинный плащ, скрывающий ее стройную фигуру. Ее взгляд с нескрываемым интересом скользит по моему телу. Она даже осмеливается прикоснуться ко мне. Кладет ладонь на мое плечо и медленно ведет пальцами вниз по спине.

– Я много о тебе слышала, – произносит она совершенно не то, что я ожидал. Вскидываю брови и встречаю в отражении стекла ее глаза. Красивое лицо. – Но ты не такой, каким я тебя представляла.

– Правда? И какой я? – спрашиваю я с долей сарказма. Девушки Руана редко болтают, но некоторые действительно очень любопытны. Мне также известно, что я весьма обсуждаемая фигура в элитном заведении Перье.

– Нормальный. Я бы сказала классный.

– Ты думаешь, что мужчина, с моими предпочтениями должен быть уродом?

– Нет, конечно. Но мой опыт показал, что признаки некоторых особенностей видимы невооруженным взглядом.

– Ошибочное мнение. Волк редко показывает зубы до того, как убедится, что жертве не сбежать, – ровным голосом произношу я. Девушка обводит тонкими пальцами контуры моей татуировки.

– Ты похож на него, – выдыхает девушка, разглядывая мою спину. – Не на волка, а на грифона.

– Сними плащ. Это невежливо быть такой одетой в присутствии голого хозяина, – с обманчивой мягкостью прошу я. Но мы оба знаем, что это приказ.

– Ты всех встречаешь в таком виде? – скидывая на пол плащ, девушка оказывается в кружевной комбинации теплого персикового цвета.

– Все сними.

– Какой серьезный, – улыбается девушка. Раздевается полностью, и подняв руки, распускает длинные золотистые волосы, которые сверкающей волной рассыпаются по обнаженным плечам. Она очень красива. Почти так же, как Лин в свои молодые годы. Как-то Линди во время одной из ссор упрекнула меня в том, что я не могу быть с нормальной женщиной, что я выбираю шлюх, потому что со мной не все в порядке.

Так вот. Это правда.

Я никогда не встречался. Не ходил на свидания. Линди была единственной, с кем я позволил себе больше, чем с другими. Я был уверен, что справлюсь с той угрозой, которую несло в себе само ее присутствие рядом со мной. Мне нужен полный контроль. Абсолютный. Линди оступилась только раз, но этого оказалось достаточным, чтобы я вычеркнул ее из своей книги бытия.

Да, я знаю, что совершил ошибку. Но это и делает нас людьми.

Вопрос не в том, можно ли исправить совершенное. Это невозможно.

Смогу ли я когда-то простить себя?

Это сложнее.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спрашивает девушка, прижимаясь к моему бицепсу голой грудью. Ее тело ощущается приятно. Нежная кожа, источающая сладкий аромат. Волосы щекочут мои плечи и спину. Они пахнут дождем. Ее ладонь профессионально оглаживает мои ягодицы, потом резко перемещается на живот, изучая рельеф пресса, и медленно скользит ниже, пока не обхватывает мой эрегированный член.

– Я тебе нравлюсь, – удовлетворенно замечает девушка, двигая пальцами вверх-вниз по всей длине мой плоти. Я чувствую удовольствие, которое распространяется по моему телу теплой пульсирующей волной, согревая его, наполняя жизнью и энергией. Это приятно. Я на самом деле люблю секс, что бы ни болтала в прошлом моя жена. Но тот секс, который люблю, не всегда устраивает моих партнерш. Линди мне пришлось воспитать под себя, заставить ее поверить в то, что мои желания нормальны, и она искренне считала, что сама хочет того же.

– Не обольщайся, – напряженно произношу я, опуская глаза вниз и наблюдая, как ее рука ритмично ласкает член. – Я был возбужден еще до того, как ты вошла.

– И кто же виновница? – улыбается девушка. Ее губы прижимаются к моему плечу. Я чувствую, как твердые соски трутся об меня, она прислоняется ближе. Пульсация под ее пальцами становится сильнее.

– Ты задаешь много вопросов, – холодно бросаю я, поворачиваясь к ней и глядя в запрокинутое лицо. Девушка смотрит на меня, как зачарованная.

– О, мой Бог, – вырывается у нее. – Да ты мистер плейбой.

– Разве это не мужской журнал? – сведя брови на переносице интересуюсь я. Девушка отрицательно качает головой.

– Есть два варианта журнала. Я хочу сказать, что ты мне нравишься. Даже если я тебе нет.

– Ты красивая. Но здесь не для того, чтобы радовать мой глаз и развлекать беседой, – я выразительно смотрю вниз, потому, как отвлекшись на разговоры, блондинка немного забыла об истинной цели. Ни слова ни говоря, девушка опускается на колени, и ее ладони обхватывают мои бедра, а губы вбирают мой член та глубоко, как она способна принять. Я не прикасаюсь к ней. Просто смотрю, как она сосет, двигая головой туда-обратно, иногда издавая сдавленные звуки, когда головка члена бьется о ее горло. Мое дыхание ускоряется, когда она, войдя во вкус, начинает работать ртом еще активнее. Напряжение в мышцах усиливается, спина покрывается испариной. Стискивая зубы, я упираюсь сжатой в кулак левой рукой в стекло. Вторая пассивно вытянута вдоль тела.

– Достаточно, – говорю я резко, ощущая неумолимое приближение оргазма, но он не наступит без определенных манипуляций. Мягко отталкиваю девушку, но ей, видимо, не очень хочется расставаться с моим членом. Ее подернутые желанием глаза рассеянно блуждают по моему телу, поднимаясь к лицу.

– Ты знаешь, что должна делать? – спрашиваю хрипло, прикасаясь пальцами к ее подбородку, и заставляя посмотреть в мои глаза. Она кивает, медленно поднимаясь на ноги. – Ты готова?

– Да, – говорит блондинка.

– Иди к кровати и займи необходимое положение, – приказываю я.

Девушка, немного шатаясь, плетется к огромной постели. Я провожаю взглядом ее загорелое тело. Шикарная задница, мускулистые ноги, изящная спина и тонкая талия. Женщины однозначно созданы для того, чтобы дарить удовольствие и делать мир красивее и приятнее. Девушка, на которую я смотрю, не имеет внешних изъянов. Она прекрасна. Безупречна. Посмотрим, насколько она хороша в том, для чего здесь оказалась. Я прохожу к стойке бара и, взяв стакан с заготовленным напитком, медленно приближаюсь к кровати.

– Я позволю тебе немного выпить, – с мягкой чувственной вибрацией в голосе произношу я, протягивая ей стакан с виски. – Для храбрости и настроения, – мои губы расстегиваются в порочной улыбке.

– С этим все в порядке, – она принимает напиток из мои рук и делает пару глотков, потом ставит на прикроватную тумбочку. Ее взгляд неотрывно скользит по мне, явно испытывая удовольствие от увиденного. – Как я могу тебя называть?

– Декстер. Это мое имя.

– Меня зовут Марианна.

– Нас ждет очень долгая ночь, Марианна, – я отвожу волосы с ее плеча за спину и медленно скольжу указательным пальцем по ее шее. – Я надеюсь, что ты хорошо подготовилась и не заставишь меня остановиться раньше, чем я буду полностью удовлетворен.

– Я надеюсь, что ты не захочешь остановиться, – с придыханием шепчет девушка.

– Это говорит о том, Марианна, что ты недостаточно знаешь о моих желаниях, – жестко произношу я. В глазах девушки мелькает подобие страха и сразу растворяется в горячем ожидании, когда я резко толкаю ее на спину.

Глава 6

«Ты самое лучшее, что я создал, но, прости, ты недостаточно хороша».

к/ф Начало

Нейтон

Поглядывая на часы, время от времени щелкаю пультом, переключая каналы, пока не натыкаюсь на политическую передачу с участием одного из моих оппонентов. Он высокопарно расхваливает себя обещает процветание и новый виток развития Кливленду, если выбор народа падет на него, не забывая при этом улыбаться голливудской улыбкой девушке-корреспонденту. Раздражающее кривляние очередного кандидата, который пытается выехать на своей смазливой физиономии и умении красиво врать временно помогает мне отвлечься от мыслей о немного странном поведении моей жены сегодня. Однако, сколько бы я не вслушивался в речь моего главного конкурента, тревога за Реджину, которая три часа назад ушла, по ее словам, прогуляться и проветрить голову после затянувшегося чуть дольше, чем я рассчитывал, вечера, не дает мне сосредоточиться на словах Мартина Роббинса. Я так надеялся на ее обещание о горячей ночи, предвкушал и фантазировал, но Джина внезапно почувствовала себя плохо, и заявила, что ей необходимо побыть одной. Я был не против составить ей компанию пройтись вместе по вечернему городу, но если моя жена что-то вбила в свою голову, то переубедить ее невозможно. Я оставил ей машину с водителем, но, когда час назад позвонил ему, тот сказал, что Джина бросила его возле парка и отправилась гулять одна. Отец давно советовал мне нанять охрану для себя и моей семьи, но мне всегда казалось, вполне достаточно водителя и телохранителя в одном лице. За тридцать с лишним лет, которые я провел в Кливленде, мне ни разу не угрожали, даже на самых опасных улицах города. Конечно риск есть всегда. Особенно теперь, когда я стал публичной персоной. Мне необходимо думать не только о собственной безопасности. Когда вернется Джина, я поговорю с ней и, возможно, мне удастся убедить ее согласиться на охрану во время прогулок с дочерью. Вспомнив об Эсми, я встаю и направляюсь в спальню, чтобы проверить, не проснулась ли малышка, и поправить одеяло. Над кроватью моей принцессы с розовыми рюшами и балдахином тускло светит ночник. Обнимая мягкую куклу, Эсмеральда безмятежно спит. Ресницы отбрасывают тени на нежные щечки, темные волосики вьются вокруг лица. Наклоняясь, я целую дочку в лоб, ласково погладив ее по плечу.

Мне невероятно стыдно, что в последнее время я вижу Эсми только спящей. Она так невероятно быстро растет и с каждым днем становится все смышленее. Мой взгляд останавливается на детских рисунках, которые лежат на прикроватной тумбочке, и рука автоматически тянется к папке. Я с улыбкой перебираю картинки в стиле «Мама, папа, я», изображение животных, солнышка, звезд. Удивительно четкие, точные рисунки, созданные уверенной рукой. Она талантлива. Почему Джина ничего мне не говорила о способностях дочери? Может быть, стоит развивать их более основательно? Устроить ее в школу изобразительного искусства, где ей наверняка понравится. Листаю дальше, и замечаю, что яркие, цветные, жизнерадостные картинки порой перемежаются черно-былыми абстрактными рисунками, заставляя меня испытывать странное тревожное чувство. Они словно написаны совершенно другой рукой. И манера отличается, и линии тверже, и цвета. Это, вообще, нормально, что ребенок в четыре года рисует абстрактные геометрические картины в черно-белой гамме? Мне даже описать сложно то, что я на них вижу. Окружности, поглощающие друг друга, закрашенные черным в местах пресечения, идеально-ровные клетки, похожие на шахматный рисунок, и другие геометрические узоры, которые сложно опознать даже мне. На некоторых я вижу, как резонирующий глаз рисунок розы, сделанной карандашом, похожей на те, что наколоты на теле моей жены. И это открытие наводит меня на мысль, что странные рисунки принадлежат руке Джины. Это вполне может быть, если они занимаются вместе и складывают все работы в одну папку. Я обязательно спрошу у Реджины, кто, все-таки, автор, когда она вернется.

Где ее черти носят? – раздраженно думаю я, глядя на часы в сотый раз за вечер, но гнев улетучивается, когда Эсми начинает что-то бормотать во сне. Я мягко улыбаюсь и, наклонившись, снова целую в пухлую щечку. Наша девочка не совсем обычная. И я помню, как сильно испугалась Реджи, когда детский психолог предложил ей пройти ряд совместных консультаций. Эсми не отставала в умственном развитии, даже наоборот. Проблема была в другом. Девочке тяжело давалось общение со сверстниками. И доктор заподозрил диссоциальное расстройство личности, но диагноз, к счастью, не подтвердился. Джине объяснили, что у Эсмеральды имеются свои особенности и богатое воображение, но психически она совершенно здорова. Однако на консультации они продолжали ходить, чтобы избежать сложностей в детском саду и школе, где ребенку придется общаться с другими детьми. Услышав хлопок входной двери, я выключаю ночник и бесшумно покидаю детскую, осторожно прикрыв за собой дверь.

Вернувшись в гостиную, застаю Реджину, сидящей на диване в застывшей позе. Уставившись на экран нечитаемым напряженным взглядом, она никак не реагирует на мое появление. Я замечаю мертвенную бледность ее лица, и темные круги под глазами. Прогулка явно не пошла ей на пользу.

– Эй, все в порядке? – спрашиваю я, присаживаясь рядом. Хочу обнять ее, но почему-то не решаюсь. С Джиной творится что-то странное в последнее время. Нам необходимо поговорить, но я не знаю, с чего начать, чтобы не напугать ее и не заставить замкнуться еще сильнее. Она не отвечает на мой вопрос, усиливая мою тревогу. Не помню, чтобы когда-то Джина вела себя так отстраненно.

– Я сейчас проверял Эсми… – снова начинаю я, и резко подняв голову, Реджина смотрит мне в глаза прямым, отстраненным взглядом. У меня сердце падает, когда я вижу в отражении голубых глаз совершенно незнакомое мне выражение.

– Как она? Ты уложил ее спать? Или няня справилась? – немного хрипловатым голосом спрашивает Джина.

– Я приехал, Эсми уже спала. Анна, как всегда строго следует режиму и расписанию. Утром приедет, как обычно к девяти утра.

– Да, нам повезло с няней, – нейтральным тоном соглашается Реджина, снова устремив взгляд на экран, с которого широко улыбается Мартин Роббинс, рассказывая сказки о грядущем счастье для всех и каждого.

– Я просто заглянул, чтобы посмотреть на нее, – продолжаю я, – и заметил рисунки на тумбочке. Скажи, ты тоже рисуешь? Или она сама?

– Я? – Реджина хмурится, словно не понимает, о чем речь. – Я с трудом могу нарисовать домик и дерево. Нет, Эсми гораздо талантливее меня. Во всем.

– Но мне показалось, что некоторые ее рисунки совершенно отличаются от тех, которые, наверное, должны рисовать дети в ее возрасте, – замечаю я осторожно. Джина пожимает плечами, обхватывая себя руками, словно замерзла.

– У нее особенное мышление и воображение, Нейт, – сухо отзывается она. – Я должна тебе кое-что сказать, – добавляет она едва различимым шепотом, опуская взгляд на свои колени.

– Об Эсми? – напряженно спрашиваю я. Реджина отрицательно качает головой.

– Обо мне, – отвечает она.

– Что именно? – затаив дыхание, уточняю я. Дурное предчувствие сковывает внутренние органы ледяным кольцом, и теперь мы оба похожи на каменные изваяния, застывшее на расстоянии ладони друг от друга.

– Я никогда не жила в Оклахоме, – надтреснутым голосом выдает Реджина, заставляя меня пристальнее всмотреться в ее заострившийся профиль. Она поворачивает голову и смотрит на меня нечитаемым взглядом. – Меня не растила тетя. Моя мать погибла при пожаре, когда мне было шестнадцать. Мы жили здесь. В Кливленде. Далеко не в самом благополучном районе.

– Не понимаю… – потеряв дар речи, начинаю я фразу, которую не способен закончить.

– Это еще не все, Нейт, – она отводит взгляд в сторону и тут же быстро возвращает к моему лицу. Кусает нижнюю губу, качая головой и выдает на одном дыхании: – Есть вероятность… Точнее, я уверена, что это я убила, и мать, и ее любовника, который пытался меня изнасиловать, а потом подожгла дом, чтобы скрыть следы преступления.

От потрясения я даже дышать перестал. Реджина взглянула на меня ясными голубыми глазами, которые я видел каждое утро, просыпаясь на протяжении последних лет. Мне казалось, что знаю, с кем делю свой дом, постель, с кем воспитываю дочь. Я думал, что все знаю о той, кого пустил в свое сердце…

– Он напал на меня, и я потеряла сознание. Все произошло в состоянии аффекта, стерлось полностью из моей памяти. Я не могла сказать тебе, понимаешь? – с отчаянной мольбой смотрит она на меня. – Это не тот факт, которым можно гордиться.

– То есть ты лгала мне? Все эти годы? – мой голос звенит от сквозившего в нем напряжения. – Или это какая-то шутка?

– Нейт, я выросла на улицах в самом криминальном районе города, я питалась чем придется, собирала милостыню. Моя мать была наркоманкой, отца я никогда не знала. У нас в комнате, которую мы заняли в брошенном кем-то доме, постоянно торчали подозрительные субъекты, которые накачивали ее дурью, а потом… – ее голос срывается, и тяжело дыша, она запускает пальцы в свои локоны, нервно дергая в стороны. – Я не могла рассказать тебе об этом, Нейтон. Обо всей этой грязи, в которой я существовала, пытаясь выжить любой ценой.

– Но я проверял… По базе. Твои документы… – растерянно и все еще на что-то надеясь бормочу я.

– Они фальшивые, Нейт, – едва слышно произносит она, опуская глаза. – Реджины Вонг не существует. Но это действительно мое имя. Реджина – мое второе имя.

– Есть что-то еще? – сквозь зубы спрашиваю я.

– Да. Мать продала меня в бордель, но я сбежала. Долго скрывалась вместе с подругой, пока те, кому меня продали, не выловили нас обеих, – обхватывая себя руками, говорит Джина убитым тоном.

– Что, мать твою? Ты проститутка? – я срываюсь на крик, потрясенно глядя в бледное лицо своей жены. И в данный момент мне насрать на ее чувства, на ее детство и прочие оправдания. Блядь, мое генеалогическое дерево ведется от английских аристократов, которые несколько веков назад высадились на территории Америки. Моя жена просто не может, не имеет права быть шлюхой. Это просто немыслимо. Бедная девушка-сирота, которая приехала в этот город, чтобы получить образование – это одно, но шлюха… Я понимал, конечно, что она далеко не невинна. Татуировки по всему телу и не совсем типичные для скромной девушки навыки в постели – я не идиот и не слепой, но грехи юности и проституция – это для меня кардинально разные вещи. Кливленд небольшой город. Если кто-то… Черт, даже думать об этом пока не могу. Все предупреждения отца всплывают в памяти. Я должен был послушать его. Но я был словно завороженный и одержимый Реджиной. Я думать ни о чем не мог, кроме как о ней.

– Два месяца я работала проституткой в элитном борделе, – безжизненным тоном произносит Реджина, в одно мгновение разбивая к черту мое сердце и совершенный облик идеальной жены, который я создал в своем воображении. – Меня выкупил один из богатых клиентов. И он дал мне образование и превратил в девушку, которую ты увидел в «Бэлл Энтерпрайз». К тому времени, когда я устроилась в вашу компанию, у меня не было с тем человеком никаких отношений. Он отпустил меня.

– Я могу узнать его имя? – резко спрашиваю я, стискивая челюсти до ломоты в скулах. Сердце оглушительно бьется в груди. В голове полный хаос и прострация. Я не могу пока сложить пазл. Блядь, мне кажется я брежу. Какого хрена, вообще, происходит? Служба безопасности, которая проверяла подноготную Джины могла ошибиться, но отец…Уверен, что он тщательно проверил досье на нее по всем базам. И если даже Гарольд Бэлл ничего не нашел, то человек, который сшил ей новую жизнь, является не просто каким-то долбанным клиентом борделя со средним достатком. Я не могу не думать о том, что сказанное Реджиной не просто является одной огромной ложью сроком в пять лет, это еще и бомба замедленного действия, от которая, если рванет, пострадает вся моя семья. Вся. Моя. Семья.

– Нет, – она качает головой, судорожно вздыхая, и прижимая ладони к груди. – Оно ничего тебе не даст. – Мой взгляд задерживается на простеньком браслете, который год назад Эсми сделала своими руками с помощью Анны на день рождения Джины, и с тех пор она с ним не расставалась. Я так детально помню тот день, который мы провели все вместе в узком кругу нашей семьи. Был огромный торт, цветы, игры и смех. Мы были счастливы, черт побери, счастливы! А она все это время лгала мне. Лгала… Каждую минуту. Носила мое кольцо на пальце, браслет Эсми на запястье, изображая ту, кем никогда не являлась.

– Позволь мне решать, – резко произношу я. – Если этот человек знает тебя в лицо, то он несет в себе угрозу моей репутации и карьере. Имя, Джина, – требую с неприкрытой яростью в голосе.

– Зачем? Что ты собираешься делать? – испуганно, дрогнувшим голосом спрашивает моя жена. Жена, черт… Как она могла?

– Любая угроза моей семье уничтожается, – бесстрастно сообщаю я. И, возможно, сейчас ее тоже ожидает неприятный сюрприз. Я не тот идиот, которым она меня видела и представляла. – Мне также будут нужны имена держателей борделя и других лиц, которые знают тебя… – прочистив горло, я продолжаю, – достаточно хорошо, чтобы узнать в лицо.

– Ты сейчас говоришь о том, о чем я подумала? – распахнув глаза, она смотрит на меня с таким потрясением, словно это я только что рассказал, что убил свою мать, ее любовника, а потом работал жигало в борделе.

– Ты не вчера родилась, Реджина. Конечно, я не стану делать этого сам, – бесстрастно сообщаю я.

Джина опустила голову, снова впав в состояние транса. Я встаю с дивана и начинаю мерить шагами периметр гостиной. Взад-вперед, как заведенный. Мне необходимо подумать. Все проанализировать. Я должен принять верное, взвешенное решение. Теперь многое встает на свои места, видится в истинном свете. Отсутствие подруг, людей из прошлого, чистая биография, без единого пятна и зацепки. А ее нежелание заводить новых знакомых, и паталогическая боязнь прессы и публичных мероприятий? Это, блядь, никакая не скромность. Она боялась встретить клиентов, которые трахали ее в долбаном борделе. Меня бросает в холодный пот, когда я представляю эту картинку, которая так живо появляется перед глазами. А когда я думаю о том, что кто-то мог узнать ее, но не осмелился сказать и не подал виду, каждая мышца моего тела наливается сталью. Что если в моем окружении уже имеется парочка олигархов, которые смеются за моей спиной, вспоминая, как славно их обслужила жена будущего мэра Кливленда.

– Почему сейчас? – остановившись, резко спрашиваю я, глядя на Джину. – Ты столько молчала. Так почему сейчас решила заговорить?

– Выборы… – хрипло шепчет она, не полнимая головы. – Слишком много внимания к нашей семье.

– Оно и раньше было. Что-то случилось именно сегодня, да? – настойчиво спрашиваю я. – Говори, мать твою. На приеме был кто-то из твоих клиентов?

Реджина вздрагивает, снова обхватывая свои плечи руками. Ее упорное молчание выводит меня из себя, лишая последних каплей самообладания.

– Скажи мне, кто это был! Имя, Джина. Он угрожал тебе? Что ему нужно? Деньги?

– Я… – она открывает рот и снова замолкает. Подскочив я встряхиваю ее за плечи, грубо поднимаю на ноги, заставляя смотреть мне в лицо.

– Имя. И уже завтра угрозы закончатся.

– Я не могу… – всхлипывает Реджина, и ее голубые лживые глаза наполняются слезами. Я резко отпускаю ее, отталкивая от себя. – Я не помню. Не знаю, как его зовут. Просто я напугалась, что тебе расскажут… раньше, чем я.

– Значит, он трахал тебя, а ты даже имя его не помнишь? – с презрением бросаю я. – Но видимо тебе понравилось, раз ты запомнила лицо. И много их было? Название борделя. Быстро.

– Руан Перье – владелец борделя, – произносит она, и я потрясенно смотрю на нее. Если бы она достала сейчас пистолет и выстрелила мне в голову, я бы удивился меньше. Это было не просто элитное заведение со шлюхами, это, мать ее, клуб для избранных, где ублажают на любой вкус, даже самый извращенный. Многие из моих коллег и приятелей, да и я сам, были частыми или редкими посетителями борделя Перье. Закрывая глаза, провожу ладонью по лицу, чувствуя себя совершенно раздавленным.

– Я разберусь с Перье, – произношу я убитым тоном, и замечаю подобие удовлетворения в ее глазах.

– Он не оставил мне выбора, Нейтон. То, что сделал со мной Перье, нельзя забыть, – отвечает она на мой незаданный вопрос.

– Ты понимаешь, какого уровня люди посещают его заведение? – холодно спрашиваю я. Она подавленно кивает.

– Их было немного. Клиентов. В основном постоянные. Два месяца. Не больше тридцати.

– Прекрасная новость. Тридцать мужиков, с которыми я, возможно, каждый день здороваюсь за руку, трахали мою жену. Я должен радоваться?

– Ты ничего мне не должен, – тихо говорит Джина, качая головой. – Меня не спрашивали. Перье держал меня насильно. Там еще была моя подруга. Я могу попросить тебя узнать, что с ней? Миа Лейтон. Она не раз меня спасала и поддерживала в трудную минуту.

– Ты серьезно? Хочешь, чтобы мои люди вытащили из этого гадюшника еще одну шлюху? Может, мне ее второй женой взять? Уверен, что она такая же умелая и опытная, как ты. Было бы неплохо, да, любимая? – с яростью изливаю я на нее свой гнев, ревность и боль от ее предательства.

– Ты можешь развестись со мной… – бормочет она, едва шевеля губами.

– Ты смеешься? – рычу я, нервно запуская пальцы в свои волосы. – Накануне выборов? Тебе стоило рассказать мне с самого начала о своих приключениях. Блядь, это просто немыслимо, Джина. Я не какой-то клерк средней руки. Ты знала, кто мой отец и какую ступень занимает в жизни города. Ты чем, мать твою, думала? Если они узнают? Если до отца дойдет хотя бы толика того, что ты тут вывалила, ты уже через пятнадцать минут исчезнешь с лица земли, и даже я не смогу ничего поделать. Ты понимаешь, во что влезла, Джина?

– Я влюбилась в тебя…

– Только не надо, – вытягивая руки в отрицательном жесте, нервно смеюсь я. – Оставь свои сказки для другого идиота.

– Ты думаешь, что я могла бы притворяться почти пять лет?

– Ты могла лгать мне почти пять лет, Джина. И лгать виртуозно.

– У нас дочь.

– У меня дочь! Запомни это, заруби себе на носу. У меня дочь, – рычу я, снова хватаю ее за плечи, сжимаю пальцами до синяков и трясу, как тряпичную куклу. – Идиотка. Идиотка! Вот ты кто. Поняла меня?

– Я знаю, – она поднимает на меня полные боли глаза, бесконечные ручьи слез стекают по мертвенно-бледным щекам. Мое сердце разрывается между яростью, ревностью, гневом и всем тем, что чувствовал к ней эти годы. Я люблю ее, черт. Люблю. Любую.

– Дура, – тихо произношу я, прижимая к своей груди, отчаянно обхватывая руками. – Я все решу. Никто ничего не узнает. Если нужно, я сам их всех убью. Своими руками.

Ее тело сотрясается от рыданий в моих руках. Мучительных, надрывных. Никогда она так не плакала. Здравый смысл говорит о том, что я должен избавиться от нее, как от бомбы замедленного действия, обезопасить себя и свою семью, сохранить репутацию имени Бэллов любым путем. Но сердце, обливающееся кровью в ответ на каждый горестный всхлип, срывающийся с ее губ, не позволяет мне прислушаться к рассудку. И я понимаю одну простую истину, что эта женщина нужна мне больше, чем карьера, власть, и прочие атрибуты красивой жизни. Все, что меня волнует в данный момент – это горькие бесконечные слезы Реджины, насквозь пропитавшие мою домашнюю футболку. И все, чего я хочу – это найти способ утешить ее.

– Мы справимся с этим, Джина. Справимся, – шепчу я, опускаясь вместе с ней на диван и качая в своих руках, словно маленького ребенка. Испытав такой мощный моральный и эмоциональный стресс, Джина почти сразу вырубается, даже во сне продолжая всхлипывать. Я поднимаю ее на руки и отношу в спальню, где, накрыв одеялом, всю ночь без сна сижу рядом, пропуская ее шелковистые волосы сквозь свои пальцы, и пытаясь понять, как спасти ситуацию малой кровью.

И я почти прихожу к самому оптимальному варианту уже под утро, когда Реджина снова начинает беспокойно метаться по кровати. Она хрипит, словно ей не хватает воздуха, бьет ногами, сбивая вниз одеяло. Я кладу ладонь на ее пылающий лоб, покрытый холодной испариной.

– Джина, успокойся. Это сон, – мягко говорю я, пытаясь удержать ее на месте, но она впивается ногтями в мои запасться, словно пытаясь сражаться со мной.

– Нет. Не надо. Оставь меня в покое, – кричит она с отчаянием, разрывающим мое сердце. Ей и раньше часто снились кошмары, но никогда еще она не билась так сильно.

– Ты в безопасности, – шепчу я, наклоняясь к ее лицу. Я боюсь действовать активнее, чтобы не напугать еще больше. Мягко глажу ее по щекам, но от этого она еще сильнее сопротивляется.

– Прошу тебя, Рэнделл, отпусти меня, – надорвано поизносит ее голос, заставляя меня оцепенеть. Я застываю, невидящим взглядом глядя на бьющуюся в объятиях ночного кошмара жену.

Рэнделл…

Я знаю только одного человека с этим именем.

Рэнделл Перриш. Его имя не произносят даже шепотом. Враг, которого нельзя убить.

Я не верю в совпадения.

Я знаю, кто она. Моя жена…

Роза Перриша.

Десятки попыток, закончившиеся трагедией.

Ее я даже не заподозрил.

Почему?

Боль простреливает сердце, делая меня на несколько минут невосприимчивым к внешнему миру. Вчера она разрушила меня, а сегодня убила окончательно.

Реджина

Меня разбудил настойчивый взгляд, прикованный ко моему лицу. Странное ощущение. Одна часть меня уже бодрствовала, а другая… другая боялась просыпаться. Я не знаю, что скажу, когда посмотрю в глаза человеку, который, возможно, не сомкнул глаз за эту ночь, и у меня больше нет в арсенале оправданий и объяснений. Если Нейтон примет решение вычеркнуть меня из своей жизни и лишить дочери, то я не смогу его остановить. Что бы я сейчас ни сказала и ни сделала, это не поможет перечеркнуть годы лжи, в которую я заставила его окунуться. Я не имела права. И Нейтон абсолютно правомерен выбрать для меня любое наказание. Я знала, в глубине души знала, что карточный домик, которым был наш брак, рано или поздно рассыплется, стоит ему узнать хотя бы часть правды. И я жила в страхе, каждый день, каждую минуту.

Я не имела права.

Не имела права входить в его жизнь и тащить в нее скелеты своего прошлого. Я ходячая угроза для его карьеры, для репутации его семьи и собственной дочери. Почему я пошла на риск? Почему согласилась выйти за него замуж? Мне стоило уехать и растить дочь одной. Но что я могла дать ей, какое будущее предложить? Я слишком хорошо знаю, что такое нищета, голод безысходность. На первое время мне бы хватило денег от продажи машины и квартиры, купленными в оплату моих услуг Перришем. Или я могла бы вложить вырученные средства в банк под проценты, где они сейчас и лежат, или открыть собственный бизнес. Я все это могла сделать… но как всегда выбрала легкий путь, а точнее тот путь, на который меня подтолкнул, и, не побоюсь этого слова, запрограммировал Рэнделл Перриш. Что бы он предпринял, прими я другое решение?

И в том, и в ином случае меня бы ждал крах. Как бы я ни карабкалась из болота, в котором родилась и барахталась, пытаясь достичь берега, он бы столкнул меня обратно.

Я была счастлива последние годы, настолько, насколько могла, испытывая постоянный страх потерять то, что имею. Могу ли я теперь жалеть об этом?

Открыв глаза, я наталкиваюсь на немигающий, пронзительный взгляд мужа и впервые не могу понять, о чем он сейчас думает. Раньше мне было легко читать его, как открытую книгу, но вчера все изменилось. Нейтон тоже показал мне сторону, о которой я не знала и не подозревала, или просто предпочитала не замечать. Я всегда считала его просто своим мужем, не частью империи Бэллов, которые, не смотря на показную нравственность и порядочность, способны идти по головам, если им что-то угрожает. Он всегда говорил такие правильные вещи и совершал поступки, заставляющие гордится им. Нейтон так много занимался благотворительностью, старался делать все возможное, чтобы помочь городу достичь былого величия, медленными шажками, но зато уверенными. Нейтон точно знал, что хочет и как этого достичь. А теперь он говорит, что уничтожит всех, кто может узнать меня и скомпрометировать имя Бэллов. И я не сомневаюсь, что он это сделает. Руан Перье заслужил смерти, но остальные? Как далеко Нейтон готов пойти? Скольких ликвидировать, чтобы защитить меня и себя.

– Есть что-то еще, чего ты мне не сказала, Джина? – спрашивает Нейт, испытывающе глядя мне в глаза. Я отрицательно качаю головой, не решившись назвать еще одно имя, которое предпочла бы стереть из истории свей жизни. Что останавливает меня? За кого я боюсь в сложившейся ситуации больше? Достаточно ли у Бэллов могущества и ресурсов, чтобы переиграть Перриша? Добраться до него? Хочу ли я быть причиной объявления войны или травли?

Нет. Я не хочу. Я сделала достаточно, чтобы остановить Рэнделла. Ему нечем больше меня шантажировать. Нейтон знает обо мне все. Почти… И если до сих пор не вышвырнул из своей постели, то вряд ли сделает это.

– Я не хочу, чтобы до выборов ты покидала территорию наших владений, – сухо сообщил Нейтон, откидывая одеяло и вставая с постели. Мой взгляд скользнул по его сильному атлетически-сложенному телу. – я обо всем позабочусь, но тебе не стоит высовываться, Джина.

– А консультации у психолога?

– Водитель будет возить тебя к назначенному времени. И ждать, пока не закончится сеанс. Одна ты выходить из дома не будешь, тем более с Эсми. – Жесткий неумолимый взгляд застыл на моем лице. – Ты меня поняла?

– Да, Нейт, – кивнула я и добавила тихо: – Я думала, что ты выставишь меня за дверь…

– Мне действительно стоило поступить именно так, – холодно кивнул Нейтон. – Но я попробую поверить в то, что сработал защитный механизм, и в твоих действиях не было злого умысла.

– Как ты мог подумать обратное? – отчаянно воскликнула я, вставая и делая шаг к нему. Нейтон вытянул руку, останавливая меня.

– Мне нужно время, чтобы переварить все, что ты мне вчера поведала. И решить наши общие, по твоей милости, проблемы. – Я вижу, как гуляют желваки на его напряженных скулах, осознавая, как тяжело Нейтону сдерживаться и разговаривать со мной, не повышая голос.

– Ты помнишь, я просила про Миа Лейтон? – едва слышно спрашиваю я. Он вскидывает брови, мрачно ухмыляясь.

– Ты, все-таки, решила, что еще одна шлюха в нашем доме не будет лишней?

Сердце пронзает боль, но я проглатываю обиду, напоминая себе, что сама во всем виновата.

– Если тебе все это так противно, то почему…?

– Ты – мать моего ребенка, – резко отвечает он. – И я не позволю никому сказать, что я женился на проститутке. Но я, Джина, я могу говорить тебе, что угодно. И попробуй обвинить меня в том, что я не прав.

– Я хочу, чтобы ты попытался понять, что я оказалась в ловушке. Я бы никогда… – бормочу я.

– Мне нужно знать имя твоей матери. Я проверю все обстоятельства уголовного дела.

– Нейтон, Реджина Вонг никак не связана с моей матерью и ее убийством.

– Позволь мне решить, Джина, – опустив голову, он стискивает челюсти. – Имя!

– Лорен Лестер, – закрыв глаза, хриплю я, бессильно опускаясь на кровать.

– Хорошо. – коротко кивает он. – Меня не будет несколько дней. Нужно время привести мысли в порядок и заняться нашими проблемами. Пойду поцелую Эсми. Я скажу дочери, что уезжаю в командировку.

– Ты будешь звонить нам? – с отчаянием спрашиваю я. Он отрицательно качает головой, не глядя на меня, отрицая своей позой и жестами мое присутствие, отгораживаясь невидимой стеной.

– Я не готов пока вести себя, как ни в чем не бывало.

Мое сердце снова медленно умирает. Я причинила ему боль. Так много боли.

– Прости меня, Нейтон, – шепчу я, вкладывая в слова все свое раскаяние и сожаление.

– Не думаю, что это возможно, – отстраненно произносит он, и стремительно покидает спальню, не попрощавшись и не удостоив меня взглядом.

Падая на кровать я около часа просто лежу, глядя перед собой в потолок, не думая ни о чем. Мои глаза сухие, и только грудь горит от сдерживаемых рыданий.

Я все это заслужила.

Но это та цена, которую я готова заплатить, чтобы не исполнять то, чего требует от меня Перриш. Я не буду его марионеткой. И сколько бы он ни ждал, что я приползу готовая на все, лишь бы он не рассказал мои секреты мужу, этому не бывать. Ядовитая ухмылка кривит губы. Я лишила тебя любимого лакомства Перриш! Уверен, что ты не ожидал, что я нарушу твои планы.

– Джина, можно к тебе? – в дверь сначала вежливо стучит, а потом заходит Анна Мортелл, няня Эсми.

– Конечно, – я сажусь и пытаюсь придать лицу невозмутимое выражение, выдавливаю подобие вежливой улыбки. – Доброе утро, Анна.

– Ваш муж сказал, что я могу отвести Эсми в парк аттракционов без вас.

– Да, конечно, – вымучено улыбаюсь я, пытаясь не выдать голосом своего подавленного состояния. – Если Нейтон так сказал…

На самом деле, я бы предпочла пойти с ними, но ослушаться мужа сейчас, когда мое положение настолько подвешено и нестабильно, было бы полнейшей глупостью. Прогулка с дочкой помогла бы мне отвлечься от назойливых тяжелых мыслей, но я с тяжелым сердцем провожаю их до ворот и машу рукой, пока автомобиль с личным водителем не скрывается из поля зрения.

Я заставляю себя вернуться в дом и заняться обыденными бытовыми хлопотами. Мне нельзя расклеиваться и опускать руки. Я должна собраться, доказать, что я достойна прощения, что я не жалкая, плаксивая идиотка, не способная сохранить самоуважение.

Стресс активировал внутренние резервы, и я действовала, как заведенная автоматическая кукла, отключив все чувства. Иногда они прорывались, и я прижимала ладонь к груди, пытаясь унять разрывающую боль. А потом вспоминала тот день, когда впервые увидела красное сморщенное личико Эсми, и мне становилось легче. У меня есть ради кого жить. Разве это не самое главное, что может быть у женщины?

И даже если Нейтон возненавидит меня, я буду терпеть. Ради Эсми. Сделаю все, чтобы оставаться рядом столько, сколько возможно. Возможно, я занимаюсь самообманом, хватаюсь за соломинку, но то, как вчера Нейт обнимал меня, прижимая к груди так, словно хотел защитить от всего мира, дает мне надежду на то, что я в нем не ошиблась, что в моем муже хватит благородства и душевных сил, чтобы простить меня и понять.

Однако, проходит день, другой, третий и Нейтон не объявляется, постепенно лишая иллюзий. Я нахожусь в постоянном напряжении, ожидании и страхе. Страх преобладал над остальными эмоциями, поражая мой разум, разрушая его. Я боялась, что Перриш начнет мстить за то, что я не явилась в назначенное время. Я боялась, что Нейтон принял решение избавиться от меня, но почему-то медлит. Я боялась каждое утро включать телевизор, чтобы не увидеть в них скандальные эпизоды из своего прошлого. Я стала вздрагивать от шорохов по ночам, мне слышались шаги за дверью моей спальни. Я перестала спать, есть, подсела на успокоительные, и, если днем, занимаясь заботами о дочери, мне удавалось переключится, то ночью на меня накатывала волнами паника, заставляя задыхаться от страха.

Дни тянулись мучительно медленно, и ничего не происходило. Ни плохого, ни хорошего. Нейтон по-прежнему улыбался с экранов телевизора, как и его оппоненты, обещая городу процветание и порядок на улицах. Мы с Эсми по-прежнему раз в два дня посещали детского психолога, который заметил мое замкнутое тревожное состояние, и спросил, чем он может мне помочь. Я попросила его выписать мне рецепт на успокоительные, свалив свое настроение на волнение из-за напряженной работы мужа и предвыборной суеты. Но даже нечастые поездки в клинику давались мне все сложнее. Я стала ловить себя на мысли, что в полной безопасности ощущаю себя только дома. И даже в машине с водителем мне все время мерещились преследователи и слежка. Я осознавала, что подобные маниакальные состояния до добра не доведут. Даже Анна заметила, что я стала гораздо реже выходить во внутренний двор, предпочитая оставаться в замкнутом пространстве дома. Я говорила Анне, что неважно себя чувствую, но, судя по ее выразительному проницательному взгляду, она мне не очень-то верила.

Однажды днем мы уложили Эсми спать, и Анна куда-то вышла по своим делам, а я включила телевизор в кухне, для фона, собираясь приготовить обед. В новостях заговорили о выборах, и на экране снова замаячило смазливое лицо Мартина Роббинса. Я нарезала сельдерей для салата, когда вдруг руки мелко затряслись и нож вывалился из рук. Было ли это следствием бессонных ночей и нервного истощения, но все, что произошло между мной и человеком с экрана телевизора в комнате над баром вечность назад, настолько явственно и ярко промелькнуло в памяти, что от непонятного ужаса у меня перехватило горло, и ноги подкосились. Я бы упала. Стены вокруг начали кружится, я схватилась за столешницу, точнее пыталась схватиться, но промахнулась. Меня поймала вовремя подоспевшая Анна. Я понимала, что у меня случился еще один приступ панической атаки, который я не смогла остановить, как бы ни пыталась думать о рождении дочери, о красивых местах, где мы отдыхали с Нейтоном, о нашей свадьбе. Ничего не помогало, стены вращались вокруг меня с бешеной скоростью. Анна пыталась помочь, но я билась в ее руках, кажется, что-то кричала. Она выключила телевизор по моей просьбе, но и это не улучшило моего состояния. Я задыхалась, хватаясь за горло, и, как бы ни пыталась, никак не могла вдохнуть. Меня бросало в холодный пот, перед глазами мельтешили темные круги, кровь шумела в ушах. Никогда не чувствовала себя хуже. Потеряла контроль над телом, разумом, над собственной жизнью…

Почему именно сейчас? Что спровоцировало приступы сейчас, а не тогда, когда воспоминания о случившемся были еще живее и ярче? Откуда эти панические состояния? Чертов Рэнделл со своими тактическими играми и требованиями. Я нисколько не сомневаюсь, что это он активировал мои подавленные страхи. Я столько лет потратила на то, чтобы заставить себя блокировать тяжелые воспоминания, научится жить, не оглядываясь, но я проиграла… Снова. Одно появление Перриша и все мои усилия полетели к черту. Или я просто ищу, на кого могу свалить весь груз своих проблем? Привычная тактика – демонизировать других и искать оправдания себе.

Анна заставила меня выпить успокоительное, которое нашла в моей спальне, и обтерла ледяной водой, набросила на голову мокрое полотенце, и что-то постоянно говорила. Но, кроме разрывающего барабанные перепонки гула в ушах, я ничего не могла разобрать.

Мне стало немного лучше через несколько минут, и я снова обрела ощущение реальности своего присутствия в этом мире.

Анна не задала мне ни одного вопроса. Просто помогла дойти до спальни и уложила в кровать. Во взгляде сквозило сочувствие и понимание. Не знаю, что бы я без нее делала.

Как же так вышло, что за пять лет брака в моей жизни существуют только муж и дочь?

Я отталкиваю людей? Или не нуждаюсь в них?

Или я по-прежнему одержима, и боюсь, боюсь, что люди узнают мою грязную тайну, если я позволю им подойти ближе.

После, ни я, ни Анна не обсуждали случившееся. Я упорно делала вид, что ничего не произошло, но перестала включать телевизор, выходить в интернет, и даже мобильным телефоном пользовалась в случае острой необходимости.

Время тянулось мучительно. Я скучала по Нейтону и бесконечно боялась его решения, завтрашнего дня, внешнего мира. Я обратилась в страх, страх вошел в мое сердце и поглотил меня.

По вечерам мы с Анной разговаривали на отвлеченные темы, иногда готовили вместе и смотрели ток-шоу для домохозяек. Я играла роль идеальной жены и матери, и она давалась мне легко, но никто не знал, что скрывалось за безупречной внешностью и вежливой улыбкой Реджины Бэлл. На четвертую ночь я попросила Анну остаться на ночь в нашем доме, и она согласилась, не задав ни одного вопроса. Мы почти до утра разговаривали. Она рассказывала мне о своем детстве в Бостоне. О бывшем муже, который проиграл все ее деньги и квартиру. Как она приехала в Кливленд, узнав, что дедушка, которого она никогда не видела, оставил ей небольшое наследство и начала жить с нуля. Ее было интересно слушать, она помогала мне забыться, я кивала, сочувствовала, радовалась за то, что она смогла найти себя.

Я завидовала.

Завидовала Анне Мортелл, няне своей дочери, которой удалось то, на что никогда не была способна я сама.

* * *

Нейтон появился на пятый день. Приехал ночью, когда я уже спала под воздействием лекарств. Я не слышала, как он вошел, и сел на край кровати. Меня разбудило его прикосновение к моему плечу.

Вздрогнув, я подскочила, и прислонилась спиной к изголовью, прижимая колени к груди и хватаясь руками за одеяло, натягивая его почти до горла.

– Не бойся, это всего лишь твой муж, – с долей иронии и смущения произнес Нейтон. От него пахло табаком и виски. Никогда не видела, чтобы Нейтон курил. Немного выпить мы могли вместе, но вот сигареты были для него под запретом.

– Ты говорил два дня, – прошептала я, продолжая дрожать.

– Не получилось раньше, – пожал плечами Нейтон. Снимая пиджак и бросая его на прикроватную тумбочку. Такое небрежное отношение к вещам говорило о высокой стадии опьянения. – У меня для тебя две новости. Плохая и хорошая. Так вроде в кино бывает, да? С какой начать? – вытягиваясь вдоль кровати спрашивает Нейтон, расстегивая пуговицы рубашки на груди. Я была слишком перепугана, чтобы отвечать и молча ожидала продолжения.

– Хорошо я сам выберу, – кивнул Нейтон. – Руан Перье принял критическую дозу героина, и врачи не смогли спасти его жалкую жизнь. Такая вот случилась с ним неприятность. Надеюсь, для тебя это хорошая новость. Он не захотел покаяться перед смертью и отрицал какую-либо связь с Реджиной Лестер. Алисией Реджиной Лестер. Удивительное упорство. Создалось впечатление, что есть тот, кого он боялся больше, чем нас. Ты не в курсе?

Я покачала головой, продолжая впиваться пальцами в одеяло. Нейтон окинул меня скептическим взглядом.

– Так и думал. Вторая новость. Девушка, о которой ты говоришь, к сожалению, тоже злоупотребляла наркотиками, что пару лет назад привело ее к летальному исходу.

– Миа умерла? – хрипло спросила я, чувствуя, как болезненно сжимается сердце.

– Да, – сухо подтвердил Нейтон. – О ней Руан говорил с большим рвением, чем о тебе. Совершенно точно, что твоей подружки нет в живых. Это была плохая новость. Соболезную.

Вскинув голову, я посмотрела в непроницаемые глаза мужа, и поняла, что он не лукавит.

– Она столько раз помогала мне… – хрипло шепчу я, растирая по лицу слезы, потоком хлынувшие из глаз. – А я все время ее бросала.

– Также я поднял из архивов дело твоей матери, – продолжил Нейт отстраненным тоном. Я застыла, чувствуя, как холодный озноб бежит по спине. – Уверена, что все обстояло именно так, как ты говоришь?

– Я не помню событий. Все как в тумане. Когда тот мужчина ударил меня, я отключилась, – отстранённо произношу я, пытаясь прийти в себя после новости о смерти Миа. Я могла спасти ее, могла помочь… и, как всегда, ничего не сделала, беспокоясь только о своём благополучии.

– Мне сложно поверить, что ты могла кого-то убить, хотя в состоянии аффекта человек способен на самые шокирующие поступки. Мы не узнаем, как поведем себя в той или иной ситуации, пока сами в ней не окажемся, – задумчиво рассматривая меня, произносит Нейтон. – Иногда ярость и гнев вскрывают в нашем сознании грани, о которых мы не подозревали, активируя всплеск физических сил. Отчаяние, боль, накопившаяся обида, желание защитить себя – это та самая смесь эмоций, которые заставляют людей совершать несвойственные им, шокирующие поступки. Я не обвиняю тебя в том, что произошло.

Я поднимаю на мужа благодарный взгляд. Сам того не осознавая, Нейтон снял с моей души внушительную часть груза вины, который я ношу в себе много лет.

– Но все остальное… я не уверен, что готов принять твое прошлое, – категорично заявляет он, и я коротко киваю, опуская глаза.

– Мне нужно чуть больше времени, чтобы вернуться к прежним отношениям, Джина, – напряженно добавляет Нейтон, вставая с кровати.

– Ты снова уедешь, – с упавшим сердцем спрашиваю я.

– Нет, – он отрицательно качает головой, не глядя на меня. – Но спать пока мы будем врозь.

– Хорошо. Я…. понимаю.

– Есть еще одно условие, которое ты должна выполнить, – бескомпромиссно заявляет Нейтон, бросив на меня пристальный взгляд.

– Какое? – уточняю я, ощущая холодок, бегущий по позвоночнику.

– Ты говорила, что на приеме видела кого-то, кто тебя узнал. Я получил видеозапись того вечера. Мне нужно, чтобы ты показала этого человека. Прямо сейчас, Джина.

– Что с ним будет? – затаив дыхание и чувствуя нарастающую боль в области груди, спрашиваю я.

– Это не должно тебя волновать…

Глава 7

«– Он жаждет. Жаждет, кстати, быть тем самым, что и вы. Это его сущность – жаждать.»

Том Харрис «Молчание ягнят»

Итан

Несколько дней в Майами, которые я провел с Люком, не помогли избавиться от тяжелых мыслей. Я ощущал, что круг смыкается, физически чувствовал наступающую со всех сторон опасность. И даже брат заметил, что я стал нервным и дерганным. Моя многолетняя выдержка и контроль над эмоциями дали сбой. Я на грани.

Невозможно контролировать то, что сильнее меня. Ярость… она сокрушает мою душу, тело и разум, иссушает ее, сотрясает до основания. Она открывает то, что казалось давно запертым на в глубинах сознания за тяжелым засовом.

Я чувствую удавку на горле, и с каждым днем она натягивается все туже. Есть только один человек, который повинен в том, что я никогда не буду чувствовать себя по-настоящему живым, настоящим, свободным. Да черт с ней, со свободой. Она никогда не имела для меня ценности. Я просто хочу избавиться от гнева внутри меня, от ежедневной лихорадочной работы мысли, от бесконечных пустых идей и предположений. Я хочу выиграть хотя бы одно сражение, предугадать хотя бы один ход. И, да. Да, Лиса была права, это похоже на одержимость, нездоровую зависимость. И за время моего взаимодействия с Рэнделлом Перришем мое отношение к нему менялось много раз, от суеверного преклонения и восхищения, до лютой ненависти и презрения.

Это сложно описать, подогнать под существующие понятия. Это сильнее всех чувств, что я испытывал, сильнее даже моей любви к Лисе.

Я видел, как Перриш снимает с людей кожу, разумеется, в переносном смысле, слой за слоем, лишая воли, права голоса, желания сопротивляться его сокрушительному воздействию. Он заставлял, нет он делал так, что мы сами делали выбор. И мы выбирали его, как единственного, кто мог решать, как нам жить и для каких целей. Мы сами предоставили в его руки свои судьбы, позволили делать выбор за нас.

Я долгое время ощущал разрушительное воздействие слепой благодарности за помощь Перриша в тот момент, когда умерла моя мать, и я остался один с больным братом. Мне казалась наша встреча судьбоносной. Я видел в Перрише наставника, и несмотря на то, что он тоже был достаточно молод, я чувствовал в нем какой-то несопоставимый с его возрастом опыт, мудрость, непоколебимую уверенность в себе. Это не могло не восхищать, не вызвать уважение, и желание однажды, хотя бы частично, уподобиться этому непостижимому человеку.

Осознание того, что он играет с нами пришло позже. Когда появилась Лиса. И именно тогда я возненавидел Перриша. Я искал слабые места в его защите. Пытался подобрать ключ к сложному многофункциональному механизму, которым он являлся. Человек без эмоций, безжалостная несокрушимая машина, которая использует людей, как гребаное топливо.

Я должен или разгадать его, или увидеть, как он падет.

Третьего не дано. Моя одержимая потребность в этом уже вышла за пределы уязвленного мужского эго. Это не борьба за женщину. Черт, я никогда бы не стал бороться с ним из-за женщины. Это совсем другое.

Если я пойму, как он это делает, я найду свой собственный путь к освобождению.

Так, наверное, чувствует себя человек, отвергнутый своим творцом, осознавший, что тот для него значит не больше пыли под ногами. Лишь пешка в его глобальной игре, правила которой остаются недосягаемыми для того, кем играют.

Я не хочу быть пешкой. Перриш должен понять и увидеть, что я не его долбаная игрушка. Не марионетка, не инструмент для использования. Что я не хуже его, и тоже могу вести свои собственные игры на его территории.

Наверное, совсем не с такими мыслями я должен был возвращаться в Кливленд после достаточно мирных и насыщенных выходных с братом. Люк не устает меня радовать своими успехами в школе. У него появилось много новых друзей. Педагоги его хвалят, врачи, у которых мы еще наблюдаемся, говорят, что Люк опережает все прогнозы по восстановлению. Я должен испытывать удовлетворение, облегчение, радость за брата. Но все эти чувства, как всегда, заглушаются тлетворным, разрушительным влиянием Перриша. Один звонок с требованием немедленно явиться на собрание, и все позитивное, что я зачерпнул за эти дни, растворяется под тонной негативных эмоций.

Я хочу дожить до того дня, когда увижу, как Перриш узнает, что вовсе не так неуязвим, как ему кажется.

Ну, а сейчас я еду в Розариум на бешенной скорости, и уже опаздываю на сорок минут, застряв в пробке на въезде в город и потеряв на это хренову тучу времени. Я не успею заехать в свой номер за костюмом, который, наверняка, пару часов назад был доставлен секьюрити Перриша. К черту. Перебьется. Одно нарушение правил всегда ведет за собой другое.

Съезжая на трассу вдоль озера, я замечаю в зеркало переднего вида, что за мной на расстоянии метров тридцати едет черный внедорожник с тонированными стеклами, и причем уже давно, с самого выезда из Майами. Я привык замечать детали, это моя работа, и несмотря на то, что на трассе немало других автомобилей, именно этот я выделил спустя несколько поворотов, после которых он не оторвался, и по-прежнему ехал следом за мной на неизменном расстоянии. Нахмурившись, я прибавляю скорость, делая опасный маневр и объезжаю по встречке несколько автомобилей впереди меня. Внедорожник делает то же самое. Я резко прижимаюсь к обочине, заглушая мотор своего «БМВ». Черная махина проезжает чуть вперед и тоже останавливается. Я несколько минут жду, что из автомобиля кто-то выйдет, и даже нашарил пистолет в бардачке, который всегда ношу с собой на экстренный случай. Разумеется, у меня есть и разрешение, и лицензия. Но проходит пять минут, а из внедорожника так никто и не появляется. Я медленно трогаюсь, объезжая автомобиль, и пытаясь разглядеть водителя сквозь тонировку, но мои попытки не увенчиваются успехом. Я возвращаюсь в колонну машин, двигающуюся по дорожному полотну в одном ритме. Внедорожник следует за мной. Я не понимаю, кто меня преследует. На Перриша не похоже. Он никогда не действует так откровенно. Съезжая с трассы на двухполюсную пустынную дорогу, я по-прежнему продолжаю наблюдать ползущий за мной «хвост». Черт! Что за хренотень творится? Мне необходимо оторваться или развернуться и поехать в отель. Но я даже не успеваю начать новый маневр. Замечаю микроавтобус «мерседес», несущийся навстречу по своей полосе. Он резко разворачивается, вылетая на встречку, скрипя шинами и поднимая пыль с дороги, и встает в аккурат за мной, преграждая путь внедорожнику. А вот это уже похоже на Перриша. Я резко даю по газам и на бешеной скорости устремляюсь вперед, раз уже появилась такая возможность. Хотя мог бы и сам оторваться. Я хорошо знаю местность, улочки, витиеватые дорожки. Запутать преследователей не составило бы большого труда.

В итоге, на территорию Розариума я въезжаю с опозданием в час.

Ставлю машину на стоянку, замечая отсутствие автомобилей других участников. Черт, кажется, я конкретно опоздал и пропустил все «веселье».

Как ни странно, я чувствую мрачное удовлетворение от того, что не явился на собрание, и избавил себя от участия в клоунаде во главе с распорядителем циркового представления. Застаю Перриша в гостиной в непривычном образе. Он выглядит так, словно только что слез с беговой дорожки. На нем спортивные бежевые штаны и обычная домашняя футболка вместо набившего оскомину безупречного брендового костюма. Он восседает на круглом столе, за которым обычно проходят планерки Розариума, держа в руке бутылку с минералкой.

Я даже теряюсь на некоторое время, чувствуя себя сбитым с толку и немного обескураженным.

– Где все? – спрашиваю я. Перриш сканирует меня долгим, изучающим, пронзительным взглядом, в котором не отражается ни единого оттенка его истинных эмоций и мыслей. Подносит горлышко пластиковой бутылки к губам, делая несколько глотков. Я неспешно подхожу к столу и сажусь практически напротив.

– Я отменил собрание, – бесстрастно заявляет Рэн. Я устремляю на него вопросительный взгляд.

– По какой причине?

– Причина – ты, Итан, – равнодушно бросает Перриш, заставляя меня напрячься, услышав такой неожиданный ответ.

– Поясни, – сдержанно прошу я.

– А что тут пояснять? – вскинув бровь, пропитанным сарказмом тоном произносит Перриш, с грохотом поставив бутылку на стол, так, что несколько капель воды выплеснулись наружу. – Ты слишком увлекся ролью рыцаря. Интересно, какой образ ты выбрал? Тристан, Ланселот, Дон-Кихот, Персифаль или Ульрих? А может быть, Зигфрид? О, извини, я, кажется, забыл, что ты не большой любитель литературы. И не рыцарь ты вовсе, а наивный, безмозглый Ромео, который не только сам подставился, но и нас чуть не поставил под удар.

– О чем ты говоришь? Что за пустые обвинения? – с негодованием спрашиваю я, напрягая челюсть.

– Ты отправился на прием, где засветился под камерами и напрямую контактировал с другим нашим агентом.

– Лиса не агент Розариума, – сквозь зубы бросаю я. Перриш склоняет голову к плечу, лениво меня разглядывая.

– Конечно, агент, – бескомпромиссно заявляет Перриш. – Но твое глупое поведение стоило нам слишком дорого. У Кальмии хватило глупости рассказать о своем прошлом еще одному доблестному рыцарю, который рьяно бросился на защиту ее чести и достоинства.

– Что? – вырывается у меня сиплый хрип. Я чувствую, как вся краска отливает от лица. Это то, чего я боялся. Бэллы уничтожат Лису, если узнают о ее связи с Перришем.

– Она умолчала о том, что когда-то работала на меня, – произносит Рэн, скептически глядя на меня. – Выдохни. Лиса оказалась хитрой сукой. Возможно, интуиция удержала ее от того, чтобы выдать всю подноготную. Ее исповедь включала в себя только историю с убийством матери, бордель и череду любовников, а еще море-море слез и океаны раскаяния. Расчет оказался верным. Ее рафинированный муженек дрогнул. В отличии от папочки, Нейтон Бэлл сделан не из гранита, и у него несомненно есть чувство чести, ответственности и желание защищать ту, кого он однажды привел в свой дом. Хотя, я, со свойственным мне скептицизмом, объяснил бы его поступок более низменными мотивами, но попробуем думать о людях лучше. Ты же не против?

– Откуда тебе все это известно? Не думаю, что Лиса объяснялась с мужем на громкой связи, предварительно набрав твой номер.

– Почему я должен разглашать свои источники? – выразительно приподняв брови, спрашивает Рэнделл. – Руан Перье уже отправился к праотцам. Но оказался крепким орешком и не разгласил имен тех, кого жена будущего мэра успела осчастливить. И, думаю, ты заметил сегодня слежку. Как думаешь, кто бы это мог быть? И как давно они начали следить за тобой, в надежде, что ты приведешь их к более важному объекту? Нейтон не идиот. Уверен, он в курсе моей конфронтации с его отцом и после всех неудачных попыток внедрения агентов в логово Бэлла-старшего, Нейтон не мог не заподозрить, что девушка с липовой биографией из той же категории подставных красоток. Об одной из них, кажется, покойная Миа успела рассказать Лисе, но, благо, она не знала, не успела назвать имя объекта. Мне пришлось соврать и придумать душещипательную историю.

– Подожди, если она не упомянула тебя, то при чем тут я? Как они смогли выйти на меня? – спрашиваю с недоумением.

– Лисе хватило глупости ляпнуть, что на приеме был человек, который мог ее узнать. И именно этот факт она поставила в объяснение своей внезапной откровенности и проснувшейся совести.

– Ты хочешь сказать…? – Я не смог договорить. Все мои мышцы скрутило от неожиданного логичного предположения, которое напрашивалось само по себе. Я не могу в это поверить. Нет.

– А чему ты удивляешься? Жертвенная любовь бывает только в сказках, да и я сто раз говорил, что не любила она тебя никогда. К тому же, Лиса оказалась в безвыходном положении. Она мать, жена. Женщины всегда защищают свое потомство до последней капли крови. Это животный инстинкт, который, признаться, у некоторых хромает и дает сбой, но таких я даже животными назвать не могу. Особи. Муж показал ей видеозапись с приема и заставил указать на того, кто, как ей показалось, узнал ее. Выбор не велик, не правда ли?

– Она не могла… – ослепнув от адской боли в груди, отрешенно качаю головой я, но сам уже верю – знаю. Могла. И сделала это. Подписала мне смертный приговор.

– Мой брат, – хрипло спрашиваю я, глядя на Перриша. Как же я это ненавижу – снова быть ему обязанным. Снова просить его о помощи.

– Он в порядке. Я установил охрану. И для тебя тоже. Возможно, люди Нейтона Бэлла успокоятся спустя время, после выборов, когда поймут, что угрозы нет. Но я решил, что мы все должны временно залечь на дно. Нейтон постарался и поднял все свои силовые резервы, но в обход Гарольда Бэлла. Папочка не в курсе и это облегчает нашу задачу. В «Перриш Трейд» началась волна проверок. Нейтон дает мне понять, что я под колпаком, что он обо мне не знает.

– Она тебя переиграла, – с горькой усмешкой говорю я, вскидывая голову и глядя в непроницаемые серые глаза Рэнделла. Он саркастично ухмыляется, растягивая губы в небрежно полуулыбке.

– Но не сдала. А тебя – с легкостью.

– Ты тварь, – последние стены контроля рушатся, и я вскакиваю с места, бросаясь на Перриша, целясь кулаком самодовольное лицо, и даже вскользь задеваю скулу ублюдка. Однако он ловко уклоняется, отступая в сторону, и когда я снова пытаюсь сделать выпад, блокирует все мои атаки. На шум прибегает его охрана. Меня скручивают по рукам и ногам, оттаскивая от невозмутимого ублюдка, взирающего на меня чуть ли не с жалостью, но сейчас в выражении его глаз я вижу то, чего не видел раньше – презрение. Он, все-таки, не универсальный солдат, а человек, которому свойственны настоящие эмоции.

– Я ошибся в тебе Аконит, – сдержанным, спокойным голосом произносит Рэнделл. Во время нашей потасовки у него даже дыхание не сбилось, а меня трясет от ярости, я разве что зубами не клацаю, как бешенный пес. – Еще в самом начале. Но я буду тебя защищать. А знаешь, почему?

– Мне похер, что ты скажешь, больной ублюдок, – дергаясь в руках секьюрити, и не обращая внимания на адскую боль в вывернутых запястьях, выплываю я.

– Потому что я не уверен, что, как и Руан Перье, ты будешь молчать до последнего. И ты слишком много знаешь, Итан. Мне проще убить тебя. Но я предпочитаю спасти. Снова. – И он опять улыбается совершенно дикой, безумной улыбкой, а его раздирающий, пробирающийся под кожу взгляд лишает меня дара речи. – Уберите его отсюда.

Охрана мгновенно исполняет приказ, и меня, больше не оказывающего сопротивления, тащат к выходу. Я не свожу взгляда с равнодушного лица Перриша, снова спрятавшего настоящие чувства под непробиваемой маской. Уверен, сейчас он ощущает триумф от очередной победы. А я пытаюсь запомнить его таким, чтобы в тот момент, когда его эра правления подойдет к концу, я смог бы сопоставить два образа Рэнделла Перриша. Неуязвимого манипулятора и загнанного в ловушку психопата.

И, может быть, когда этот момент настанет, я смогу понять то, что он чувствует сейчас.

Нейтон

– Как успехи? Удалось что-то выяснить? – спрашиваю я, отъезжая от рабочего стола и включая звонок на громкую связь. В дверь, предварительно постучав, входит ассистентка, которая работает с тех пор, как Джина ушла в декрет, но я жестом приказываю Кэйтлин удалиться. Она понимающе улыбается, и закрывает за собой дверь.

– Сэр, возникли некоторые сложности. Парень, видимо, под хорошим прикрытием, – отвечает мне собеседник.

– Что ты имеешь в виду, Рэдс?

– К его дому в Майами не пробиться, все наши попытки преследования тут же пресекаются. По всей видимости, он под защитой кого-то очень влиятельного. Работают профи. Ни одной лазейки. Ты просил действовать тихо, без лишней огласки и шумихи. Мы не рискнули идти на полом. Слабое место – его младший брат, но и его со всех сторон прикрывают.

– Продолжайте следить дальше. Избегайте прямого столкновения. Вы действуете верно. Не нужно спешить. Занимаем выжидающую позицию. Не верю, что его охраняют круглосуточно. Мне нужны доказательства, прямые, слышишь? – подавшись вперед, гневно рычу я трубку. – Этот засранец должен нас вывести на главного. Мне нужен весомый повод для открытого объявления войны. Достань мне его, Рэдс. Ты знаешь, что я не поскуплюсь на вознаграждение. И по-прежнему главное условие – Гарольд не должен знать. Это только между мной и тобой, понял?

– Нейтон, мне не нужно повторять дважды. Я профессионал и всегда следую инструкции и исполняю обязательства. – Если вам нужен главный, то смысла предлагать привлечь снайпера нет? Мы могли бы снять парня в любой момент. Это не так сложно.

– Нет, никаких убийств. Если до этого дойдет, все должно выглядеть естественно, как в случае с Перье. Я не могу сейчас рисковать, Рэдс.

– Я вас понимаю. Сделаю все возможное.

– Сделай невозможное, Рэдс. Мне нужна вся цепочка. Вся, слышишь? И быстро. До связи.

Я завершаю вызов, и яростно бросаю телефон на стол, снова двигаясь вперед. Постукивая карандашом по столу, выдвигаю верхний ящик стола и достаю оттуда стакан и бутылку виски. Этого однозначно не стоит делать. Особенно в момент предвыборной агитации. Но у меня есть смягчающие обстоятельства. На сегодняшний день закончились все официальные встречи, а домой с недавних пор я не спешу.

Дом… Черт, когда все успело так измениться? Делаю два больших глотка и вытираю губы тыльной стороной ладони, делая большой вдох. Горькая жидкость обжигает горло. Прокашлявшись, я закрываю глаза, ощущая, как жар постепенно охватывает все тело. Стискиваю зубы, не в силах бороться с гневом, который душит меня последние недели.

Каждый вечер мне хочется напиться, прежде чем поехать домой. Это не выход, не решение проблемы. Но я просто не могу заставить себя смотреть на нее и делать вид, что ничего не произошло, что я не знаю… Не знаю, что она лжет мне до сих пор.

Я пытаюсь найти ей оправдание, но понимаю, что его просто нет. Если это страх, то значит она не верит в меня, в то, что я могу быть сильнее… или защищает его, прекрасно зная, что я не успокоюсь, пока не уничтожу подонка. Я сейчас говорю не о смазливом слизняке Итане Хемптоне. Он просто пешка в большой игре.

Речь идет о Рэнделле Перрише.

Этот человек по непонятной причине уже много лет ведет скрытое противостояние с моим отцом и пытается любыми способами добраться до него. Мне не известны ни причина, ни мотив ублюдка. О нем не слишком много известно, а отец ясно дал понять, когда несколько лет назад была вычислена очередная его лазутчица, чтобы я держался подальше от этой истории и забыл о Перрише. Отец дал понять, что Рэнделл Перриш исключительно его проблема, а не моя. До того случая я слышал о Перрише, как об успешном, немного странном бизнесмене, который достаточно агрессивно ведет свою компанию к финансовому благосостоянию. Однако сфера его влияния, деловые связи и материальное состояние находятся не на том уровне, чтобы оказать достойную конкуренцию «Бэлл Энтерпрайз». Но, возможно, я ошибаюсь, и дела обстоят совсем не так, как мне кажется.

До пойманной с поличным девушки было еще несколько, но последняя оказалась более разговорчивой. Я случайно оказался во время ее допроса в главном здании «Бэлл Энтерпрайз». Отец сам вел диалог, он пытался настоять на том, чтобы я вышел из кабинета, где ее и застукали, когда она проникла в сейф отца. Я остался, потому что знал девушку. Она работала в офисе Гарольда и никогда не вызывала у меня подозрения, и вдруг такая неожиданность. Именно тогда всплыло имя Рэнделла Перриша. Перепуганная пташка рассказала много интересного о необычном подразделении под названием Розариум, которое нелегально содержит Перриш. И его участники занимаются чем-то вроде бизнес-шпионажа. Наученные и подготовленные агенты проникают в крупные компании и сдают Перришу конфиденциальную информацию на владельцев. Вроде бы просто и банально. Но он, видимо, настоящий мастер, раз допрашиваемая девушка умудрилась пройти многочисленные проверки службы безопасности, и несколько месяцев проработать на хорошем счету в офисе отца. Закончилось все не очень красиво. Отпустить девчонку было нельзя, и отец привлек к решению вопроса профессионалов, но девушку по дороге отбили, в следствии чего она получила ранение. Я не знаю выжила ли в итоге Роза Перриша, как я мысленно ее окрестил, или нет, да это и не имеет для меня большого значения.

Ранее Рэнделл Перриш атаковал исключительно Гарольда, и я впервые стал его объектом. Не знаю, с чем это связано, но факт почти доказан. И если, когда Джина начала говорить, я не смог связать одно с другим, то в последствии все стало на свои места. И еще я уверен, что в тот вечер, после приема, сославшись на мигрень и желание погулять в одиночестве, Джина встречалась или с Итаном Хемптоном или с самим Перришем. Я не хочу даже думать какого рода отношения связывали или связывают ее с этими мужчинами до сих пор. Но то, что Реджина скрывает свою связь с Перришем говорит о многом.

Мне хочется верить, что она не виновна. И действительно сложно поверить, что Перриш стал бы разрабатывать такой сложный, многоходовой, многолетний план по внедрению. К тому же, Джина не пыталась меня соблазнить… Хотя, черт возьми, возможно, именно такой и была ее тактика. Я же не должен был заподозрить. Искренняя, нежная, страстная, немного пугливая, охренительно красивая. А еще это тело, чертово тело, от которого я не мог оторваться. И розы, мать его. Розы по всей гладкой, как бархат коже, я миллионы раз ласкал их губами. Боготворил ее. Повелся, как последний осел. Почему мне не пришло в голову, что в ее рассказах о прошлом что-то не так? Слишком гладко, слишком ровно. Ни знакомых, ни родственников. Отец предупреждал меня, но я не хотел ничего слушать. У него чутье на такие вещи. И даже розы на ее теле кричали о том, что она такое… И самое ужасное, что, несмотря на известные мне факты, я все равно не могу поверить. Она родила мне дочь. Пять лет счастливого брака. Я никогда не сомневался, что Джина любит меня. Черт, я и сейчас хочу в это верить, но, когда она смотрит на меня, я вижу страх. Не любовь, не раскаяние, а страх. Джина боится, что я отберу у нее дочь, что выброшу из своей жизни. Возможно, в этом причина ее молчания. Но она что-то знает. Не бывает таких совпадений. Только не в случае с Перришем.

Как бы Реджину не пугала перспектива потерять Эсми и меня, она должна бояться другого, совсем другого. Того, что сделает с ней Гарольд Бэлл, если узнает правду. Я знаю, что бы Джина не сказала, задай я ей прямой вопрос, часть меня поверит в любую ложь. Но не будет никакой гарантии, что она не передаст информацию о том, что я в курсе происходящего Перришу, позволив ему подготовиться к удару с моей стороны. А войны не избежать. Ублюдок посягнул на мою территорию, на мою жену, он влез туда, куда не стоило. Я не знаю, что заставляет отца выжидать, но я подобной глупости не повторю. Как только у меня будет на руках весь расклад, главное – его мотив, и я смогу доказать цепочку Реджина-Хемптон-Перриш, начну действовать решительно и бескомпромиссно. И я надеюсь, что мне удастся найти способ сделать так, чтобы перекрестным огнем не задело Джину.

Я не знаю, как мы будем жить потом. Честное слово, не знаю. Сейчас главное выжить. Если в игру вступит отец, шансов уберечь Реджину станет гораздо меньше.

Он не прощает предателей. Никогда.

А еще во всей этой кутерьме я обязан думать о выборах. Любая неосторожность и многолетние труды рухнут в одночасье. Но чертовски сложно сохранять трезвую голову и прагматичный подход к предвыборному процессу, в то время, как все мысли крутятся вокруг происходящего безумия в моей семье.

Допиваю виски из стакана, швыряя его обратно ящик, который сразу с грохотом закрываю. Меня ждет еще один вечер лицедейства, когда придется играть роль наивного идиота-мужа, и ночь в гостиной, которую я проведу почти без сна. Я буду слушать, как Джина плачет за стенкой и подыхать от собственного бессилья. Пока я не узнаю всю правду, у нас с ней нет будущего. Для того, чтобы простить ее, я должен знать весь перечень преступлений. Не знаю, смогу ли я. Это слишком сложно. Вообразить даже невозможно. Чтобы попытаться понять мои чувства, нужно быть мной. Но я никогда и никому такого не пожелаю.

И если я не смогу достать Перриша через Итана Хемптона, мне придется искать другой путь. Подойдут любые способы, даже самые нетрадиционные. Я больше не могу оставаться в стороне. Этот человек уже несколько лет пытается уничтожить мою семью. Я обязан понять, что им движет, узнать истинные мотивы и интересы, а потом уничтожить угрозу и забыть, предать имя Рэнделла Перриша тлену.

Часть 2

«Она спрятала кое-что где-то в глубине себя. Правду, которую знала когда-то, но предпочла забыть. Она не могла освободиться. Я решил найти эту правду. Я проник в укромный уголок её разума и нашёл это секретное место. Я влез в него и поместил там идею. Простую незначительную мысль, которая могла изменить всё…»

к/ф Начало

Глава 1

Две недели спустя

Реджина

Время неумолимо неслось вперед, но для меня оно превратилось в мучительное ожидание очередного краха. Я непрестанно думала о том, когда Перриш созреет для следующего удара. Когда первая волна облегчения после откровенного разговора с мужем прошла, и я трезво взглянула на ситуацию, то поняла, что проблема не самоликвидировалась. Я имею дело с Перришем, манипулятором, у которого продуман каждый ход. И мне кажется, что каждый мой новый шаг он предвидит заранее. Я по-прежнему движусь по шахматной доске под руководством его уверенной руки, и не могу избавиться от этого ощущения. Оно пугает меня до чертиков.

Я слышу его голос по ночам.

Я схожу с ума.

Меня спасает только забота о дочери. Нейтон живет дома, но он четко обозначил дистанцию между нами и не позволяет мне нарушать ее. Я вижу, как он страдает. Как ему тяжело, я чувствую то же самое. Нейт не готов простить меня, а я сейчас даже не способна думать об отношениях с мужем, как бы ужасно это не звучало.

Чем меньше дней остается до выборов, тем сильнее нарастают в душе паника и страх. Ожидание краха иногда гораздо хуже, мучительнее, чем сам крах. Я не совсем осознаю, чего жду, какой именно катастрофы, но точно знаю, откуда она придет. И кто станет ее источником. Я живу, как на пороховой бочке, снедаемая гневом, ужасом и болью. Я вздрагиваю от каждого звонка телефона или в дверь, и каждого незнакомого голоса, если вдруг Нейтон приходит домой не один, а с коллегами.

Но время медленно и неумолимо ползет вперед, и ничего не происходит.

За пару недель до выборов, я вынуждена посетить очередной благотворительный прием вместе с мужем. Нейтон и сам был бы рад избавить меня от лишнего стресса. Несмотря на то, что общались мы мало и сохраняли видимость хороших отношений только в присутствии Эсми или при гостях, Нейтон видел мое тяжелое нервное состояние, и по-своему пытался отгораживать от того, что может доставить мне лишний дискомфорт. За что я была ему безмерно благодарна. Нейтон оказался единственным мужчиной в моей жизни, готовым бороться за меня, идти на риск, убивать… Последний пункт сложно внести в список добрых дел или достоинств Нейтона Бэлла, но, когда играют по-крупному, жертв не избежать. Циничная позиция, если судить со стороны. Я не оправдываю убийство Руана Перье, но и не скорблю по ублюдку, который сломал мне жизнь.

Во время первой вылазки после долгого затворничества в стенах нашего дома, страшные предчувствия начали сбываться. Среди посетителей благотворительного приема я узнала посланницу Перриша – Мак. Мне огромных трудов стоило сохранить внешнее самообладание и не вызвать подозрений у мужа. Я нисколько не сомневалась, по чью душу явилась Кайла Мун. В строгом бежевом брючном костюме от Шанель и собранными в высокую прическу рыжими волосами, она выглядела как всегда стильной и уверенной в себе, и в то же время не привлекала к себе лишнего внимания, благодаря нейтральному цвету одежды. Я понимала, что Кайла не подойдет ко мне в открытую на глазах у сотни свидетелей. И не желая продлевать агонию, сходя с ума от роя вопросов, который вызвало ее появление, выдержав несколько минут, я отправилась в дамскую комнату, где она и нашла меня. Мак зашла следом и заперла дверь.

Какое-то время мы молча изучали друг друга. Я слышала стук собственного сердца, пытаясь не выглядеть жалкой и отчаявшейся, загнанной в угол. Я изо всех сил старалась не демонстрировать свой страх, но у нее гораздо больше опыта, чем у меня, и Мак раскусила меня сразу.

– Тебе не нужно бояться меня, Лиса. Мне кажется, что в прошлом мы неплохо ладили, – мягко произнесла она, делая шаг по направлению ко мне, но я инстинктивно попятилась назад, прижимая ладони к шелковой ткани платья на бедрах. Ее глаза пристально изучили меня с головы до ног, и я не могла избавиться от ощущения, что она пытается просканировать мом мысли. Не думаю, что у нее есть способности Рэнделла, но, несомненно, Мак отлично разбирается в физиогномике.

– Что тебе нужно? – мой голос сорвался, сдавая меня с потрохами.

– Ты должна успокоиться, Лиса. За тобой ведется слишком пристальное наблюдение. Причина мне неизвестна, я просто передаю слова Перриша. Следи за тем, что ты говоришь.

– Это угроза? – с наигранной бравадой спрашиваю я. Мак снисходительно улыбается.

– Нет, – качает головой. – Предупреждение. Никто не желает тебе зла.

– По-моему, я дала понять Перришу, что не собираюсь иметь ничего общего ни с ним, ни с Розариумом, – прошипела я яростно. – Пусть он засунет свои предупреждения себе в задницу. Так ему и передай.

– У тебя совсем скоро появится возможность сказать это Рэнделлу лично. Пожалуйста, Лиса, веди себя разумно. Не поддавайся эмоциям. Вспомни, чему ты обучалась. Ты можешь сохранить свою жизнь такой, как сейчас, если будешь благоразумной. Не отказывайся от сотрудничества.

– Сотрудничества? – вскинув брови, спрашиваю я. – Это так называется? Больше напоминает шантаж. Я не намерена выполнять условия Перриша ни при каких обстоятельствах.

– Передо мной не нужно стоить из себя Жанну д-Арк, Лиса, – взгляд девушки теплеет. Она опирается на мраморную столешницу раковины. – Я парламентер, а не враг. И всего лишь выполняю задание.

– Если ты мне не враг, Кайла… – бросив на нее внимательный взгляд, начинаю я. – Скажи мне правду. Она уже ничего не изменит. Просто я хочу знать.

– Спрашивай, – уверенно кивает девушка.

– Мое устройство в Бэлл Энтерпрайз было… Нет, не так, – нервно качаю головой, пытаясь правильней сформулировать мысль, но все равно сбиваюсь. – Ты знала, что я… Что меня отправили на очередное задание без моего ведома?

– Да, я знала. Подтолкнуть тебя к выбору именно этой компании было несложно, – быстро, не колеблясь ответила Кайла. – Во-первых, ее название было на слуху, во-вторых, сработал дух противоречия. Стоило мне сказать, что ты никогда не сможешь устроиться в «Бэлл Энтерпрайз», как твой выбор пал именно на эту компанию.

– Какая была цель? – резко спрашиваю я.

– Этого я не знаю, – Кайла пожимает плечами. – Но могу сказать, что решение было принято до того, как погибла Линди Перриш, и в последствии Рэнделл хотел отменить его, вывести тебя оттуда, но было поздно. Пока он находился под арестом, время было потеряно. И ты уже с головой бросилась в отношения Нейтоном. Вмешиваться было небезопасно. Раскрытие твоей личности грозило ликвидацией. Перриш не стал рисковать.

– А может, ему просто было плевать? Плевать на меня? Или в его голове созрел новый грандиозный план?

– Ты придаешь Рэнделлу фантастические качества. Он просто человек, Лиса. Просто человек. Из плоти и крови, – произносит Мак. Я смотрю ей в глаза, чувствуя, как усиливается мое сердцебиение. Она ничего не понимает.

– Нет. И никогда им не был, – отвечаю я тихо.

– Не пытайся переиграть его, Алисия. Ты сама понимаешь, что твои попытки бессмысленны. Дай ему, что он хочет, и он позаботится о тебе. Если Перриш имел намерение отпустить тебя пять лет назад, то я не думаю, что он хочет тебе навредить.

– Так какого черта он не оставит меня в покое сейчас? – с отчаянным гневом спрашиваю я.

– Извини, но я некомпетентна в данном вопросе, – пожимает плечами Мак, – Все, что я хотела сказать, ты уже услышала.

– То есть я должна молчать и ждать, когда Перриш снова явится, чтобы предъявить свои требования? Не дождется, – категорично заявляю я.

– Я поняла твою позицию, Лиса, – сдержанно произносит Мак, коротко кивая. – Оставляю тебя. Не выходи сразу. И постарайся успокоиться.

– Пошла к черту со своими советами, – с презрением бросаю я, но Кайла Мун совершенно невозмутимо улыбается мне и бесшумно скрывается за дверью туалета, оставляя в меня одну. Я резко подхожу к раковине, включаю воду и бесконечно-долго держу под холодной водой свои трясущиеся руки, всматриваясь в свое отражение в зеркале. Я чувствую себя жалкой неудачницей, не способной на достойное сопротивление. В моих глаза отчаяние, губы искусаны, кожа настолько бледная, что кажется прозрачной. Я похожа на нестабильную неврастеничку с безумными глазами. Возможно, стоит попросить доктора Томпсона выписать мне успокоительные посильнее. Я сама не справляюсь.

Делаю неимоверное усилие над собой, собирая остатки воли в кулак, ополаскиваю лицо холодной водой таким образом, чтобы не потекла тушь. Даю себе еще пару минут, чтобы восстановить дыхание, натягиваю на лицо улыбку и выхожу к гостям.

– Все в порядке? Где ты была? – взгляд Нейтона подозрительно скользит по мне. Я ослепительно и невозмутимо улыбаюсь, и беру его под руку.

– Я немного подправила макияж. Кстати, мне показалась или я видела тут твоего младшего брата?

– Да, Эрик тоже среди гостей, – не отрывая от моего лица пристального взгляда кивает Нейтон.

– Отлично. Пойду поздороваюсь, – еще одна фальшивая улыбка, и я, подхватив бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта, иду через весь зал… почти вслепую, с бешено колотящимся сердцем, куда глаза глядят, пока не натыкаюсь на Эрика Бэлла, который подхватывает меня под локоть и мягко улыбается.

– Привет, красавица, – серые глаза парня тепло смотрят на меня. – Уже убегаешь?

– Не поверишь, но именно тебя я и искала, – выдыхаю я с облегчением. – Рада тебя видеть.

– Достали тебя все, я погляжу. Пошли выпьем?

– А тебе уже можно? – смеюсь я.

* * *

На следующий день мы с дочерью, согласно записи, едем в частную клинику на очередную консультацию с детским психологом. Нас, как обычно, доставляет до места немногословный водитель. Эсми безустанно болтает и смотрит по сторонам, задавая мне по десять вопросов в минуту.

Когда я с ней, когда обнимаю ее, даже самые тяжелые страхи уходят на второй план. Остается только безграничная любовь и нежность. Я прижимаюсь поцелуем к ее затылку и отвечаю на все-все ее вопросы. Мы смеемся, разговариваем, обнимаемся. Эсми на удивление ласковый ребенок. Но только со мной. С остальными родственниками и сверстниками девочка по-прежнему держит дистанцию. И даже с Нейтоном немного скована и сдержанна в проявлении эмоций, хотя он любит ее самозабвенно.

– Мне зайти с вами, миссис Бэл? – спрашивает водитель, паркуя автомобиль на стоянке для клиентов перед клиникой. Я отрицательно качаю головой.

– Нет, не нужно. – Я выхожу из машины и подхватываю Эсми на руки.

– Вам помочь?

– Нет. Спасибо. Она легкая, – благодарно улыбаюсь я. Эсми обнимает мою шею ручками и звонко целует в щеку. Мы заходим внутрь через стеклянные двери, и направляемся к стойке регистрации. Окинув взглядом фойе клиники, я с удовлетворением замечаю, что сегодня немноголюдно. В последнее время я избегаю мест с большим скоплением людей. Но даже здесь я ловлю себя на том, что с маниакальной подозрительностью вглядываюсь в лица посетителей, и пока направляюсь к кабинету врача, постоянно опасливо оборачиваюсь. Даже Эсми замечает. Она берет в ладошки мое лицо и разворачивает к себе, глядя на меня большими и иногда совсем не детскими глазами.

– Тебе не нужно бояться, мама, – говорит она, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности и остановиться на месте. Как раз возле нужного нам кабинета.

– Откуда ты знаешь, что я боюсь? – спрашиваю я, поставив ее на ноги и приседая рядом. Эсми снова обнимает меня на плечи и шепчет прямо в ухо.

– Я вижу цвета. У страха он фиолетовый.

Внутренности сжимаются в клубок, когда я слышу ответ дочери, даже волоски на затылке становятся дыбом.

– Пожалуйста, не рассказывай об этом доктору Томпсону. Хорошо, милая? – спрашиваю я, крепко обнимая в ответ. Я чувствую, как меня душат слезы, но мне неимоверных усилий стоит удержать их. – Мы договорились?

Она смотрит на меня серьезным взглядом, но на лице играет беспечная непосредственная улыбка.

– Я знаю, что нужно говорить доктору Томпсону, чтобы он не написал в своем блокноте ничего, что заставило бы тебя огорчиться, – сообщает Эсми с заговорческим видом.

Я собираюсь задать следующий вопрос, но как раз в этот момент открывается дверь кабинета, и на пороге появляется доктор Дэрек Томпсон.

– Добрый день, миссис Бэлл и мисс Эсми, – вежливо улыбается мне и более лукаво моей дочери. – А я вас уже заждался. Прошу. – Он приглашает нас жестом войти. Я выпрямляюсь в полный рост, беру дочку за руку, и мы проходим в просторный, оформленный в нейтральной светло-бежевой гамме кабинет. Эсми сразу бежит в детский уголок и садится на мягкий яркий диванчик, перед которым располагается стол с множеством игрушек, детских книжек, раскрасок и прочих развлекательных элементов. Доктор Томпсон не раз говорил, что делать выводы о психическом здоровье ребенка можно даже не задавая ему вопросов, а просто наблюдая за тем, как он играет.

– Мама, смотри сколько новых карандашей! И флагматсеры! – восторженно сообщает Эсми.

– Фломастеры, милая. Фло-ма-стеры, – мягко улыбаясь, произношу я по слогам, направляюсь к небольшой тахте, которая установлена в кабинете для родителей маленьких пациентов.

– Мисси Бэлл, – останавливает меня острожный голос доктора Томпсона, – я бросаю на него вопросительный взгляд, останавливаясь в шаге от тахты. – Я могу вас попросить пройти в соседний кабинет?

– Зачем? – настороженно спрашиваю, испуганно глядя на дочь. После того, что она мне только что выдала, я меньше всего хочу оставлять ее одну.

– Вы звонили вчера и спрашивали, могу ли я выписать вам более действенные препараты. И жаловались на тревожные состояния и бессонницу…

– Да.

– Я попросил Глейдис выписать вам необходимое лекарство. Можете забрать рецепт прямо сейчас. Она сегодня ассистирует другому доктору. Как видите, я сегодня совсем один, – вздохнув, улыбается Томпсон.

– Мам, иди. Не волнуйся. Все будет хорошо. Мы с доктором Дэреком скучать не будем! – не поднимая голову от листка бумаги, на котором уже начала что-то усердно рисовать, звонким голосом говорит мне Эсми.

– Это точно, – добродушно ухмыляется «доктор Дэрек».

Я киваю, благодарно улыбаюсь и выхожу в коридор, прикрывая за собой дверь. Меня не покидает беспокойство, вызванное немного странноватыми словами дочери. Не хочу, чтобы Томпсон тоже что-то заметил. Мы здесь только по причине отсутствия контакта Эсми со сверстниками, точнее, отсутствием желания контактировать. Нейтон считает, что это я избегаю общения с женами его родственников и семьями коллег, но дело не в каких-то моих комплексах. В самом начале я была очень общительной, и мы часто ходили по вечеринкам и публичным развлекательным местам, будь то театр, или опера или просто кино. У меня никогда не было проблем с общением, но, когда родилась Эсми, когда она начала ходить и взрослеть, все изменилось. Я сталкивалась в парке, в гостях, или на семейных праздниках у Бэллов с другими мамочками и их детьми, и замечала, насколько моя Эсми отличается. Нет, она не убегала от других детей с истерическим плачем, не жалась ко мне, вздрагивая и умоляя отвезти ее домой. Напротив, она с каким-то несвойственным ребенку высокомерием наблюдала за играющими детьми и игнорировала любые мои попытки убедить ее присоединиться к ним. И, наверное, это было к лучшему. Потому что любой ребенок, который приближался к Эсми с целью познакомиться, через считанные секунды убегал с воем. Я боялась даже спрашивать у Эсми, что она такого им говорила, и сама никогда не слышала, потому что, если я находилась рядом, Эсми упорно молчала. После консультаций с Томпсоном ситуация начала медленно меняться к лучшему. Эсми потихоньку начала контактировать с детьми на прогулке, но теперь мне казалось, что делала она это исключительно для меня, а вовсе не потому что нуждается в общении.

И я понятия не имею, как к этому относится. Возможно, у Эсми очень богатый внутренний мир и развитая фантазия, и ей вполне комфортно находиться в обществе самой себя и меня. Я знаю, что такие люди существуют, но я не понимаю, почему именно моя дочь… Ее отец публичный человек, и ей придется больше, чем другим людям, находиться в обществе под прицелом многочисленных любопытных глаз. Одиночество для дочери будущего мэра – непозволительная роскошь, как и для его жены. А сейчас, когда наши с Эсми желания не покидать пределы дома и все время находиться рядом, играть, читать, рисовать, смотреть мультфильмы и сказки, совпали, мы стали особенно близки. И мысль о том, что у меня могут ее отобрать, что я в любой момент могу потерять все, чем жила последние годы не позволяет мне в полной мере ощутить свое материнское счастье. Я хочу, чтобы оно было безоблачным, безусловным. Наверное, этого хотят все, что совершенно невозможно.

Я поднимаю руку, чтобы постучать в соседний кабинет, но замечаю, что она приоткрыта на ширину ладони. Пожав плечами, берусь за ручку и вхожу.

– Глейдис… – начинаю я, и слова застывают на языке, когда мой взгляд останавливается на высокой широкоплечей фигуре, развернутой ко мне спиной… на фоне открытого настежь окна. Мне не нужно даже напрягаться, чтобы идентифицировать того, кто точно стройной и миниатюрной медсестрой Глейдис быть не может. Мак предупреждала меня. Я предчувствовала подобное и не удивлена. И в глубине души я испытываю облегчение. Да. Именно так. Облегчение. Он явился, и все мои внутренние радары кричат об опасности. Плевать. Я должна закончить это. Остановить его. И как обычно в его присутствии я испытываю двойственные ощущения. Не хочу анализировать их, не хочу думать. Я слишком устала от постоянного панического страха, не отпускающего меня на протяжении последних недель.

В кабинете гуляет сквозняк, и я автоматически закрываю дверь.

– Или стоит оставить открытой? Ты, вроде, боишься замкнутых пространств?

– А тебя они, напротив, стали привлекать, не так ли? – отвечает он, убирая руки в карманы темно-синих джинсов и нешироко расставляя ноги. Он снова не в официальном образе. Черный свитер из крупной вязки обтягивает мощные плечи, и невольно задаюсь вопросом, а кого хрена он так усиленно работает над своим телосложением и мышцами, если… Стоп. Это не мое дело. Возможно, в спортзале он снимает стресс, или это такая его детская мечта – стать однажды культуристом. Мне не интересно. – Не волнуйся, наш разговор не будет долгим. Я вытерплю несколько минут при закрытой двери. К тому же, окно открыто. А погода сегодня чудная.

– Я не заметила. Говори, что тебе нужно, и я вернусь к дочери, – резко отвечаю я.

– Удивительно, ты не спрашиваешь меня, как я здесь оказался.

– Это бессмысленно. Ты как сорняк пролезаешь в любую щель. Ты везде, Перриш.

– Ну, в дом Гарольда Бэлла мне проникнуть не удалось. А вот ты можешь.

– Я уже говорила…

– Лиса, – резко обрывает меня Перриш, заставляя внутренне сжаться. И я действительно прижимаюсь спиной к двери, чувствуя себя абсолютно выпотрошенной, а он мне и пары фраз еще не сказал. – Здесь говорю я. А ты слушаешь.

– Ты ошибаешься. Тебе больше нечего мне сказать, – с запалом говорю я. Мое сердце бешено колотится в груди, причиняя физическую боль. – Я рассказала Нейтону. Я все ему рассказала. И он простил меня.

– Конечно, нет, – безапелляционно заявляет Перриш. – Пока Нейтон находится в шоке от происходящего, и его отвлекает предвыборная гонка, потом он будет увлечен работой, встречами с общественностью и прочими обязанностями мэра города. Но не обольщайся. Прежними ваши отношения не будут. Ты же рассказала мужу не все. Так?

– Все! Он знает все, – яростно возражаю я, и, разумеется, своей импульсивностью сдаю себя с потрохами.

– Я до сих пор стою здесь перед тобой, – Рэнделл поворачивает голову, и я могу видеть его мужественный профиль. Почему человек, созданный без единого внешнего дефекта, настолько неисправен внутри? Откуда в нем столько жестокости? – А значит, кое о чем ты умолчала. Как думаешь, что может оказаться последней каплей, Лиса?

Я опускаю голову, позволяя волосами упасть на лицо. У меня нет сил сражаться с ним. Он разрушает меня морально, ментально и физически. Как бы я ни сопротивлялась. Он только сильнее начинает давить, заставляя меня задыхаться.

– Чего ты боишься, Лиса? Больше всего на свете, – не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, задает он следующий. Я так сильно вжимаюсь в дверь спиной, что у меня начинают ныть лопатки. Но бегство не исправит ситуацию. Он придет снова и будет продолжать это делать, пока не добьется своего.

Я поднимаю голову, убирая волосы за уши, и какое-то время смотрю на него, просто смотрю. Что бы он сделал, если бы я подошла и обняла я его? Если бы прижалась губами к гладко выбритым скулам, провела ими вниз по напряженной крепкой шее, забралась ладонями под свитер и на ощупь почувствовала насколько сильным и выносливым может быть его тело. Что, если это именно то, в чем он нуждается на самом деле? Меня бросает в дрожь от подобных мыслей, от того что они вообще пришли мне в голову. Волна стыда заливает щеки, и, кажется, даже руки и грудь. Пять лет назад я с ума сходила от этих мыслей, они преследовали меня днем и ночью, пока я жила в Розариуме. Было ли это влечением, влюбленностью, одержимостью или чем-то еще – я не знаю. Я вычеркнула из памяти все, что когда-либо испытывала к этому мужчине. Как можно желать человека без моральных ценностей, чести, уважения к женщине? Да, я не ангел невинный, но того, что он со мной сделал, я не заслужила.

– Лиса, я задал вопрос. Чего ты боишься? Быстрый ответ, без раздумий, – его жесткий голос вырывает меня из воспоминаний.

– Тебя, – выдыхаю я на одном дыхании. И это частичная правда. Рэн поворачивает голову и смотрит на меня через плечо.

– Иди сюда, – он двигается в сторону, как бы предоставляя мне место возле окна. Это невольно навевает воспоминания об индивидуальных заданиях на крыше.

– Здесь невысоко. Не бойся, – добавляет он, чувствуя мое колебание. И снова словно читает мои мысли. Некоторое время назад я стала ловить себя на том, что больше не могу смотреть с высоты более чем тридцати метров, не испытывая дискомфорта. Не знаю, когда появилась новая фобия, и что стало ее причиной. Может быть, те самые занятия на крыше. Но если раньше я вполне справлялась с неприятным ощущением, то после встречи в номере отеля с Итаном, закончившейся первым приступом панической атаки, легкий дискомфорт превратился в настоящий страх высоты, стоило мне оказаться чуть выше допустимого предела. Кабинет находится на шестом этаже. Это выше моего предела. Мне необходимо сделать первый шаг, чтобы не выглядеть жалкой трусихой в глазах Перриша.

Я подхожу, не чувствуя своих ног и почти не дыша.

– Не закрывай глаза, – приказывает он, опять каким-то непостижимым образом предугадав мое желание зажмуриться. Ветер мягко обдувает мою разгорячённую кожу, но это не позволяет мне расслабиться. Я вся дрожу, словно в ознобе. – А сейчас? Чего ты боишься больше?

– Я хочу отойти от окна, – бормочу я, почти забывая о его присутствии, и с ужасом глядя вниз, на внутренний дворик клиники, где прогуливаются пациенты и медперсонал.

– Боишься дверей, боишься окон. Боишься людей, Лиса! – требовательно зовет меня его голос.

Я дрожу сильнее, практически не улавливая суть его вопроса. Он протягивает руку и властно обхватывает пальцами мое запястье. Вздрогнув я опускаю голову, глядя на смуглую ладонь Перриша, контрастирующую с моей бледной кожей. Оцепенение, вызванное боязнью высоты, проходит так же внезапно, как и появилось. Мой взгляд медленно ползет вверх, пока не встречается с пристальными серыми глазами Рэнделла. Он, слой за слоем, вскрывает защитные механизмы моего сознания, врываясь на запрещенную территорию. И я физически ощущаю, как расширяется пространство вокруг нас. Настолько жутко, и в то же время естественно, что я застываю. Пораженная, парализованная, застигнутая врасплох, растерянная и разбитая. Пожалуйста, не нужно – мысленно умоляю его я, но уже слишком поздно.

– Я должен кое-что рассказать тебе Лиса, – произносит он ровным, обманчиво спокойным голосом. Я почти не дышу, но умудряюсь коротко кивнуть.

– Моя мать знала секрет Гарольда Бэлла, – начинает Перриш. – И показала мне тайник, где хранила компромат на человека, который пытался заставить ее уехать из города. После ее смерти я вскрыл тайник, и он оказался пустым. Поэтому первым, кого я посчитал виновным в убийстве Корнелии – был Гарольд Бэлл. Я не знаю, забрал ли он сам то, что мать хранила, как зеницу ока, или Корнелия отдала сама, чтобы он оставил ее в покое. Но я уверен, что в ее убийстве замешан именно этот человек. У других ее клиентов не было видимых мотивов. Моя мать редко ошибалась. И никогда не связывалась с людьми, в которых чувствовала опасность.

– Но почему, он хотел, чтобы твоя мать уехала? – хрипло спрашиваю я. Рэнделл улыбается уголками губ.

– Корнелия Перриш помогла многим влиятельным людям Кливленда достичь благосостояния. Она давала советы, которые действовали.

– Хочешь… сказать… В случае с Гарольдом она ошиблась?

– Возможно. Ответ именно на этот вопрос я и хочу получить. Корнелия записывала на диктофон все, о чем ей рассказывали ее клиенты. Именно она подала мне идею с тем, как можно использовать секреты власть имущих в своих целях.

– Ты шантажировал этих людей? – потрясенно спрашиваю я.

– Нет, – невозмутимо качает головой Рэнделл. – Я предлагал им сотрудничество. И они соглашались. Все, кроме Гарольда Бэлла. Он выкрал то, чем я мог зацепить его, нащупать его слабое место.

– И ты хочешь, чтобы я достала тебе этот компромат? – бесцветным тоном спрашиваю я.

– Да, Лиса, – уверенно кивает Перриш. Я тщетно пытаюсь хоть что-то прочесть на его лице. Он абсолютно непробиваем.

– Но как? Я даже не знаю, как он выглядит, где его искать.

– Коричневая кожаная папка, старая, потертая, с замочком сбоку. Я ни разу не заглядывал внутрь. Я могу только догадываться что там.

– И ты не скажешь мне?

– Нет. И ты тоже не станешь заглядывать.

– Почему ты так уверен, что он не уничтожил компромат, как только тот попал в его руки.

– Просто знаю и все.

– Это не ответ.

– Есть ответы, которые тебе лучше не знать и вопросы, которые не стоит задавать.

– Но, как я могу узнать, где Гарольд может прятать эту чертову папку? – раздраженно спрашиваю я.

– Ты когда-нибудь была на заднем дворе Бэллов?

– Нет.

– Попроси мужа отвести тебя туда. Я знаю, что Гарольд не хранит свой секрет в сейфе.

– Эта информация разрушит карьеру моего мужа?

– Тебя это еще волнует?

– Да!

– Я не знаю, что находится в папке. У меня есть подозрения и некоторые аргументы, но этого недостаточно. Я не могу дать тебе никаких гарантий. Но постараюсь минимизировать последствия для тебя.

– Могу ответить твоими словами. Этого недостаточно!

– Скажи мне сейчас, ответь на вопрос, который я задал в самом начале. Чего ты боишься больше всего?

– Потерять свою дочь, – незамедлительно отвечаю я. Он поворачивает голову и снова смотрит на меня. И мне не нравится этот взгляд. Меня бросает от него одновременно и в жар, и в холод. Я чувствую примерно то же самое, что и во времена, когда принаряжалась, чтобы встретиться с ним на крыше. Сейчас меня мутит от собственной глупости. Я же никогда не была наивной. Как я позволила себе испытывать чувства, какими бы они ни были, к человеку, у которого напрочь отсутствуют эмоции?

– Не приводи ее сюда. Ей это не нужно, – неожиданно произносит он.

– Не смей указывать мне, как я должна воспитывать свою дочь, – срывающимся от негодования голосом отвечаю я, сжимая кулаки. С трудом сдерживая себя от прямого нападения.

– Это просто совет, Лиса. Я ни на чем не настаиваю, – убирая руки в карманы джинсов, он переводит взгляд на мое отражение в оконном стекле, мысленно возвращая меня в гостиную Розариума.

– Мне нужен твой ответ, Лиса, – безапелляционно заявляет он.

– А если я откажусь? – с вызовом спрашиваю я, вздергивая подбородок.

– Ты прекрасно знаешь, что я могу заставить тебя, не вынуждай меня, – с обманчивой мягкостью в голосе напоминает Перриш. – Помоги мне, и я оставлю тебя покое. Раз и навсегда. Ты забудешь обо мне, если захочешь.

– Мой ответ – нет, Рэнделл, – решительно бросаю я, вскидывая голову и уверенно глядя ему в глаза. – Никогда я больше не стану твоей марионеткой. Ты напрасно думаешь, что способен просчитать наперед все варианты возможных событий. Твоя теория вероятностей дала сбой, Перриш. И, может быть, в самом начале я действовала по заложенной в меня программе, когда пришла в «Бэлл Энтерпрайз», когда стала частью их семьи. Но в тот момент, когда родилась Эсми, твое влияние на меня закончилось. И если бы тебе были знакомы отцовские чувства, то ты бы понял, что они сильнее страха, сильнее любви или ненависти. Нет ничего, что ты мог бы положить на другую чашу весов, Рэнделл. Ты проиграл.

И потом я ухожу, гордо подняв голову, и он не пытается меня удержать. Я впервые не чувствую себя побежденной, морально-раздавленной после тет-а-тета с Рэнделлом Перришем. Возможно, я совершила ошибку, и прямо сейчас он уже начал действовать, но я не могу больше жить в страхе. Не могу выполнять чужие условия. У него нет надо мной власти. И хотя все внутри меня дрожит от нервного напряжения, я почему-то уверена, что только что лишила Рэнделла Перриша его главного излюбленного оружия.

Я больше его не боюсь.

Рэнделл

Как Кальмия спешно покидает клинику, держа свою дочь на руках, я наблюдаю уже из другого кабинета. Она практически бежит к машине, хотя еще пять минут назад выглядела решительной и полной уверенности, что «сделала» меня. Внешние перемены кажутся разительными, но только на первый взгляд. Роскошная брюнетка в серебряном со стальным отливом брючном костюме с идеально лежащими на плечах блестящими волосами. Грациозная, стильная, потрясающе-красивая. Но в глубине души она все та же девчонка, прошедшая через все круги ада, прежде чем попасть в Розариум. Девчонка, которая мечтала, чтобы ее заметили и полюбили, чтобы ее увидели и приняли такой, какая она есть. Со слабостями, грехами и недостатками.

Покажите мне человека, который не хочет того же? Но только отвергнутые жаждут любви и признания с маниакальной одержимостью, которая со временем превращается в болезненную потребность. И если им выпадает счастье обрести хотя бы подобие вожделенной иллюзии, они готовы вцепиться в глотку любому, кто посягнет на их территорию, на с таким трудом отвоеванное счастье.

Однако люди часто выдают желаемое за действительное… Никто и никогда не полюбит нас такими, какие мы есть. Это невозможно. Невозможно потому, что каждый, абсолютно каждый человек круглосуточно носит маску. И иногда не одну, и часто даже не подозревая об этом. Все мы запираем внутри себя какую-то часть, которую считаем недостойной, от страха, что такими, какие мы есть на самом деле, нас никто не полюбит, не поймет и не примет. Мы боимся не оправдать чужие ожидания и продолжаем отражать то, какими нас хотят видеть. Попробуйте хоть раз, хотя бы раз сделать что-то несвойственное вам в глазах окружающих, и что вы увидите? Отпор, ступор, непонимание и отторжение. В лучшем случае вам скажут: «Парень, с тобой что-то не так сегодня. Поговорим, когда ты придешь в себя». В худшем – отвернутся и прекратят общаться. Никому не нужны ваши темные стороны, грязные секреты и скелеты, которые вы прячете в тайниках подсознания. Я говорю сейчас не о дурных привычках, не сварливом характере. А о чем-то более глубинном. О чем-то, что, внезапно открыв, вы покажете миру, что он никогда не знал вас на самом деле.

Социальное поведение. Нормы морали. Общественное мнение. Мы все в плену огромного заблуждения. Но у кого-то хватает смелости вырваться и их называют социапатами, у кого-то хватает смелости пойти дальше и увидеть окружающую реальность в истинном свете, и их называют шизофрениками. Общество никогда не примет того, кто не соблюдает правила, но с радостью будет потешаться над клоунами. И мне тоже, как и всем, приходится играть роль. Но отличии от других людей, я точно знаю, что в моей темной комнате есть место только для одного человека – для меня.

Лиса верит, что способна изменить вечный закон. Некоторые тайны должны навсегда оставаться запертыми от остальных, сокрытыми от чужих глаз, сокровенными… Она считает, что совершила смелый поступок, выдав нелицеприятные подробности своей жизни Нейтону Бэллу, но это ошибочное мнение. Человек, который вырос в идеальных условиях, в достатке, любви и роскоши, единственной проблемой которого было, какое блюдо заказать на завтрак, или на какой машине поехать на деловую встречу, такому человеку никогда не понять трудности девчонки из гетто, которой приходилось переступать какие-то моральные устои, навязанные обществом, чтобы выжить. Ее слезы могут вызвать сочувствие, но прощение и понимание – никогда. Волк перед тем, как растерзать добычу, не станет задаваться вопросом, сколько раз до этого несчастному животному удавалось избежать нападения, благодаря длинным лапам и зоркому взору.

Но нельзя также отрицать и то, что жизнь закалила характер Лисы, а рождение дочери наполнила пустоты в ее душе тем, чего не было раньше. Она стала сильнее, но я по-прежнему вижу рычаги, на которые могу надавить, если это будет необходимо. Конечно, меня сложно обмануть напускной бравадой. И я пришел сюда не с целью запугать ее или заставить выполнить мои условия. Ее страх, которым я управлял ранее, трансформировался, но он никуда не делся, даже, если она уверена в обратном.

Сама того не понимая, Лиса получила свое задание, и, я уверен, она выполнит его блестяще. А мне остается только ждать. Все, что я мог сделать сегодня, я сделал. Прямые угрозы и шантаж никогда не были основой моей стратегии. Все, что я делаю – это подталкиваю человека к правильному решению и заставляю верить в то, что он принял его сам. И это не так сложно, как кажется, если знаешь те его стороны, которые он предпочитает скрывать о других, опасаясь быть отвергнутым.

И разница между мной и Нейтоном Бэллом состоит в том, что я выбрал Лису за то, что она считает худшей частью себя, а он – за то, что она считает лучшей.

Когда я женился на Линди, я искренне верил, что и она сможет, сможет принять то, что никто и никогда не видел, кроме нее. Но, как я же и сказал ранее, это невозможно. Я, как и многие, стал пленником заблуждений. И только моя молодость, и недостаточный опыт оправдывает допущенные ошибки.

Сейчас у меня совершенно другие планы. Цель, как никогда близка. И только время способно показать истинное лицо победителя. Я чувствую вкус скорого триумфа, мой час не за горами, а пока… пока пусть отпрыск Гарольда Бэлла потешит свое самолюбие короткими минутами славы. Они будут недолгими закончатся раньше, чем он предполагает. Нет ничего приятнее, чем поразить врага в тот момент, когда он чувствует себя на вершине успеха, королем жизни, царем горы. С высоты падать всегда больнее… Надеюсь, что он успеет насладиться своим недолгим полетом.

Глава 2

«Жизнь – это череда выборов. Тщательно продумай свой следующий ход.»

Т/с Крах

Месяц спустя

Нью-Йорк таймс: Нейтон Бэлл одержал уверенную победу в выборах на пост мэра Кливленда, обойдя с отрывом в восемь процентов голосов основного конкурента Мартина Роббинса и стал вторым за историю города самым молодым мэром, как и Деннис Кусинич, выигравший выборы в 1977, в возрасте тридцати одного года. Жители Кливленда искренне верят, что Нейтон Бэлл повторит успешное правление Кусинича и вернет городу былое процветание.

Нейтон

– Мне бы не хотелось задерживаться надолго, Нейт, – поправляя ремни безопасности на дочери, напряженным голосом говорит Джина. – Я понимаю, что все хотят тебя поздравить, но, думаю, что мое присутствие вовсе не обязательно. Все эти разговоры о политике меня утомляют.

– Ты моя жена. И в такие моменты должна быть рядом, – отвечаю я безапелляционным тоном. Видимо, получается слишком резко, потому что даже Эсми вздрагивает и вопросительно смотрит на меня. – Мы одна семья, Джина, – смягчившись, добавляю я.

– А я соскучилась по бабушке и дяде Эрику, – сияет дочка. Реджина сдержанно смотрит на меня, выдавливая из себя неестественную улыбку.

– Извини. Ты прав, – произносит она. Протягивая руку, я накрываю ее ледяные пальцы, и в выражении ее глаз мелькает боль, причины которой мне хорошо известны. За последние полтора месяца отношения между нами мало изменились. Мы живем вместе и по-прежнему делаем вид, что ничего не происходит, но мужем и женой являемся только формально. Все попытки Джины сблизиться я пресекаю. Но не потому что не хочу. Мои чувства к ней по-прежнему сильны, и сейчас они дарят мне не радость и счастье, как раньше, а бесконечную муку и разрывающую сердце ревность. Я пытаюсь понять ее, все забыть, и начать сначала, но это чертовски сложно. И мне приходится каждый раз, когда Джина заходит в спальню в провокационном белье, безжалостно заявлять ей, что мне нужно еще немного времени.

Но в действительности я не уверен, что это самое время когда-нибудь настанет. Как не прискорбно…

Не все зависит от наших желаний и даже от наличия сильных чувств. Я люблю ее, это неизменно и не подлежит сомнению. Но точно так же я не допускаю ни малейшего сомнения в отношении ее чувств ко мне.

Реджина оказалась совсем другим человеком, и я провел очень много часов, проверяя ее прошлое с вновь открывшимися обстоятельствами. Я могу найти оправдания ее многолетней лжи, но, если бы дело было только в этом… Теперь, когда мы оказываемся в общественных публичных местах, я каждый раз не чувствую себя уверенным, что пожимающий мне руку мужчина не был «близко» знаком с моей женой. Чтобы успокоиться, я должен выяснить все! Абсолютно все! Каждое имя. Не знаю, что я сделаю, если мне это удастся. Убрать всех, учитывая их положение в обществе, не получится. Но и чувствовать себя идиотом невыносимо. Теперь, когда я занял пост мэра, найдется немало желающих покопаться в моем грязном белье, и, если правда о прошлом Реджины всплывет – мне конец. И ей тоже. Отец не простит Джине такого пятна на репутации нашей семьи. Мои попытки исключить вероятность подобного поворота событий пока не увенчались успехом. Я должен признать, что мои возможности ограничены. Я, к сожалению, не всесилен, а обращение к отцу может иметь фатальный эффект, которого хотелось бы избежать.

Три недели назад Итан Хемптон, который, я уверен, был хорошо осведомлен о прошлом Джины, бесследно исчез. Я не могу задействовать связи отца, с помощью которых, мне предоставили координаты нахождения Хемптона уже через пару дней после запроса, и этот факт серьезно ограничивает мои возможности. Все попытки Рэдса напасть на его след не принесли должного результата. Хемптон, как и Джина, и те, что приходили до нее, живет по поддельным документам. Биография насквозь фальшива. Он может быть, где угодно и уже с новым именем. Парень словно сквозь землю провалился, как и его младший брат, за которым Рэдс также установил слежку. Подобное провернуть могут только профессионалы. И их услуги стоят очень дорого. Все это говорит в пользу участия Перриша в этой истории. А, значит, Реджина продолжает лгать мне, прекрасно осознавая возможные последствия своей лжи. И пока я не пойму, движет ею страх или желание защитить его, я не смогу переступить черту и вернуться к прежним отношениям.

А пока нам приходится притворяться, что ничего вопиющего в нашей жизни не происходит. Эсми не должна страдать из-за того, что ее родители перестали понимать друг друга.

Лимузин, который выслал за нами отец, въезжает во внутренний двор его владений, где уже собралась большая толпа родственников и близких друзей семьи. Отец, как обычно, решил устроить пикник с барбекю на улице. Погода безветренная, в самый раз для шашлыка. По-весеннему свежо, но пара глотков виски быстро помогут согреться. Я чувствую исходящее от Реджины напряжение, и ободряюще сжимаю ее пальцы. Она давно не была здесь, каждый раз подыскивая повод, чтобы избежать общения с моими родственниками. Раньше я не понимал, почему Джина так закрывается от любого контакта с членами семьи и их окружением, но теперь мне известна причина.

Мы выходим из автомобиля с одинаковыми натянутыми улыбками. Эсми держит нас за руки и тянет за собой.

– Давайте, быстрее, – ворчит она, подгоняя нас. И когда мы оказываемся в центре толпы гостей, наперебой осыпающей меня поздравлениями и напутствующими речами, Эсми отпускает мою руку и несется к Эрику, которого, как и моя жена, предпочитает остальным родственникам. Джина держит меня под руку, как и полагается супруге и вместе со мной вежливо благодарит за добрые слова, которые спешит высказать каждый из гостей. Собрать самых близких, чтобы поздравить меня с победой – была, разумеется, идея отца. Он предпочитает отмечать важные события семьи в неформальной обстановке, без блеска бриллиантов, белых воротничков и вспышек фотокамер. Как ни странно, но в этом у них с Джиной оказалось много общего. Оба не выносят публичность.

Когда первый поток поздравлений закончился, гости разделились на небольшие группы. Кто-то начал потихоньку пробовать многочисленные блюда на огромном столе под шатром, другие помогали отцу с мясом, дети играли на специально оборудованной площадке. Но, как обычно, Эсми держалась в стороне. Точнее, рядом с Эриком, который что-то с энтузиазмом ей рассказывал. Вскоре и Джина присоединилась к ним, оставив меня в окружении мужчин. Речь пошла о политических вопросах, и я не стал настаивать на ее присутствии рядом со мной.

Я заметил, что женщины тоже образовали свои группировки, хихикая и перешептываясь. Слушая вполуха своих собеседников, я перевел взгляд на Джину, улыбающуюся Эрику сдержанной, немного грустной улыбкой и смеющуюся Эсми, и вдруг подумал о том, что причина нежелания дочери контактировать с другими детьми заключается вовсе не в нарушении ее коммуникативных навыков или каких-то особенностях психики. Возможно, она копирует поведение матери, которая избегает общения с внешним миром. И особенно сильно это стало проявляться в последнее время.

Няня дочери Анна говорила мне, что Джина часто отправляет ее с Эсми на прогулку, а сама остается дома. За продуктами посылает водителя или другую прислугу, хотя раньше я за ней такого не замечал. Подобное поведение говорит о том, что Джина боится выходить за пределы своей зоны комфорта. Я заметил баночки с успокоительными лекарствами в ванной и спальне. Если так пойдет и дальше, Джине понадобится помощь специалиста. Мне нужно поговорить с ней на эту тему и о том, как ее поведение влияет на нашу дочь. Я бы не хотел идти на крайние меры. Эсми и Джина очень близки, и я не собираюсь разрушать эту связь. Но тогда Реджине надо сделать усилие над собой и признать, что проблема существует. И мы попробуем решить ее вместе.

С тяжелым сердцем я отмечаю, что Эрику удается вызвать на лице Джины искреннюю теплую улыбку. Они симпатизируют друг другу с первой встречи. И если раньше Эрик был молодым долговязым парнем, в котором сложно было рассмотреть соперника, то теперь он молодой красивый мужчина с престижным образованием, успешно начинающий карьеру бизнесмена в семейной корпорации. Он начитан, увлекается политикой, нравится противоположному полу и частенько меняет подружек. И мне совершенно не нравится то, как он смотрит на мою жену. И не нравится, как она на него смотрит. Даже если в ее взгляде нет ничего особенного, я все равно буду думать иначе, учитывая ее богатую биографию. Как бы я ни пытался убедить себя в том, что надумываю проблему на пустом месте, это будет происходить непроизвольно, подсознательно.

Я не могу ей больше доверять.

Если Джина лгала о своем прошлом, то где гарантия, что она не лжет мне и в настоящем? Мы не спим в одной постели почти два месяца, а мне прекрасно известен ее горячий темперамент в интимном плане. Реджина страстная женщина, и до недавнего времени, мы занимались сексом почти каждый день, а в начале отношений еще чаще. Мне нелегко дается воздержание, учитывая наличие ежедневных соблазнов. Меня всегда окружает огромное количество красивых женщин, недвусмысленно дающих понять, что они были бы счастливы, окажи я им должное внимание. Я этого не делаю. Но в последнее время подобные мысли начали посещать меня чаще, но, конечно, я прекрасно осознаю, что появление любовницы только обострит и без того непростую ситуацию между мной и Реджиной. Хотя, с другой стороны, речь ведь не о постоянной любовнице. О разовой связи Джина может и не узнать…

– Мне не нравится, как выглядит твоя жена, – заявляет отец, бесшумно подкравшись сзади. Я даже не заметил, что мои собеседники ретировались так и не дождавшись ответов на их вопросы. – У вас проблемы?

– С чего ты взял? – повернувшись к Гарольду, спрашиваю я. Его стальной взгляд испытывающее смотрит на меня.

– Ты уже минут десять не сводишь с нее глаз, а она при этом ни разу на тебя не взглянула. Бледная, худая, осунувшаяся. Ты завел интрижку на стороне?

– Что? – изумленно вскидываю брови, как всегда поражаясь интуиции отца. Я как раз раздумывал о чем-то подобном. – Нет, конечно.

– Значит, она? – грозно хмурит брови Гарольд. Мы оба одновременно смотрим на Реджину, которая протянув руку стряхивает с воротника пальто Эрика какую-то соринку. – На брата даже не думай. Он ее просто жалеет.

– Отец, нет ни у кого никакой интрижки. Успокойся, – уверенно заявляю я. – Слишком много всего навалилось. Я почти не бываю дома, и она злится, скучает.

– Страдает. Она выглядит, как измученная женщина в шаге от нервного стресса, – сообщает Гарольд, пристально рассматривая мою жену. – Пока Эсми еще маленькая, не поздно подыскать ей более здоровую мать, и более подходящую нашей семье, – выдает отец, поставив меня в ступор своим внезапным заявлением.

– Ты в своем уме? Подыскать здоровую мать для Эсми? – не веря в то, что он действительно это сказал, переспрашиваю я.

– Да, сын, – невозмутимо подтверждает свои слова отец. – Именно это я имею в виду. Твоя красотка сдает позиции, а дальше будет хуже. Найди управляемую женщину, которая будет счастлива быть членом нашей семьи. У меня есть несколько кандидаток. Если захочешь познакомиться…

– Папа! Прекрати. Я слушаю подобный бред уже много лет, с первого дня, как ты ее увидел. Остановись, наконец. Джина моя жена, мать моего ребенка.

– Она никчемная. Неужели ты сам не видишь? Красивая мордашка – это единственное ее достояние, но и оно со временем увянет. Ты правильно заговорил о времени. Пять лет – достаточный срок, чтобы влиться в семью, но она на это неспособна. Твоя жена не так глупа, как ты думаешь, и она понимает, что недостойна находиться среди нас.

– Я ее выбрал, отец. И мне решать, достойна она нас или нет, – ожесточенно бросаю я.

– Когда передумаешь – скажи, и я решу проблему, – вздохнув произносит Гарольд, глядя на меня, как на упрямого идиота. – Судя по тому, как ты на нее смотрел пять минут назад, ждать мне придется недолго.

Реджина

Я чувствую головокружение с той самой минуты, как вышла из лимузина. Мне с трудом удается сохранять скоординированность движений и удержать равновесие. Не могу отделаться от ощущения, что все собравшиеся гости смотрят только на меня. Я понимаю, что тут попахивает маниакальными состояниями, но я совершено не способна себя контролировать. Держусь из последних сил. Необременительное общение с Эриком помогает отвлечься, но часть меня все равно находится в постоянном тревожном состоянии. Эсми держит меня за руку, и я надеюсь, что она не чувствует, как дрожат мои пальцы. Эрик периодически бросает на меня задумчивые взгляды, видимо заметив, что я чувствую себя здесь не в своей тарелке. Семейные сборища у Бэллов всегда были для меня мучением, и «держать лицо» мне удавалось с огромным трудом, но после почти двух месяцев постоянного ожидания краха, я не способна и на это. Только первые минуты, когда все внимание было обращено на меня и Нейтона, я изо всех сил пыталась сыграть роль счастливой супруги, но за пять минут совершенно выдохлась и при первой же возможности оставила мужа беседовать с гостями.

Пытаюсь припомнить, когда была здесь в последний раз, что получается не сразу. Время сейчас для меня течет несколько иначе. Последний месяц я провела как в тумане, каждый день ожидая, что моя жизнь рухнет, если Рэнделл решит выполнить свои угрозы. Самой тяжелой была неделя перед выборами, я жила в постоянном страхе. Мне всюду мерещились агенты Розариума, подосланные ко мне, чтобы передать очередное послание от Перриша.

И даже сейчас… Не могу поверить, что он отступил.

Однако, факты налицо. Нейтон выиграл выборы. Смысла задействовать меня в поиске компромата на его отца больше нет. Если бы Перриш действительно хотел продвинуть на пост мэра Мартина Роббинса, то принялся бы за выполнение своего плана еще до выборов, что он и делал, но натолкнулся на мой отказ содействовать ему. А теперь уже поздно. Однако я все равно не могу отделаться от ощущения, что все происходящее является всего лишь очередным продуманным ходом в игре безумца, и Перриш еще явит миру свои истинные мотивы и желания.

Я искренне пытаюсь переключится и думать о чем-то, кроме Перриша и его планов, но не могу. Он, как сорняк, который поселился в моей душе и с каждым днем разрастается там все глубже. У меня хватает проблем с мужем, но я не могу начать их решение, пока не справлюсь со своими страхами, пока не приведу в порядок нервную систему.

Нейтон… Иногда я ловлю на себе его взгляд и не верю, что мы сможем стать прежними. Он так смотрит на меня, словно пытается понять для себя, кто я. Кого же он видит перед собой? Все так запуталось. Мы словно в одночасье перестали понимать друг друга. И сколько бы шагов я не делала навстречу, он ровно столько же делает назад. Однажды мы упремся в стену и нам придется решить, как жить дальше.

Я боюсь, боюсь. Что Нейтон бросит меня.

И я чувствую, что страх этот не беспочвенен, и вполне реален. Он два месяца не прикасался ко мне, хотя я предлагала, навязывалась, соблазняла его, но ему даже смотреть на меня неприятно. Я для него теперь шлюха разряда люкс. И что бы я ни сказала, и ни сделала, он не сможет забыть, кем я была когда-то. Да, я понимала, на какой риск иду, когда сказала мужу правду. Возможно, если бы я этого не сделала, то компромат на меня он получил бы из анонимного источника, что было бы гораздо хуже.

– Ты замерзла? – обеспокоено спрашивает Эрик, заметив волну дрожи, которая проходит по моему телу.

– Да, мам, пойдемте в дом, – дергает меня за руку Эсми. – Эрик обещал мне включить мультик про льва. Помнишь, мы смотрели с тобой недавно?

– Конечно, милая, – киваю я, и поднимаю глаза на младшего брата своего мужа. – Я действительно немного озябла.

– Тогда пойдем. Сейчас в доме тихо и спокойно. Я сварю кофе или заварю чай. Ты что предпочитаешь? – спрашивает Эрик, пока мы направляемся к дому. Я неопределенно пожимаю плечами.

– Я бы не отказалась от зеленого чая, – отвечаю я.

– Отлично. Малышка Ми-ми? Ты что будешь?

– Ковтель, – важно заявляет Эсмеральда.

– Коктейль, – с улыбкой поправляю я.

Эрик провожает нас в гостиную, включает огромный плазменный телевизор и запускает выбранный Эсми мультфильм, а сам уходит на кухню за напитками. Я все еще чувствую легкий озноб. Кутаюсь в теплую свободную куртку. Вернувшись с чаем для меня и молочным коктейлем для Эсми, Эрик включает электронный камин, но я не тороплюсь раздеться. Грею ладони о горячую чашку и невидящим взглядом смотрю на искусственные огненные блики.

– В доме есть еще одна гостиная. Там камин растапливается настоящими дровами, – сообщает Эрик, садясь недалеко от меня со стаканом с виски. Я с рассеянной улыбкой киваю.

Ты когда-нибудь была на заднем дворе Бэллов?

Попроси мужа отвести тебя туда. Я знаю, что Гарольд не хранит свой секрет в сейфе.

Воспоминание приходит спонтанно, я словно слышу голос Перриша в своей голове и не могу его игнорировать. Я пытаюсь переключиться на разговор с Эриком о его успехах в «Белл Энтерпрайз» и о романе с очередной моделью, от которой он без ума. Но навязчивый голос в моей голове не умолкает.

Ты когда-нибудь была на заднем дворе Бэллов?

Возможно, я могу воспользоваться его подсказкой в своих целях? Я не могу не чувствовать сгущающиеся тучи над своей головой. Что, если в папке, которую так жаждет заполучить Перриш есть компромат на Гарольда, который позволит мне иметь гарантии того, что Бэллы не отнимут у меня Эсми и не выкинут из своей жизни, как надоевший мусор? И даже если там ничего нет, то почему бы не попытаться, пока есть такая возможность.

– Скажи, а здесь есть задний двор? – спрашиваю я у Эрика. Нахмурившись, он окидывает меня задумчивым вопросительным взглядом.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я согрелась, но немного кружится голова, и хочется подышать свежим воздухом, но в тишине и одиночестве.

– Отец не любит, когда гости забредают на его территорию, – сообщает Эрик, делая небольшой глоток виски. – Но, знаешь, ты же не простой гость. Ты член семьи. И ему необязательно знать.

– А что там такого запретного? – интересуюсь я с любопытством. Эрик пожимает плечами, тепло мне улыбаясь. – Да, ничего особенного. У отца есть свои увлечения, которыми он не любит делиться. Ты сразу поймешь, о чем я, когда увидишь.

– То есть, я могу пойти? – уточняю я, искусственно улыбаясь.

– Конечно. Иди, – кивает Эрик. – А мы с Эсми будем смотреть мультфильм. Пройдешь через коридор, попадешь во вторую гостиную. Прямо оттуда стеклянные двери ведут на задний двор.

– Спасибо. Я недолго, – улыбаюсь я, поднимаясь с уютного мягкого дивана. Эсми тут же прижимается к Эрику, обнимая его, как родного, что не может не вызывать улыбку. Она редко бывает такой ласковой. Только со мной и иногда с Нейтоном.

Я без труда нахожу вторую гостиную, отмечая, что она куда уютнее и теплее, чем та, из которой я пришла, и камин тут действительно настоящий с массивной каменной столешницей и лепниной. Да и, вообще, интерьер сильно отличается. Много книг, рамок с фотографиями и других мелочей, создающих уют. Здесь хозяева дома все обустроили для себя, и, похоже, свободное время проводят именно в этой гостиной. Странно, что я никогда не бывала здесь раньше. Эти люди четко отмеряют свою территорию даже в стенах собственного дома. Вот как тут не задумаешься о том, что все миллиардеры немного сумасшедшие?

Закончив осмотр, я прохожу в стеклянным дверям, о которых говорил Эрик, и толкаю их вперед. Сердце усиленно разгоняет кровь по венам, и я взволнованно осматриваюсь по сторонам.

Если передний двор представляет из себя сплошную лужайку с дизайнерским ландшафтом, разделенную на зоны для отдыха, для игр и так далее, то сейчас я оказалась в настоящем ботаническом саду с обилием многообразных растений. Некоторые деревья не подстрижены, но это не умаляет потрясающей цветущей красоты. Кем бы ни был садовник, который поработал здесь, он настоящий знаток своего дела.

Я прохожу по узкой тропинке между бурно разросшимися кустарниками с яркими фиолетовыми бутонами, и застываю в немом восхищении, увидев огромную стеклянную оранжерею. Выглянувшее из-за туч солнышко весело отражается от прозрачного стекла, делая его похожим на хрусталь. Не могла даже предположить, что когда-либо смогу увидеть на территории владений чопорных, зацикленных на собственной важности Бэллов такое совершенство. Недолго думая, я захожу внутрь оранжереи и оказываюсь в настоящем цветущем оазисе. Меня окружают экзотические растения, от маленьких пробивающихся ростков до высоченных кустарников с толстыми стволами и широкими листьями, щедро орошаемые водой с помощью автоматической системы полива. Я иду вперед, глазея по сторонам. Стыдно признаться – как ни пытаюсь, я не могу припомнить названия ни оного из потрясающе-красивых растений, радующих и восхищающих мой взгляд. Я помню, как несколько лет назад мы с Нейтоном посещали ботанический сад в парке в центре города, но и он поразил меня меньше, чем то, что я вижу сейчас. Я даже представить боюсь, сколько трудов и времени потрачено для создания этого райского уголка.

У отца есть свои увлечения, которыми он не любит делиться. Ты сразу поймешь, о чем я, когда увидишь. Всплывают в памяти слова Эрика. Неужели он имел в виду, что Гарольд сам занимается садом? Это и есть его увлечение? Но, когда и как… как он успевает? Делаю еще несколько шагов вперед, и из зоны широколистных кустарников перехожу к декоративным цветам. Некоторые кажутся смутно-знакомыми, другие я вижу впервые. Аромат витает просто невероятный, особенно когда очередь доходит до плантации с розами самых разных цветов и оттенков. Немыслимое количество видов и подвидов. Невероятное зрелище. Мое сердце замирает в потрясении. Все еще не могу поверить, что Гарольд Бэлл занимается садом лично. У него наверняка есть в помощниках опытные садовники и прочий вспомогательный персонал.

Я знаю, что Гарольд не хранит свой секрет в сейфе. Снова в мысли врывается голос Перриша.

Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса.

Мой взгляд напряженно скользит по ярким бутонам многочисленных роз, я чувствую, как аромат, который только что вызывал прилив сил и удовольствие, внезапно начинает душить меня. Меня не покидает ощущение, что я упускаю что-то важное, очень важное.

У отца есть свои увлечения, которыми он не любит делиться.

Я знаю, что Гарольд не хранит свой секрет в сейфе.

О, Господи! С губ срывается мучительный стон, когда я осознаю в полной мере то, что всегда было на поверхности. Сердце бешено колотится о ребра, вызывая болезненные спазмы во всем теле. Шум в ушах перекрывает журчание воды в небольшой фонтанчике, установленным в центре плантации с розами.

Как я не догадалась раньше?

Есть ли шанс, что я ошибаюсь и мое предположение просто плод разыгравшегося воображения?

Взгляд останавливается на металлическом ящике, уставленном в конце оранжереи, и я стремительно направляюсь прямо к нему, чувствуя твердую уверенность, что двигаюсь в нужном направлении. В таких обычно хранят хозяйственный инвентарь. Я рывком открываю дверцу, и действительно вижу многочисленные полки, на которых лежат баночки и пакетики с удобрениями, инструменты, губки, перчатки и другие непознаваемые для простого обывателя предметы. Верхний ящик выдвижной, и он заперт на обычный железный заржавевший от времени шпингалет. Заметно, что его уже много лет не открывали. Ни кодового замка, ни навесного. Все это привлекло бы лишнее внимание. Дергаю шпингалет вниз и выдвигаю ящик дрожащими руками.

Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса.

Я оборачиваюсь, потому что мне кажется, что я слышу голос Перриша за своей спиной. Мои ладони леденеют, горло сжимает спазм. Я всматриваюсь в пустой проход за спиной, но там никого нет. Это просто обман воображения. Делаю вдох и заглядываю внутрь. На дне ящика, покрытая слоем пыли лежит коричневая кожаная папка. Сердце замедляется, а потом с новой силой начинает биться в груди. Я закусываю губу, чтобы не закричать в голос. Я не верю. Это невозможно. Невозможно.

Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса.

И, кажется, я только что это сделала. Не знаю, как ему удалось, но я сделала то, о чем он просил. Подсознание вело меня сюда или я сама… Часть меня жаждала понять, что за секрет скрывает Гарольд Бэлл, который оказался так необходим Рэнделлу Перришу.

И мне не нужно открывать папку, чтобы понять, что там. Кажется, я, как и Рэн, догадываюсь, что внутри. Я знаю, что не смогу это использовать для себя. Это не моя тайна, не мой скелет в шкафу. И не мне решать, что с ним делать.

Я забираю папку и прячу ее под куртку, потом дрожащими пальцами закрываю ящик и быстрым шагов направляюсь к выходу из оранжереи, пытаясь выглядеть естественной возвращаюсь в гостиную, где опьяневший Эрик задремал, а Эсми по-прежнему увлеченно наблюдает за происходящим на экране.

– Не пора ли домой? – мягко спрашиваю я. Эсми поворачивает голову и смотрит на меня серьезным взглядом.

– Папа снова будет ругаться, если мы его не возьмем, – говорит она. Я вздрагиваю, чувствуя болезненный укол в сердце.

– Почему ты так решила? Папа никогда не ругается, – мягко произношу я, присаживаясь рядом и обнимая дочку за плечи.

– Ругается, когда думает, что я сплю. Он думает, что ты плохая, но это неправда. Я говорила ему, но он не верит.

– Ты говорила? Что ты говорила? – сбивчиво спрашиваю я, на миг забыв о чертовой папке, которую прячу под курткой. – Эсми, пожалуйста, не нужно ничего такого говорить папе.

– Я знаю, почему папа меня не понимает и не верит мне, – вздохнула Эсми, вставая с дивана. Ее голубые глаза застывают на моем лице. – И ты знаешь.

* * *

Мы поспешно покидаем дом Бэллов, снова оказываясь в толпе гостей, которые даже не обратили внимание на мое отсутствие. Отыскиваю глазами своего мужа, фривольно общающегося с красивой блондинкой, которая разве что из платья не выпрыгивает, чтобы продемонстрировать свои «достоинства». Я перевожу взгляд на дочь, и с горечью вижу, что она тоже успела увидеть один из этапов «охоты». Заметив нас, Нейтон перестает улыбаться, и выражение лица становится бесстрастно-сдержанным.

– Мы поедем домой, Нейт, – как можно мягче произношу я, поравнявшись с ним и его спутницей. – Уже поздно и Эсми пора спать.

– Поезжайте, а я задержусь еще ненадолго, – отвечает он, бросая мимолетный взгляд на сияющую улыбкой блондинку.

– Отдохни, как следует, – мрачно улыбаюсь я, окидывая девицу ледяным взглядом, и подхватив дочь на руку, направляюсь к стоянке, где нас уже ждет водитель.

Эсми засыпает в машине, пока мы едем домой. Мне удается донести ее до детской, не разбудив. Осторожно раздеваю дочку, накрываю одеялом и какое-то время наблюдаю за ее безмятежным сном. Мое сердце сжимается от дурных предчувствий. Наклоняясь я целую ее в теплый лобик и бесшумно покидаю комнату, оставив один из ночников включенным.

Оказавшись в своей спальне, я раздеваюсь, быстро принимаю горячий душ, и облачившись в домашнюю шелковую пижаму сажусь на кровать положив перед собой злополучную папку. Все, как говорил Перриш. Потертая коричневая кожа, замочек сбоку. Пальцы в нерешительности замирают, и я одергиваю их, продолжая сканировать добытый трофей напряженным взглядом. В голове полный сумбур. Возможно, я не готова увидеть своими глазами подтверждение возникшим догадкам. Мне нужно время, чтобы понять, что со всем этим делать. Засовываю компромат на Гарольда Бэлла под матрац, не найдя более надежного места. Нейтон не так часто бывает в нашей спальне, чтобы случайно наткнуться на папку. Судя по тому, сколько пыли скопилось в ящике, откуда я выкрала компромат, хватятся пропажи не скоро, и я не заметила камеры, которые могли бы зафиксировать мое нахождение в оранжерее. Хотя раньше мне уже приходилось ошибаться. И не один раз. И даже сейчас я не уверена, что за мной не следят. Я знаю, что потихоньку схожу с ума, но, наверное, в сложившихся обстоятельствах меня сложно в этом обвинить.

Ложусь в кровать с тяжелым сердцем и полным хаосом в мыслях, но нервное напряжение и испытанный за сегодня шок делают свое дело. Организм нуждается в перезагрузке и отдыхе. Я засыпаю почти мгновенно, проваливаясь в тревожные и полные неясных образов сны. И просыпаюсь я от очередного приступа удушья. Все мое тело горит, как лихорадке, лицо залито слезами, и горло саднит от тяжелого, со свистом врывающегося из груди дыхания. Я не помню, что за кошмар снова привел в меня в состоянии панического ужаса, и, если честно, не хочу вспоминать. Говорят, чтобы избавиться от страхов надо взглянуть им в лицо. Клише и банальность, которые не работают. Не в моем случае. Мое подсознание ясно дает понять, что некоторые воспоминания лучше оставить на чердаке за тяжелым засовом, чтобы защитить себя от еще большей боли.

За окном заметно светает, и я, прислушиваясь к звукам в доме, пытаюсь сесть, прижимая ладонь к тяжело вздымающейся груди. Протягиваю руку за стаканом воды и делаю несколько жадных глотков. Приступ удается снять достаточно быстро. Тянусь за телефоном, чтобы взглянуть на часы. Семь часов утра. Сердце делает кульбит, вызывая болезненное напряжение во всем теле. Я встаю и на дрожащих ногах в влажной от холодного пота пижаме, выхожу из спальни.

Я уверена, что Нейтона нет дома. Я бы услышала звук въезжающего на стоянку автомобиля или открывающейся двери. Нейт немного выпил – это я заметила это еще когда уезжала. А в алкогольном опьянении он просто не умеет вести себя тихо. Да и нужно ему немного, чтобы напиться.

Я заглядываю в гостиную, и на какое-то время цепенею в недоумении. Я ошиблась. Видимо, сон был слишком крепким или кошмар не хотел отпускать меня, и я пропустила момент приезда мужа домой. У нас есть еще одна спальня, и Нейт обычно ночует там, но в этот раз, по всей видимости, не смог дойти. Я подошла к дивану, на котором он расположился без подушки, укрывшись одним только пледом. В щель между задернутыми шторами пробивалось солнце, ровный прямой луч пересекал комнату и падал на лоб Нейтона, подчеркивая первые морщинки, которых я раньше не замечала. Мне захотелось присесть рядом и провести ладонями по его волосам, вспомнить те времена, когда мне не нужно было сомневаться в том, стоит ли это делать. Грудь сдавила тоска, и очередная порция слез навернулась на глаза. Я больше не верю, что мы справимся. Не знаю откуда взялась такая мысль, но она прочно обосновалась в голове еще вчера, когда я увидела, как он позволяет крашеной красивой блондинке флиртовать с ним. И то, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу… Разочарование, сожаление. Мне слишком хорошо знакомо это выражение. И я не знаю, могу ли я сделать хоть что-то, чтобы вернуть его чувства. Заслужить уважение.

Мой взгляд останавливается на брошенной на пол одежде. Так на него не похоже. Видимо, Нейт все-таки перебрал. Странно, конечно. Бэллы не являлись сторонниками чрезмерного потребления алкоголя. Если только Нейт не уехал от родителей с той блондинкой и не продолжил в другом месте. Я поднимаю с пола джинсы, складываю и кладу в кресло, потом тянусь за рубашкой. Мое острое обоняние мгновенно улавливает посторонний запах, не свойственный моему мужу. Женские духи я всегда отличу от мужского парфюма. Конечно, это ничего не значит и не доказывает. Они могли просто сидеть рядом в такси, но женская интуиция подводит редко. Я закрываю глаза, чувствуя, как меня начинает немного пошатывать от внезапной слабости.

На негнущихся ногах я направляюсь в ванную комнату, чтобы бросить рубашку, пропахшую чужими духами в стиральную машину. Я не хочу ничего знать, внезапно осознаю я. Даже если Нейтон будет изменять мне каждый день, я просто не хочу ничего знать. И, самое ужасное, я не смогу сказать ни слова, не смогу потребовать у него объяснений, честности, верности. Ничего я не смогу. И буду молчать, чтобы не оказаться за воротами. Я считала, что поступила верно, рассказав мужу о своем прошлом, но, видимо, прав оказался Рэнделл Перриш. «Но не обольщайся, прежними ваши отношения не будут…» Сукин сын никогда не ошибается. Может быть и не было никакой угрозы, и Перриш не собирался меня подставлять или открывать Нейтону глаза на мое прошлое.

Я сама это сделала. Я сама разрушила свою семью.

Сама, черт побери. Рэнделл Перриш не сделал ничего, он просто вернулся в мою жизнь, напугав меня до чертиков. И загнал меня в ловушку стыда и страха. Возможно он знал, что я не смогу поступить иначе, и что, рано или поздно, цепь событий приведет меня в оранжерею, где я достану то, что ему нужно.

Я запускаю стирку и сажусь на холодный кафель, глядя сквозь толстое стекло как крутится барабан с футболкой мужа. Если бы мои грехи тоже можно было так легко отстирать, воспользоваться порошком и пятновыводителем, но нет… Нет. Мое прошлое, как и черно-красные цветы на коже стереть невозможно. Слишком глубоко они во мне, не вырвать, не содрать. Не забыть…

– Мамочка? – вздрогнув от неожиданности, я подняла голову и увидела в приоткрытых дверях ванной комнаты Эсми. В длинной ночной рубашке с тигрятами, и босыми ногами, она потирала кулачком заспанные глазки.

– Эсми, почему ты не спишь? – вскочив на ноги, я подошла к дочери и подняла ее на руки. – Пол холодный, а ты босиком.

– Неправда, пол не холодный, – решила поспорить Эсми, убирая за ухо спутанные кудряшки. – Я проснулась и пошла к тебе, а там пусто.

– Ты испугалась?

– Нет, я пошла тебя искать. – вполне логично заявила Эсми, вызвав у меня улыбку. Она невероятно смышленая, моя девочка.

– И ты меня нашла. Полежим еще в моей кровати? Хочешь я тебе почитаю? – мягко спросила я. Эсмеральда кивнула, обнимая меня за шею.

Мы обе забрались в постель. Закутавшись в одеяло, я рассказывала Эсми все сказки подряд, которые помнила, на какое-то время забыв о своих проблемах и печалях. Мне бы так хотелось, чтобы Эсми запомнила о своем детстве все только самое хорошее, чтобы ее детская память осталась неомраченной никакими трагедиями и печалями. Я знаю, что хочу невозможного. Что идеального детства не бывает ни у кого, и маленькие горести случаются каждый день у всех, но мое желание оберегать и защищать Эсми было подсознательным и чрезмерным, но совершенно естественным для матери. Я всегда хотела, чтобы меня любили так же сильно, как я люблю свою дочь. И я дам ей в сотни раз больше того, чего недополучила сама.

Через полчаса хлопнула входная дверь, впустив Анну, которая пришла в свое обычное время. Я крепко обняла дочку, прижав к себе, чувствуя запредельную нежность и любовь, но Эсми уже услышала, что ее любимая няня пришла и, отстранившись, спрыгнула кровати, рванув ее встречать. Горько вздохнув, я откинулась на подушки, чувствуя себя покинутой. На прикроватной тумбочке завибрировал телефон, сигнализируя о новом сообщении, и я автоматически потянулась за ним. Легким движением провела пальцем по экрану и зашла в папку «Входящие». Номер отправителя не определился, что напрягло меня сразу же. И я несколько минут колебалась, глядя на значок непрочитанного сообщения, прежде, чем открыть его. Шестое чувство меня не подвело, и внутри оказались фотографии интимного содержания с моим мужем в главной роли. И его спутницей, конечно же, оказалась та самая блондинка. Я не испытала удивления и потрясения, а всего лишь своими глазами увидела то, о чем и так подозревала. Мир не рухнул, сердце не разорвалось. Я не заплакала, не стала биться в истерике, не побежала в гостиную, чтобы потребовать у Нейтона объяснений. Не могу описать, что я почувствовала, чтобы не обмануть. Не ревность, не обида, и даже не боль. Скорее, гнев, испепеляющий душу гнев, обращенный не на Нейтона, как ни странно, а на того, кто стоял за всем этим. Нейт не безгрешный младенец, которого использовали и соблазнили, но я знаю, как бывают убедительны розы Перриша. А в том, что блондинка одна из участниц Розариума, я даже не сомневаюсь. Слишком знакомый почерк.

И у меня есть только один способ выяснить, с какой целью мне были отправлены компрометирующие фотографии Нейтона. Спросить у него лично.

Нейтон

Меня разбудила жажда. И стоило открыть глаза, как виски сдавила жуткая головная боль, к горлу подкатила тошнота, язык распух, во рту пересохло. Черт, кажется, это и есть похмельный синдром, с которым мне довелось познакомиться впервые. Откинув плед, я сел. Резкое движение вызвало головокружение, усугубив мое состояние стократно. Глухо застонав, я схватился за голову, потирая пульсирующие виски. Звонок мобильного рокотом прошелся по слуховым рецепторам и вызвал новый приступ мигрени. Какого лешего, спрашивается, я, вообще, вчера пил. Из детской до меня донесся счастливый смех дочери, и я по-настоящему позавидовал ее невинности. Черт побери, я бы полжизни сейчас отдал, чтобы вернуться в свое счастливое, безоблачное детство. Почему никто до сих пор не придумал машину времени? Столько бестолковых гаджетов, которые только воруют наше время, а механизма, способного его вернуть до сих пор не изобретено. Нет в жизни справедливости.

Встаю, игнорируя трезвонящий телефон, и практически доползаю до минибара. Достав бутылку содовой без газа, залпом выпиваю почти пол-литра, но чувствую себя немного лучше. Самую малость. Беру еще одну бутылку минералки и возвращаюсь на диван.

О, черт, как же плохо. Откидываюсь на спинку, прикрывая глаза, но это не спасает от головокружения. Зачем я, вообще, вызвался подвезти эту… как ее там звали? Напрягаю память, но картинка произошедшего накануне никак не хочет вырисовываться. Кажется, мы пили что-то в машине. Девушка постоянно смеялась и прижималась ко мне, словно невзначай, но стоило мне протянуть руки и потрогать то, что она предлагает, как блондинка сразу отстранялась, разыгрывая роль недотроги. К сожалению, доиграть до конца она ее так и не смогла. Почему к сожалению? А потому что трахать первую встречную девицу, которую к тому же я подцепил в родительском доме, совсем не входило в мои планы. Но было в ней что-то такое, что я не смог отступить, когда еще была возможность. И когда она предложила продолжить употребление спиртных напитков у нее дома, я не смог отказаться. Может быть, мне хотелось забыться, или я поддался на обаяние незнакомки и бросающуюся в глаза сексуальность или же хотел доказать себе, что не зациклен на одной единственной женщине и тоже имею право на свои секреты. Ужасно, но сам секс я помню смутно. Кажется, это она меня трахнула, а я просто занял пассивную позицию, и я искренне надеюсь, что мы никогда не встретимся снова. Никто не застрахован от ошибок, и я тем более. У меня была весьма бурная юность, хотя назвать меня сердцеедом и плейбоем можно с натяжкой.

Чувствую себя полным дерьмом и, наверное, выгляжу еще хуже. Посмотрели бы сейчас на меня избиратели, которые доверили мне судьбу города. Можно все свалить на напряженные, зашедшие в тупик отношения с Реджиной, но это слишком низко – прикрывать собственные грехи чужими. Я не знаю, как нам жить дальше, и что хуже всего – я вовсе не уверен, что случившееся вчера не повторится снова. Развод сразу после выборов исключен, а значит нам придется притворяться счастливой семьей дальше.

И я ненавижу Джину за то, что у нее это получается намного лучше, чем у меня. Еще бы, – с сарказмом думаю я, пять лет она просто виртуально играла роль несуществующего в природе человека. Я рядом с ней абсолютный дилетант.

– Да какого черта надо? – рычу, когда телефон взрывается очередным звонком. Делаю усилие над собой и отвечаю на долбаный звонок, просто потому что это оказалось проще, чем с закрытыми глазами нащупать кнопку отключения звука.

– Слушаю, – рявкаю я в трубку, и собственный голос болезненным эхом отдается в отравленном алкоголем мозгу.

– Это, Рэдс, сэр, – отвечает мне голос моего доверенного по «особым делам».

– Говори. Быстро, – сквозь зубы цежу я. Открываю вторую бутылку минералки и делаю большой глоток. Бл*дь, взял газированную. Желудок возмущенно сжимается, когда жидкость попадает внутрь.

– Это не займет много времени. Вы просили отслеживать все звонки и сообщения вашей супруги…

– И ее перемещения тоже, – раздраженно вставляю я, оборвав Рэдса на полуслове.

– Мы перехватили одно любопытное сообщение. Отправителя выявить не удалось. Сработано специалистами.

– Не слишком ли я часто слышу от тебя, Рэдс, что вокруг моей жены работают профессионалы? А ты тогда кто? Ты, бл*дь, вроде десять лет в спецслужбах отработал? И не можешь выяснить, кто прислал Джине сообщение? – разъяренно спрашиваю я.

– Сэр… Вы должны взглянуть на то, что было в сообщении, – осторожно отвечает мне Рэдс. Раздается короткий рингтон, сигнализирующий о новом входящем письме, и я, не отключая вызов, просматриваю содержимое.

– Твою мать… – холодный пот выступает на лбу, струится по спине, пока листаю фотографии, которые демонстрируют то, что не сохранила моя память. Я заблуждался, предположив, что занимал в ночном приключении пассивную позицию. Позиций было много и каждая по-своему занимательна. Некоторые фотографии пришлось повертеть, чтобы понять, что это вообще.

– Кто она? Кто эта сука? – спрашиваю я грубо, налюбовавшись на то, как круто провел ночь и явно получил массу удовольствия, но почему-то совершенно ничего не помню.

– Я сразу же занялся выяснением ее личности. Некая Валери Джонс. Коул Риксби, бизнес-партнер твоего отца привел ее в качестве своей спутницы. Он сообщил о том, что познакомился с девушкой пару дней назад в баре, и у них завязалась бурная интрижка, но, кроме имени он толком ничего о ней не узнал. А когда увидел, что Валери увлеклась тобой, а ты ею, не стал вмешиваться, потому ка никаких серьезных намерений на ее счет не имел.

– Привести, значит, в уважаемый дом шлюху у него ума хватило! – яростно прошипел я, чувствуя, как усиленно забилась венка на виске. – По камерам проверили? Программа совпадения лиц что-нибудь дала?

– Ничего. Очередной призрак. Кто-то всерьез занялся вами. И он не успокоится. Вам нужно сейчас быть максимально острожным. Избегайте новых знакомств, случайных связей. Следите за тем, что говорите даже дома.

– Это Перриш. Сто процентов он, – стиснув зубы, рычу я.

– Я тоже уверен в этом, но у нас нет доказательств.

– Надо отследить все каналы, по которым фотографии могут попасть в прессу.

– Да, я этим занимаюсь. Не волнуйтесь, утечки не будет.

– Какого черта он прислал снимки моей жене? Какая цель, я не понимаю?

– То, что нам стало известно со слов вашей жены, и учитывая проведенное мной расследование, я могу предположить, что если имеется какая-то в прошлом связь между ней и Рэнделлом, то сейчас он пытается эту связь восстановить. Принудить ее к сотрудничеству с ним.

– Как это можно сделать при помощи фотографий, на которых зафиксирована моя измена?

– Все банально. Он показывает, что полностью контролирует ситуацию, а вы не так надежны и стабильны, как она считает. Это тонкая психологическая работа, сэр. Обиженная женщина способна на любую месть.

– Я поговорю с ней. Прямо сейчас.

– Не получится, сэр. Ваша жена выехала из дома два часа назад, на автомобиле с личным водителем. В данный момент она находится в салоне красоты в Даунтауне. Я так, понимаю, снимает стресс.

– Вы уверены, что она там? – напряженно спрашиваю я.

– Конечно. – заверяет меня Рэдс. – Мои люди дежурят у входа. GPS чип в ее мобильном транслирует ее нахождение в одной из комнат для косметических процедур. Все в порядке. Никуда она от нас не денется.

– Глаз с нее не спускайте, – мрачно бросаю я. – Доложишь, когда Джина выедет обратно. Мне нужно будет морально подготовиться.

– Будет сделано, сэр.

Бросив телефон на диван, я резко встаю на ноги, запуская пальцы в волосы и резко тяну их у самых корней, пытаясь вырвать головную боль, или хотя бы собственный стыд и гнев.

Черт, какого хрена происходит?

Глава 3

«– У вас есть какой-то способ справляться со страхом? – спросил доктор Лектер.

– Насколько я знаю – ничего такого, что бы помогало. Кроме желания достичь поставленной цели».

Томас Харрис «Молчание ягнят»

Рэнделл

Мне никогда не надоест смотреть на безмятежную гладь озера сквозь панорамное окно своей стеклянной спальни, и город, раскинувшийся вдоль берега, который отсюда выглядит совсем иначе, чем из окна офиса «Перриш Трейд». Гораздо живописнее, уютнее… чище. Такой Кливленд не кажется мне тюрьмой, в которую я заперт своими бесчисленными фобиями. Клетка из стекла и бетона, как бы банально это не звучало, внутри которой я строю свои хрустальные дворцы. И когда я говорю, что хочу владеть им, я имею в виду не конкретный пост или должность. Мне нужны инструменты контроля и управления. Только так я могу выжить и сохранить себя цельным.

Когда-то моя вселенная представляла из себя комнату из четырех стен и дверь, в которую иногда входила моя мать, чтобы принести еду или поговорить со мной. И до определенного возраста меня устраивал мир, который я видел, чувствовал, осязал. Корнелия обладала способностью убеждать, заражать своим восприятием реальности. Мне казалось достаточным то, что я имею.

Но стоило мне вырваться, все изменилось. И я расширял новую, внезапно раздвинувшую свои границы Вселенную, строил ее по своему макету, с каждым годом продвигаясь дальше, выше, захватывая все новые территории, играя на слабостях людей, которые казались такими же прозрачными, как их иллюзорные реальности и надуманные проблемы. Когда я начинал делать первые шаги, у меня в арсенале были только диктофонные записи разговоров моей матери со своими посетителями, на которых сохранилось много личной информации и чужих тайн – мое любимое блюдо. Некоторые клиенты Корнелии имели огромное влияние в городе и даже за его пределами. Но меня никогда не волновал мир, что находится за границей Кливленда. Я использовал имеющуюся у меня информацию, создав «Перриш Трейд» – на первых порах небольшую компанию, а немногим позднее уже многоотраслевой холдинг, который год за годом поглощал самые крупные предприятия и фирмы Кливленда. И на основе идеи, которую подкинула мне моя мать, я создал «Розариум», как собственный способ получения новой информации, которая давала мне доступ в верхние слои общества и позволяла управлять имущими грешниками, держащимися за свои секреты точно так же, как за нажитые миллионы. Зацикленные на своей важности и неуязвимости Бэллы даже не предполагают, как глубоко проникла моя паутина, захватив практически каждый уголок Кливленда, начиная от уличных банд и сутенеров, и заканчивая судьями и политиками. Они заблуждаются, считая себя по-прежнему несокрушимыми, уверенные, что контролируют город, который никогда им не принадлежал.

Я часто вспоминаю тот день, когда Корнелия приподняла завесу истины и пролила свет на собственные тайны. Не о своем восприятии реальности и методах работы с клиентами, об этом я слушал без малого шестнадцать лет, находясь в изолированных условиях, в мире четырех стен с трескающимися обоями, где моими единственными друзьями были книги и фантазии. Я говорю о том дне, когда оказался нечаянным свидетелем ее разговора с Бэллом, Гарольдом Бэллом, который полагал, что имеет право угрожать ей. И когда он ушел, мне пришлось призвать ее к ответу. Корнелия не была многословной, никогда не была, но я заставил ее говорить. Однако сказала она далеко не все, как всегда большую часть сокрыв за витиеватыми фразами. Да, моя мать многому меня научила, она создала меня по собственному образу и подобию, но только мой собственными мир, которым я жаждал править, оказался шире, чем бетонная коробка квадратной комнаты.

Тот день откровений я считаю первым днем войны, негласно объявленной человеку, который долгие годы не знал о моем существовании. Мать позаботилась об этом, сделав заложником ее страхов и безумия. И то, как сильно она боялась Гарольда Бэлла и его семейку, говорило о том, что я имею дело с серьезным противником. Если бы я узнал раньше, у меня было бы больше времени, я бы успел подготовиться, я бы смог защитить ее. Но правда, к которой я был не готов, оглушила меня, лишила здравого смысла, наполнив желчью и гневом. И эта чертова папка с секретами… если бы я забрал ее тогда, то, может быть, все могло сложиться иначе, и Корнелия до сих пор была бы жива, и я смог бы задать вопросы, на которые она никогда уже не ответит. Что бы ни хранилось внутри тайника, всех обстоятельств случившегося я все равно не узнаю. Только сухие документальные факты. Но и их будет достаточно, чтобы сокрушить империю Бэллов, не оставив камня на камне в некогда надежной крепости, которую они строили десятилетиями, уверенные в своей безнаказанности.

Я не собираюсь судить их, линчевать, призывать к ответу. Я не вершитель судеб, не каратель, не судья и не обвинитель. Отчасти я даже благодарен Бэллам за то, что моя жизнь приобрела осознанный смысл, открыла мне цель, которая долгие годы удерживала мой разум, заставлял напряженно работать каждую мысль, сделав меня тем, кто я есть сейчас – в этой реальности.

Я – само воплощение всех сокровенных страхов Гарольда Бэлла. Осознанных, непознанных, подсознательных, явных, скрытых. Я – тот самый секрет, который Корнелия Перриш много лет назад заперла под замок и спрятала в свой тайник. Секрет, за который она отдала свою жизнь, но все равно не смогла сохранить.

Механический шипящий звук отвлекает меня от созерцания пейзажа за окном и бесконечного потока мыслей, который никогда не отпускает меня, когда я нахожусь в одиночестве. Я отворачиваюсь от окна, уже догадываясь, что сейчас услышу. Я ждал…

Я ждал ее. Я узнал, что она приедет еще сорок минут назад. С того самого момента, как она села в машину с моим водителем, выскользнув из салона красоты через запасной вход. Иногда кажется забавным, насколько самоуверенными могут быть идиоты, вроде Нейтона Бэлла, окружающие себя непрофессиональными дилетантами, под стать себе. Короля делает его окружение. И чтобы не выглядеть глупо, я всегда тщательно проверяю людей на профпригодность, прежде чем доверить им какое-либо дело. Но Нейтон считает, что высокая цена услуг является гарантом качества, и это распространенная ошибка избалованных богатеев. Шаблонное мышление. Но мне только на руку их глупость.

– Сэр, к вам гостья, – раздается голос дворецкого из встроенного динамика в стене. – Она представилась, как Алисия Лестер.

– Пусть поднимется в мою спальню, Смит, – отвечаю я нейтральным тоном, убирая руки в карманы домашних спортивных брюк.

– Сэр… девушка настаивает на встрече в гостиной, – после небольшой паузы, смущенно добавляет дворецкий.

– Пусть настаивает. И ждет меня в гостиной. А я буду ждать ее здесь. Интересно, у кого быстрее кончится терпение? – с иронией спрашиваю я, прекрасно зная, что Лиса слышит каждое слово.

Из динамика не доносится больше не единого слова, и я удовлетворенно улыбаюсь. Лиса приняла верное решение. Спорить со мной бессмысленно, и она прекрасно об этом знает. Но в глубине души я должен признать, что мне нравится наше противостояние, нравится натягивать до предела ее нервы, играть на слабостях, заставляя выявлять те черты характера, которые кажутся мне особенно занимательными.

Со стороны может показаться, что я играю с ней и другими людьми от скуки, но это обманчивое впечатление, не имеющее ничего общего с истинными причинами. Моя одержимость контролем построена исключительно на страхе. Она позволяет мне управлять собой, потому что боится меня, а я использую всевозможные рычаги контроля, потому что боюсь ее. И это удивительное ощущение, невероятное по своей силе. Оно не стихийно, а имеет собственные законы, похожие на те, что держат солнечную систему в равновесии. Планеты вращаются вокруг солнца, под воздействием силы отталкивания, превышающей силу притяжения, и только поэтому не сходят со своей орбиты и галактика остается неизменной.

И если я нарушу собственные законы и правила и позволю силе притяжение взять верх, то моя Вселенная полетит к черту, превратив тщательно выстроенный мир в одну сплошную черную материю. Но однажды я уже отступил, сошел с орбиты, и глобальной катастрофы удалось избежать. Могу ли я пойти на риск снова?

Я не повернулся лицом к окну в тот момент, когда открылась дверь, впуская в огромную, пронизанную светом, стеклянную спальню мою беглую Кальмию, хотя, несомненно, она ожидала обратного. Лиса считает меня врагом, а с врагом лучше договариваться на знакомой территории и в привычной обстановке. Именно поэтому настаивала на разговоре в гостиной. Она предпочла бы увидеть мою спину, облаченную в строгий костюм. Не потому что официальный я вызываю у нее большую симпатию. Нет. Это всего лишь установки, которым я подверг ее психику, точно так же, как и ее предшественников за время обучения в Розариуме.

Другими словами, подсознание Лисы настроено на то, чтобы реагировать определенным образом в определенной ситуации. Иногда даже вопреки здравому смыслу. Она стремится видеть желаемое вместо действительного, считая, что поступает правильно и мыслит здраво, самостоятельно, но на самом деле идет на поводу у плотно укоренившихся в ее разуме установок. А как иначе объяснить, что Лиса явилась ко мне в закрытом платье бледно-розового цвета, похожем на те, чтобы обычно надевают мои обученные прекрасные розы на собрание в Розариуме? Строгий стиль, волосы собраны на затылке, минимум макияжа – никакой нарочитой сексуальности, дорого, официально, со вкусом. Длинные рукава и высокий воротник. Ряд пуговиц на груди, каждая из которых застегнута. Достаточно узкая юбка закрывает колени, туфли сдержанного бежевого цвета на устойчивом каблуке. Пальто она оставила внизу, а вот объемную, не совсем дамскую сумочку под цвет туфель прихватила с собой. С такой внешностью и правильной подачей себя Кальмия с легкостью могла бы справиться даже с ролью жены президента. Я испытываю чувство, очень близкое к гордости и эстетическому удовлетворению, когда смотрю на нее, помимо широкого спектра других эмоций, которые она во мне вызывает.

Лиса может верить во что угодно, но я точно знаю, что я ее создал. Кальмия – моя личная Галатея, но не вылепленная из глины, а выращенная в Розариуме. Самая утонченная роза с самыми острыми шипами.

Ее взгляд растерянно застывает на мне, отмечая факторы, которые кажутся ей непривычными, неправильными, пугающими. По выражению ее лица и сжимавшимся в кулачки ладошкам я вижу, что ее смущает мой домашний растрепанный вид и более всего – расстегнутая рубашка и босые ноги. Ее ожидания не оправданны, и она ощущает растерянность, близкую к панике. Заготовленная речь наверняка забыта, напускная уверенность рассыпалась в прах.

Даже то, что, войдя не в самое стандартное помещение, которое у большинства других людей вызвало бы, как минимум, любопытство и желание разглядеть новую непривычную обстановку, Лиса первым делом обратила внимание на меня, также говорит о многом. Она может отрицать, но ее подсознание знает, кто правит балом. Кто держит серебряную нить, натянув до предела. Кто является центром Вселенной, в которой мы находимся сейчас совершенно одни.

Однажды позволив взять тотальный контроль над своей волей другому человеку, невозможно разорвать эту связь. Любое сопротивление бессмысленно и болезненно, в первую очередь для нее и ее психики. Возможно, пришло время объяснить Кальмии, что происходит. Но я не буду спешить, она должна быть готова, чтобы принять правду. Понять, что нет у нее никакого выхода, нет ни единого варианта. Даже если я захочу отпустить ее – ничего не изменится. Стоит мне открыть ящик Пандоры, и мы вернемся туда, где все начиналось. Но только это как раз то, чего она боится больше всего.

Ее стремление к правильной и спокойной жизни, где все просто, понятно и вписывается в логические схемы сильнее, чем тревожные, настойчивые сигналы подсознания. Я знаю, что ей снятся кошмары, если их так можно назвать. Она полна фобий и страхов. И чем дольше сопротивляется, тем сложнее придется ее рассудку. Она – мое порождение, и отрицая меня, перенимает все худшее, что есть во мне.

Ее взгляд напряженно скользит по моему лицу, не осмеливаясь опуститься ниже, и, когда я лениво улыбаюсь, он ускользает прочь, начиная хаотично метаться по просторной прозрачной спальне. И ей не за что уцепиться, не на чем сфокусировать внимание, чтобы сохранить контроль, вернуть уверенное намерение, с которым она направлялась сюда. Все, что она чувствует сейчас – это дискомфорт и желание как можно скорее сбежать из неуютной пугающей обстановки.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю я, делая один шаг веред. И Лиса застывает, распрямляя плечи, запуская все внутренние ресурсы для начала противостояния. Но ей не сражаться со мной нужно, это обманчивое стремление. Отрицание – не выход, не способ для сопротивления, которое бессмысленно изначально.

– Ты прислал мне фотографии с моим му… – она не договаривает, не справившись с волнением. Нижняя губа начинает предательски дрожать, но она воинственно вздергивает подбородок, чтобы создать фиктивное ощущение уверенности.

– Зачем ты здесь? – понизив интонацию голоса, я повторяю вопрос.

Лиса вздрагивает всем телом, и ее голубые глаза наполняются бессильными слезами. Резкими нервозными движениями, она расстегивает сумку и достает оттуда коричневую кожаную папку и бросает ее мне под ноги. Я перешагиваю через нее, не сводя взгляда с ее бледного, осунувшегося лица.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю я еще тише, и мой голос приобретает чувственное бархатистое звучание. Вибрации ее потаенных страхов становятся сильнее, задевая не самые лучшие стороны внутри меня.

– Разве это не то, чего ты хотел, Рэнделл?! – ее голос срывается на крик. Она на грани, в полном отчаяние и смятении. Мне не нужно держать ее за руку, чтобы знать наверняка, что ее ладони вспотели, а пульс зашкаливает. – Забери свой чертов компромат, и исчезни из моей жизни.

– Зачем ты здесь? – почти шепотом спрашиваю я, и между нами остаются считанные шаги. Она не пытается отступать назад, не убегает, а просто обреченно наблюдает за моим приближением. Мрачное предвкушение ее подсознания сильнее крика разума. Она даже представить не может, сколько раз я проектировал этот день, конструировал его по своему сюжету, предполагал всевозможное вариации событий. Ее зрачки кажутся бездонными, и в это мгновение я готов забрать свои слова о том, что глаза не являются зеркалами души обратно. Импульсы, которые излучает ее тело, не идут ни в какое сравнение с тем, что я читаю в распахнутых и умоляющих о пощаде глазах.

– Избавиться от тебя. Это все, чего я хочу, – произносит Лиса едва слышно. – Я выполнила твое задание, – добавляет она обреченным тоном.

Я застываю на расстоянии протянутой руки от ее натянутого тела, ощущая его горячее тепло и пульсацию. Сила отталкивания дает сбой, и я не собираюсь восстанавливать систему, при которой мы могли бы сохранить равновесие. Слетев с привычной орбиты, я начинаю чувствовать покалывающее жжение солнечного излучения.

К черту. Мне нравится это ощущение.

– Зачем ты здесь? – хриплым шепотом спрашиваю я, сокращая расстояние до минимума. Я слышу, как бьется ее сердце, как шумно и часто срывается дыхание с губ.

– Я ненавижу тебя, Рэнделл, – качает головой Алисия, непрошенные слезы стекают по щеке. – Ненавижу, – повторяет она, как заклинание, как догму, с верой в которую прожила последние годы.

– Тогда, зачем ты здесь, Лиса? – мягко повторяю я снова и снова один и тот же вопрос. Подняв руку, я провожу указательным пальцем по влажному следу на бледной щеке. – Скажи, и станет легче, Лиса, – приподняв ее лицо за подбородок, мягко произношу я. Ее плечи вздрагивают, и она смотрит на меня с уязвимым растерянным выражением в блестящих голубых глазах. Она уверена, что я намного сильнее, и удерживать контроль сейчас для меня сущий пустяк, но это не так. Каждая мышца в моем теле наливается свинцовой тяжестью, и я чувствую неумолимо наступающий со всех сторон хаос. Для меня невыносим, мучителен столь длительный зрительный контакт, вызывая ощущение распада, нереальности, поглощения.

– Я сделала то, что ты просил, – шепчет она со слезами в голосе. – Отпусти меня. Я схожу с ума, по-настоящему схожу с ума, и мне страшно. Как ты не понимаешь? Я не могу так жить… – всхлипывает Алисия, заставляя часть меня испытывать одну боль на двоих. Я раскрываю объятия и обнимаю ее. Вот так просто. Позволяю ей прижаться к моей груди. Так близко, как целую вечность никого не допускал. Она слышит биение моего сердца, которое скажет больше, чем слова, больше, чем знаю я сам.

– Я же живу, – отвечаю я тихо, снимая дурацкую заколку с ее волос и зарываясь пальцами в шелковистые локоны. Алисия судорожно рыдает, вцепившись в мою рубашку. – Я живу, Лиса.

– Ты не понимаешь, – она качает головой, и ее щека вскользь касается моей напряженной грудной мышцы. – Ты любишь свое безумие, а я… я не могу.

– Никто не способен полюбить безумие, Лиса, – поглаживая ее темные волосы, отвечаю я. Ее пальцы натягивают полы моей рубашки впиваясь в нее все сильнее. Мы оба отказались от силы отталкивания, которой так долго пользовались, как единственно возможным барьером от полного крушения.

– Я не могу отпустить тебя, Кальмия.

– Можешь, – запрокинув голову, она смотрит на меня горящим взглядом. – Если бы ты хотел уничтожить Нейтона, если бы хотел разрушить мою жизнь, то давно бы сделал это. Тебя что-то сдерживает. Тебе жаль меня. Или здесь что-то другое. Тебе нравится мучать меня? Нравится сам процесс игры? Хочешь, чтобы я свихнулась окончательно? Чтобы залезла в петлю? Этого ты добиваешься?

– Ты всерьез считаешь, что я настолько примитивен? Кем ты считаешь меня? – сдвинув брови, с любопытством спрашиваю я.

– Одержимым своими идеями сумасшедшим, создающим свои псевдореальности, где таким, как я, отведена своя роль.

– В чем, ты думаешь, заключается твоя роль, Лиса? – мои пальцы исследуют ее скулы, но она даже не замечает этого. Ее разум слишком оглушен происходящим, все эмоции и чувства в полнейшем диссонансе. Алисия не замечает, что ее собственные ладони непроизвольно выпускают ткань рубашки и скользят по мышцам на моей груди. Глупая маленькая Кальмия. Твое тело знает и помнит больше, чем ты бы того хотела. Неподвластный доводам разума инстинкт, которому невозможно сопротивляться. Мой дикорастущий ядовитый цветок – она не могла не узнать руки своего садовника.

– Как и у остальных, – на выдохе отвечает Лиса. – Информация, секрет, власть. Используя полученную от тебя информацию, я достала для тебя чертов секрет, и ты можешь использовать его, как хочешь. Только я не хочу иметь к этому никакого отношения. Ты обещал, что отпустишь меня, что исчезнешь из моей жизни. Я сделала то, что ты хотел, а теперь могу уйти.

– Как ты себе это представляешь? – иронично улыбаюсь я, мой взгляд опускается на ее губы и ниже, к нежной впадинке на горле, к которой я нежно прикасаюсь подушечкой большого пальца, ощущая яростное биение пульса под кожей. Мои челюсти непроизвольно сжимаются, и я напрягаю руку, чтобы не надавить сильнее. Ее глаза распахиваются шире, когда она, наконец, осознает, насколько близко мы находимся друг к другу. Ее ладони застывают на моей груди, и я чувствую, как они мгновенно леденеют от охватившей ее паники.

– Что, черт возьми, ты делаешь, Перриш? – по слогам спрашивает Лиса дрожавшим от нервного напряжения голосом, одергивая руки и вытягивая их вдоль тела.

– Ты не сможешь уйти, Лиса, пока я кое-что не верну тебе, – отвечаю я, мягко обхватывая ее тонкую шею расставленными пальцами.

– Что… что ты имеешь в виду? – сбивчиво бормочет девушка, вызывая во мне прилив нежности. Это, признаться, крайне редкое для меня чувство, как и любые другие сильные эмоции.

– Иллюзии, Лиса, – ласково улыбаюсь я, в то время как хватка на ее шее становится сильнее. Лиса запоздало упирается ланями в мою грудь, пытаясь отстраниться. Ее тело транслирует ужас и одновременное желание сдаться. Но я крепко держу ее за горло, почти не причиняя боли, но и не позволяя вырваться, и тогда она хватается пальцами за мое запястье, тяжело дыша и отчаянно дергаясь.

– Нет, не надо, – всхлипывает она с болью в голосе. Я свободной рукой обхватываю ее за талию, привлекая ближе.

– Прости, Лиса, но по-другому не получится. Ничего не закончится, пока ты сама этого не захочешь, – снова поглаживаю большим пальцем впадинку на трепещущем горле Алисии. Ее бессмысленное сопротивление приводит к тому, что она сама причиняет себе боль.

– Но я хочу! – хриплым голосом восклицает она.

– Нет, не хочешь, – отрицательно качая головой, я скольжу ладонью по напряженной спине Алисии, уверенно пресекая все ее попытки отстраниться. – Ты должна знать, от чего убегаешь, – ласковым шепотом продолжаю я. – Как ты могла не догадаться? Я дал тебе столько подсказок, когда ты пришла сюда несколько месяцев назад. Почему ты такая упрямая, Лиса? Неужели все зашло настолько далеко? Я же был так острожен. Я не хотел, чтобы тебе было больно. Но… иногда, Лиса, жить становится так чертовски скучно. Изо дня в день передвигать фигуры на шахматной доске по давно отыгранному и предсказуемому сценарию. Партия наедине с самим собой, длиной в годы. И никого, кто заставил бы меня испытать ощущение вовлеченности в игру, одержимость ею, азарт. Неважно, какой была моя цель, мне понравился процесс, он оказался занимательным. Необыкновенным. Я с самого начала понял, что ты дойдешь со мной до самого конца, что самый главный поединок в моей жизни решит твой ход, Лиса. Ты же не заглядывала в папку? Ты была послушной ученицей?

Окаменев и застыв в моих руках, Алисия потрясенно смотрит мне в глаза, но я быстро опускаю взгляд туда, где мои пальцы нежно ласкают ее шею. Пуговицы на ее платье ненастоящие и являются украшением. Никчемная бутафория, как и любые декорации в этом мире, необходимые только для того, чтобы привлечь внимание, чтобы увести взгляд от главного, от того, что внутри. Ненавижу внешнюю мишуру и именно по этой причине, много лет назад, красно-черные розы на теле Лисы привлекли мое внимание. Они цвели на ее коже, как свидетельство той боли и гнева, что носила ее душа. Не желание украсить себя заставило ее пойти на столь опрометчивый эксперимент со своей внешностью, а невозможность пережить бушующие пограничные эмоции внутри себя. Она спасала свой разум, отразив ярость на телесную оболочку, получила свою дозу анестезии, которая действовала достаточно долго. Даже слишком долго.

Люди, пережившие то, что довелось испытать Лисе, теряют эмоциональную связь с миром – и это всего лишь действие защитных реакций психики. Вот почему у нее не вышло полюбить Итана так, как он этого хотел. Вот почему ничего не получилось с Нейтоном. Именно борьба со своей неспособностью испытывать что-то большее, чем физическое влечение, сводит с ума мятежную Кальмию, а вовсе не я. Ее мужчины не смогли пробиться через железобетонные стены, которыми она себя окружила. Только мне удалось, только я смог заглянуть внутрь, разглядеть ее тайны и пороки. Но меня вовсе не пугает то, чего обычные люди стыдятся. Напротив, я одержим ее грехами, страхами, инфантильностью, граничащую с естественным стремлением выжить любой ценой и в какой-то мере бессердечием к окружающим людям.

А еще я знаю, что она может быть другой. Такой, какой ее никто еще не видел. Особенной. Для меня.

Наши индивидуальные занятия выявили бреши в защите ее подсознания, и я проник в них, в каждую… День за днем, она пускала меня глубже, сама того не осознавая. Но мне пришлось столкнуться с серьезной проблемой, когда пришло время заканчивать и идти дальше, к следующему уровню.

Мне понравилось. И я не смог покинуть ее, я затаился внутри… Стал ее одержимостью, болезнью.

Я нащупываю молнию на ее спине и захватив собачку медленно тяну вниз.

– Ты сумасшедший, Рэнделл, – выдыхает Лиса, в ее голос проскальзывают нотки недоверия и растерянности.

– Возможно, Лиса, – моя ладонь касается ее обнаженной спины, забираясь в открывшийся вырез, и девушка вздрагивает, как от удара тока. – Но я склонен думать, что каждый человек по-своему безумен, но есть те, кто умело скрывают своих демонов, а есть такие, как я, живущие с ними в согласии.

– Я… – с ее губ срывается жалобный стон, и я мягко, но достаточно сильно обхватываю рукой ее лицо, закрывая рот ладонью, дублируя один в один ситуацию пятилетней давности. Глаза Лисы становятся огромными, горячее дыхание обжигает мою кожу. Она чертовски напугана, но еще сильнее потрясена.

– Не бойся, – ласково говорю я. – Доверься мне. Я не причиню тебе боли… Не смотри на меня, если не хочешь, чтобы я снова завязал твои глаза. Условие о молчании теперь бессмысленно. Ты можешь даже кричать, но смотреть нельзя. Справишься?

Спускаю ладонь на ее горло и прижимаюсь губами к пульсирующей венке на виске девушки. Вдыхаю ее аромат, нежный, свежий, изысканный. Особенный, свойственный только ей. Бархатистая кожа на изящной спине Алисии покрылась испариной. Она по-прежнему слишком напряжена и безучастна, словно загнанная изящная лань. Однажды мне уже удалось сокрушить ее бастионы и справиться с надуманными страхами.

– Закрой глаза, Лиса, – полушепотом произношу, обдавая дыханием аккуратную и трогательную мочку ее уха. Мои губы вскользь касаются ее волос, дрожь хрупкого тела усиливается. Это необходимо, плотину необходимо разрушить, чтобы освободить ее. Она не слушается, все еще отчаянно сопротивляясь тому знанию, которое жило в ней последние годы. Я ощущаю ее взгляд на своем подбородке и губах, задающим следующий вопрос. – Скажи мне, что ты чувствуешь… Давай. Смелее.

– О боже, это ты… – закрыв глаза, произносит Лиса надорванным голосом. Дыхание судорожно срывается с ее губ, из-под черных ресниц текут целые реки слез. Она с новой силой впивается когтями в мое запястье, пытаясь освободится. – Зачем? Господи, я думала… Я даже… Я… Как ты мог? Я столько лет не могла простить себя, я…

– Не пытайся разобраться в том, что тебе неподвластно. Я решил за тебя. Твои реакции, которых ты стыдилась столько лет, вполне объяснимы. Мы слишком часто находились в недопустимой близости, чтобы твои инстинкты сработали так, как нужно. Мы слишком увлеклись, Лиса, – мягко произношу я. – Я бы смог остановиться и сохранить контроль, а ты? Ты смогла бы?

– Все мои кошмары… – начинает она с рыданием в голосе, но я обрываю ее на полуслове.

– Обо мне, Лиса. Все закончится. Когда страх обретает форму, с ним гораздо легче бороться, – твердо произношу я.

– Нет, я не могу, – упирается она, безуспешно пытаясь меня оттолкнуть. – У меня семья. Может, ты и не знаешь, что это тако….

– Ты заблуждаешься, Лиса. У тебя была семья. С Нейтоном все кончено, и ты сама прекрасно это понимаешь.

– Из-за тебя! – закричала она с яростью. – Бесконечная ложь! Ты подослал ему одну из своих шлюх! Почему ты не можешь меня просто отпустить? Для чего тебе новый спектакль с пошлыми декорациями? Что ты хочешь мне доказать? – на меня обрушивается град вопросов. И я позволяю себе еще один взгляд в полные агонии голубые сверкающие от слез глаза.

– Ничего. Нет никакого смыла, Лиса. Только желание. Почему бы нет? – я убираю пальцы с ее горла и заключаю ее лицо в ладони, размазывая слезы большими пальцами по влажным щекам. – А потом ты уйдешь. Если захочешь…

– А в твоем распоряжении окажется очередной компромат? Во что ты опять играешь, Рэнделл? Уверена, что здесь везде камеры…

– В моей спальне нет камер, Лиса. Несмотря на всю видимую прозрачность, здесь установлено оборудование, которое глушит прослушивающие и следящие устройства. Моя личная жизнь никогда не выйдет на обозрение общественности. Хотя, знаешь… – запрокинув ее лицо, я провожу пальцем по пересохшим губам девушки. – Сам тот факт, что ты пришла ко мне – уже является компроматом. И я могу использовать его. Могу заставлять тебя приходить ко мне. Снова и снова. Хочешь этого, Лиса?

– Ты с ума сошел…

– Диагноз ты мне давно уже поставила. Но я задал простой вопрос. Пять лет назад ты ответила бы на него положительно. За что ты ненавидела меня все эти годы, Лиса? – я наклоняюсь к ее лицу, в то время, как мои ладони скользят по ее плечам. Спуская вниз платье. Миллиметр, за миллиметром, обнажая черно-красные цветы. Я жалею, что не сам их выбивал на ее нежной коже, впитывая ее боль, страх… и облегчение. Невероятный букет эмоций, которые мы могли бы разделить на двоих. Греховно-запретный, и от того еще более желанный.

– Ты обманом заставил меня вступить в Розариум. Я никогда бы этого не сделала по своей воле. Я думала, что люди Галлахера угрожают жизни Итана и моей. Нас убивали, Рэн, и это было твоих рук дело, – она вздрогнула и напряглась, когда платье упало к ее ногам, оставив девушку стоять передо мной в черном прозрачном белье и чулках с кружевной резинкой. Если она не собиралась снимать платье, зачем оделась так, словно именно это входило в ее планы? – Как ты можешь после всего, что сделал, прикасаться ко мне?

– Легко, Лиса. Никто бы не убил тебя. Так за что на самом деле ты меня ненавидела? – пожав плечами, я скольжу пальцами ей за спину, нащупывая застежку бюстгальтера. Лиса резко опускает ладони на мои руки, и отступает назад.

– Прекрати! Рэн, я не буду этого делать! Ты же не серьезно? Это новое испытание? Тебе недостаточно того, что ты уже сделал?

– Я еще ничего не сделал, Лиса, – с луковой улыбкой замечаю я, скидывая рубашку на пол, и делаю шаг вперед. – Чего ты боишься? Я буду максимально осторожен. Я обещаю тебе.

– Ты совершенно безумен… – она мотает головой, словно отрицая происходящее.

– Хватит! – резко обрываю ее я, чувствуя раздражение от затянувшейся прелюдии. – Ты не отвечаешь ни на один вопрос. Но я задам их снова. Чуть позже. А сейчас, будь добра, прекрати строить из себя святую невинность. Мы оба знаем, что ты не выйдешь отсюда, пока я не получу все, что мне необходимо.

Распахнув ошарашенные глаза еще шире, Лиса замахнулась, собираясь ударить меня, но моя реакция оказалась куда быстрее, чем она ожидала. Перехватив ее запястья, я завожу их за спину девушки и рывком привлекаю к себе.

– Черт, ты не шутишь, – бормочет она потрясенно, когда, продолжая дергаться, прижимается к моему возбужденному паху, натягивающему ткань спортивных штанов. Невольная усмешка срывается с губ.

– Ты такая забавная, Лиса. Стала невероятной скромницей со своим рафинированным супругом. Пару раз в неделю в полнейшей темноте и не больше пяти минут? Так это было, Лиса?

– Заткнись! – рычит она, когда я прижимаюсь к ней еще плотнее.

– Не зли меня, Лиса. Ты же не хочешь вернуться к мужу со следами своего падения на теле? – хрипло спрашиваю я, стискивая челюсти от почти болезненного напряжения. – Ты помнишь, как выглядела тем утром?

В голубых бездонных глазах мелькает неподдельный ужас, и я отпускаю ее, позволяя немного прийти в себя. Вспоминаю, что обещал быть острожным, не причинять боли. Кто, спрашивается, тянул меня за язык?

– На кровать, Лиса, быстро! – приказным тоном чеканю я. Она снова отрицательно мотает головой, но начинает медленно пятиться назад именно в том направлении, которое я ей указал.

– Сними все с себя, – отдаю я еще один приказ, когда девушка, запнувшись, падает на огромную постель и сразу садится, не сводя с меня перепуганного обреченного взгляда.

Я невозмутимо направляюсь к минибару, поворачиваюсь к ней спиной, и слышу ее потрясенные вздох. Ну вот. Еще одно открытие. Она увидела огромного черного хищного грифона с открытыми клювом и красными глазами, выбитого на моей спине, огромные крылья которого заканчиваются на плечах. Мне не раз говорили, что он вызывает весьма тягостное впечатление, заставляя любого, кто смотрит в красные глаза хищника, чувствовать себя добычей. Стервятник выглядит пугающе-живым, и каждый раз, когда я поднимаю руки или делаю любое другое движение, создается впечатление того, что птица расправляет крылья, готовясь к броску. Для чего он мне? Вопрос двойственный. Моя извечная потребность в контроле и ощущение своей власти. Стоя спиной к участникам Розариума, или к совету директоров в «Перриш Трейд», облаченный в строгий деловой костюм, застегнутый на все пуговицы, я один знаю, что хищник на моей спине наблюдает за своими жертвами даже сквозь плотную ткань рубашки и пиджака. Он делает меня сильнее, открывая их истинные намерения и страхи, считывая точно так же, как делаю это я в отражении напряженных лиц в панорамных окнах офиса или гостиной Розариума.

– Красное или белое? – спрашиваю я, потягиваясь всем телом, дабы дать ей прочувствовать, просмаковать в полной мере вырвавшегося на свободу грифона на моей спине.

– Что? – доносится до меня едва слышный шепот. Я удовлетворенно улыбаюсь, предвкушая дальнейшие события.

– Вино, Лиса. Я спрашиваю какое ты предпочитаешь? – уточняю я, открывая мини бар. Снимаю с подставки один бокал, и нетерпеливо смотрю на нее через плечо. – Так и будешь молчать? – бледная, как полотно Лиса сидит на кровати, словно мраморное изваяние, перепуганными глазами глядя на меня. Хотя нет, не на меня, а на гребаного грифона.

– На твой выбор, – хрипло вдыхает девушка. Я киваю и достаю бутылку красного французского вина.

– Ты до сих пор одета, – обманчиво мягким тоном произношу я, открывая бутылку и наполняя бокал. – Или ты хочешь, чтобы я сам тебя раздел? Как в прошлый раз? Тебе понравилось?

– Пять лет ночных кошмаров – вот как мне понравилось, – огрызается Алисия. Она явно немного пришла в себя, раз снова показывает зубки. Открываю нижний ящик, и достаю оттуда уже знакомые ей атрибуты, за исключением одного.

– Меня-то не надо обманывать, Лиса. Кошмар он же связан со страхом, не так ли? – невозмутимую уточняю я. – Но то, что ты испытывала во сне, не было просто страхом. Тебя пугало совсем другое – то, насколько тебе понравилось все, что произошло. У нас выдался шанс повторить. Без масок. Но, правила, разумеется, все равно будут. Без них никак, Лиса.

Медленно оборачиваюсь и уверенным шагом направлюсь к постели. Разумеется, вниманием Алисии завладел вовсе не стеклянный бокал с красным вином, который я небрежно покачиваю в пальцах правой руки, а парочка наручников, повязка для глаз и шелковая длинная лента – в левой. Она сидит, сжав колени и положив на них ладони, словно отличница в аудитории. И если бы не откровенное белье и чулки, я бы поверил, что вся эта невинность – реальна. Однако я не раз и не два видел ее на коленях перед другими мужчинами за занятием, которое доставляло ей столько же удовольствия, сколько и ее любовникам.

– Выпьешь? – возвышаясь над ней, вежливо спрашиваю я, протягивая бокал. Она хватается за него, как за последнюю соломинку, явно собираясь опустошить до дна. Но я отбираю бокал прежде, чем ей это удается. – Много нельзя, притупляется реакция, а это опасно.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она, вытирая губы ладонью. Я смотрю на ее грудь в прозрачном бюстгальтере, на темные ареолы напряженных сосков.

– Ничего нового… для тебя, – медленно произношу я, опуская бокал на пол. – К изголовью, – резко требую я. Вздрогнув, Лиса ползет по кровати назад, вызывая у меня одобрительную улыбку. Я не смотрю в ее глаза, концентрирую все внимание на стройном теле, покрытом пурпурно-мрачными цветами. Наручники издают металлический скрежет, зажатые в руке, когда, опускаясь коленями на постель, я неумолимо следую за ней. Лиса упирается спиной в изголовье и испуганно всхлипывает, когда я опускаю холодные металлические браслеты на ее живот.

– На самом деле, они не нужны, Лиса, – говорю я, наблюдая как напряглись мышцы ее пресса от соприкосновения с металлом. – Это часть игры. Скажи, что не будешь дергаться, и они не понадобятся. Лиса закусывают нижнюю губу и кивает. Я по-прежнему, полностью сконцентрирован на ее шикарном теле, которое сигнализирует мне о согласии. Хотя в данной ситуации желание Лисы, либо ее отсутствие мало что решает.

– Убери их. Сама, – мягко прошу я. Она берет наручники двумя пальцами и бросает в сторону. – Сними бюстгальтер, – добавляю жестче. – Не заставляй меня просить третий раз.

Лиса в защитном рефлексе обхватывает себя руками, но, когда я снова тянусь к парочке поблескивающих на белоснежном одеяле браслетов, девушка принимает верное решение, и снимает с себя немного неуклюжими движениями совершенно лишний кусок ткани.

– У тебя потрясающее тело, Лиса, – произношу я, глядя на ее приподнятую упругую грудь, которую не изменило материнство. – Это первое, на что я обратил внимание… после них…, – понизив интонацию до едва различимого шепота, я опускаю взгляд ниже и касаюсь татуированных лепестков на ее коже, начинающихся чуть выше колена. Мои ладони скользят по ее бедрам вверх, уверенно захватываю пальцами тонкую ткань стрингов уверенно стягиваю вниз. То же самое проделываю с чулками, но уже мучительно медленно.

– Рэнделл… – донесся до меня отчаянный шепот, когда мои губы дотронулись до первого распустившегося бутона на ее бедре.

– Хмм, – обвожу языком контуры рисунка, пробуя на вкус ее кожу, вспоминая, была ли она и раньше такой же сладкой. Мне кажется, она стала вкуснее. Ядовитая Кальмия. Она понятия не имеет, что я выбрал ее имя не случайно.

– Если все это игра, почему ты не можешь остановиться? Или изменить правила? Почему я? – в ее голосе прозвучали настолько искренние естественные эмоции, чтобы я оторвался от захватывающего процесса. Приподнявшись я переместился выше, обхватывая ладонью ее скулы. Попытки Лисы поймать мой взгляд не увенчались успехом, заданные вопросы повисли в воздухе. Горячее, влажное, тягучее напряжение между нами усилилось в разы, я нежно потерся носом о ее щеку. Свободной рукой откинул тяжелую волну темных волос ей за спину и прошелся губами по хрупкой шее.

– Почему она… – шепчу я возле ее уха, пока пальцы мягко ласкают подрагивающий подбородок очень острожными касаниями. Ей необходимо максимально расслабиться, иначе ничего не получится. – Мне дважды задавали этот вопрос. Первой была Дафни, – я лизнул нежную кожу за миниатюрным ушком, и мои пальцы с подбородка скользнули вниз, нащупывая бешенный пульс в горловой ямке. Положив ладонь на обнаженное плечо Алисии, я заставил ее немного опуститься вниз и лечь головой на подушку. Мы теперь находились совсем близко, но наши тела практически не соприкасались. Моя ладонь скользнула с плеча на ее грудь, сжала, задевая пальцами напряженный сосок.

– Почему она? Не я, не Дени, не Мак? – мой язык обвел ушную раковину, прежде, чем я продолжил. – Таким был ее вопрос. Хочешь знать, что я ответил?

Лиса кивнула.

– А почему не Лиса, – улыбаюсь я и обхватываю губами нежную мочку уха, посасывая ее. – На самом деле, все намного проще, чем кажется. Я неоднократно говорил тебе, что не стоит нырять слишком глубоко. Истина всегда на поверхности.

– Роббинс… Точнее, ты делал это со всеми? – задает она вопрос, который у меня вызывает недоумение. Я даже не сразу понимаю, о чем она спрашивает. Настолько это абсурдно прозвучало.

– Как ты додумалась до подобного? – опираясь на локоть, я бросаю на нее короткий взгляд, который, столкнувшись с пристальными голубыми глазами, быстро опускается вниз, изучая каждый миллиметр великолепного тела.

– Мак, она…

– В ее случае работал действительно Мартин. Я не вступаю с отношения с участницами Розариума или с другими сотрудницами «Перриш Трейд». Ты была исключением.

– Почему?

– Потому что я так захотел, – резко отвечаю я. – Потому что ты этого хотела, иначе, чем остальные, сильнее или просто по-другому. Все было не так, не по схеме. И этот чертов Итан постоянно мешался под ногами. Кстати, вторым кто задал мне вопрос: «Почему она?» – был именно Хемптон.

Лиса вздрогнула и попыталась приподняться, но я опередил ее, захватив тонкие запястья и, навалившись сверху, практически полностью обездвижил, распластав под собой.

– Он знал? – дрожащим голосом спросила девушка. Раздвинув коленом плотно сжатые бедра, я протиснулся между ее ногами, прижимаясь набухшей эрекцией к ее промежности, зашипев от недостаточного контакта из-за плотной ткани домашних брюк.

– Хочешь поговорить о нем сейчас, Лиса? Не советую, – с обманчиво-лаконичной интонацией интересуюсь я, освобождая ее руки, и, приподнявшись на локте, пальцами свободной руки поочередно ласкаю твердые вершинки. – Но, конечно, Итан знал. Мы знакомы с ним дольше, чем с остальными участниками Розариума, и Итан имеет некоторое представление о моих пристрастиях. Когда он тебя увидел с синяками на шее, то все понял без пояснений.

– Я тебе не верю, – Лиса отрицательно качает головой.

– А ты спроси, когда увидишь в следующий раз, – криво ухмыляюсь я, и, наклоняясь, провожу кончиком языка по заостренному пику соска, сжимая пальцами второй. Ее ладони упираются в мои плечи, пытаясь оттолкнуть, и эта ее игра в невинность начинает меня порядком утомлять. Я слишком хорошо ее знаю, чтобы поверить в проснувшееся целомудрие. – Руки за голову, – требую я неумолимым тоном. На несколько секунд Лиса зависает, но потом делает то, что ей сказали.

– Закрой глаза, и не открывай, пока не скажу, – озвучиваю еще одно правило. – Слушайся меня, и все будет хорошо.

Мои губы снова атакуют ее грудь жадными, алчными ласками. Обвожу сосок кончиком языка, прежде, чем втянуть в рот, зажимаю зубами, заставляя ее вздрагивать и всхлипывать от легкой боли, вызванной укусами, чередующейся с ласковыми поглаживаниями. Ее бархатистая кожа так и манит попробовать ее всю, что я и делаю. Повторяю губами, языком каждую линию, каждый цветок на ее грешном, восхитительно-чувственном теле, постепенно начинающем таять под моими губами и пальцами, как воск. Мои пальцы повсюду, изучают, проникают, ласкают, сжимают, вызывая тяжелые вздохи, тихие, жалобные стоны. Ее тяжелое дыхание становится все более частым, и я чувствую, как она задерживает его, когда, раздвинув трясущиеся колени, я ласкаю губами чувствительный бугорок. В ноздри ударяет ее сладкий пряный запах, оголяя до предела каждый нерв на моем теле. Мне тяжело сохранять самообладание, абстрагироваться от собственной жажды, но я утешаю себя тем, что мой момент триумфа настанет и совсем скоро. Ее бедра непроизвольно приподнимаются, повинуясь инстинкту. Потираю языком чувствительный комочек, поникая в нее двумя пальцами.

– Не надо, прекрати. Зачем ты это делаешь… – всхлипывает она, когда нащупав пульсирующий бугорок у нее внутри, я начинаю ритмично массировать его быстрыми движениями. Вопрос настолько глупый, что нет смысла отвечать на него. Тем более, губы заняты более важным делом. Язык кружит вокруг крошечного клитора, пока я согнутыми пальцами уверенно подвожу ее к оргазму.

– Хватит, – она почти кричит, дергаясь всем телом. Я удерживаю ее, властно положив ладонь на живот. Чувствительная точка внутри ее тела набухает сильнее, сигнализируя о том, что Лиса уже близко, бедра хаотично скользят по одеялу. Я приподнимаю голову, облизывая губы, поддавшись соблазну посмотреть на нее в момент оргазма. Пылающее лицо, закушенная губа и разметавшиеся волосы, взгляд зацепляется за задорно торчащие соски и снова возвращается к лицу. Она резко выгибается, издавая почти болезненный стон, резко зажимает мою руку, но предательская судорога уже начинает сотрясать ее тело мощным оргазмом, обильно пролившимся на мои пальцы. Резко приподнимаясь, я накрываю хватающие воздух горячие губы глубоким поцелуем. Мой язык скользит внутрь, позволяя ей почувствовать вкус собственного желания. Пальцы, скользкие от ее соков, обхватывают шею, но пребывая во власти эротической эйфории, она едва ли осознает происходящее. С низким стоном углубляю поцелуй, и одновременно усиливаю давление на ее горло, пережимая сонную артерию. Пока я не в ней, контролировать процесс куда проще. Ее глаза распахиваются, растерянно глядя на меня, и я отрицательно качаю головой, давая понять, что она нарушает правила. Лиса впивается пальцами в мои плечи, оставляя борозды от ногтей. Она пытается оттолкнуть меня, но я гораздо сильнее. Бьется, как золотая рыбка, выброшенная волной на песчаный берег. Движения ее тела подо мной становятся все более хаотичными, рваными, пока Лису не накрывает еще одна волна болезненного удовольствия, вызванного страхом и короткой нехваткой кислорода. Я отпускаю ее губы, позволяя сделать вдох, и расслабляю давление на шее. Она шумно дышит, в панике пытаясь столкнуть меня с себя, но представление только началось…

– Успокойся. Не заставляй меня надеть на тебя наручники. Не сопротивляйся. Не трать силы на бессмысленное сражение, – требовательным тоном произношу я, и снова целую ее. Глубоко и чувственно. – Не бойся, – шепчу, отрываясь от ее губ. – Это просто такая игра, Лиса. Тебе ничего не угрожает.

– Ты можешь этого не делать? – тяжело и часто дыша, спрашивает она.

– Могу, – резко отвечаю я. – Но не хочу.

– Мне страшно… – в голубых глазах стоят слезы. Я верю ей.

– Мне тоже, Лиса, – признаюсь я. – Каждый раз.

– Зачем ты это делаешь?

– Прекрати задавать вопросы. Мы впустую тратим время. Сними с меня штаны, Лиса, – теряя терпение, резко бросаю я. Время, отмеренное на уговоры и болтовню, давно закончилось.

– Ты серьезно? – она пытается поймать мой взгляд, ее ладони скользят по моей спине вниз, задерживаясь на резинке брюк.

– Сними, – рычу я, зарываясь лицом в ее влажные шелковистые волосы. Ее пальцы забираются под резинку спортивных штанов и тянут вниз. – Быстрее, Кальмия. Не бойся.

– Почему Кальмия? – хрипло спрашивает она, но тут же забывает о вопросе и потрясенно охает, когда я глубоким и мощным толчком вхожу в ее подготовленное тело. Я замираю на долю секунды, чувствуя, как влажные створки сильно сжимают меня по всей длине. Я знаю, что она делает это специально. Низкий стон срывается с губ, болезненная волна напряжения переходит с позвоночника на область паха, делая меня еще больше.

– Хочешь доставить мне максимум удовольствия, розочка? – хрипло спрашиваю я, начиная жестко двигаться внутри пульсирующего бархатистого лона. Одна ладонь забирается под ее упругие ягодицы, приподнимая навстречу каждому удару. Другой рукой я удерживаю вес своего тела, двигающегося с бешеной скоростью.

– Слишком сильно, – шипит Лиса, упираясь одной рукой в мою грудь, другая пытается сдержать удары моих бедер. Но то, как она течет говорит о том, что на самом деле ее все устраивает. Лицемерная сучка. Наклоняясь, я целую ее, захватывая нижнюю губу и несильно кусая. Потом резко выхожу из нее и, отстраняясь, переворачиваю на живот. Ставлю на колени, но те скользят по гладкой поверхности простыней, и она неуклюже падает, вызывая у меня взрыв хриплого смеха. Пока Лиса обиженно фырчит, я беру две подушки и подсовываю под ее живот. Обхватывая ее запястья, заставляю взяться руками за изголовье, фиксирую необходимую позу.

– Извини за простыни. Они очень неудобные, – шепчу я ей в ухо, накручивая на руку густую копну черных волос и несильно тяну на себя, заставляя прогнуться. Звучно шлепаю по соблазнительной заднице, делая глубокий толчок, стискиваю зубы, глотая стон. Черт, ее внутренние мышцы стискивают меня еще сильнее в этой позе.

– Все еще слишком, Кальмия? – спрашиваю я, натягивая ее волосы сильнее, запрокидывая голову назад, провожу языком по соленой от пота коже на ее горле. И она снова напрягается. Бл*дь, я рычу, когда стенки ее лона начинают сокращаться вокруг моего члена.

– Не делай так. Не сейчас, – приказываю я, продолжая ритмичные движения. Лиса с трудом удерживает равновесие, хватаясь за поручни изголовья и судорожно всхлипывая от каждого удара моих бедер об ее упругую задницу. Провожу свободной рукой по беззащитно выступающему позвоночнику Лисы, сжимаю ягодицы, сильнее насаживая на себя. Ладонь скользит по плоскому животу и ниже раздвигая пальцами влажные лепестки, сжимая набухший клитор, а потом растирая его подушечкой большой пальца.

– Я больше не хочу… – бормочет Лиса, чувствуя, что тело снова ее предает, собираясь в очередное путешествие по лабиринтам наслаждения.

– Очень хочешь, маленькая обманщица, – хрипло говорю я, усиливая толчки. Убираю руку от ее промежности, хаотично пытаясь нащупать на простыне шелковую ленту. Некоторые атрибуты, все-таки, пригодятся сегодня.

– Готова полетать, Кальмия? – спрашиваю я. Привычным образом встряхиваю ленту и разворачиваю по всей длине. Круговое движение бедрами и мощный толчок вызывают у Алисии пронзительный стон. – Расслабься. И ничего не бойся, – добавляю уверенно, прежде, чем накинуть шелковую полоску Лисе на шею. Оборачиваю один раз, прежде чем она успевает понять, что случилось, и оба конца ленты наматываю на ладонь, но не натягиваю, чтобы не напугать девушку раньше времени. Движения становятся все сильнее и жестче, Лиса стонет, не в силах больше сдерживаться. Как и я. Хриплое рычание срывается с губ, когда она снова сжимает меня, посылая по телу болезненную волну горячего удовольствия.

Она вздрагивает в преддверии оргазма. Каждой вздувшейся веной ощущаю бархатистые тиски, вбиваясь в них с остервенелой скоростью. Изогнувшись, Лиса вскрикивает, и ее упругая попка начинает подрагивать, и в этот момент я резко натягиваю концы ленты, отводя руки назад и продолжая толкаться с сокращающееся лоно. Спина покрывается липким потом от напряжения в натянутых мышцах. Сквозь пелену надвигающегося мощного экстаза, наблюдаю, как конвульсивно вздрагивает ее тело, в отчаянной попытке к сопротивлению. Натягиваю ленту еще сильнее, и вскрикиваю от жесткого удовольствия, когда ее мышцы сжимаются вокруг моей плоти. Ослабевшие пальцы девушки отпускают изголовье, и она безвольно падает лицом вниз, теряя сознание. В моих глазах темнеет, когда сметающее остатки контроля удовольствие достигает своего пика, и я с грудным рыком кончаю в содрогающееся в мучительном экстазе тело, продолжая натягивать ленту на горле Лисы до самой последней судороги.

Не давая себе ни единой секунды на передышку, я резко, но бережно переворачиваю Лису на спину, всматриваясь в запрокинутое бледное лицо. Оно кажется безмятежным, расслабленным, почти счастливым. Но если я продолжу любоваться ею, Лиса никогда не проснется. Резко нажимаю ладонями на грудную клетку и вдыхаю воздух в приоткрытые губы. Несколько раз повторяю реанимационные действия и хлопаю по щекам, приводя Лису в чувство.

Когда она открывает глаза, я обессиленно вытягиваюсь рядом, притягивая к себе ослабевшее, вздрагивающее тело. Она начинает тихо всхлипывать, а потом рыдать в голос, прижимаясь щекой в моей груди. Я успокаивающими движениями глажу ее спину, зарываясь пальцами в спутавшиеся локоны, ощущая отголоски пережитого экстаза в каждой мышце своего тела. Если она и раньше считала, что я безумен, несложно будет догадаться, каким неандертальцем Лиса считает меня теперь. Если бы я верил, что, хотя бы один шанс для нас двоих существует, то заставил бы ее передумать, но я знаю, что такого шанса нет и быть не может.

– Что ты чувствуешь, Лиса? – спрашиваю я, когда она затихает в моих объятиях. Ее ладонь рассеянно блуждает по моему плечу.

– Что сошла с ума, – отвечает мне ее осипший безжизненный голос. – И мне кажется, что мы делали это не второй раз, Рэнделл.

– Нет. Не второй, Лиса, – киваю я, лаская кончиками пальцев ее спину. – Когда ты проснешься утром, Лиса, все изменится, – произношу я, отправляя ее мысленно к тому моменту, когда эта фраза была сказана.

Алисия

Пять лет назад

«Мы приходим в этот мир обнаженными. И будет справедливо, если и уходить будем такими же. С открытой душой. Ничего не скрывая. Богу все равно. Одеты мы или обнажены.

Я подхожу к окну и распахиваю его настежь. Встав на самый край, смотрю на крошечных людей и машины, мелькающие внизу. А потом закрываю глаза.

Я не понимаю, что происходит. Только что я стояла на подоконнике с твердым намерением уйти из жизни, броситься вниз и защитить свою душу от обжигающей боли. И вот я лежу на кровати лицо к лицу с человеком, который не дал мне упасть, но он именно тот, кто подтолкнул к принятию такого решения. Я смутно помню, как кричала и билась в истерике, когда он стащил меня с подоконника. Как пыталась ударить его посильнее, а потом выдохлась и, кажется, потеряла сознание, или просто какой-то период острого помешательства стерся из моей памяти.

А сейчас мы лежим лицом к лицу, зеркально повторяя позу друг друга, я смотрю в его непроницаемые глаза. Его зрачки кажутся неестественно широкими, и я теряюсь в них… или пытаюсь найти спасение. Это слишком больно, почти невыносимо. Я опускаю ресницы, чувствуя, как горит мое сердце. Слезы ручьем льются из-под сомкнутых век… Меня не волнует, что я абсолютно обнажена и не интересует откуда он взялся, не позволив мне сделать последний шаг. Несколько секунд, и все было бы кончено. Я приняла решение, чувствовал себя уверенной и свободной. Зачем он меня остановил? Я никогда не смогу угадать, а он не скажет правду.

И в то же время спасенная душа постепенно поднимает переломанные крылья, она хочет жить. Возможно, я ждала спасения, хотела, чтобы мне не позволили упасть. Мой организм по-прежнему находится в шоковом состоянии. Я трясусь, как в ознобе, но он не делает ни единой попытки согреть меня, или хотя бы прикрыть мое тело одеждой или пледом. Время скручивается в спирали, то замедляясь, то двигаясь скачками, и я хватаюсь за реальность из последних сил, чтобы окончательно не сойти с ума. Мой разум близок к полному разрушению. Я вряд ли способна контролировать свои действия, свое собственное тело и разум. Я могла быть мертва сейчас, могла лежать там… внизу на асфальте и вокруг моего окровавленного разбитого тела собралась бы толпа зевак. Они бы строили догадки и предположения до тех пор. Пока полиции не разогнала бы их. Меня поместили бы в пластиковый мешок и увезли в морг. И все бы закончилось. Навсегда.

Едва ли отдавая отчет собственным действиям, я протягиваю руку и зарываюсь в его волосы, перебирая между пальцами жесткие пряди. Он не пытается остановить меня и не отстраняется сам. Ни один мускул не дрогает на безупречном лице. Все тот же пронизывающий взгляд, который словно поглощает остатки моей воли или, напротив, возвращает мне то, что забрал… Мои чувства слишком хаотичны, чтобы правильно идентифицировать их сейчас. Если бы он позволил понять его… хотя бы частично. Что ты сделал со мной, Рэнделл? Во что ты меня превратил?

– Когда ты проснешься утром, Лиса, все изменится, – я слышу его тихий, размеренный голос, который обволакивает меня со всех сторон. – Боль уйдет. Ты забудешь обо всем, что тебя терзает. Ничего не останется, кроме желания жить. Я тебе обещаю, Лиса. Ты будешь счастлива.

Я закрываю глаза, ощущая, как постепенно тепло возвращается в оледеневшие конечности. Он говорит что-то еще, но я не разбираю слов. Тяжесть, которая до этого момента согревала мое тело, медленно исчезает, оставляя место готовому ощущению, близкому к эйфории. Я расслабляю онемевшие мышцы, и с каждым новым словом Рэнделла чувствую себя все более невесомой, легкой. Он протягивает руку и осторожно, едва ощутимо касается моей шеи, и, как ни странно, его прикосновение успокаивает, возвращая мне тепло и способность дышать. Мне хочется раствориться в этом ощущении и уплыть в объятия сна, которые раскрываются для моего измученного сознания, предлагая свое надежное исцеляющее убежище. Пальцы Рэнделла дотрагиваются до синяков на моей шее, оставленных другим мужчиной, он стирает мои слезы с щек и смотрит на меня так, словно я и моя жизнь имеют для него значение. И этот его взгляд возвращает воспоминание об испытанной боли, пронзая сердце словно острием ножа. Знакомые импульсы пронизывают кожу в тех местах, где ее касаются его пальцы. Горячие, сильные, властные, беспощадные. Они могут быть нежными, могут дарить наслаждение и причинять боль. Я распахиваю глаза шире, потрясенно глядя на него.

– Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса, – произносит тихо, но за секунду до того, как он призывает мой разум к молчанию, я успеваю понять истину, которая разрушает все, что привело нас к этому моменту. И у меня остается только один вопрос, растворяющийся под воздействием спасительного сна.

Почему?

Спустя несколько часов я просыпаюсь, чувствуя тепло его тела рядом. Как ненависть, любовь, отрицание и страх могут уживаться вместе? Как нащупать эту грань между истинным и надуманным? Между реальным и внушенным? Осознавала ли я, что чувствовала к нему раньше? А сейчас?

А сейчас мне хочется чувствовать себя живой. По-настоящему живой после всего, что со мной произошло, после того, как он стащил меня с подоконника, не дав сорваться в пропасть. Он вырвал меня из распахнутых объятий смерти, но зачем? Чтобы заменить своими? Использовать дальше бракованную марионетку?

Я поворачиваю голову и смотрю на его застывшее лицо с открытыми глазами, устремленными в потолок.

– Рэнделл, – зову я, протягивая руку и касаясь его щеки. Он не реагирует. Дыхание ровное, расслабленное. Мои волосы у корней приходят в движение, когда я осознаю, что Перриш спит. Прямо сейчас он спит, с открытыми глазами, ни на секунду не позволяя себе потерять контроль над окружающим его зловещим миром.

– Рэнделл, – повторяю я хрипло, чувствуя, как сердце в груди наращивает ритм. – Что же ты такое, Рэнделл Перриш?

– Лучше тебе не знать. Лиса, – произносит он ровным голосом, поворачиваясь и глядя мне в глаза. – Моя мать говорила, что вселенная исчезает, как только мы закрываем глаза. Стены существуют только когда мы смотрим на них. Мне было шесть лет, может меньше, но с тех пор я сплю с открытыми глазами.

– Она тебя обманула, Рэнделл, – покачала головой в потрясении.

– Нет, Лиса. Она защищала меня. Или верила в то, что делает именно это. Спасает своего сына от враждебной реальности.

– Она разрушила твою психику.

– Боюсь, что я родился таким Лиса. Не смотри на меня, – он отворачивается, но я продолжаю разглядывать его напряженный профиль. Меня удивляет его невероятная откровенность, но лишь потому что я еще не знаю, что утром ни о чем не вспомню.

– А если я хочу, Рэнделл? Хочу смотреть на тебя?

– Тогда мне придется завязать твои глаза.

– Но почему?

– Ты можешь разрушить меня, Лиса.

– Чего ты боишься, Рэнделл? Больше всего?

– Это даже не страх Лиса. Я уверен, что, если перестану контролировать реальность вокруг себя – я исчезну.

– Но это невозможно. Я не верю тебе. Ты лукавишь. Ты не любишь, когда говорят о тебе…

– Нет не люблю.

– Почему?

– Не люблю, когда люди говорят о том, чего не понимают, – отвечает он мне теми же словами, что и несколько дней назад. – Закрой глаза. Сделай это для меня прямо сейчас.

Я опускаю ресницы, откидываясь на спину. Мой разум дремлет, убаюканный его ровным голосом и кажущейся нереальностью происходящего, а потом я чувствую, как его губы накрывают мои, воруя дыхание, энергия сильного мужского тела перетекает в мое – разбитое и измученное, и, запуская пальцы в его волосы, я думаю, что, возможно, никогда еще мои сны не были настолько реальными и даже если со временем они станут кошмарами, я знаю, знаю, что случилось на самом деле. Я полюбила абсолютно сумасшедшего мужчину, который всю свою жизнь положил на то, чтобы не позволить внешнему миру захватить его темную комнату с потрескавшимися обоями, единственное место, где он чувствовал себя настоящим…

А еще я знаю, что только он может излечить меня от этого чувства, и когда хватка его пальцев на моем горле ослабевает, и вдыхаемый кислород снова насыщает клетки мозга, возвращая способность ясно мыслить, я умоляю его обо одном.

– Отпусти меня, Рэнделл.

– Я тебе обещаю, Лиса. Ты будешь счастлива. Когда ты проснешься утром… все изменится.

Реджина

Наши дни

Почему я не поняла раньше? Все же было так очевидно. Огромное количество деталей, которые должны были заставить меня задуматься, натолкнуть на правильную мысль, отыскать отгадку. Он использовал внешние факторы, чтобы внести сумятицу, обмануть мои ощущения. Посторонние шумы, запахи, повязка на глазах, зафиксированные запястья, открытое окно… Я должна была понять. Долбаные правила. Я могла узнать его голос, и он заставил меня молчать, могла узнать его запах, и он заглушил его другими посторонними ароматами, я могла даже узнать его по звуку дыхания, но внизу грохотала музыка, создавая звуковой фон. Как можно было оказаться настолько слепой и глухой? Настолько глупой.

Ведь в самом главном мои инстинкты меня не обманули. Я столько лет жила с чувством стыда за то, что позволила себе испытать неправильные, как мне казалось, ощущения с, по сути, незнакомым мужчиной. Но не было никакого незнакомого мужчины. Не было…

Я не знаю, что для меня страшнее: та ложь, в которую я верила, тот спектакль, который он мастерски разыграл, или истина, отрывшаяся мне сейчас.

Он заставил меня уснуть, украл мои истинные чувства, и я никогда не смогу понять, как ему удалось провернуть подобное, как Рэнделл Перриш сделал это со мной, с моим сознанием, с моим сердцем.

Что ты такое, Рэнделл Перриш?

– Он просто человек, Лиса. Просто человек. Из плоти и крови.

– Нет. И никогда им не был.

Так вышло, что по-настоящему проснуться мне пришлось пять лет спустя. Все эти годы часть меня спала, пряталась, убегала. Мои подсознательные страхи обрели лицо и тело, а кошмары и фобии – причинно-следственную связь. Я боялась не того, что видела в пугающих меня снах, и даже не того, что чувствовала в момент пробуждения. Мое подсознание боялось вспомнить. Вспомнить и разрушить тот шаткий стабильный мир, в котором я пребывала. И цеплялась за ложные истины, отгораживаясь от прошлого, от того, что хранила моя душа. Разум способен на многое, если чувствует угрозу, и защищает себя любыми способами. А Рэнделлу хорошо известен механизм манипулирования чужими слабостями. Когда-то он с легкостью вскрыл все мои внутренние блоки и установки, заглянув так глубоко, как никто бы не смог. Запер себя там, в моем сердце, позволив мне жить… Жест доброй воли или, все-таки, очередное задание?

Я никогда не смогу понять, чего в нем больше: Дьявола или Бога. Гения или Сумасшедшего. Он нереален для меня, но лишь потому что сам в это верит.

После смерти матери со мной произошло нечто подобное. Я словно раздвоилась, отключив слабую и уязвимую Алисию внутри себя. Любой вид эмоциональной связи воспринимала, как угрозу своему мнимому равновесию. Я же ничего не чувствовала, просто существовала, пыталась выжить, карабкалась наверх из той ямы, в которой родилась, не думая о моральной стороне вещей, не церемонясь с чувствами людей, которые искренне желали мне добра. Их было не так много, и мне бы стоило ценить хорошее отношение, но я не хотела замечать. Черные и серые тона – все, что я видела. Грязь, похоть, отсутствие морали, паразитирование на тех, кто слабее, и абсолютная безнаказанность власть имущих, отсутствие справедливости. Доброты. Сочувствия. Каждый видит ад по-своему. Я носила его в себе, и сколько бы я ни пыталась выбраться из засасывающей меня тьмы, увязала все глубже, постепенно меняясь изнутри.

Я ожесточилась, стала циничной, потеряла веру в себя, прежде всего, но как все люди, в глубине души хотела, чтобы меня любили. Такую, какой я была. Какая есть сейчас. Грешная, неверная, пустая. И я помню, как Рэн сказал мне в гостиной моей новой квартиры пять лет назад: Таких, как ты нет, Лиса. Я… так захотела ему поверить, и совершила самую роковую ошибку в своей жизни. Это был последний блок, который Перриш вскрыл, даже не прикасаясь ко мне физически. Его вторжение всегда воспринималось иначе, ментально, эмоционально, сверхъестественно и мощно. Он умудрялся без малейших усилий трахнуть мой мозг, не прикасаясь к телу.

После всего пережитого мне до сих пор больно… Больно вспоминать о, вроде бы, незначительном эпизоде. Рэнделл пригласил меня в кафе, словно обыкновенную девушку, на банальное свидание. Таких, как я, нет, – кричало мое сердце. Мне сказал об этом самый непостижимый мужчина в мире. Я особенная. И я несколько минут была по-настоящему счастлива, пока он не дал понять, что приводит в это кафе всех участниц Розариума. Пока я не увидела его обезумевшую от любви и боли жену… и не осознала, что имею дело с человеком, которого никогда не смогу понять даже частично. Никогда не смогу стать для него не просто особенной, а даже тенью, нечаянным воспоминанием. Я увидела, что случилось с той, которая была особенной для Рэнделла Перриша. И никогда мне не было так страшно, как тогда. Линди Перриш цеплялась за своего все еще законного мужа, как за единственный источник жизни, а он отмахивался от нее так, словно ее никогда и не существовало в его мире.

Теперь я знаю, что никто из нас не видел даже одного процента настоящего Рэнделла Перриша. Он демонстрировал нам тот образ, который создал сам, являющийся частью декораций. Каждый элемент, деталь тщательно продумана. Идеальная инсценировка. Я пытаюсь вспомнить, каким видела его в офисе. Это был совсем другой человек. Уверенный, строгий, немного снисходительный, вежливый, успешный бизнесмен, аналитик и блестящий стратег, безжалостно подминающий крупные компании, используя не самые чистые способы для достижения цели. Он меняет маски, согласно социальной роли, которую играет в данный момент.

Настоящего Рэнделла не знает никто.

Даже он сам.

Настоящего Рэнделла не существует.

Он по-прежнему живет в закрытой комнате, моделируя собственные псевдореальности, создавая схемы, неспешно и продуманно передвигая фигурами живых людей по шахматной доске.

Но как сложно поверить в собственную только что выстроенную теорию, когда смотришь на обнаженного высокого мускулистого мужчину с потрясающим телом и невероятным интеллектом, собственной религией, центром которой является он сам. Когда видишь, как он курит у приоткрытого окна точно так же, как миллионы других мужчин после занятия сексом.

Но все не то, чем кажется. Рэнделл не такой, как миллионы других мужчин, а секс с ним тоже сложно приравнять к банальному. И, наверное, сейчас я должна схватиться с голову и бежать прочь отсюда, благодаря Господа, что осталась жива. Именно так я и сделала, после того, как Мартин Роббинс снял с меня наручники.

Захотела бы я шагнуть в окно, если бы знала правду?

Нет.

– За что ты ненавидела меня все последние годы? – задает вопрос Рэнделл, на который я ранее так и не ответила. Поднимая левую руку, он опирается ладонью на стекло, глядя на свое отражение, поднося к губам сигарету и медленно затягиваясь. Никогда не видела его курящим. Никогда не видела его голым и расслабленным… Какую из масок я вижу сейчас? Грифон на его спине приходит в движение, и красные хищные с черными зловещими зрачками глаза впиваются в меня зорким взглядом. Я знаю, что ощущение того, что неживая птица, выбитая на спине Перриша следит за мной, готовясь к решительному удару, не исчезнет, в какую бы часть огромной, пустой и холодной спальни я не спряталась. Даже если он накинет рубашку, я буду знать, что она там есть, наблюдает, охотится, ждет удобного момента для броска.

– Причин, на самом деле, огромное множество, – отвечаю я, чувствуя себя не готовой ни морально, ни физически к еще одной выматывающей шизоидной сессии.

– Это правда, – не отрицает он. – Но самая главная – она одна.

– Я думаю, что в самом начале, если бы ты отпустил нас… Меня и Итана, то все могло сложиться иначе.

– Пустые слова, которые ничего не значат. Итан действительно любит тебя, не в абсолютном смысле этого слова, а именно так, как способен. Но ты – нет. Ты помнишь, как все началось? У вас оказалось слишком много общего, и все это, приправленное нехваткой острых ощущений в отношениях с Галлахером, привело к неверному, искаженному заблуждению о влюбленности. Тебе было просто чертовски скучно. Как и мне, Алисия. И в этом мы с тобой подходим друг другу гораздо больше. Причина твоей ненависти не в Итане, и даже не в том, что ты подверглась нападению моих людей, после чего оказалась в ловушке вместе с Хемптоном. Ты не могла мне простить Мартина Роббинса. Ты восприняла произошедшее, как предательство. Но о каком предательстве могла идти речь в нашем случае?

– Хочешь, чтобы я проговорила то, что ты и так знаешь? – я обхватываю себя руками, чувствуя ноющую боль во всех мышцах. Горло тоже немного саднит. Он же может убить меня. Почему я не чувствую ужаса, паники, желания убежать на край света от этого мужчины? Почему продолжаю смотреть на него и вспоминать не тот момент, когда на грани оргазма шелковая петля затянулась на моей шее, отправив с бессознательное путешествие на волнах больного удовольствия, а совсем другой – когда жадные властные губы касались моих, когда его пальцы с бесстыдной настойчивостью доводили меня до ошеломительных ощущений.

– Ты сам уже все сказал. Ты бы смог остановиться, а я нет. И, возможно, поэтому я выбрала Итана, потому что думала, что у нас есть шанс, а не потому что мои чувства были сильными. Он казался понятным, живым, искренним. В отличии от тебя. Я не понимаю, о чем мы говорим сейчас, Рэнделл. Как, впрочем, и всегда. Я хочу знать, зачем ты стащил меня с подоконника, чтобы отправить потом в руки человека, семью которого считаешь паталогически-опасной. Ты обещал, что…

– Я действительно хотел отпустить тебя, Алисия, – отвечает он, прежде чем я успеваю договорить, легко угадывая ход моих мыслей. Его мать не была сумасшедшей. Я верю, что она обладала особым даром, и Рэн унаследовал какую-то его часть, как и психологические недуги. Но разве он мог вырасти другим, учитывая то, каким было его детство?

– Когда понял, что ты действительно готова прыгнуть, я решил, что сверну задание. Но ты и сама помнишь, что произошло. Линди убили, а я оказался под подозрением в камере. Я плохо переношу замкнутые пространства, и какое-то время пребывал в спутанном состоянии сознания, а когда мне удалось связаться с Мак, то было уже поздно. Я не стал вмешиваться. Зачем? Твоя биография, если бы ты сама не распустила язык, была абсолютно чистой. Тебе ничто не угрожало. Чего нельзя сказать о настоящем времени.

– Мне по-прежнему ничто бы не угрожало, если бы ты не появился, чтобы использовать припрятанный в рукаве козырь против человека, которого ненавидишь, – ожесточенно произношу, и злость, с которой я жила последние месяцы, возвращается ко мне с лихвой. Перриш продолжает невозмутимо курить, кажется, уже вторую сигарету, наблюдая за мной и иногда за собой в отражении окна. Мой взгляд опускается на кожаную папку, которая по-прежнему валяется на полу. Если она так важна для него, то какого хрена, спрашивается? Какого хрена она до сих пор лежит, как ненужный мусор под его ногами?

– Ты не хочешь узнать, что внутри? – я встаю, оборачивая вокруг себя простынь, и пройдя несколько шагов, наклоняюсь, чтобы поднять документы.

– Я и так знаю, Лиса, – спокойно произносит Перриш, поднимая голову вверх и выпуская струйку сизого дыма, задумчиво наблюдая, как он растворяется.

– Если знаешь, то для чего я пошла на такой риск? Я могу потерять все, включая дочь. Ты подумал обо мне? Или тебе абсолютно безразлично, что со мной сделают Бэллы если узнают, что я передала тебе документы? Или думать о других – это слишком для тебя? – с горечью спрашиваю я, размахивая предметом, ради которого так рисковала. Рэн бесстрастно наблюдает за мной в отражении. Несмотря на визуальную прозрачность стен и потолка, создающую впечатление их отсутствия и слияния с окружающим миром, я как никогда ощущаю себя скованной, запечатанной в ограниченное пространство.

– Подумал, Лиса. Я всегда думаю прежде, чем что-то сделать. Пара дней у тебя есть. Ты должна вести себя естественно, чтобы не вызвать подозрений.

– О чем ты?

– Тебе придется уехать из Кливленда. Из Штата.

– Нет! – кричу я, обхожу со спины и встаю рядом. Лицо к лицу. Ему придется посмотреть на меня. – Я никуда не поеду без дочери.

– Разве я сказал, что ты поедешь одна? – невозмутимо интересуется Рэн, нисколько не смущаясь того, что стоит передо мной абсолютно голый. И, черт, я тоже не испытываю никакой неловкости. Его взгляд быстро скользит по моему лицу, задерживаясь на пальцах, сжимающих край простыни на груди. Но хуже всего не это… Мое сердце пронзает боль от осознания того, что мне абсолютно безразличен тот факт, что я предала мужа, человека, который любил меня пять лет, любил и делал счастливой. Обеспечивал меня, окружал вниманием и заботой. Черт, да он готов был простить мне мое прошлое, по-крайней мере, пытался это сделать. Но теперь я не могу не понимать, что Нейтон любил не меня. А та женщина, которая испытывала ощущение счастья, тоже была не я. Настоящей была только Эсми. Моя дочь. Если она останется со мной – все остальное неважно.

Что я делаю сейчас? Здесь, в стеклянной спальне Перриша, одетая только в простыню, на которой мы несколько минут назад занимались извращенным сексом. И вместо ужаса и отвращения я испытываю невероятное желание прикоснуться к нему снова.

– Скажи мне что там, Рэн? – спрашиваю я, и протягиваю ему папку. – Ради чего я разрушила свою семью? – Перриш снова окидывает меня быстрым взглядом, демонстрируя типичное ассоциальное поведение. Социопатам невыносимо смотреть в глаза другим людям. Об этом мне рассказал Дэрек Томпсон, психолог Эсми… Сердце внезапно заходится от боли, в глазах простирается розоватая дымка, ноги подкашиваются. Но я продолжаю стоять на месте, глядя на него, пока он пытается смотреть куда угодно, лишь бы не мне в глаза.

– Гарольд Бэлл… он твой отец? Да? В этом все дело? – шепотом спрашиваю я, озвучив свою догадку, которая появилась в том момент, когда я увидела оранжерею. Подобные вещи не могут быть простыми совпадениями. Гарольд держал свой секрет в Розариуме. А Рэнделл Перриш создал свой Розариум, который собирал и хранил чужие секреты до определенного момента.

Моя ладонь ложится на его плечо, и, нахмурившись, Рэнделл опускает взгляд на мои пальцы, пытаясь понять, что означает этот жест.

– Ты думаешь, что это достаточная причина, чтобы ненавидеть его? – спрашивает Перриш, глядя мне в глаза ледяным, пронзительным взглядом. Сейчас узнаю того, кто столько раз проводил собрания в Розариуме, стоя к нам спиной. В этом человеке нет ни жалости, ни сочувствия ни милосердия. – Достаточная причина, чтобы убить мою мать и жену? Ты думаешь, что секрет о рожденном ублюдке стоит таких жертв?

– Почему ты так уверен, что Гарольд убил Корнелию и Линди? Ты демонизируешь его, потому что считаешь виновным в том, что был лишен детства в то время, как его законные дети, рожденные в браке, получили все, о чем мечтали. Большой дом. Внимание отца, образование, блестящее будущее, которое ждет и Нейтона, и Эрика в то время, как тебе приходится всего добиваться самому. Ты хочешь доказать ему, что достоин его гордости? В этом все дело? – мое сердце заходится от боли и сочувствия, и, несмотря на недоумевающий, непроницаемый взгляд Рэнделла, гуляющий по моему лицу, я чувствую, что близка к истине. – Но ты прав, Рэн. Эти люди не такие, как мы. И даже спустя пять лет брака с Нейтоном, Гарольд так и не стал смотреть на меня, как на человека. Друзей и любимых для жизни они выбирают, как породистую лошадь для скачек. Одна незначительная деталь, которая не вписывается в их систему ценностей, и тебя списывают.

– Лиса, – вдохнув, Рэнделл гладит меня по щеке с неожиданной нежностью, и папка в очередной раз падает на пол. Господи, какого черта я, вообще, ее принесла? – Ты такая милая, красивая, невероятно-сексуальная. Но ты… такая дура, Лиса.

И, одернув руку, он резко отворачивается от меня, глядя на алеющий горизонт, в очередной раз ввергая меня в состояние полного шока.

– Что? – выдыхаю я, часто моргая и открыв рот, чувствуя себя полной идиоткой.

– Не считай это недостатком, – небрежно произносит он, когда я набираю воздуха, чтобы высказать ему все, что думаю о нем. – Женщинам опасно много думать. У вас иначе работает мышление. Вы всему ищете объяснения и оправдания, выводите почти мелодраматический подтекст из любой мерзости, которая случается в вашей жизни. Жажда драмы, трагедии, возможности стать героиней печального жанра, склонность к романтизированию любого подонка, который встречается вам на пути. У отдельных категорий дур еще хватает ума пытаться спасти этого никчемного человека, наставить на путь истинный или сгинуть вместе с ним, за компанию, чтобы не бросать одного. Не гуманно же? Но, знаешь, Лиса, меня не надо оправдывать или искать причины, почему я живу так или иначе, понимать, сочувствовать. Все это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к происходящему. Ты права только в одном. Гарольд Бэлл – действительно мой отец, и узнал я об этом незадолго до смерти Корнелии. Однако, двигает мной вовсе не подсознательная детская обида или желание что-то ему доказать. Ты, правда, думаешь, что узы, кровные узы что-то значат? Просто узы, без участия, без постоянного присутствия рядом, без контакта? Гарольд – лишь набор генов, которые я частично унаследовал – только и всего. Я не испытываю к нему никаких чувств, связанных с тем, что он имел какое-то отношение к моему рождению. Также, как и он ко мне. Мы чужие люди. И я бы никогда не начал войну против «Бэлл Энтерпрайз», если бы он не нанес первый удар. Ты думаешь, что я брежу, считая, что из-за какой-то разовой связи в прошлом, имеющей нежелательные последствия, Гарольд убил Корнелию и забрал у нее документальные свидетельства моего существования? Но, если я ублюдок, то какие могут быть доказательства? Тысячи мужчин каждый день становятся отцами и даже не подозревают об этом. И многие женщины не в курсе, кто зачал им ребенка. Так, к сожалению, тоже случается. Сплошь и рядом. Секрет на троечку, не находишь?

– Значит, в папке есть что-то еще, – пробормотала я, чувствуя себя сбитой с толку. Вся моя логическая цепочка рассыпалась в прах и собрать новую пока никак не получалось.

– Ты права. Что-то еще. Например, свидетельство о браке.

– Что? – вскинув голову, я посмотрела на невозмутимый, безупречный профиль Рэнделла. – Гарольд был женат на твоей матери?

– Он с ней и не разводился. Он двоеженец, Лиса. Его второй брак незаконен, как и его наследники. Я собираюсь забрать то, принадлежит мне по праву.

Опустив голову, я смотрю на дрожащие пальцы, которыми придерживаю простынь, не давая соскользнуть с моего тела. Меня начинает знобить. Когда я бросаю взгляд в окно, ощущение бездны под ногами усиливается, пока я не отступаю назад.

– И тебе придется уехать Лиса. Вместе с дочерью. Как можно скорее.

– Ты думаешь, Гарольд поймет, что это я?

– Не имеет значения, Лиса. Я не хочу, чтобы вы попали под перекрестный огонь. Документы на тебя и Эсмеральду будут готовы через пару дней…

– А меня спросить? – дернув его за руку, спрашиваю я. Рэнделл поворачивает голову, выстреливая в меня убийственным взглядом, от которого я застываю в оцепенении.

– Я спрашиваю, Лиса, – произносит он невозмутимо. – Ты жить хочешь?

– Он не станет убивать жену сына, мать своей внучки.

– Лиса, мать твою, прекрати быть такой дурой, – внезапно рычит Перриш, хватая мое лицо за подбородок. – Нейтон – мой брат, поэтому тест ДНК дал такой результат.

– Нет… – прошипела я, ударяя со всей силы по его запястью, пытаясь вырваться их крепкой хватки. – Нет! – перешла на истерический крик.

– Ты поэтому таскаешь ее по врачам? Зачем? Чтобы стереть эту схожесть? Только это невозможно, Лиса. Доктор Томпсон наверняка сказал тебе, что некоторые психологические особенности передаются генетически. Эсмеральда не больная, Лиса, не асоциальная и не страдает шизофренией. Да, она унаследовала определенные черты характера, такие, как замкнутость, склонность к фантазиям, обостренную интуицию, свойственные мне и моей матери, но в благоприятных условиях они не принесут никакого существенного вреда.

– Я отказываюсь верить в этот бред. У меня есть тест…

– Сделай еще один, но возьми уже мой материал. Процент будет выше, Алисия. Но это не имеет смысла. Я никогда не делал никаких тестов. Просто посмотри на нее. Она слишком похожа на меня. Ты и так понимаешь, что я прав.

– Она похожа на Гарольда, на Нейтона. Это неправда! Почему тогда ты нико…

– Благоприятные условия, Лиса. Те самые, о которых я говорил только что. Я – неблагоприятный фактор. Рядом со мной никто не может оставаться нормальным. Ты видела мою жену, ты знаешь, что с ней случилось. Есть еще вопросы?

– Но это не одно и то же Рэн. Быть отцом, и быть мужем… разные зоны ответственности!

– Я не создан для ответственности за кого-либо еще. Я едва удерживаю стены собственной реальности. Я даже из города выехать не могу, потому что любой вид транспорта – это замкнутое пространство, кабина самолета, автосалон, вагон поезда. Я могу путешествовать только на яхте, не спускаясь в каюту. Лифты, подземные стоянки, продуктовые супермаркеты могут вызвать приступ, после которого я уже не вернусь. Вот моя зона ответственности, Лиса – сделать так, чтобы в тот момент, когда стены сомкнутся, рядом никого не оказалось… – его голос звучит глухо, и я вижу, как он на долю секунды закрывает глаза, чувствую его внутреннюю борьбу и боль, и невероятный страх.

– Пора собираться, – неожиданно бесстрастным голосом произносит Перриш. – Тебя отвезут в торговый центр Прайз, который находится недалеко от центра. Оттуда свяжешься с водителем Нейтона. Скажешь, что хотела подумать о будущем, или что вы обычно врете мужьям. А то, что упустили тебя – сами идиоты. И больше никаких исповедей мужу. Через пару дней с тобой свяжутся. Ни о чем не думай, я обо всем позабочусь и полностью тебя обеспечу.

Я чувствую, как в очередной раз на глаза наворачиваются слезы. Мое сердце разрывает грудную клетку, горячая кровь стремительно разливается по венам, вызывая лихорадочную дрожь. Я поднимаю руку и кончиками пальцев дотрагиваюсь до выбитых перьев грифона на его плече. Осмелев, моя ладонь движется выше, скользит по мощной линии шеи, напряженным скулам, зарывается в волосы на его виске.

Я так боялась любить кого-то в своей жизни, так боялась быть слабой и уязвимой. А сейчас я понимаю, что может быть это единственное, что нас могло спасти и удержать? Почему мы не попытались, Рэнделл?

– Скажи, что я что-то значу для тебя Рэнделл. Скажи, что все это имеет смысл, – произношу я с мольбой, превозмогая безумную боль, вызванную хаосом в душе и в сердце.

– Конечно значишь. Лиса. Ты и Эсми – мое единственное уязвимое место. Вы – мой секрет, – отвечает он нейтральным тоном. Я опускаю руку, чувствуя себя разбитой на осколки. Его уверенность так заразительна, я не могу сомневаться, когда он смотрит на меня с неумолимым выражением и не смею возражать ему, хотя мое сердце не согласно, и у него есть другая версия, которую Рэнделл не готов признать. Все, во что я верила, рушится, осыпается, как песочный замок, смытый волной.

Я не особенная. Я – его секрет. Источник его страха.

И, может быть, главная угроза его существованию.

А я знаю, как в мире крупных игроков избавляются от угроз и секретов. Я слишком хорошо изучила правила.

Глава 4

«Во мне нет ничего первоначального. Я – совместное усилие всех тех, кого я когда-то знал.»

Чак Паланик

Рэнделл

Возможно, Алисия ждала от меня других слов, но лгать самому себе и тем более ей я не хочу, да и сейчас, когда все козыри открыты и ходы сделаны – ложь бессмысленна. Выглядеть в ее глазах кем-то нереальным, существующим только в ее воображении, я не намерен. Оправдывать чужие ожидания – удел тех людей, которыми я с такой легкостью манипулирую. Лиса оказалась в зоне риска, где каждая из выбранных ею сторон может грозить опасностью. Сейчас моя задача спрятать ее на время, а, может быть, навсегда. Каждый из моих деловых партнеров, коллег и подчиненных, хотя бы раз да задумывался, а есть ли скелет в шкафу самого Перриша. Секрет, который можно использовать против него? Многие положили бы немало усилий и средств, чтобы добыть его. Моя сила и неуязвимость, мой грандиозный успех в управлении умами, заключался как раз в том, что такого секрета у меня не было. И я всегда был на голову выше. Мою броню пробить было абсолютно нечем. Тот, кто ничего не имеет, не боится терять по-крупному, и в этом заключается большой процент успеха. Но, по большому счету, я никогда не рисковал, не просчитав свои шансы и вероятности. Потерять все – такой вариант событий даже не рассматривался.

Моя система контроля не включает в себя никаких исключений, а значит я должен исправить сложившуюся ситуацию собственными силами и в кратчайшие сроки.

– Ты не можешь быть отцом Эсми, Рэн, – произносит Лиса растерянным, полным смятения голосом.

– Потому что ты не хочешь в это верить? – лаконично уточняю я. На самом деле, меня не удивляет ее реакция. На ее месте я бы тоже испугался. Черт, именно так и было, когда я понял, что Эсмеральда моя дочь.

Когда мы с Линди поженились, то я сразу объявил, что в нашем браке дети исключены. Не потому что я черствый, эгоистичный человек или боюсь сложностей и ответственности. Я уже говорил, что рядом со мной никто не способен выжить и остаться при этом нормальным человеком. Я ничего не способен дать ребенку, с трудом сохраняя собственную цельность. После того, что случилось с Лин, я вряд ли имею право на еще одну попытку. Линди совершила роковую ошибку, влюбившись в меня. Я тоже любил ее. Любил искренне, но без полного или частичного растворения в ней, не теряя разума, удерживая привычные мне стены нерушимыми. Я пустил ее в свою реальность, позволил взглянуть на истинного Рэнделла Перриша и меня опьянил тот факт, что она не испугалась, не попыталась сбежать при первом же возможном случае. Лин захотела остаться, это она… она растворилась во мне. И я позволил ей это сделать, лишив идеальности, поглотив ее. Возможно, все это звучит безумно и надуманно, но, когда пришло время захлопнуть открытые для нее двери, она так и не смогла стать собой, потому что часть ее навсегда растворилась во мне, спряталась в черной клетке с толстыми прутьями. А когда человек теряет то, без чего не может жить, он превращается в опустошенную оболочку, отчаянно пытающуюся вернуть то, что сам когда-то отдал. Это я с ней сделал. Я убил ее еще до того, как обнаружил мертвой в своей гостиной. Если бы я знал, что все так закончится, то мог бы сделать для нее то же самое, что и для Алисии.

Я не умею отдавать, это не свойственно моей природе и психотипу. Но я мог помочь ей забыть и продолжить жить дальше.

– Если это окажется правдой. Если Эсми не дочь Нейтона, то последние пять лет я прожила в одной огромной лжи, – опустошенно произносит Лиса. Я пожимаю плечами, делая глубокую затяжку. Я не так давно пристрастился к сигаретам, заметив их благотворное влияние на мое внутреннее состояние. Я чувствую себя более расслабленным, чем обычно, когда курю, и те несколько минут, пока тлеет сигарета, мой разум пребывает в покое, которое я испытываю крайне редко.

– Покажи мне человека, который хотя бы секунду своей жизни проживает в абсолютной правде. Посмотри вокруг. Мир состоит из лжецов и лицемеров, соткан из паутины обмана, которая пронизывает все сферы общества. Ложь повсюду. Люди лгут себе, другим, просто так, или с целью понравиться, показаться умнее, значительнее. Лгут, когда им хорошо или плохо. Когда им скучно, когда хотят пошутить, произвести впечатление. Размеры лжи глобальны. Политики, священники, историки, врачи, ученые, космонавты, идеологи – каждый из них искусный лжец в своей сфере. Правду знают единицы, Лиса. Идиоты и блаженные. И знаешь почему? Они не умеют лгать. Сама наша жизнь – это одна сплошная ложь от начала до конца. Но вопрос в том, имеет ли она намеренный характер с целью извлечь выгоду. Или ты просто поддалась самообману, защитному рефлексу, который удерживал твой разум от нового потрясения?

– Если ты говоришь правду, то я предала Нейтона. Предала своего мужа, пусть и не осознано. И я действительно заслуживаю его мести.

– Он не муж тебе, Лиса. Нейтона Бэлла не существует. Брак его матери и Гарольда недействителен и юридически незаконен. А значит и его статус, и его имя – пустой звук.

– Но Корнелия умерла, – возразила Лиса.

– Да, но женился он на матери Нейтона и Эрика, когда Корнелия еще была жива. Он осознанно пошел на обман. Вот тебе пример намеренной лжи, – произношу я, вдыхая сигаретный дым в легкие. Интересно, сколько сигарет я должен выкурить, чтобы никотин убил меня? По-моему, идеальный способ для того, чтобы покинуть это долбаный мир, когда мои плечи устанут держать его стены.

– Я уверена, что у Нейтона, как у юриста, будет другая точка зрения на этот счет.

– Да, другая, – соглашаюсь я. – Он просто уничтожит тебя, как бракованный элемент, когда ему станет известно, что ты передала мне компромат на его оцта. Ты еще не поняла, как действуют эти люди?

– Я знаю, что Нейтон пытался защитить меня. И не мне судить методы, которыми он пользовался, и тем более не тебе, – яростно проговорила Алисия, вызвав у меня ироничную улыбку. Как ей удалось сохранить столько наивности после всех испытаний и пинков, которыми наградила ее жизнь?

– Брось, девочка. Он защищал только свое доброе имя, свою семью и карьеру. Если бы твою причастность ко мне вычислили еще на первом этапе, во время внедрения в «Бэлл Энтерпрайз», то ты уже была бы ликвидирована, – бесстрастно сообщаю я.

– И ты позволил мне рисковать! – напомнила она с негодованием.

– Я наблюдал за тем, чтобы ничего не случилось, Лиса. Угрозы твоей жизни не было, – непоколебимо утверждаю я.

– Но зато теперь есть!

– Я уже сказал, что я решу проблему. И очень быстро, – отрезаю я резким тоном. Алисия тяжело вздыхает, устав вести наш бессмысленный разговор, который куда не поверни, все равно зайдет в тупик. – Я умею хранить свои секреты, Лиса, так, чтобы их никто и никогда не нашел.

– Где я могу принять ванную? – спрашивает Алисия бесцветным тоном, сделав для себя очередное неверное умозаключение. В спальне есть душевая, но я хочу использовать оставшееся мне время по максимуму, и поэтому киваю на джакузи.

– Здесь, – отвечаю я твердым голосом.

– Ты смеешься?

– Ты когда-нибудь видела, чтобы я смеялся? – совершенно серьезно спрашиваю я, поворачиваясь к ней. Лиса делает шаг назад, растерянно глядя то на меня, удерживая взгляд на лице, то на вытянутое огромное джакузи, расположенное вдоль окна. Я обхожу застывшую девушку и включаю воду, после чего направляюсь к встроенной в стену гардеробной слева от входной двери. Беру пару махровых банных полотенец и возвращаюсь.

– Рэнделл, я не буду мыться при тебе, – возмущенно заявляет Лиса.

– Нет, – невозмутимо киваю я. – Ты будешь мыться со мной. – Наклонившись, кладу полотенца на бортик джакузи, и выпрямившись в полный рост, вплотную подхожу к Алисии, ощущая ее смущение. Протянув руку, я резким движением сдергиваю с нее простынь, которой она так отчаянно пыталась прикрываться последние полчаса, пока мы вели немного странные беседы. – Возражения не принимаются.

Я забираюсь в просторное джакузи первый, выразительно скользнув взглядом по обнаженному телу девушки. Мне никогда не надоест смотреть на нее такую: беззащитно-нагую, совершенную. Я ни на грамм не верю в ее показное смущение и девичью скромность. Ни то, ни другое Алисии Лестер не свойственно. Но я никогда бы не смог обвинить ее в распущенности. Это как раз то, что мне в ней нравится.

– Иди сюда, – протягиваю руку, приглашаю ее к себе. Вздернув подбородок, она открывает рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное. – Брось, Лиса, я не кусаюсь. Когда еще нам выпадет случай искупаться вместе? – чувственным тоном искусителя спрашиваю я. – Что ты теряешь? Все, что я хотел, уже получил.

Нахмурившись, она несколько секунд рассматривает меня, а потом сдается и залезает ко мне, собираясь расположиться напротив, но я хватаю ее за руку и тяну на себя, заставляя сесть ко мне спиной между моих расставленных колен. Громкий всплеск заглушает ее возмущенное восклицание, и она позволяет мне обнять ее за талию, прижав ближе к моему телу. Монотонное журчание воды и бульканье пузырьков должны расслаблять, но ничего подобного не происходит. Сложно оставаться безучастным, когда к твоему члену прижимается самая соблазнительная задница из всех, что я видел. И, конечно, она чувствует мою каменную заинтересованность.

– Рэнделл… – пытаясь отстраниться, бормочет Лиса. Но я силой удерживаю ее на месте.

– Не бойся. Это просто физиологическая реакция на твою близость, – сообщаю я.

– Этот факт должен меня утешить? – с сарказмом спрашивает Алисия.

– У нас совсем мало времени, Лиса. Через час ко мне приедут, и к этому моменту мы должны закончить купание и все остальное.

Лиса нервно ерзает, услышав про «все остальное», чем только усугубляет ситуацию. Мои ладони накрывают ее грудь, сжимая ее и потирая пальцами соски. Откидываю носом с ее плеча мягкие пряди и прижимаюсь губами к нежной коже на плече, целую красные лепестки. Она задерживает дыхание и чувствую, как колотится ее сердце под моей ладонью. Неспешно провожу кончиком языка по контуру выбитой на плече розы.

– Рэн… – тихо спрашивает она.

– Ммм?

Она колеблется, явно не решаясь задать какой-то личный и интимный вопрос. Не сложно догадаться какой. Опускаю ладони на ее бедра и крепко сжимаю ягодицы, заставляя двигаться вдоль моей эрекции.

– Хочешь узнать могу ли трахнуть тебя традиционным способом? Ответ – да. Но принесет ли это мне какое-либо удовольствие – ответ отрицательный. Есть еще вопросы? – хрипло спрашиваю я, прикусывая шелковистую кожу у нее за ушком.

– Почему? Почему ты не сможешь получить удовольствие? – шепчет Лиса, судорожно дыша. Ее спина красиво изгибается, когда я задеваю чувствительные места на ее теле.

– Смотря что конкретно ты имеешь в виду под получением удовольствия, – хрипло отвечаю я. – Физическая разрядка спустя определенное время наступит, это неизбежно. Но мне этого недостаточно, Лиса.

– Почему именно игры с дыханием? – никак не унимается девушка.

– Почему столько вопросов? Не только с дыханием, Лиса. Остальные варианты тебе понравятся еще меньше. Поверь мне на слово. Я такой, какой есть.

– Но ты не пытался…

– Лиса, эта тема не подлежит обсуждению. Я трахаюсь так, как хочу или не трахаюсь вообще. И наивно полагать, что я не перепробовал всевозможные варианты, пока искал, что именно мне подходит больше.

– Но это игра со смертью.

– Я держу ситуацию под контролем, – жестко возражаю я. – Всегда.

– Рэнделл… – выдыхает она, когда, приподняв упругую попку, я резко опускаю ее на свой член, погружаясь в горячую глубину. Тугие мышцы рефлекторно сжимают меня, и я со свистом втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы.

– Ты возражаешь? – спрашиваю я, толкая бедра вверх и проникая еще глубже. Обхватываю пальцами ее скулы и, повернув лицо к себе, жадно поглощаю приоткрытые губы. – Хочешь, чтобы я остановился? Торопишься вернуться к мужу? – шепчу я, прервав поцелуй. Медленно выскальзываю из ее лона и Лиса сама насаживается на мой член с гортанным стоном.

– Ты невыносимый тип, Перриш, – срывается с ее губ.

– Хотя бы не сумасшедший, – ухмыляюсь я, крепко удерживая бедра девушки и задавая темп, который максимально быстро приведет ее к оргазму. Вода выплескивается из джакузи на пол, но этому никто уже не придает никакого значения. Влажные удары наших тел и хриплые стоны Алисии заглушают всплеск воды. Лиса отчаянно впивается в керамические борта пальцами, пытаясь удержать равновесие.

– Рэнделл, – всхлипывает она, когда удовольствие достигает своего пика. – Черт. – Она вздрагивает всем телом, и я начинаю сильнее вбиваться в нее. Она начинает кончать, пульсируя и сжимаясь вокруг моего члена. Я резко хватаю ее за волосы и наклоняю вперед, не давая времени прийти в себя или как-то среагировать на мои грубые действия. Погружаю ее голову под воду, с силой удерживая там. Лиса хватается руками за бортик, пытаясь вынырнуть, но это бессмысленно, пока я не кончу. Вот он момент моего личного триумфа. Игра на грани жизни и смерти, жесткая эйфория, которая дарит мне невыносимый кайф, букет эмоций, у которого нет других аналогов. Мне нечем заменить это ощущение. Почти животное рычание срывается с моих губ, пока я яростно двигаюсь в бьющемся теле девушки, которая в данный момент сражается за свою жизнь. Несколько мощных ударов, и я кончаю с глухим стоном, отпуская ее голову и тяжело дыша откидываюсь назад, прижимаясь спиной к бортику. Зачерпываю в руки воду и ополаскиваю свое лицо, бесстрастно наблюдая, как Лиса отплевывает залившуюся в дыхательные пути воду, всхлипывая от пережитого стресса.

– Я думаю, что на сегодня мы закончили, Лиса, – тяжело дыша, хрипло произношу я. Сердце бешено колотится внутри, но в то же время тело охватывает приятная расслабленность и усталость. – Это было приятно. Но тебе, я вижу, этот вариант понравился меньше.

– Пошел ты, Перриш, – охрипшим голосом бросает Лиса, и выглядит сейчас, как разъяренная фурия, хотя еще три минуты назад так сладко стонала, двигаясь на мне. Если бы у меня было еще немного времени, то я бы с удовольствием заткнул ее рот своим членом, и показал еще один вариант игр с дыханием. Я думаю, что он пришелся бы ей по вкусу больше, чем совместное купание. К тому же, опыт у нее в этом деле просто колоссальный.

– Не смею больше тебя задерживать, Лиса. Машина внизу. У тебя на сборы не больше пятнадцати минут. Постарайся уложиться, – нейтральным тоном сообщаю я. Девушка выбирается из джакузи, и наспех вытирается, едва держась на ногах и дрожа всем телом.

– Ты настоящий придурок. Больной, – шипит она, бросая на меня, время от времени, свирепые взгляды.

– Повторяй себе это почаще, и, возможно, однажды удастся забыть, как тебе на самом деле понравилось трахаться с больным придурком. Хотя… в этом деле ты всеядна, Лиса. Но, думаю, меня ты запомнишь, как самый экзотический эксперимент в своей жизни. Знаешь, есть такая поговорка: «Как бы жизнь меня не имела, я выберу такую позу, в которой смогу кончить. Вот это про тебя, Лиса». В точку прямо.

– Все сказал? – спросила она, выпрямляясь и застегивая платье на спине. Перегнувшись через бортик, я взял сигареты, брошенные на пол, и, чиркнув зажигалкой, закурил, глядя на ржавый, тлеющий огонек.

– Мы так много друг другу сказали сегодня, что так сразу и не понять, все или нет, – расслабленно ухмыляюсь я. – Да, когда будешь уходить, подай то, что ты принесла с целью бросить мне в лицо. Удивительно устроены женщины, – продолжаю рассуждать я. – Вы так кричите, что ненавидите, умоляете отпустить вас, а в итоге стоит немного настоять и заснуть пальцы в трусики, раздвигаете ноги и позволяете трахать вас, пока не надоест. Но я не осуждаю тебя и не жалуюсь. Мне очень нравится в тебе твоя нелогичность, твоя чувственность. Мне не нравится только то, что и других мужчин именно это в тебе и привлекает. Постарайся удержаться от сексуальных контактов с Нейтоном. Мне это будет неприятно, – выдыхая струйку дыма, я поворачиваю голову и смотрю на припухшие губы Алисии. Я не оставил на ней следов от своих пальцев, как в прошлый раз, но ее муж все равно поймет, что ее поимели. Это инстинкт самца, который всегда чувствует, когда кто-то нарушил его территорию, пометив то, что принадлежит ему.

– Спасибо, что предупредил, – скривив губы, небрежно бросила Лиса. – Теперь я точно знаю с чего начну, когда вернусь домой.

– Ты правда способна еще на один раунд? – скептически вскинув бровь, спрашиваю я. Замахнувшись, Алисия швыряет в меня папку с компроматом, и я успеваю ее поймать прежде, чем она попадает в воду.

– Спасибо, Лиса, – иронично улыбаюсь я.

– Ненавижу тебя, Рэнделл, – яростно шипит она, прежде, чем захлопнуть за собой дверь. Не поднимая головы, я небрежно машу ей рукой, но она уже не видит мой прощальный жест, грохоча каблуками по коридору в сторону лестницы.

Улыбка мгновенно сползает с моих губ, я делаю еще одну глубокую затяжку, пытаясь расслабиться снова. Выключаю воду, шум которой становится раздражающим и действующим на нервы. Тушу окурок в пепельницу, которая стоит на подставке, и открываю папку, чтобы проверить все ли документы на месте. Честно говоря, я был уверен, что, получив компрометирующие данные, Гарольд уничтожит их, точно так же, как путем подкупа поступил с записями в архивах, где упоминалось о заключении брака Белла и Корнелии Перриш и рождении ребенка, Декстера Бэлла. Фамилию Корнелия изменила мне уже позже, добавив еще одной имя – Рэнделл. Все последующие годы она защищала меня, боялась, что Гарольд Бэлл явится, чтобы забрать своего ребенка. Но его интересовало совсем другое – Бэлл жаждал стереть грязное пятно со своего прошлого, коим являлся спонтанный случайный брак с недостойной носить его фамилию девушкой.

А теперь другой сын, которого он вырастил, и поставил на самую вершину власти, женился на шлюхе, родившей дочь от другого мужчины. Шлюхе, которую в узких кругах обсуждают оппоненты Нейтона Бэлла, смеются за его спиной, рассказывая друг другу подробности их коротких отношений с супругой мэра. Проявив нелепое рыцарство, Нейтон приказал сначала подвергнуть допросу, а потом убрать Рауна Перье, в надежде, что таким образом избавит себя от позора, но только смерти сутенера недостаточно, чтобы остановить снежный ком, который вот-вот обрушится на него.

Какова ирония? Гарольд Бэлл так трясся за свою репутацию, пытаясь удержать ускользающую от него власть, потратил столько времени и финансовых вложений, чтобы скрыть тайны прошлого. Но он и понятия не имеет, что за многими лицами, с которыми он сотрудничает и ведет переговоры в своем офисе, давно стою я. Я дышу ему в спину. Я настолько близко, что иногда чувствую запах его страха. А то, что Гарольд боится, я уверен на сто процентов. Я слишком хорошо различаю все оттенки страха – моего излюбленного проявления человеческой. Я чувствую чрезмерное удовлетворение от ощущения, что финал близок. Утром мои юристы получили команду и Перриш Трейд усиленно готовит договора по поглощению «Бэлл Энтерпрайз». Нас ждет сделка столетия.

Возможно мне даже не придется снимать Нейтона с поста мэра, если он окажется благоразумным парнем и не будет противиться сотрудничеству.

Сегодня вечером мой Розариум будет праздновать самую крупную победу за все время своего существования без главной его участницы. Для нее у меня особенный праздник.

На долю секунды, в голове мелькает мысль, а что же на самом деле значит для меня долгожданная победа?

Мой дом здесь. И я никогда не смогу его покинуть. Я его вечный заложник, чтобы однажды не задохнуться, почувствовав, как вокруг меня сдвигаются стены, я должен полностью его контролировать.

Только уверенности в том, что это поможет – нет. Как и не существует никаких гарантий, что, когда цель окажется достигнутой, я не почувствую снова себя запертым в клетке.

Но пока я пытаюсь переключиться на приятную сторону вопроса.

Гарольд Бэлл и его сыновья – мои следующие марионетки.

Эффект бумеранга?

О, нет.

Эффект правосудия Перриша.

Кривая усмешка заставляет дернуться уголок моих губ, когда я открываю папку, но вместо пожелтевших от времени листков, вижу две страницы, которых раньше там не было. Они и по цвету совсем другие. Видимо, хранились в сейфе или другом светонепроницаемом месте. Поочередно пробегаю глазами оба документа, и чувствую, как начинают дрожать мои пальцы.

– Ах ты ублюдок, – нервный смех срывается с моих губ и, качая головой, в ярости швыряю папку в сторону.

Я знаю только одну причину, по которой Гарольд Бэлл положил в папку прежде хранящую старые секреты, документы, меняющие хоть и не все, но многое в той партии, которую мы ведем уже много лет.

Я напряженно пытаюсь соображать, перестраивая рухнувшую логическую цепочку. Восстанавливая варианты событий по звеньям. Различные версии крутятся в моей голове, пока я не останавливаюсь на одной, единственно-верной.

Он знал, что бумаги окажутся у меня. И это его чертово послание.

А маленькая сучка сыграла роль курьера.

Но Гарольд Бэлл забыл с кем имеет дело. У меня всегда в голове запасной ход, к которому ни он, ни его окружение не успеют подготовиться.

Итан

Покидая офис «Перриш Трейд», я по привычке оглядываюсь по сторонам, прежде чем сеть в машину. Бросаю на соседнее сидение портфель с договорами, которые Рэнделл приказал доставить ему в Розариум для личного ознакомления. Непонятно, что за причина заставила его устроить себе выходной посреди рабочей недели. Подобное поведение совершенно ему не свойственно. Перриш одержим работой, но, видимо, сегодня появились дела поважнее, чем управление компанией. Я только вчера вернулся из вынужденной ссылки в Бостон, и сразу нарвался на новое поручение Рэнделла. Теперь я чертов развозчик документов, словно в штате нет других курьеров, которые отлично справились бы вместо меня. То, что в компании готовится грандиозное событие, я понял по царящей там суматохе. И остается непонятным почему сам владелец не участвует в происходящем. Но, как показал мой опыт и практика работы с Рэнделлом, понять его мотивы абсолютно невозможно.

Люк только отошел после срочного вынужденного переезда, как мне снова пришлось оставить его в частной школе с проживанием, чтобы вернуться в Кливленд по приказу Перриша. И с тех пор, как я пересек границу Кливленда, меня не покидает ощущение тотальной слежки. И это чертовски нервирует, вызывая почти маниакальную тревогу. Мне пришлось уехать потому что Нейтон Бэлл объявил на меня охоту (если верить Перришу, то по наводке Лисы), и я не уверен, что он потерял ко мне интерес спустя каких-то два месяца. Эту ночь я провел в третьесортной гостинице на окраине города и практически не спал, вздрагивая от каждого шороха и прислушиваясь к шагам в коридоре. И дело тут не в трусости. У меня есть незаконченные дела и незавершенные задачи, и позволить ликвидировать себя сейчас на середине пути чертовски глупо. Остается только надеяться на то, что Перриш знает, что делает, и, если решил, что опасность миновала, и я могу вернуться. Это означает, что Нейтон Бэлл отозвал своих псов или Рэнделлу удалось каким-то образом договориться с действующим мэром, что само по себе маловероятно, учитывая его давнюю ненависть к этой семье.

Бросив взгляд на часы на панели, я немного сбрасываю скорость, чтобы не приехать слишком рано. Розариум – не то место, где мне бы хотелось находиться даже лишние пять минут.

Через пару часов Перриш собирает очередное собрание и заранее попросил меня привезти договора из офиса. Я не заглядывал в портфель и не имею ни малейшего представления, что за документы срочно потребовались Рэнделлу. И мне, честно говоря, абсолютно наплевать, что там.

Шестое чувство подсказывает, что крах империи Перриша близок, и я хочу быть первым, кто увидит, как над руинами займется пламя. Говорят, что люди, лишенные всего, что имели и чем дорожили, оказываются нагими, снимают свои макси, показывая истинное лицо, которого никто не видел. Наверное, поэтому я не желаю смерти Рэнделлу Перришу. Я хочу видеть, кто прячется за самоуверенной личиной кукловода и манипулятора. Наш последний разговор прошел весьма напряженно, и я в глубине души надеялся, что за период моего отсутствия война между Бэллами и Перришем закончится не в пользу последнего. И то, что Нейтон вопреки стараниям Рэнделла, все-таки выиграл выборы, лично мне говорит о многом. Рэнделл потерпел частичное фиаско, хотя тут тоже ничего нельзя утверждать наверняка.

У Перриша всегда есть запасной план. И, по всей видимости, им он и воспользовался. Но я знаю, что наступит такой момент, когда отступать будет некуда и Перриш упрется спиной в стену. Я хочу увидеть его глаза в этот момент. Глаза, которые он всегда прячет, потому что, как и все мы, одержим страхами. Все, что он создал – это удерживаемая только на силе его воли и разума стеклянная империя, которая может рухнуть в один момент, стоит вытащить хотя бы одну составляющую из общей конструкции. И это то, что всегда поражало меня, заставляло держаться рядом с человеком, настолько же гениальным и разумным, насколько и абсолютно сумасшедшим.

Я находился с ним слишком долго, и научился частично его понимать. Его увлеченность математикой, акциями, экономикой, банкингом, строительством, архитектурой, сочетающаяся со склонностью к литературе, истории и другим гуманитарным наукам – это не более, чем инструмент выживания. Он цепляется за новые знания, чтобы занимать свой мозг, заставлять работать разум, переваривать полученную информацию и находить ей применение. Перриш удерживает себя в рамках, контролируя все вокруг и даже собственный разум. А может быть, я просто придумываю. И остаюсь рядом с ним, потому что мне необходимо убедиться, что он обыкновенный человек, иллюзионист и обманщик. А еще я хочу понять, как ему удается проникать я наши головы, влиять на волю, на желания, координировать наши действия, цели и даже мысли.

Всю дорогу до Розариума я нервно поглядываю в зеркала, но, кажется, на этот раз мне удастся добраться до пункта назначения без приключений. Подъезжая к дому Перриша, я вижу покидающий территорию резиденции внедорожник с тонированными задними стеклами, съезжаю в сторону и притормаживаю, не заглушая двигатель, чтобы пропустить джип. Когда между автомобилями остается пара метров, я бросаю рассеянный взгляд на тонированное лобовое стекло внедорожника, который плавно двигается мимо. Переднее стекло опущено, и я… застываю, чувствуя, как каменеют все мои мышцы, а сердце начинает больно биться о грудную клетку. Ошибка исключена. Не узнать ее невозможно. На переднем сидении рядом с водителем сидит Алисия Лестер, и она тоже не ожидала меня увидеть. Ее распахнутые в изумлении голубые глаза останавливаются на мне, и мне даже кажется, что она бледнеет, сжимая губы. Время замирает, мгновение растягивается в вечность, пока я смотрю, как ее удивленное лицо со знакомыми до боли чертами проплывает мимо.

– Какого черта ты тут делаешь? – кричу я, и она слышит, вжимается в сиденье, закрывая глаза. Я выворачиваю голову, провожая ее взглядом, и еще долго бессильно смотрю вслед автомобилю.

Не могу поверить своим глазам. Обман зрения исключен. Это была Лиса… Ощущение потрясения по силе равное тому, что я испытал в тот вечер в баре, когда увидел ее впервые. Я сразу понял, что эта встреча перевернет мою привычную жизнь с ног на голову. Так и вышло. Опускаю голову вниз, упираясь лбом в руль и пытаюсь восстановить дыхание, которое судорожно срывается с губ. Я не могу встретится с Рэнделлом в таком нестабильном состоянии. Лучше ему не знать, что я ее видел.

«Мне ни с кем не было так хорошо». Я все еще помню, как она сказала мне эти слова, помню, как нежно горели ее глаза, какими сладкими были губы.

«Мы все прошли через ад. Он разный для каждого, но шрамы, они видны невооруженным взглядом. Мне нравится, что тебе не нужно врать и притворяться другой. Я захожу сюда, на пороге снимая маску, и могу дышать полной грудью. И никогда не чувствую твоего осуждения.

– Мне не за что тебя осуждать, Лиса.

– Зато мне есть за что осуждать себя, Итан».

Она всегда казалась такой искренней, что не верить ей было невозможно. Может быть, она и не думала лгать мне. Лиса не из тех женщин, которые хотят быть спасенными, она не верит в благородные порывы и рыцарство в современных мужчинах, да и сама далеко не принцесса.

«Ты идиот или мечтатель, Итан? Я – шлюха.»

Она и не отрицала правды о себе, не питала иллюзий, не притворялась улучшенной копией себя, и именно это в ней и подкупало меня. Я верил, что могу спасти ее, но она в этом не нуждалась. Ни в любви, ни в спасении. Она искала надежные стены, в которых могла бы спрятаться, а не любовь и отношения.

«Во что ты меня втянул, Итан? Я просто хотела жить. И я влюбилась в тебя, как последняя дура, и смотри, к чему это нас привело? Ты отдал меня ему, понимаешь? Собственными руками…»

Ее раздирающий душу крик врывается в мои воспоминания, когда я въезжаю на внутреннюю территорию Розариума. Что, если Алисия права, и я действительно отдал ее Рэнделлу собственными руками?

Но разве это был не ее выбор? Я слишком часто видел, как зарождается подобное чувство одержимости в глазах других участниц Розариума, когда они смотрят на него. Лиса не стала исключением.

Ее особенность заключалась в том, что Перриш смотрел на нее точно так же.

Оставляю машину на стоянке и сунув подмышку портфель, направляюсь к дому. Смит уже распахнул для меня дверь.

– Добрый день, сэр, – приветствует меня дворецкий. – Мистер Перриш, кажется, упоминал, что вы прибудете к шести.

– Получилось чуть раньше, Смит. Где я могу найти мистера Перриша?

– В спальне, сэр. Но я уже сообщил, что вы приехали. Он скоро спустится. Можете подождать его в гостиной.

– В спальне? – переспрашиваю я, чувствуя себя так, словно только что получил мощный удар в солнечное сплетение. Дворецкий окидывает меня невозмутимым взглядом и указывает жестом в сторону гостиной.

– Прошу, сэр. Принести вам что-нибудь?

– Нет, Смит, спасибо, – хрипло отвечаю я, автоматически, почти вслепую, двигаюсь в сторону гостиной с круглым столом и шахматным полом. Оказавшись внутри, я обессилено опускаюсь на один из стульев, с грохотом бросая портфель на стол. Провожу ладонью по лицу, пытаясь привести в порядок мысли, замечая, как предательски дрожат пальцы. И когда в гостиной появляется Перриш, облаченный в один из своих роскошных, сшитых специально для него, строгих костюмов, у меня не остается никаких сомнений в том, что встреча Лисы и Рэнделла состоялась именно там, где он был еще пять минут назад.

В спальне.

И я, черт возьми, совершенно не готов принять это.

– Ты рано, – хмуро замечает Перриш. Обойдя стол, он встает, напротив. Критически осматривает меня с головы до ног, и я делаю то же самое. И ищу подтверждения своей версии или пытаюсь опровергнуть ее?

Правда – это страшный зверь, который впивается когтями в спину и тянет назад, это тяжелые железные цепи на ногах, которые мешают сделать каждый новый шаг.

Перриш выглядит напряженным и погруженным в себя, изменив своей привычной невозмутимой маске.

– Как долетел? – буднично спрашивает Рэнделл, а я думаю, почему до сих пор не убил его. Возможно, это и есть главная роковая ошибка в моей жизни? Не разгадать, а уничтожить. Вот, что я должен был сделать. Но, что мне в итоге даст смерть Рэнделла Перриша? Свободу? Она у меня была…

Нет, мои цели и мотивы совершенно иные. И его физическое устранение не решит моей задачи. Мертвые молчат, а мне нужны ответы.

– Твои договора, – сухо говорю я, кивая на портфель, небрежно брошенный на стол.

– Они мне не понадобятся. Кое-что изменилось. Все придется переделать. Завтра будет тяжелый день, а я и так потерял много времени сегодня, – бесстрастно отвечает Рэнделл. Подняв голову, я смотрю на него, собираясь задать вопрос, который не дает мне покоя с той минуты, как я увидел внедорожник, увозящий Лису из Розариума, и как ни странно Перриш не отводит взгляд, как обычно, а вопросительно изогнув брови, смотрит мне в глаза.

– Хочешь о чем-то спросить, Итан? – в его голосе звучат металлические нотки.

– Нет, – отрицательно качаю головой я.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня, Аконит. Без конверта. Личная просьба, – резко меняет тему Перриш. – И в этом деле я могу положиться только на тебя.

– Я внимательно слушаю тебя, Рэнделл.

Нейтон

– Удалось что-то выяснить? – игнорируя приветствие, спрашиваю я, поднимая взгляд на вошедшего в мой кабинет Рэдса. Не стоило назначать встречу в здании мэрии, но мой график так плотно забит встречами, что отлучиться даже на пятнадцать минут в другое, более безопасное и конфиденциальное место, не представлялось возможным.

Мучительные мысли о том, где провела весь вчерашний день моя жена, не давали мне покоя, не оставляя ни на минуту, и поэтому я пошел на риск и пригласил Рэдса. Группа секюрити упустила ее, когда Лиса была в салоне красоты, и я не находил себе места от беспокойства, косвенно ощущая свою вину за случившееся накануне ночью. Я поднял на уши всю свою охрану, подключил спецслужбы, но она словно сквозь землю провалилась. Идиоты, приставленные к ней, не удосужились проверить запасные выходы салона красоты, и, по всей видимости, одним из них Реджина и воспользовалась, чтобы сбежать от слежки. Многим мужчинам свойственно недооценивать женщин и их интеллектуальные способности. Уже вечером Джина сама позвонила водителю и попросила забрать из крупного торгового центра, завалив багажник пакетами с покупками. Моя жена не дура, и я не верю в то, что, получив видео, где я трахаю случайную блондинку, могло настолько сильно потрясти ее, что она, оставив почти на целый день Эсми с няней, отправилась прихорашиваться, а после еще решила заняться шоппингом. Несмотря на бесконечную ложь, в которую она превратила наш брак, я успел изучить черты ее характера. Джина не эгоистка, и она не тщеславна, и уж точно не страдает шопоголизмом. Когда ей по-настоящему плохо, она закрывается, а не отправляется в публичные места.

Вернувшись домой, Лиса не сказала мне ни слова, бросив все покупки в гостиной, прошла в детскую и больше оттуда не выходила. Я тоже не делал попыток поговорить, решив, что ей необходимо время, чтобы успокоиться и остыть. Однако, всю ночь провел в тяжелых размышлениях, которые отмели напрочь версию о том, что ее исчезновение из салона было связано с женской истерикой и обидой. А утром, перед тем как уходить на работу, я заглянул в спальню дочери и увидел их обоих спящими на кровати. Мне стоило разбудить ее и потребовать ответа на свои вопросы, но я не смог, испугавшись, что пойму по ее глазам, когда она снова начнет лгать.

А теперь на все вопросы предстоит ответить профессионалу. Я не знаю, чего я ожидаю от его отчета. Мне хочется верить в невиновность Реджины. Так чертовски хочется верить… Но у меня так мало шансов на то, что она предана мне.

Рэдс смотрит мне в глаза быстрым цепким взглядом и быстро отводит в сторону. Мое сердце сбивается с ритма, и я чувствую, как начинают потеть ладони. Коренастый, но невысокий бывший оперативник подходит к моему столу и садится в отодвинутое кожаное кресло.

– Где была ваша супруга нам так и не удалось установить, – начинает он сухим деловым тоном. – Мы проверили камеры, установленные в зданиях напротив и у запасного выхода салона, в котором она провела какое-то время, но, к сожалению, некоторые из них оказались неисправными, а записи с рабочих ничего нам не дали.

– Это бред какой-то! – рычу я в ярости, ударяя ладонью по столешнице из красного дерева. – Скажи мне, Рэдс, какой от тебя прок?

– Прок есть, сэр, – вздохнув, произносит он и поднимает на меня тяжелый напряженный взгляд. – Сегодня утром со мной связался один из бывших коллег, а конкретно шеф полиции Райз. Ранее я запрашивал у него данные по делам, заведенным и в последствии закрытым, на Рэнделла Перриша, по вашей просьбе, и тогда договориться не получилось. Райз находил разные причины, и в конце концов объяснил свой отказ тем, что не смог получить доступ в архив от вышестоящих инстанций.

– И? – нетерпеливо спрашиваю я. – Переходи ближе к делу.

– По делу гибели Корнелии Перриш ничего нового и примечательного я не нашел, а вот со вторым, связанным с идентичным убийством Линди Перриш, всплыли некоторые обстоятельства, которые, уверен, вас заинтересуют. Ну, во-первых, молодой человек, которого мы брали в разработку – Итан Хемптон – проходил свидетелем по делу, и тут, как вы и предполагали, связь этих давних фигурантов налицо. А во-вторых, в доказательной базе имеется видеозапись, подтверждающая алиби Перриша на момент убийства его жены. К сожалению, изъять ее из дела, чтобы предъявить вам, не удалось, но Райз позволил мне снять на телефон отрывок происходящего на видео. – Рэдс достает из кармана пиджака свой мобильный и включив функцию воспроизведения, протягивает мне.

Несмотря на то, что я подозревал нечто подобное, увидеть собственными глазами подтверждение своих догадок оказалось гораздо сложнее, чем можно было себе представить. Это стало для меня ударом, который распространился по всем фронтам, оглушив нечеловеческой болью и яростью, которой я никогда в себе не подозревал.

– Обратите внимание на дату, – осторожно добавляет масла в огонь Рэдс. – Это еще не все. Мы проверили все счета миссис Бэлл за последние полгода, и выявили куда и на что уходили средства с вашего общего счета. И здесь тоже всплыла одна немаловажная деталь. Два месяца назад ваша жена обращалась в клинику для проведения теста ДНК на отцовство, куда предоставила материалы дочери и ваши. По всей видимости, у нее были сомнения в том, что вы являетесь отцом Эсмеральды.

– Что показал тест? – задыхаясь спрашиваю я, нервным движением ослабляя галстук. Кровь пульсирует в висках, и я отвожу взгляд от экрана телефона Рэдса, не в силах больше наблюдать за происходящим на видеозаписи.

– Девяносто девять процентов, – отвечает Рэдс.

Я облегченно выдыхаю, закрывая глаза и стирая со лба холодную испарину. Я бы не пережил другого результата. Мой собеседник нервно вздыхает, явно собираясь нанести мне еще один удар.

– Вчера вечером в эту же клинику был сделан заказ на аналогичный тест, но кандидатом на отцовство был Рэнделл Перриш. Понятно, что подобная информация строго конфиденциальна и врачи клиники получили внушительное вознаграждение за данные, которые мне предоставили. Использовать их в суде или как-то иначе мы не сможем. Все лабораторные исследования могут быть предоставлены только по запросу прокуратуры. Я заранее предупреждаю вас, чтобы уберечь от опрометчивых поступков.

– Какой смысл в таком тесте, если первое исследование показало, что я явлюсь биологическим отцом Эсмеральды? – хрипло спрашиваю я.

– Вы уверены, что готовы сейчас услышать то, что я скажу, сэр? – спрашивает Рэдс, внимательно вглядываясь в мое покрасневшее от напряжения лицо.

– Да, – киваю я через силу, сглатывая образовавшийся в горле комок.

– Девяносто девять процентов. Разница в долях процентов. Это та цифра, которую показал второй тест.

– Это невозможно, – качаю головой, чувствуя, как грудную клетку прознает острая боль.

– Возможно, – кивает Рэдс. – Если исследуемые потенциальные отцы являются кровными братьями.

– Это бред! – вскакивая, яростно рычу.

– Сэр, тише. Нас услышат, – Рэдс тоже поднимается, призывая меня сохранять спокойствие.

– Я в это не верю… – бормочу я. Перед глазами все плывет, окрашивая все вокруг в розоватый цвет. Я едва держусь на ногах, хватаясь за край стола. – Это какая-то ерунда. Перриш все подстроил. Зачем? Черт, зачем ему это?

Я не хочу допускать до своего сознания мысль, что, хотя бы слово из того что рассказал Рэдс правда, но уже слишком поздно. Я внезапно вспоминаю о том, как много лет отец был мишенью Перриша. При всей жесткости по устранению угроз в сторону его семьи, Гарольд не торопился убирать Перриша. Но это ничего не объясняет. Абсолютно ничего не объясняет.

– Я думаю, вам нужно поговорить с отцом, а потом уже думать, что делать с открывшимися фактами.

Глава 5

– Напрасно я ее слушал, – доверчиво сказал он мне однажды. – Никогда не надо слушать, что говорят цветы.

Антуан де Сент-Экзюпери

Нейтон

– Когда мне был двадцать один год, я не был похож на тебя в таком возрасте, или ты не был похож на меня. Как и Эрик. Должен отдать вам должное: вы – сыновья, о которых можно только мечтать, – отец нервно улыбается, и улыбка выходит немного кривой, но я слишком ослеплен гневом, чтобы щадить его чувства. Мне нужна правда, и судя по тому, как ровно и уверенно он начал, отец готовился к разговору. И, может быть, уже много лет. И я дам шанс ему выговориться, хотя меня не интересует предыстория. Только конкретные факты и ответы, которые он обязан мне предоставить.

– У меня никогда не было проблем с вашим воспитанием, послушанием, да и в переходном периоде ваши попытки самореализоваться и пойти наперекор установленным программам прошли практически незаметно. Мне повезло с Кэролайн, она удивительная женщина, и нашла к каждому из вас нужный поход. Мои родители были другими. И, если я оказывался часто слишком занят, чтобы проявить внимание к тебе или Эрику, то мой отец растил меня в режиме жесткой диктатуры. Мама умерла рано, мне и двенадцати не было, а отец решил, что лучший способ воспитания – это режим. Спорт, образование, полная занятость. Он так больше и не женился, а я, можно сказать, рос сам по себе, но следуя строгому расписанию, установленному отцом. И, конечно, во мне бурлил дух противоречия, я чувствовал себя скованным по рукам и ногам, но и огорчать отца в то же время совершенно не хотелось. Ричард Бэлл обладал невероятным интеллектом, но с эмоциями, точнее, с их проявлением к собственному ребенку, у него были проблемы. Он не наказывал меня ремнем или другими физическими методами воздействия. Но одного взгляда или слова порой оказывалось достаточно, чтобы почувствовать себя раздавленным его пятой жалким муравьем. Мощная подавляющая энергетика власти, авторитарные замашки и абсолютная уверенность в своей правоте – вот каким был твой дед. Он и сгорел так рано, потому что слишком много работал и совершенно не умел расслабляться. Я боялся его, как огня, и в то же время всячески пытался угодить и заставить гордиться мной. Я восхищался его внутренней силой и уверенностью. Видел, как на него смотрят другие люди, расступаясь, если он идет сквозь толпу, и хотел, чтобы меня воспринимали точно так же, – Гарольд склонил голову на бок, сделав тяжелый вздох и сложил на коленях сомкнутые в замок пальцы.

– К этому я и пришел в итоге, – он слабо улыбнулся и снова напрягся, когда натолкнулся на мой тяжелый, немигающий взгляд. Я пришел к нему не за долгими разговорами о его детстве, и с трудом сдерживаю накопившийся за прошедшие сутки гнев.

– Моя жизнь была расписана по минутам, – продолжил отец, переводя задумчивый взгляд на потрескивающий в камине огонь. – Будущее тоже имело определенный план. В двадцать я уже знал, что женюсь на Кэролайн, когда мы оба закончим обучение. Меня это не возмущало. Наши семьи дружили, и я знал ее с детства. В шестнадцать лет у нас уже возникли определенные отношения, и, как видишь, длятся до сих пор. – Я нервно выдыхаю, давая отцу понять, что пора перейти к конкретике. Предыстория слишком сильно затянулась.

– Я пытаюсь объяснить, Нейт, как все вышло, – сделав небольшую паузу, продолжает Гарольд. – С чего началось. Чтобы ты понимал – я не собираюсь лукавить или оправдывать себя. Моя вина существенна, но Ричард Бэлл, мой отец, вбил мне в голову одну истину, которая и является для меня неколебимой до сих пор. «Если ты не можешь изменить прошлое – сотри его и живи так, словно ничего не было. А если тебе захотят напомнить, сотри того, кто осмелится это сделать.» Мы к этому еще вернемся… Отсутствие поддержки и внимания со стороны отца для любого ребенка воспринимается тяжело, особенно если ты понимаешь, что имеется некий резонанс между тем, кем ты себя чувствуешь, и тем, кем он тебя видит. Ричард лично выбирал для меня спортивные секции, репетиторов, он же выбрал для меня университет и профессию, которая способствовала уготованному мне месту в семейном бизнесе. Как единственный наследник, я неплохо справлялся с той ролью, которую он мне определил, но, конечно, у меня были свои увлечения. Другим увлечениям, я предпочитал ковыряться в саду, когда отца не было. Это занятие напоминало мне о матери. И, когда я надевал ее фартук и на коленках ковырял лунки для семян растений, мне было по-настоящему спокойно. Совсем, как в те времена, когда она была жива. Я всерьез увлекся ботаникой, но, конечно, втайне от отца. Он бы никогда не понял подобной страсти к ползанию в грязи и высаживанию цветов, считая это чисто женским занятием. И в своем секретном увлечении я нашел отдушину, и это был первый раз, когда я сделал что-то по-своему. Как-то летом, я приехал домой на каникулы. Тогда я уже учился на третьем курсе Гарварда, причем делал большие успехи, и отношения с отцом у меня складывалась вполне сносно. Можно сказать, он был удовлетворен моими достижениями. У него тогда были какие-то срочные дела в Огайо, где открывался один из офисов дочерних компаний «Белл Энтерпрайз». Каро тоже куда-то уехала, и ее не было в городе. Я, можно сказать, впервые остался без расписания и графика… и без контроля отца. Именно в это лето я совершенно случайно познакомился с Корнелией Перриш. Она училась здесь, в местном университете на факультете физики. Жила в общежитии. Я столкнулся с ней в библиотеке. Абсолютно банальная встреча. Мне понадобились определенные книги по флористике, и я их нашел только в библиотеке при университете. Я пришел под закрытие. Было немноголюдно: студенты разъехались на каникулы. За одним из столов сидела Корнелия Перриш, – Гарольд задерживает дыхание, поднимая на меня взгляд и сразу же уводит в сторону.

– Если бы ты видел ее, хотя бы раз. Не на фото, которые не передают и процента ее энергетики, а лично, то ты бы меня понял. Я просто застыл, забыл зачем пришел, и чего хотел. Она явно не ожидала, что кто-то еще придет в пустой зал и, заметив остолбеневшего меня, попыталась тихонечко сбежать, но я пошел за ней. Не буду вдаваться в подробности нашего знакомства. Просто скажу, что первую неделю я пытался просто заставить ее поговорить со мной. Еще одну неделю мы встречались в библиотеке и просто разговаривали, при том, что я не понимал ни слова из того, что она говорила. Корнелия была одержима своей физикой и ее законами, теориями полей, молекул и частиц, а я получал бизнес образование и увлекался ботаникой. Мы изначально говорили на разных языках, и слушали каждый сам себя, а не друг друга. Если бы я попытался вникнуть в суть того, что Кони пыталась мне донести, я бы еще в самом начале понял, что она немного не в себе. Но я поддался на ее невероятный магнетизм, на фантастическую внешность и скромность, которую редко встречал в других женщинах, особенно если они слышали мою фамилию. Не могу сказать, что это была любовь. Я всегда по-настоящему любил только одну женщину, Нейтон – твою мать. Корнелия… она другая. И то, что меня притянуло к ней, тоже было своего рода безумием. Мы провстречались месяц. Вернулся отец, и я стал органичен во времени, и, конечно, в те редкие часы, когда удавалось вырваться, я пытался ускорить развитие наших с Кони отношений. Но она была неумолима, что-то говорила о неважности и тщетности телесных удовольствий и несла прочий бред. Я это воспринял, как попытку заставить меня дать ей какие-то обязательства. Ты знаешь, когда мужчина одержим похотью, он готов пообещать что угодно, хоть полет в космос, лишь бы объект вожделения раздвинул ноги. Я подарил ей кольцо, пообещал жениться, но она все равно вставала в позу. Как-то вечером мне удалось заманить Корнелию в бар, где она впервые попробовала шампанского, а я так и вовсе нализался до невменяемого состояния. Я не знаю, как так вышло, но мне удалось уговорить ее полететь в Вегас. Если бы не выпитое шампанское, то Корнелия точно бы отказалась, она не очень любила шумные компании и многолюдные места. Но алкоголь сделал свое дело. Нас обоих обуяла жажда свободы и приключений. В Вегасе мы заявились в одну из часовен и, заплатив нехилую сумму денег, убедили священника нас обвенчать. И только когда на руках у Корнелии оказался документ, в номере отеля, который мы сняли на ночь, она соизволила дать мне то, чего я так долго ждал.

– Ты женился на ней? Серьезно? – потерев бровь указательным пальцем, изумленно спрашиваю я, глядя в потемневшее лицо отца. Я пытаюсь не быть предвзятым, не строить скоропалительные выводы, но буря внутри меня клокочет и ищет выхода. Я никогда не думал, что могу испытывать подобную ненависть. Она отравляет меня, пульсирует ядом в венах, превращая в кого-то другого, незнакомого мне человека.

– Я был пьян, но это меня не оправдывает. К тому же, я почти сразу понял, что, переставший быть запретным, плод не так уж и сладок. Она была не очень страстной любовницей, и в какой-то мере не оправдала моих ожиданий и вложений. Но недолгое время я был серьезно увлечен. Первые две недели точно. Мы вернулись в Кливленд на следующее утро. И я проводил ее до общежития, объяснив, что не приглашаю к себе, потому что должен сначала предупредить отца. Конечно, ничего подобного я делать не собирался. Я вообще не собирался жениться и понятия не имел, как исправить спонтанный поступок, совершенный на пьяную голову.

– Сотни пар каждый день в схожих обстоятельствах вступают в брак, и разводятся, – сухо замечаю я.

– Дослушай, пожалуйста, – просит меня Гарольд, и я напряженно киваю. – В течении следующих двух недель мы встречались у нее. И каждый раз я врал, что отец еще не вернулся из Огайо. Конечно, все тайное, рано или поздно, становится явным. Кто-то настучал отцу, что видел меня с красивой блондинкой в общежитии университета в то время, когда я, якобы, был на занятиях в секции восточных единоборств. У нас состоялся серьезный разговор, после чего отец в категоричной форме заявил, что я должен закончить интрижку и по чудному стечению обстоятельств через пару дней вернулась Кэролайн.

– Ты не сказал, что женился на этой девушке? – напряженно спросил я.

– Нет, не сказал, – покачал головой Гарольд. – И он умер, не зная, что я был женат на ней.

– Ты хочешь сказать…

– Нет. Я не развелся. Через год я поехал в Вегас, нашел место, где нас расписали, и решил проблему с помощью внушительной суммы наличных денег. Нас не развели. Просто запись была уничтожена. Если бы отец узнал, то я бы до конца жизни остался идиотом в его глазах.

– То есть, фактически… – нервно начинаю я.

– Она умерла! – поняв ход моей мысли, оспаривает отец.

– Ее убили… – напоминаю резким тоном.

– Я не имею к этому никакого отношения, – быстро отвечает Гарольд. Я бросаю на него пронзительный взгляд.

– Но если ты был женат на момент брака с мамой, то фактически ты двоеженец, – констатирую неумолимый факт.

– Но это нужно доказать, не так ли? – самоуверенно заявляет отец.

– У Корнелии были документы. Ты сам сказал, – напоминаю я.

– Сейчас они у меня, – ухмыляется Гарольд, закидывая ногу на ногу. В голову сами собой закрадываются тяжелые подозрения. Даже если он сделал это, я бы его не судил. Бэллы решают проблемы не всегда традиционными способами.

– Откуда? – спрашиваю я ровным тоном.

– Она сама мне отдала. Я потребовал ее убраться из города. Это было незадолго до того, как Корнелию убили. Дал время на принятие решения и, когда вернулся, она просто отдала мне документы, которые могли бы меня скомпрометировать. Других доказательств нашей связи не существует. У меня не было повода убивать ее, Нейт.

– Хочешь сказать, что после того, как отец запретил тебе встречаться с Корнелией Перриш, она так просто отступила? И вы встретились только спустя два десятилетия? И она осчастливила тебя новостью об отцовстве? – скептически интересуюсь я.

– Нет, конечно. Все было не так, – нахмурившись, покачал головой Гарольд, раздраженно поджимая губы. – Я пару раз навещал ее. Говорил, что нам нужно расстаться, что мы разные. Пытался разойтись по-хорошему, намекал на официальный развод, но она наотрез отказывалась, и я просто исчез. Тогда мной двигал страх, и я больше всего боялся, что отец узнает правду и выкинет меня из бизнеса, а с его категоричным и жестким принципиальным характером он вполне мог это сделать. К тому времени я разочаровался в Корнелии, и начал замечать, что она не совсем адекватна. Когда пелена влюбленности спадает с глаз, сразу видишь вещи, на которые не обращал внимания раньше. Она ни с кем не общалась, друзей или подруг у Кони не было априори. И с сокурсниками она тоже не поддерживала отношения, всегда держалась особняком. Не могу сказать, что она была совершенно безумной. Нет. Но психические отклонения были налицо. От денег девушка отказывалась и пыталась убедить меня, что я иду по неверному пути, слишком боготворю своего отца, отказываясь от личного счастья и несла прочий шизоидный бред. В итоге, я исчез окончательно, но она не успокоилась и как-то раз заявилась к нашему дому, стала настойчиво требовать встречи со мной. Отец не стал тратить время на объяснения и дал команду профессионалам решить проблему в кратчайшие сроки.

– И что они сделали? – спрашиваю я, чувствуя отравительный привкус во рту. Я знал, что Гарольд иногда может быть очень жестким и бескомпромиссным, но то, что я слышу сейчас, показывает совсем другие черты его характера, которые говорят о трусости и нежелании нести ответственность. Я с горечью смотрю на его холеное лицо, на дорогой костюм и уверенную осанку, и понимаю, что не только моя жена обладает способностью искусно лгать годами, не чувствуя при этом ни малейшего раскаяния.

– Вывезли за город, бросили в лесополосе ночью. Одну, – отвечает отец, и я отвожу взгляд в сторону, отказываясь верить в услышанное. – Я об этом ничего не знал тогда, Нейт. Меня и дома-то не было. Я пригласил Кэрри в кино, а потом мы гуляли по городу… Это стало известно только спустя год, или чуть больше. Корнелию пытались предупредить, предлагали деньги за то, чтобы она оставила меня в покое и исчезла из города, но она бросалась на людей отца и вела себя неадекватно. Они оттащили ее в лес и там оставили. Больше Корнелию никто не видел. Ни в институт, ни общежитие она не вернулась, семьи у нее не было и девушку никто не искал. Через неделю после исчезновения, я пытался найти в ее комнате в общежитии свидетельство о заключении брака, но ни его, ни других документов обнаружить не смог. Я думал, что она могла забрать их с собой, когда пошла требовать встречи со мной, и ужасно боялся, что если ее тело найдут, то документы всплывут при опознании, и тогда меня ждет разоблачение и, скорее всего, обвинение в убийстве.

– А о самой девушке ты не думал? – холодно спрашиваю я. – О девушке, которая искренне тебя любила и не сделала тебе ничего плохого. Которую ты использовал и выбросил умирать в лесу.

– Это сделал не я, Нейт, – возражает Гарольд, но по его взгляду я понимаю, что он не видит в случившемся ничего предосудительного. Он привык решать своим проблемы чужими руками, никогда мысленно к ним не возвращаясь. Отчасти я унаследовал от него и это качество тоже, но пока что у меня имеется совесть, которая периодически дает от себе знать.

– Это одно и то же, – ледяным тоном отвечаю я.

– А как я должен был поступить по-твоему? – разведя руками, с раздражением спрашивает Гарольд. – Прийти к отцу и сказать: «Знакомься, папа, это моя сумасшедшая жена, нищая голодранка, выросшая в сиротском приюте»? Не удивлюсь, если бы он убил нас обоих.

– Теперь ты этого уже не узнаешь. Так удобно, правда? Свалить вину на другого? – пренебрежительно бросаю я.

– Не смей так говорить со мной, – резко отвечает Гарольд, окидывая меня яростным взглядом. – Я сделал выводы из ситуации со своим отцом, и когда ты привел в наш дом такую же голодранку, я проявил понимание…

– Понимание? Да ты ненавидел ее, и каждый раз пытался убедить меня в том, что я совершил ошибку, женившись на ней! – закричал я, вскакивая из кресла, в котором до этого сидел.

– И кто из нас оказался прав, в итоге? Ты привел в нашу семью шлюху.

– Замолчи! – сжимая кулаки, сквозь зубы говорю я. – Если бы не ты, она бы и не появилась. Ничего бы этого не было сейчас. Не нужно прятаться за чужие ошибки. Говори только о своих. И не пора ли перейти в главному? Когда ты узнал, что Корнелия родила от тебя ребенка?

– Следующим летом. Я закончил Гарвард, и мы с Кэрри готовились к свадьбе. На улице ко мне подошел чернокожий мальчишка и передал конверт. – Гарольд сделал паузу, сглотнув, и тоже встал на ноги. – Внутри было свидетельство о рождении, а также документ о передаче ребенка в приют.

Отец сунул руки в карманы брюк и посмотрел мне в глаза взглядом, от которого у меня сердце замерло.

– Но насколько я знаю, Рэнделл жил с матерью, – чувствуя сумасшедшую пульсацию в висках, хрипло произношу я.

– Она отказалась не от него, Нейтон, – мрачно отвечает отец.

– Что? – мои брови непроизвольно сошлись на переносице, я отказывался понимать, что он пытается до меня донести.

– «Нейтон Перриш» было написано в свидетельстве о рождении и в отказном листе. Это имя дала тебе биологическая мать. Я не знал, что был второй ребенок. Не знал, что родились близнецы.

– Ты с ума сошел… – задыхаясь, хриплю я, ослабляя узел галстука.

– Ты не должен был узнать об этом, Нейт. Мы забрали тебя из приюта сразу, когда умер мой отец. Раньше я не мог, не объясняя ему причин. Тебе было два года, но мы подделали документы, исправили дату рождения и даже год рождения. До смерти отца я не мог никому сказать, что у меня есть ребенок от другой женщины, и в то же время я не мог усыновить тебя обычным способом. Ты мой сын, и я не хотел, чтобы кто-то в этом сомневался. Конечно, я рассказал Кэрри не все, мне пришлось придумать для нее историю, которая бы помогла ей принять тебя. Позже и другие члены наших семей услышали версию, которую я озвучил Кэролайн. Случайная интрижка во время каникул, девушка умерла при родах. Мне сообщила о ребенке одна из ее подруг. И в нашей семье об этом никогда не говорили вслух, Нейт. Бэллы умеют хранить семейные тайны. Нет никаких сомнений в том, что ты мой наследник и первенец. И Кэрри любит тебя точно так же, как Эрика.

– Мы должны быть похожи… – оглушенный новостью, которая переворачивает всю мою жизнь верх тормашками, скрипучим голосом выдавливаю я. Прохожу к бару и наливаю себе виски в стакан. Похоже я скоро пристращусь к алкоголю, если жизнь так и будет отвешивать мне один пендаль за другим. Но это даже не пендаль. Это удар ниже пояса. Делаю большой глоток и морщусь, чувствуя, как жидкость обжигает горло. Закашливаюсь с непривычки, но не останавливаюсь, и подношу стакан к губам снова.

– Необязательно, Нейт. Близнецы бывают двух видов. Развивающиеся из одной или из двух клеток. В первом случае действительно есть внешнее сходство, во втором не более, чем у обычных детей, рожденных от одних родителей, – поясняет Гарольд, настороженно наблюдая за моими действиями. Я ощущаю исходящую от него тревогу, но он понятия не имеет, что я сейчас чувствую. Меня выбросила собственная мать. Вся моя жизнь была ложью. Они все лгали. Джина, отец, Кэролайн. Как я должен принять это? Как жить дальше? Никогда я еще не чувствовал такого острого желания крушить все вокруг себя. Все и вся….

– Значит, мне тридцать два? Черт, я всегда чувствовал себя старше своих лет, – напряженно ухмыляюсь я, убирая за спину сжатые в кулаки руки. Но это не веселье, а скорее нервная гримаса, за которой я прячу ярость и гнев. – И ты не пытался найти ее, когда узнал о моем существовании?

– Нет, не искал. Наоборот, я хотел забыть о ней. Стереть прошлое. Я услышал о Корнелии спустя пятнадцать лет. Бизнес партнеры рассказали, что в Квинси живет женщина, которая помогла многим из них решить финансовые и личные проблемы. В общем, бред. Я даже не прислушивался, пока не прозвучало ее имя.

– И? – нервно спрашиваю я. – Ты пошел к ней?

– Да, – кивнул Гарольд. – Как ты понимаешь, в лесу Корнелия не погибла. Проблуждав несколько дней, она вернулась в город и поселилась в одном из брошенных домов в Квинси, и больше уже оттуда не выходила. Возможно, пережитый стресс сыграл свою роль в развитии агорафобии или прогрессировал уже имеющееся отклонение в психике. Рожала она тоже одна. В приют передала одного из сыновей не сразу, через две недели, когда поняла, что не справится в одиночку с двумя. В таких районах никому нет дела до того, как растут дети, живы они или нет. Ребенка забрали без вопросов, а о существовании второго и не вспомнили. Чуть позже Корнелия начала практику. И вполне успешно. К ней на прием потянулись люди со всего штата. Со временем молва о ее способностях дошла и до высоких чинов. Не знаю насколько правдивы были ее предсказания, но я в них не верил. Если бы она обладала даром, то сбежала от меня еще в библиотеке, увидев, чем все это закончится для нее.

– Говорят, что люди с особыми способностями помочь себе не могут, – отсутствующим тоном произношу я, делая еще один глоток отвратительного на вкус напитка. – Когда ты пришел, она рассказала тебе о втором сыне?

– Нет. Ни слова. Скажу больше, о нем не знали и ее клиенты. Она держала его взаперти в комнате, в которой он жил с самого рождения.

– Почему она выбрала его? Рэнделла?

– Понятия не имею, – пожал плечами Гарольд. Я наблюдал за его лицом, пытаясь найти в нем хотя бы намек на раскаяние, чувство вины, но он выглядел совершенно собранным и спокойным. – Возможно, выбор был случаен. Она понимала, что двоих детей потянуть не сможет и оставила только одного.

– И что ты чувствуешь? Неужели тебе все равно? – Яростно восклицаю я, бросая на отца пронзительный взгляд. – Рэнделл Перриш одержим идеей уничтожить нашу семью, и он не остановится, пока не добьется своего.

– Я узнал, о его существовании, когда заглянул в папку, которую она отдала мне. У нее хватило ума оформить все документально, а значит ее дела были не так плохи, как я считал. Муки совести мне не свойственны, да и имело ли смысл запоздалое раскаяние? Жизнь расставила нас по разные стороны баррикад. Рэнделл Перриш объявил мне войну, и все, что я мог сделать для своего сына – это не убить его. Я не испытываю к нему никаких чувств, Нейтон. Им неоткуда взяться. Я никогда не знал его. Он вырос с сумасшедшей матерью, которая держала его как щенка на привязи. Ты правда думаешь, что он мог вырасти нормальным? Или что ему есть место рядом с нами? Этот парень болен. Я уверен, что убийство матери и Линди Перриш – его рук дело. Психически неуравновешенный маньяк.

– «Перриш Трейд» – одна из крупнейших многоотраслевых корпораций Кливленда, поглощающая одну компанию за другой, скупая все акции без разбора, которые сразу после приобретения, в считанные часы вырастают в цене делая его богаче на миллионы. Не говоря уже о том, что этот человек неоднократно внедрял своих агентов в «Белл Энтерпрайз», обходя сложную систему безопасности. У Перриша связи во всех слоях власти. Политика, суды, бизнес, не говоря уже о криминальных структурах. Он без пяти минут теневой правитель города. Рэнделл Перриш далеко не идиот, – холодно заявляю я.

– Он одержим. А любая одержимость держится на идее, и когда эта идея рассыпается в прах, то безумие уже не остановить, – самоуверенно заявляет Гарольд, снова неприятно поражая меня своим цинизмом. Я тоже не испытываю никаких братских чувств к Рэнделлу Перришу, но у меня для ненависти в его адрес имеются серьезные аргументы.

– Его остановит только физическое уничтожение, – алкоголь разливается по венам, снимая напряжение, и возвращая способность мыслить логически. – Ты прекрасно это понимаешь. Ты помнишь, как вели себя Розы Перриша, которых удавалось вычислить службе безопасности? Они абсолютно по-рабски преданы ему. Он или искусный манипулятор, или действительно унаследовал дар матери.

– Нет никаких сверхъестественных способностей, Нейтон, – яростно оспаривает Гарольд, заставляя меня скептически ухмыльнуться. – Рэнделл сумасшедший, как и его мать. Эти безумцы настолько верят в то, что они особенные, что их слепая уверенность заражает тех людей, у которых отсутствует собственная воля.

– Ты всерьез не осознаешь, что если вся эта история попадет в прессу, нам конец? Нашей семье, бизнесу, репутации? – спрашиваю я, начиная медленно складывать в голове открывшиеся факты.

– У него ничего на меня нет. В папке, которую выкрала твоя шлюха, не было того, что он искал.

Я вздрагиваю, когда речь снова заходит о Реджине и бросаю на отца напряженный взгляд.

– Так ты не знаешь? – Гарольд криво усмехается. – Твоя сучка выкрала папку из моей оранжереи, когда вы были у нас на барбекю в последний раз и передала ее своему любовнику.

– Я в это не верю, – выдыхаю я, чувствуя, как стены гостиной начинают кружиться вокруг меня.

– Камеры зафиксировали момент кражи. Твой дом уже обыскали. Шлюха успела отдать документы Перришу.

Я закрываю глаза. Последняя надежа на то, что вина Джины косвенна, и она является заложницей обстоятельств – рухнула в одну секунду. Теперь я знаю, куда она пошла, когда скрылась от слежки и сбежала из салона красоты. Она провела там несколько часов. Наедине… Подобному предательству нет ни одного оправдания. Все, что я испытывал к ней, одномоментно испарилось. Ее никогда не существовало, никогда. Роза Перриша, черт бы ее побрал. О каких шансах я мог грезить?

– Я подозревал ее с самого начала, Нейтон, – продолжает терзать меня Гарольд. – Но я не мог сказать, не рассказав всей правды. Я думал, что справлюсь с ним, смогу защитить тебя, нашу семью. К тому же, ее биография была кристально чистой. Мои люди не нашли ни одной зацепки, которая бы вела к Перришу, но именно этот факт и убедил меня в том, что Реджина – очередная Роза.

– Что было в той папке, которую украла Джина? – надорванным голосом спрашиваю я.

– Рэнделл считал, что имеет право на мой бизнес, потому что является первым и законным сыном. Я представил ему факты того, что это не так. Он не сможет ничего доказать. Ни то, что его мать была моей женой, ни то, что я его биологический отец. Вся его грандиозная схема потерпела фиаско.

– Ты ошибаешься, папа, – мрачно отвечаю я, глядя на Гарольда исподлобья. – У него есть тест ДНК, косвенно подтверждающий наше родство, а также записи эротического характера с моей женой, и черт знает, что еще. И я уверен, что его месть держится вовсе не на обиде брошенного сына и не в борьбе за наследство.

– Теперь он знает, что никто его не бросал и мать сделала выбор за него, – возражает Гарольд.

– Мы что-то упускаем отец, – отрицательно качаю головой я. – Все не так просто, как ты думаешь. У него достаточно денег и власти, чтобы хотеть еще и еще. Я уверен, что истинная причина сокрыта в другом.

– Что ты предлагаешь? – спрашивает отец.

– Нам нужно понять, что он хочет. Заманить его в ловушку, прижать к стенке, застать врасплох. Он должен поверить, что мы забыли о нем.

– Создать нестандартную ситуацию?

– Да. И проверить все окружение, включая прислугу. Я думаю, есть кто-то еще. Тот, кто передавал Перришу то, что происходит в моей семье. Я точно уверен, что до того, как началась предвыборная суета Рэнделл Перриш не имел никакого контакта с Джиной.

– Мне кажется, я знаю, как создать нестандартную ситуацию. Твоя жена подсунула ему не то, что он ожидал. Перриш может заподозрить, что она на нашей стороне и приказать ликвидировать ее. Нам просто нужно не упустить этот момент. Или она все еще нужна тебе?

– Возможно, Эсмеральда его дочь, – сообщаю я, хотя наверняка он все это уже знает. – Есть два теста на отцовство с практически одинаковым процентом.

– У девочки имеются отклонения, – бесстрастно произносит Гарольд. – Я давно это заметил. Я никогда не говорил тебе, но я не чувствую с ней родственной связи, как бы отвратительно это не звучало. Я больше, чем уверен, что Корнелия передала свой больной ген только одному из сыновей. Ребенок не твой. И твоя шлюха прекрасно знает это.

Вскидывая голову, я бросаю на отца тяжелый взгляд. Мои пальцы обхватившие пустой стакан сжимаются до хруста. Сердце хаотично бьется в груди. Я любил ее. Любил Реджину Вонг, Реджину Бэлл, любил, как невероятно красивую, страстную женщину, верную жену и мать своей дочери. Я был по-настоящему счастлив с ней, как я знаю никогда больше не буду. Ни с кем, даже спустя сто лет, я не смогу больше поверить ни одной женщине. Я любил ту, которая никогда не существовала. Лгунью и шлюху, предавшую меня при первом возможном случае. Протягиваю руку за бутылкой и наливаю себе еще. Чего ей не хватало? Черт… Как можно быть такой лицемерной лживой сукой? А Эсми? Как теперь можно вообразить, что она не моя, не мой ребенок.

– Я даже не представляю, как вести себя, когда вернусь, – отчаянно бормочу, чувствуя себя совершенно разбитым.

– Останься у нас с матерью. Тебе сейчас туда нельзя, – мягко произносит отец, положив мне руку на плечо.

– А если мы упустим ее? Или он сделает так, что ничего нельзя будет доказать? – тихо спрашиваю я.

– Я задействую спецслужбы. Я знаю, что ты пытался. Но мои возможности, куда шире. Никуда она не денется, Нейтон. Мы со всем разберемся. Вместе. Как одна семья.

– Он тоже твой сын, – с желчью в голосе напоминаю я.

– Рэнделл Перриш – бракованный элемент. У меня только двое сыновей – ты и Эрик.

– У меня есть условие. Я хочу, чтобы Эсми осталась со мной. Я вырастил ее. Ребенок ни в чем не виноват.

– Как скажешь, Нейт. Я тебя понимаю, – с неохотой соглашается Гарольд.

– Не думаю, отец, – тряхнув головой, произношу я. – Вряд ли ты можешь понять, что я сейчас чувствую. Я готов убить ее собственными руками. И мне уже неважно, что она скажет в свое оправдание.

– Я говорил несколько минут назад, что когда пелена спадает с глаз, то начинаешь видеть вещи такими, какие они и являются. Я всегда знал, что с этой девушкой будут проблемы. Но ты не хотел меня слушать. Но скоро проблема решится, и все встанет на круги своя.

– Боюсь, что никогда этого не будет, отец, – обреченно говорю я.

– Мы все ошибаемся, Нейтон. Ты еще молод, и женишься снова. И у тебя будут свои дети, а все случившееся в прошлом, мы сотрем, чтобы никогда больше к этому не возвращаться.

– Ты так упорно стирал свое прошлое, отец. И смотри, что произошло? Нельзя зачеркнуть людей и притвориться, что их никогда не было. Это то, чего тебе никогда не простят. Мне кажется я знаю, что движет Рэнделлом Перришем – потребность заявить о себе, заставить тебя увидеть в нем достойного соперника, признать его существование и способность заставить тебя считаться с его правилами. У тебя два варианта. Принять его. Или убить.

– Я не способен взять такой грех на душу.

– Я могу это сделать за тебя.

Глава 6

Два дня спустя

Реджина

Иногда мне кажется, что вся моя жизнь является чьей-то изощренной игрой, или сном, абсурдным путанным кошмаром, который имеет свои светлые промежутки и временные затишья. Короткие моменты сравнительного покоя, которые даруются мне только для того, чтобы я не подохла раньше времени, и тому, кто получает удовольствие от моих мучений, не стало скучно и одиноко, если я однажды все-таки не выдержу и сорвусь. Но я не привыкла жаловаться и обвинять других. Я не питаю иллюзий на свой собственный счет. Самооправдание и жалость к себе – удел слабаков, а мне приходилось быть сильной. Многое из того, что случилось в моей жизни, я заслужила, а еще больше притянула сама. Это происходит неосознанно, на каком-то подсознательном уровне. Меня всегда тянет туда, где вот-вот рванет, в самый эпицентр надвигающейся катастрофы.

Может быть, я просто неудачница или дура, которую жизнь ничему не научила. Или я законченная мазохистка, которая настолько привыкла принимать пинки судьбы, что научилась получать от этого удовольствие, но не перестала сражаться и идти напролом. И я солгу, если скажу, что ничего не пытаюсь исправить. Я все сделала, чтобы поставить точку на своем не самом красивом прошлом. Можно сменить имя, документы, даже корочки диплома, переписать свое детство и юность, но на самом деле даже полная амнезия не сделает нас другими людьми. Тень забытой личности все равно вернется и заполнит чистый лист своими черными кляксами, которые сольются в самые неприглядные картины моего прошлого.

Так случилось со мной. Почти пять лет я была счастлива, но ни на минуту не забывала кто я, и как быстро все может закончиться. В глубине души я не верила, что мне может достаться такой жирный ломоть счастья и каждый день интуитивно ждала крушения. Неуверенность в себе, как и врожденный инстинкт самосохранения, составляют две краеугольные крайности моей личности. Психолог говорит, что я просто не умею радоваться моменту, жить сегодня, сейчас, что мои комплексы зарыты в детстве, в самом моменте рождения и ощущении собственной ненужности на протяжении долгого периода времени. Психолог говорит, что я… чувствую себя недостойной счастья, жизни и всего того, что имею сейчас. А еще он говорит, что мне необходимо заполнить пробелы, которые скрывает моя память, чтобы обрести свободу и простить себя. Он все время говорит и говорит, а я только слушаю, ничего не пытаясь изменить внутри себя. Консультации психолога понадобились не мне.

Я, как никогда, нахожусь в здравом уме… даже сейчас, когда мои руки привязаны к подлокотникам кресла, а глаза завязаны плотной тканью. И я понятия не имею, где нахожусь. Никаких посторонних запахов или шумов, которые могли бы дать наводку. Первые два часа я пыталась кричать и раскачивать кресло, которое оказалось слишком массивным и тяжелым, чтобы я могла его сдвинуть. Руки надежно зафиксированы, а не просто привязаны к достаточно мягким подлокотникам, скручены веревочной петлей, которая ограничивает любое движение и натирает кожу.

Мои отчаянные вопли до сих пор никто не услышал, а значит похитители позаботились о том, чтобы максимально свести риски моего обнаружения к минимуму. Я надорвала голос и смертельно устала, пытаясь освободиться. Нескольких часов оказалось достаточно, чтобы понять – самой мне отсюда не выбраться. Шоковое состояние, которое я испытала, очнувшись в кромешной темноте, обездвиженная, с помутившимся сознанием, до сих пор меня не отпустило и продолжает нарастать с геометрической прогрессией. Паника, неподвластная разуму и логическому контролю. Я пытаюсь найти утешение в том, что моя дочь, Эсмеральда, в безопасности. Я надеюсь на это всем сердцем. И только вера в то, что ей ничто не угрожает, оставляет меня такой собранной и не потерявшей рассудок. Человек, который столько раз падал, балансируя между жизнью и смертью, реагирует на стресс иначе, но даже я не могла быть готова к тому, что произошло сегодня.

Мы возвращались из парка после долгой прогулки, направлялись по тротуару в сторону стоянки, где оставили водителя. Я держала болтающую без умолку Эсми за руку, и была немного рассеянна, думала о своем, вместо того, чтобы говорить с дочерью. Няня моей дочери, Анна, шла в нескольких шагах позади нас, болтая по мобильному телефону. Не было никаких плохих предчувствий, предупреждений, угроз, трагических предпосылок, подозрительных личностей в парке. Солнечное будничное утро, полное привычных тревог и печалей. Я даже обернуться не успела, услышав совсем близко скрип тормозов. Меня грубо схватили, отрывая от дочери. Рука в перчатке зажала рот, и через пару секунд, я уже лежала на заднем сиденье автомобиля. Я не могла кричать и двигаться, ощущая, как постепенно проваливаюсь в бессознательное состояние. Возможно, мне вкололи снотворное, но я ничего не почувствовала, почти сразу потеряв сознание. Все, о чем я могла тогда думать, еще до того, как искусственный сон скрыл мой разум от любых попыток сопротивления, были испуганные глаза Эсми в тот момент, когда нас оторвали друг от друга. И я была благодарна, да, именно так, благодарна, что похититель не тронул мою дочь, что только я одна была его целью. И даже если меня убьют, я буду уверена, что Нейтон сделает все, чтобы обезопасить Эсмеральду. Он сможет защитить ее. В этом я абсолютно уверена. А еще я знаю, что Нейт не остановится, пока не найдет меня. Живой или мертвой. Хотя бы для того, чтобы призвать к ответу.

Сколько раз моя жизнь висела на волоске? Сколько должен вынести один человек, чтобы выдохнуть и сказать, что больше он ничего не боится?

Я не хочу думать, что меня похитили, чтобы убить, иначе, наверное, я бы сейчас не размышляла, кому понадобилась и зачем. Конечно, это могут быть просто бандиты, нацеленные на баснословный выкуп. И Нейтон заплатит его, не раздумывая. Я бы хотела, чтобы это были обычные недоумки, решившие поправить материальные проблемы таким оригинальным способом. И то, что мои глаза завязаны, говорит в пользу этой теории.

Но в глубине души я чувствую, понимаю, что все не так просто. И выкуп тут совершенно ни при чем. И это самое страшное, что могло случиться, если я окажусь права. У моего мужа есть завистники и конкуренты, как у любого успешного человека. Его недавно избрали на пост мэра, и я уверена, точнее, точно знаю, что есть те, кого выбор народа не устраивает. Одного из них я знаю точно. Но надеюсь, что ошибаюсь. Что когда он обещал решить проблему, то не имел в виду мое физическое устранение.

Охваченный страхом и паникой мозг пытается справиться с огромным количеством предположений, но каждый раз где-то на середине логическая цепочка рушится, и я снова чувствую себя беспомощным зверьком, пойманным в клетку. Хрипло всхлипнув, я обращаю внимание на глухое эхо, которого не заметила раньше.

– Кто-нибудь слышит меня? Я здесь! Помогите! – снова надрывая связки, сипло кричу я, и мой голос отражается от стен, давая понять, что я нахожусь в просторном пустом помещении. Возможно, это какой-то склад или заброшенный цех завода, которых немало в пригороде. И я не в Кливленде, иначе были бы слышны звуки автострады.

Может быть, все-таки дело в выкупе…

Только безумец решился бы похитить жену мэра в людном парке на глазах у многих свидетелей для того, чтобы увести ее черт знает куда и там убить. И почему приставленная охрана не сработала? Или не было никакой охраны?

А что, если это Нейтон? Откуда мне знать, как избавляются от неугодных жен в семействе Бэллов?

Нет, я брежу. Нейтон последний, на кого я могла бы подумать.

Внезапно новая волна ужаса окатывает меня с головы до ног, я даже забываю, что пару минут назад хотела в туалет. Даже пальцы на руках и ногах немеют, сердце с бешеной силой бьется о ребра, в то время, как я сама почти перестаю дышать, обращаясь в слух. Я слышу шаги, уверенные, размеренные, неумолимо приближающиеся. Злоумышленник один. Но даже с ним одним я не справлюсь. Я застываю, вжимаясь спиной в кресло, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу и подмышками. Черт бы побрал строгие и закрытые узкие платья из плотной ткани, которые я обязана носить, чтобы случайно не скомпрометировать своего супруга цветастыми татуировками по всему телу.

За оставшиеся секунды до неминуемого столкновения, я хаотично пытаюсь выработать стратегию поведения. Черт, да, я прекрасно знаю, как вести себя в такой ситуации, но страх сильнее, он блокирует разум, логику, он превращает меня в жалкую, трясущуюся и потеющую трусиху, не способную бороться за свою жизнь. Мне нельзя показывать в какой панике я нахожусь, и уж точно крики и истерики не помогут понять, есть ли у меня шансы выбраться из этой заварушки с минимальными потерями.

Скрип несмазанных петель раздается где-то совсем близко, в каких жалких метрах от меня, и снова шаги, но теперь они звучат четче, гулко разбивая тишину, наполняя меня суеверным ужасом. Я не могу ничего с собой поделать, и жалко всхлипываю, ощущая негативные вибрации, исходящие от человека, который приближается ко мне, твердо ступая по полу тяжелыми ботинками, под которыми скрипит песок.

– Пожалуйста… Мой муж заплатит выкуп, – жалобно пищу я, совершая распространенную ошибку жертв, которые подверглись похищению. Нельзя умолять, это может разозлить преступника, спровоцировать его на насилие. Если ему нужны деньги, он заговорит сам. А если… Боже, я вздрагиваю, словно только что получила ожог всего тела, когда меня пронзила мысль, которая не приходила раньше. Возможно, я намеренно гнала ее от себя, надеясь на обычное похищение ради выкупа.

Я вдруг осознала, в каком именно положении нахожусь. Не в состоянии души, пребывающей в агонии ужаса и страха, а именно – в положении тела. Я сижу в кресле, мои руки привязаны к подлокотникам. Судорожное дыхание срывается с губ, когда неизвестный останавливается в нескольких шагах от меня. В памяти мелькают обрывки уголовных дел, о которых пестрили заголовки газет в разные промежутки времени.

Две женщины, погибшие женщины… Разница только в том, что у них не были завязаны глаза, но что мешало убийце снять повязку перед тем, как он закончил с ними?

О черт, если это он…

Почему я никогда не верила, что это может быть он?

Меня сотрясает крупная дрожь, и я издаю невнятное мычание, когда ощущаю прикосновение пальцев в кожаной перчатке к своему подбородку. Жестко обхватив его, мужчина поднимает мое лицо, и я не могу встретить, но ощущаю его взгляд на себе, тяжелый, пронзительный, убивающий меня взгляд. Сила и уверенность, исходящие от его тела, сокрушают меня, превращая в пепел все мои теории и предположения.

– Скажи мне, что это не ты… – шепчу я едва слышно, но уверена, что он понял.

– Расскажи мне, что ты чувствуешь, Лиса.

И я цепенею, застываю, каменею, мгновенно лишаясь возможности дышать, слышать и воспринимать реальность. Запястья, перетянутые веревкой, начинают мелко дрожать, и я слышу шум тока собственной крови в ушах. Пульсирующая боль сдавливает виски, пока разум пытается справиться с шоковым состоянием. Сколько бы версий я не перебирала, как далеко бы не зашла в своих предположениях и подозрениях, мне никогда бы не пришло в голову, что я могу услышать этот голос.

Глава 7

«– Ты разочарован, что я не стал тобой?

– Нет, я разочарован, что ты хотел быть мной.»

к/ф Начало

Рэнделл

Глядя на живописный пейзаж раскинувшийся за окном, я начинаю загибать пальцы на руках, по шагам узнавая каждого приглашенного на собрание. И мне не нужно проверять свои предположения, глядя в отражение на стекле. Озеро внизу безмятежно, и его спокойствие наполняет меня умиротворением, дарит уверенность. Мои руки сложены за спиной, я максимально расслаблен и чувствую себя волной, неспешно накатывающейся на берег, или чайкой, летящей вслед за отплывающим из порта пароходом. Или ветром, который гонит волну, и сбивает с курса белую птицу. Я могу быть берегом, о который разбиваются волны и могу быть тем самым пароходом, за которым летит чайка, гонимая ветром. Я чувствую, способен почувствовать, проникнуть в суть каждого из перечисленных явлений, слиться с ними. Я могу быть одновременно тем, кто дарует свободу, и тем, кто уничтожает ее. Противоречие – в моем понимании это совсем иное чувство. Я воспринимаю его, как раскол. Одновременно быть всем и ничем. Чувствовать себя королем и пешкой, и пытаться вести партию так, чтобы никто из нас не проиграл. Ведь и в том, и в другом случае одного из нас ждет крах.

Безумие?

Загляните в свои головы. Как часто вы хотите сделать одно, но совершаете абсолютно противоположное, и в итоге признаете, что первоначальное стремление было более верным и могло бы провернуть обстоятельства в вашу пользу. Это происходит постоянно, в жизни каждого человека, и вы идете на поводу у своей слабости или нерешительности, отсутствия здравого смысла или неопытности, совершенно не задумываясь, не прислушиваясь к причинам, не делая никаких выводов, оступаюсь снова и снова, пока не выработается иммунитет, или защитный рефлекс. Но у меня все иначе. Что бы я ни делал, что бы ни планировал, я одновременно просматриваю иногда более десяти вариантов развития событий и выбираю самый логически правильный. А знаете, что самое сложное в этом? Услышать голос самого разумного внутреннего советчика.

Но самый большой мой страх – вовсе не принятие ложного решения, а потеря связи с реальностью, которая возвращает меня обратно и делает Рэнделлом Перришем, а не чайкой, пароходом. Волной, ветром или берегом.

Я не хочу растворяться в мире. А хочу, чтобы мир растворился во мне и рассказал мне свои тайны и секреты.

Я постепенно подвожу к тому, как мне удается удерживать за нити своих потерявших курс, слабовольных путников, следующих за мной. Чтобы заставить их слепо верить в меня, я должен сам поверить в них, стать ими, проникнуть в каждого настолько глубоко, насколько это, вообще, возможно. И это слияние и вызывает у них подотчетный страх, иногда даже панику. Мне ли не знать, как это жутко, когда чувствуешь присутствие другой личности внутри тебя. Именно отсюда появляется ощущение сверхъестественного воздействия, и подавления воли, которое они испытывают во время взаимодействия со мной. А страх, страх помогает мне снимать маски, нащупывать слабые места, он обнажает пороки и несовершенства, дает инструменты для управления и манипулирования. И они больше не верят в то, что могут чего-то достичь самостоятельно, прислушиваясь только к моему голосу.

Они верят в меня больше, чем в самих себя.

Вера – это вирус, поражающий человечество уже много тысячелетий, заковавший в клетку наше сознание, которое точно знает, для чего существует в этом мире.

Стук каблуков по полу выталкивает меня из созерцания безмятежной картины внизу.

Мак. Я загибаю указательный палец.

Дафни, средний…

Оленадр. Аконит. Би. Дени. В каждого из них я вложил частичку себя, которая дала свои побеги, заполняя пустоты. Благодаря мне они обрели цель, но есть и те, которые никогда больше не войдут в гостиную Розариума, но я все еще помню их лица, немного размытые и со временем поблекшие.

Сегодня все в одинаковых цветах. Черно-белая клетка на платьях женщин и на костюмах мужчин. Они сольются с шахматным интерьером гостиной. Психоделическое зрелище, достойное кисти сумасшедших сюрреалистов и авангардистов. Я слышу, как они заходят, торопливо занимают свои места вокруг идеально-круглого стола, рассаживаются в строго установленном порядке. Никто не приветствует меня, это не принято. Первое вступительное слово всегда говорю я. Это негласно закрепленное годами правило. Все они пошли на сделку с дьяволом в самый трудный момент своей жизни, и договор этот бессрочен и не подлежит изменению или внесению новых пунктов. Но именно этого и жаждут мои идеальные куклы с мертвыми сердцами, потухшими душами и сломанными судьбами. Мы все здесь лечимся от одного и того же недуга. Одержимости страхом, страхом собственной нереальности и ненужности. Чтобы продолжать жить, дышать, вставать по утрам, заниматься обыденными вещами, общаться с другими людьми и притворяться членами общества – необходим посыл, или тот, кто заставит увидеть цель, удерживающую их от полного исчезновения.

Каждая деталь спектакля тщательно отрепетирована и доведена до автоматизма. Я чувствую их волнение, нервозность, напряжение и… страх. Каждая эмоция, отражающаяся на лицах моих марионеток, предсказуема настолько, что временами мне становится скучно. Стратегия контроля еще ни разу не дала сбой, и, если случались вспышки непослушания и своеволия, то они тут же гасились парой фраз. Меня сложно удивить. И чем дольше я играю одну и ту же пьесу, тем больше понимаю ее несовершенство. Но это как раз нормальное явление.

Что было бы с нами, с гениями и безумцами в совершенном и правильном мире? Мы бы стали изгоями, не получив ни одного шанса на возможность управлять оркестром.

И может ли существовать этот утопический мир в современной реальности? А что такое реальность? Лишь иллюзия, за которую мы воспринимаем окружающую нас действительность, удерживаемая при помощи сигналов, полученных от органов чувств. Понятие цвета и звука так же размыты и иллюзорны. Мы воспринимаем их как данность, но на самом деле их не существует. Колебания среды и радиоволны, пронизывающие пространство. Вот наши цвета и звуки. Только наше восприятие делает их реальными, переводит в видимую и слышимую плоскость.

Это мое последнее собрание в Розариуме, но об этом никто, кроме меня, не знает. И я слышу всеобщий удивленный вздох, когда резко поворачиваюсь к своей верной пастве лицом. Кто я сегодня? Капитан корабля? Пастор? Пилот самолета? Или машинист поезда?

Или Рэнделл Перриш, впервые решивший снять свою маску прилюдно?

– Рад приветствовать каждого из вас, – произношу я, подходя ближе и останавливаясь в нескольких шагах от стола с участниками собрания. Шесть пар недоумевающих глаз останавливаются на мне, и я усилием воли подавляю привычный приступ паники, ощущая настойчивое внимание на своей персоне.

– Мы впервые собрались рано утром, – продолжаю я, растягивая губы в вежливой улыбке. Однажды Мак сказала мне, что мимика моего лица недостаточно эмоциональна, и она абсолютно права. Я тщательно контролирую внешнее проявление своих чувств, испытываемых в конкретный момент времени.

– И я хочу, чтобы мы начали с повторения главного постулата Розариума. Дафни? – я обращаю пристальный взгляд на блондинку, голубые глаза которой смотрят на меня с легким недоумением. Я понимаю, почему они так растерялись. Спектакль свернул с привычного сценария, а импровизация моим ядовитым цветам дается очень непросто.

Сжимая ладони на столешнице, обычно циничная и самоуверенная Дафни тушуется и вжимает голову в плечи. Голос ее звучит необычно тихо.

– Информация. Секрет. Власть.

– Удивительно верно, Дафни, – киваю я. – Сегодня я хочу, чтобы мы поговорили не о чужих секретах. – перевожу взгляд на Аконита, который напряженно сжимает челюсти. – А о моих. Кто из вас хотя бы раз не пытался найти информацию обо мне? Есть такие?

Зловещая тишина подтверждает мои догадки, и я удовлетворено улыбаюсь, убираю руки за спину и начинаю медленно вышагивать вокруг стола, и ощущаю, как напрягается каждый из участников, когда я оказываюсь за спиной.

– И та информация, которую вы смогли получить, пролила хоть малейший свет на мои секреты?

И в ответ снова молчание, еще более гнетущее и тяжелое, чем, когда я задал первый вопрос. Я немного задерживаюсь за спиной Аконита.

– А если бы вам удалось? Попробуйте представить, как бы вы использовали свою власть против меня? – спрашиваю я, обращаясь к застывшим, как манекены, участникам собрания. – Мак?

– Я не знаю, Рэнделл, – покачала головой девушка, тряхнув рыжими локонами. – Разве что во благо. Против – точно нет.

– Если бы ты могла задать мне вопрос, который волнует тебя больше всего, и я бы пообещал дать тебе максимально-честный ответ, то, о чем бы ты спросила меня, Мак?

– Ты всегда честен с нами.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – кивнула Мак. Вздохнув, я отошел в центр гостиной, так, чтобы каждый имел возможность видеть меня.

– Неужели никто не решится? – медленно обвожу взглядом притихших участников, задерживаясь на лице каждого. – Когда вы говорите со мной здесь или индивидуально, какой вопрос мелькает у вас в голове чаще всего? Возможно, вы сомневаетесь в чем-то?

– Ли, ты, как специалист по физиогномике, лучший в своей сфере, точно не раз и не два давался вопросом: а не сумасшедший ли этот человек, на которого мы работаем, которому доверили свои жизни, ради которого идем на риск и совершаем преступления? То, что мы делаем, незаконно, и вы все прекрасно это знаете. Но я помогаю нам обойти закон и получить максимальную выгоду из неправомерных, но необходимых действий. Вы думаете, безумец смог бы удержать подобную схему на протяжении многих лет? Создать компанию масштаба «Перриш Трейд», проникнуть во все структурные подразделения власти города.

– Безумец – нет. Но одержимый – да, – подает голос Аконит. Наши взгляды встречаются.

– Мы оба одержимы, Итан, не правда ли? – иронично отвечаю я. – Но, знаешь, в чем разница между нами? Ты мыслишь узко, выбирая раз за разом только один объект для изучения и рассекречивания. Чем глобальнее сфера интересов, тем устойчивее фундамент, тем больше свай в нем. Понимаешь, о чем я?

– Примерно.

Я удовлетворенно улыбаюсь, замечая напряжение во взгляде Итана. Он ненавидит меня так же сильно, как стремится познать. Он единственный среди всех, кому жизненно необходим мой секрет. И, возможно, это то поле, на котором я еще не сыграл. Я уделил недостаточно внимания Итану Хемптону.

– Перед каждым из вас, друзья, по два конверта. – Собравшиеся одновременно опускают взгляды на свои конверты, и автоматически берут их в руки. – Но не спешите заглядывать внутрь. Сначала я должен вам кое-что сказать. В первом, который лежит снизу, находятся заверенные копии документов, являющиеся секретной информацией, касающейся меня и группы других влиятельных лиц. Также к документам приложен цифровой носитель, со сканами имеющихся документов, видео и фото файлов с компрометирующими данными. То, что находится в конверте – это информационная бомба, и раскрыв секреты определенных семей, она способна не дать власть, а разрушить ее, скинуть с занимаемых постов людей, пользующихся абсолютным доверием общества. Я говорю об этом, чтобы предупредить и внести ясность. В ваших руках опасная информация. И если она останется у вас, то вы рискуете жизнью. Но я не прошу держать конверт в своих квартирах, тайниках или сейфах. Предлагаю использовать ячейки, коды от которых вы запомните наизусть. И его категорично запрещено вскрывать.

– Зачем? Для чего нам эта опасная информация, которая может стоить нам жизни, если мы даже не будем знать, что там внутри? – задает совершенно логичный вопрос Аконит. Я окидываю медленным взглядом его черно-белый костюм, невольно замечая, что он похож в нем на шута.

– Это моя страховка. Но я никого не принуждаю. Вы можете отказаться. Оставить оба конверта и выйти в эту дверь прямо сейчас.

– А что во втором? – очнувшись от шока, спрашивает Дафни, непроизвольно проводя пальчиками по краям конверта.

– Миллион долларов и бессрочный отпуск, – лаконично отвечаю я, словно речь идет о пустяке, а не баснословной сумме.

– Серьезно? – восклицает Мак, наклоняясь вперед. – И в чем подвох?

– Вы должны быть уверены не только в сделанном выборе, но и в том, что ни под каким физическим и моральным давлением не сообщите код ячейки никому и никогда. Если один из вас проговорится, то в зоне риска окажутся все.

– За миллион долларов? – вскинула брови Мак. – Без проблем. Пусть хоть четвертуют, но зато пожить успею, как хочу.

– Есть еще одно условие, – бесстрастно сообщаю я, и по реакции собравшихся вижу, что им пришлось не по вкусу упоминание об еще одном условии.

– Если хотя бы один из владеющих моим секретом, включая меня, внезапно пропадет, перестанет выходить на связь или погибнет, все остальные в одно и то же время вскроют конверты, и запустят в сеть и на новостные ресурсы всю имеющуюся конфиденциальную информацию.

– Ничего себе! Вот это теория заговора во всей красе, – восклицает Дафни с вернувшимся к ней цинизмом. – То есть, мы должны сейчас или взять оба конверта и уйти, или просто уйти с пустыми руками? – уточняет она. Я киваю, скрестив руки на груди.

– Есть вопросы? – спрашиваю я, чтобы подвести представление к занавесу. Зрительный контакт с большим количеством людей меня выматывает физически. Я понимаю, что всего лишь подвергаюсь воздействию очередной фобии, но знание проблемы не всегда дает старт к ее решению. Чем больше я выстраиваю защиту против многочисленных фобий, тем сильнее и разнообразнее они становятся. Иногда я чувствую себя древнегреческим атлантом, подпирающим небеса. Непосильная ноша для обычного человека, не являющимся мифическим титаном. Но я думаю, что каждый из вас хотя бы раз ощущал на своих плечах тяжесть всего мира, но на самом деле всего лишь одной крошечной собственной вселенной. Порой масса совершенно не зависит от размеров.

– Нет вопросов? Тогда переходим к подведению итогов собрания. Я прошу прямо сейчас встать и уйти тех, кто отказывается от моего предложения. Это не повлечет никакого никаких последствий с моей стороны. Я не перестану вас уважать и воздержусь от любых умозаключений и неверных выводов. Решать вам. Итак?

Я опускаю взгляд на свое запястье и несколько секунд рассматриваю золотой циферблат часов, инкрустированный драгоценными камнями.

Никто из участников собрания не поднимается с места. Ни единого шороха в гостиной.

Миллион долларов – весомый аргумент, не так ли?

– Спасибо, друзья. Я знал, что могу на вас рассчитывать, – улыбаюсь я, и медленно направляюсь в сторону окна, разворачиваясь к участникам спиной. Слышу, как они облегченно вздыхают, оказываясь среди знакомых декораций.

– Собрание подошло к концу. Желаю вам отличного отдыха, – бесстрастно прощаюсь я, снова мысленно погружаясь в прохладные темные воды озера Эри.

Я – ветер, несущий волны к берегам, я – волна, разбивающаяся о берег.

Я – корабль, отплывающий из порта, и чайка, сбиваема с курса потоками холодного воздуха. Я – ветер…

Забудьте обо всем, что я говорил выше.

Я – Рэнделл Перриш, и вы никогда не поймете, кто я на самом деле.

Итан

Два дня назад

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня, Аконит. Без конверта. Личная просьба, – резко меняет тему Перриш. – И в этом деле я могу положиться только на тебя.

– Я внимательно слушаю тебя, Рэнделл.

– Свяжись с шефом полиции Райзом и дай ему добро на передачу ищейкам Нейтона Бэлла материалов из моего уголовного дела. Он должен получить видеозапись, подтверждающую мое алиби на момент убийства Линди.

– Что там?

– Неважно. Я могу на тебя рассчитывать?

– Задание на троечку, Рэн.

– А кто тебе сказал, что это задание?

– Разве нет?

– Нет. Через два дня мне понадобится твоя помощь в одном очень сложном деле. Мой выбор пал на тебя не просто так. Я знаю, что за работу над новым заданием ты возьмешься с энтузиазмом и доведешь его до конца. Объектом является Кальмия. Ее личность рассекречена, и в настоящий момент она является угрозой для существования Розариума.

– Что я должен сделать?

– Ничего нового, Итан. Устранить угрозу. Подробности и инструкции получишь за час до начала операции.

Глава 8

«Совесть – это окно нашего духа,

Зло – это занавеска.»

Дуг Хортон.

Реджина

– У тебя нет ответа, Лиса? Что ты чувствуешь? Страх, ужас, удивление? Шок? Боль, скованность, отчаяние? Такой простой вопрос, и множество вариантов ответа. Выбирай, Лиса. Разве ты еще не привыкла к этим играм? – я до скрежета сжимаю зубы, и происходит это непроизвольно. Нервная реакция организма. Сглатываю комок, образовавшийся в горле, и ощущаю, как онемение постепенно распространяется на все мое тело. Я застываю, каменею, не в силах контролировать свое состояние. Тщетно пытаюсь понять, что происходит и все происходящее кажется мне полным бредом. Или ужасным сном, абсурдной галлюцинацией.

– Ты напугана, сбита с толку? Или хочешь сама задать мне пару вопросов? – я вздрагиваю, чувствуя, как его ладони ложатся на мои плечи. Он стоит у меня за спиной, я слышу его неровное дыхание, понимая, что уверенный тон – это лишь фикция, серьезная работа над эмоциями. На самом деле мой похититель находится на взводе, и сейчас моя главная задача – не спровоцировать его на срыв.

– Зачем я здесь? – с трудом выдавливаю я. В пустом помещении мой хриплый голос звучит еще более зловеще, чем его, напугав меня до чертиков.

– Я смотрю, практика, которую ты получила в Розариуме, не прошла даром. Ты научилась расставлять акценты. Абсолютно верный вопрос. Не хочешь поиграть в «угадайку»? Есть предположения?

Вместо ответа я просто мотаю головой, его пальцы впиваются в мои плечи, причиняя физическую боль.

– Хочешь, чтобы я все сделал за тебя? Изображаешь из себя невинную жертву?

– Ты отлично знаешь, что я очень давно рассталась с невинностью. У меня действительно нет ни одного предложения, зачем я здесь. И почему ты стоишь у меня за спиной, – выдавливаю я с огромным трудом, не узнав собственный голос.

– А если подумать? Пошевелить извилинами? Слабо, Лиса? Куда проще раздвигать ноги, взамен на вознаграждение или сытую жизнь.

– Все твои оскорбления имеют под собой основания. Я не могу отрицать, что действительно иногда позволяла себе жертвовать принципами во имя личной выгоды.

– Ого, какие громкие слова, какая самоирония! А у тебя есть принципы? – он смеется и этот неприятный скрипучий звук режет слух, отражаясь от стен.

– Принципы есть у всех, Итан, – отвечаю я, и чувствую, как по телу проходит нервная дрожь, когда я произношу вслух имя, которое даже мысленно озвучить не могла. Это не может быть правдой. Однако я сижу, связанная по рукам и ногам, ощущая за спиной излучающего опасность мужчину, который неоднократно говорил, что любит меня, предлагал помощь и спасение. И то, что я в какой-то мере заслужила его разочарование, ни в коей мере не проливает свет на то положение, в котором я оказалась. Вопросов куда больше, чем я могла бы сейчас сформулировать в своей голове. Нет никакой логики, структуры, нет ни единой детали, за которую я могла бы уцепиться.

– Согласен, Лиса. И только у одного человека нет никаких принципов, норм морали или совести. Лишь паршивые правила. Однако ты посчитала, что он лучше меня, – в его голосе звучит ядовитое презрение.

– Нет, я никогда так не считала, – отчаянно опровергаю его слова.

– Вы все так считали, и даже я сам. Жалкое скопище неудачников, которые верили, что кто-то сможет научить их жить так, что все окружающее их дерьмо, в котором они барахтались, как сонные мухи, вдруг превратится в манну небесную. А он просто использовал каждого из нас, заставляя плясать под свою дудку ради собственной выгоды и безумных целей. Тебе понравилось, Лиса? Понравилось плясать с ним или под ним? Стоило оно того? Неужели я оказался настолько хуже? Или просто слабее?

Я молчу, словно в тумане думая о том, как не сорваться и не наговорить лишнего. Не пытаюсь даже вникнуть в тот бред, что несет Итан. Я всегда считала, что в Розариуме есть только один безумец – тот, кто его создал. Но ошиблась. Фатально ошиблась. Рядом с Рэнделлом был тот, кто разыгрывал из себя нормального человека еще лучше, чем он сам.

– Скажи, сколько времени у тебя ушло на то, чтобы решиться сдать меня своему мужу? Минута, две? Может, меньше? Было ли, вообще, сомнение? Почему ты так легко назвала мое имя? Ты не могла не знать, что он объявит на меня охоту. Хотела увидеть меня мертвым, Лиса? – откровенная ненависть, пронизывающая каждое слово, заставляет кровь леденеть в моих венах и поднимает дыбом волоски на затылке.

– О чем ты говоришь? Что за бред, Итан! Я ни слова не говорила о тебе Нейтону. Это неправда! – моя попытка контроля летит к черту. Голос срывается на хрип, я дергаюсь всем телом, пытаясь сдержать рвущееся из груди рыдание.

– А как, по-твоему, Бэлл меня вычислил? Почему именно за мной установил слежку? Это случайное совпадение? Сразу после нашей с тобой встречи, я вдруг оказался под его прицелом. Никто, кроме меня, тебя и Рэнделла не знал о той встречи в отеле, не знал о нашей связи. Я предложил тебе помощь, а ты? Что сделала ты?

– Я просто рассказала о своем прошлом, но не называла имен. Я была слишком напугана угрозами Перриша, чтобы трезво оценивать риски.

– И ты не нашла другого выхода, кроме как указать на меня.

– Не было такого! – ору я, и Итан ощутимо ударяет меня ладонью по губам, зубы царапают нежную кожу и во рту появляется металлический привкус крови.

– Заткнись, – резко бросает он ледяным тоном. – Я достаточно слушал твое вранье.

– Я сказала мужу кое-что о прошлом. Это действительно так. Не все, – отчаянно продолжаю я. – Про Розариум я ни слова не сказала, как и про тебя. На приеме велась видеосъемка, – шепотом хриплю я, касаясь кончиком языка ранок во рту. – Нейтон просил меня назвать имя, а когда я отказалась, предоставил видеозапись и потребовал показать мне того, кто так меня напугал. Но я сказала, что никого не узнала.

– Идиотка. Просто упоминания о том, что на вечере был человек, который мог тебя знать в прошлом, уже все равно, что озвучить вслух мое имя. Ему только оставалось проверить случайных людей на приеме.

– Я не светская львица, и не могу знать подобных нюансов…

– Ты – элитная проститутка, – насмешливо парирует Итан. – А это почти тот же уровень, Лиса. Все ты знала. И в ответ на мое искреннее желание помочь тебе, все равно что собственноручно навела прицел мне на голову.

– Однако ты до сих пор жив! – напоминаю я, натягивая путы на запястьях.

– Да, я жив. Пришлось снова воспользоваться защитой Рэнделла, но не думай, что я испытываю какие-либо благодарные чувства по отношению к нему.

– Я знаю, что они следят за мной. Перриш, и мой муж. Либо тот, либо другой найдут меня, вычислят. Итан… они тебя убьют. Я не хочу этого. Я понимаю, что ты обижен…

– Никто меня не вычислит, Лиса, даже не обнадеживай себя. Я проработал бок о бок с Перришем десять лет, кому как не мне знать все его методы по уходу от слежки. К тому же, именно он устроил твое похищение… – насмешливо бросает Итан. Я вскидываю голову, но кроме темной, скрывающей свет повязки, ничего не вижу. Для чего он завязал мне глаза, если я все равно знаю, кто он? Что, черт побери, за дурацкий спектакль? Очередной фарс? Как с Галлахером? С целью напугать меня… Но для чего? Я не понимаю. Голова начинает раскалываться от обуревающих, в глазах закипают слезы, но плотная ткань все равно не даст им пролиться.

– Удивлена? Не ожидала, что больной ублюдок снова повторит трюк с Саймоном? Но расслабься, на этот раз я его «уделал». И, черт возьми, никогда еще мне не удавалось обвести кого-то вокруг пальца так легко, – в его голосе слышатся триумфальные нотки, которые рушат очередную цепь догадок, возникших в моей голове.

– Он слишком уверен в раболепной преданности своих марионеток. Все эти его спектакли и спецэффекты были рассчитаны на недалеких и отчаявшихся идиотов, а я таким никогда не был. Хотя нет. Был. До твоего появления, до того, как понял, что мне дарован шанс, – смеется. Нервно. Грубо. Отчаянно. Потом шипит, от переизбытка ярости, надавливая на мои плечи. – Высшая степень глупости верить в то, что женщина может что-то тебе подарить, тем более шанс на новую жизнь. Тем более бесплатно. Ты же так не работаешь, Лиса, – очередной приступ гаркающего, сухого смеха неприятно режет слух. Я покрываюсь мурашками, чувствуя, что самое страшное, что могло со мной сегодня случиться, еще даже не начиналось. Занавес все еще опущен, но представление вот-вот начнется…

– Я была искренна с тобой, Итан, – тихо произношу я, стараясь не провоцировать его излишней эмоциональностью.

– Конечно, – ухмыляется он. – Когда тебе было выгодно, скучно, когда хотелось отвлечься, испытать новые эмоции или тупо потрахаться. Чего скрывать, мы все знаем, как ты любишь это дело.

– Я действительно влюбилась в тебя, Итан, но разве не ты втянул в Розариум?

– При желании, Перриш умеет спутать карты. К тому же, я действительно был зависим от него. Из-за Люка, ты помнишь, я говорил тебе. Но уже там, в первом акте нашего спектакля, он совершил грубую ошибку. Перриш столкнул нас не просто так. За его выбором моей кандидатуры стояла конкретная причина. И знаешь, он был уверен, что именно эта причина и оттолкнет нас в последствии друг от друга. Но он не учел одну деталь, немаловажную и роковую в нашей истории. Причины, о которой идет речь, никогда не существовало.

Лишенная способности видеть и наблюдать за реакциями и эмоциями на лице Итана, я совершенно беспомощна, и могу улавливать только меняющиеся интонации в его голосе. Я мотаю головой, отказываясь понимать смысл того, что пытается мне донести Хемптон. Видимо, он пытается подражать Рэнделлу, и, сам того не подозревая, копирует его витиеватую речь и умение говорить загадками. Но он лишь жалкий, безумный подражатель, одержимый своим мастером. Когда пять лет назад я кричала в бессильной ярости, что отношение Итана к Перришу имеет нездоровую подоплеку, я была не так уж далека от правды. Он считает, что ненавидит Перриша. Но на самом деле он его главный одержимый фанат, одержимый им более, чем кто-либо из участников Розариума.

– Я мог оставить тебя умирать, Лиса, – неожиданно глухим, отстраненным голосом произносит Итан, вызывая очередную волну дрожи, которая сотрясает мое тело. – И сжечь вместе с моим отцом, который предал нашу семью, предал мою мать, которая умерла, не справившись в одиночку с тем, что на нее свалилось, бросил моего младшего брата, находящегося на стадии выживания. И ради кого? Обычной шлюхи и наркоманки. Чем Лорен Лестер была лучше моей матери?

Я чувствую, как мое горло сжимает приступ удушья. И он разительно отличается от всех тех, что я испытывала ранее, или от того, что проделывал со мной не так давно Рэнделл Перриш. Я словно оказалась перед бешено несущимся на меня поездом. Связанная и слепая, не способная защищаться и спасать себя.

– Корнелия Перриш солгала мне, когда отчаявшийся семнадцатилетний парень пришел к ней, умоляя помочь найти отца. Она сказала оплачь и забудь, дав тем самым понять, что его нет в живых. И, как все женщины Перриша, она откровенно лгала. Папаша был живее всех живых. По иронии судьбы, Рэнделл был тем, кто помогал мне с поисками, несмотря на приговор его матери, но так вышло, что я его опередил. Наткнулся на отца случайно, на улице. И он, конечно, был не один и даже не заметил меня. Я их выследил. Отца и его новую пассию, просидел несколько часов у дома, выжидая, пока они улягутся спать. А потом появилась ты. Прошла мимо, тоже меня не заметив. Вот так бывает в жизни, Лиса. Монстры не всегда прячутся под кроватями или на чердаках старых домов, иногда они ходят рядом, сливаясь с толпой и даже спасают твою никчемную жизнь.

– Что ты такое говоришь? – скрипучим голосом спрашиваю я. В голове распространяется туман, разум отказывается воспринимать информацию.

– А ты еще не догадалась? – Итан снова смеется резким, неприятным смехом. – Я был о тебе лучшего мнения. Когда я поднялся, то увидел своего так долго разыскиваемого мной любимого папочку, пытающегося изнасиловать девчонку, лежащую на полу в отключке. Его обдолбанная любовница даже не проснулась. Такая же пустая, как и ты, Лиса. По-другому и не бывает, то что полое изнутри, не способно создать что-то цельное.

– Я не верю тебе. Ты сошел с ума… – мой голос звучит обреченно, но я уже не в силах пытаться выглядеть уверенной и смелой.

– Ты права, я сошел с ума. Мою мать только что похоронили, и недели не прошло, жизнь Люка висела на волоске. А тот, кто должен был стать для нас зашитой и опорой… оказался мразью, променявшей нас на обычную проститутку. Это не было преднамеренным убийством, Лиса. Я ничего не планировал, когда заходил в квартиру. Я даже не думал, а том, что скажу ему, и точно никак не ожидал увидеть своего отца в образе насильника. Отцы должны быть героями для своих сыновей. Разве нет? Мне было семнадцать лет, сложный возраст, Лиса…

– Что ты сделал… – хрипло шепчу я, уже понимая, какой ответ услышу.

– Я убил их, – выдыхает он без оттенка раскаяния в голосе. – Я убил их в состоянии аффекта, в приступе ярости, которую не мог контролировать, и знаешь… ни разу не пожалел о содеянном. Не знаю, откуда во мне взялось столько физических сил, но я уже тогда был достаточно крепким. Жизнь в трущобах закаляет тело. Тебе ли не знать. Если не ты, то тебя – закон наших улиц, крошка.

– Не может быть, – тихий стон срывается с губ, и сердце пронзает острая боль. Я столько лет жила с грузом совести за преступления, которых не совершала. Перед мысленным взглядом всплыло лицо матери, таким, каким запомнила его в те редкие трезвые дни, когда она немножко любила меня. Я хочу верить в то, что наркотический дурман защитил ее от боли, не позволил проснуться.

– Я вынес тебя на руках, Лиса, – продолжает Итан с горделивыми нотками собственного превосходства в голосе. В собственных глазах он не убийца, а герой. И, возможна, эта мысль и позволяет ему жить с грузом совершенного преступления. – Вынес из объятого огнем дома, а мог бросить там… умирать, вместе с ними.

Я тяжело дышу сквозь стиснутые зубы, парализованная ужасом. Я не могу сложить полную картинку, как ни пытаюсь. Итан убил мою мать. Своего отца. Это он поджег дом и вынес меня на улицу.

– Это стало моей тайной, Лиса, – ухмыляется Итан. – Мой черный секрет, до которого так и не смог добраться твой обожаемый Рэнделл. То, что случилось там, навсегда меня изменило. Я не боялся правосудия или тюрьмы, нет. Мной овладели совсем другие чувства, и они пугали меня гораздо больше. Мне казалось неправильным, что обуреваемая меня ярость никуда не исчезла, наоборот, с каждой минутой она усиливалась в разы. И я внезапно вспомнил одну фразу, которую произнесла мне Корнелия, когда я был у нее на приеме. Если узнаешь, правда изменит все. Сохрани свою душу чистой и светлой. Сохрани свою душу чистой и светлой. Как ты думаешь, что она имела в виду?

– Я не знаю, – еле слышно отвечаю я. Итан впивается пальцами мои плечи, причиняя боль. Я всхлипываю, понимая, что мое нытье только раззадорит его и приведет в ярость.

– Нет, ты знаешь, – рычит Итан. – Это же очевидно. Ведьма знала, что я сделаю. Но почему она не пыталась спасти себя, когда настал ее час?

– Что…

– Я пошел к ней через несколько дней, и хотел только одного – узнать, как избавиться от поселившейся злобы у меня внутри. Явился без всякой записи, чтобы застать врасплох и не дать времени на подготовку и выдумку очередной полуправды. Мне повезло, и я застал ее в одиночестве.

– Боже… Нет, – истерический вопль срывается с моих губ, и я начинаю отчаянно брыкаться, до крови стирая кожу на запястьях. Итан затыкает мой рот рукой, второй хватая за волосы и задирая голову вверх. Я бессильно мычу в его ладонь, ничего не соображая от охватившего меня ужаса. – Она заявила, что я нуждаюсь в лечении, – насмешливо продолжает Итан. – Мне, Лиса, оказывается, нужен врач. Я, оказывается, психически больной! Я! А еще она сказала, что я буду убивать снова. Как ты думаешь, каково было это услышать?

Я затихаю, когда он еще сильнее тянет меня за волосы. Впадаю в состояние апатии и шока, осознав, что сопротивление бесполезно. Он убьет меня. Итан Хемптон убьет меня сейчас, или завтра, но он это сделает. И нет ни одного единого шанса, что я смогу его остановить, нет ни одной единой возможности избежать участи Корнелии и Линди Перриш… Теперь я не сомневаюсь, что именно Итан убил жену Рэнделла, и я даже знаю, что послужило причиной.

– Когда я увидел тебя… со следами синяков на шее, я понял, кто станет следующей жертвой, – прошептал Хемптон мне в ухо, озвучивая мои мысли. – Он забрал тебя у меня. Я просто не мог оставить его безнаказанным. Я хотел, чтобы он почувствовал на своей шкуре то, что испытал я. Он говорил, что Линди для него не существует, но это не так. Он притворяется, всю свою долбанную жизнь притворяется, что люди ничего для него не значат. А знаешь, почему? Он боится нас. Боится, что мы увидим его настоящего, узнаем его секрет. Знаешь, чего еще боится Рэнделл Перриш? Нет, не смерти. Отсутствия выбора и закрытых помещений, огранивающих его абсолютный контроль над всеми сферами жизни. Он всего лишь психически больной человек, изображающий великого манипулятора. И когда я это понял, у меня возникла мысль: если он может феерично играть роль режиссера наших жизней, почему бы мне не сделать то же самое? Оставалось только понять, как он это делает… Как заставляет окружающих принимать правила его игры. В чем его долбаный секрет?

– И ты понял? – спрашиваю я. Итан немного ослабляет хватку на моих волосах, и даже мягко проводит по ним тыльной стороной ладони.

– Нет, но я на пути к этому. Если я пойму, что он такого нашел в тебе, что заставило зацикленного на собственном личном пространстве шизофреника задержать на тебе взгляд дольше, чем на других, может быть мне приоткроется еще одна грань его безумия.

– Но зачем? Зачем ты это делаешь? – всхлипываю я.

– Все просто, Лиса. Все очень просто. – Я морщусь от отвращения, когда чувствую, как он целует меня в затылок. – Я хочу понять, как ему удается удерживать контроль над своим безумием.

– Ты убьешь меня?

– Да, Лиса, – с ноткой сожаления отвечает Итан. – Я не хочу, но придется. Я должен показать Перришу, что не все в этом мире он способен контролировать, что он просчитался, и я нисколько не уступаю ему в искусстве лицедейства. Я хочу, чтобы мы встретились, Лиса. Встретились без масок, лицом к лицу. Я хочу, чтобы он понял, что между нами нет, по сути, никакой разницы. Я тоже могу управлять чужими жизнями, причем в прямом смысле этого слова. Я делал это с жизнями тех, кто был ему когда-то дорог. Все эти годы не он, а я играл с ним. Я наблюдал и ждал. Ждал момента, когда он решит остановиться и уйти. У него ничего не выйдет, Лиса.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь…

– И не узнаешь, точнее не увидишь. Но я хочу, чтобы ты знала. Так больнее. Рэнделл купил вам милый домик на Бали с видом на Индийский океан. Мечта, правда? Для тебя и твоей дочери. Новые документы и имена, новая страна и вилла. Но есть одно «но», Лиса. Ты никогда не увидишь ни этот пляж, не залив, ни звездное небо. И он тоже. Рэнделл заперт в этом городе, и никогда не сможет его покинуть. Это наша общая тюрьма, начало и конец. Мы все останемся здесь, – он резко отпускает меня и отходит на шаг назад.

До меня доносится звук расстегиваемой молнии на куртке, который кажется зловещим в абсолютной тишине. Я начинаю мелко дрожать, чувствуя, как ледяной пот струится по спине.

– Тебе будет больно, Лиса, – с режущей слух незнакомой интонацией произносит он, обходя кресло. Я слышу, как он приседает корточки или опускается передо мной на колени, его дыхание близко, и я не могу пошевелиться от охватившего меня ужаса. А еще я знаю, что любое движение или слово может спровоцировать его на удар. Даже с закрытыми глазами я понимаю, что Итан достал из своей куртки.

– Чего ты боишься, Лиса? Больше всего на свете? – спрашивает он с медлительной, ласковой интонацией. Так и говорят обычно маньяки в фильмах прежде, чем всадят нож по рукоятку в гордо своей жертве. Я начинаю мелко дрожать, ощущая, как холодный металл лезвия прикасается к моему колену, ныряет под подол платья. Он разворачивает нож торцом, и я слышу, как глухо трещит ткань, расползаясь в стороны. Прохладный воздух обхватывает бедра, и я срываюсь в жалкое рыдание.

– Пожалуйста, Итан… – всхлипываю я едва слышно.

– Пожалуйста, Итан, – насмешливо передразнивает меня Хемптон. – Помнишь, сколько раз ты умоляла меня, но совсем о другом. Неплохая, кстати, идея, – его грубые пальцы скользят по другому колену вверх. – Может мне тебя трахнуть перед финальным актом? Немного удовольствия перед смертью. Рэнделлу будет чертовски неприятно найти тебя не только голой и мертвой, но и использованной на славу. Почему я только сейчас пришел к этой мысли, Лиса?

– Не надо, прошу тебя, – повязка становится насквозь мокрой от моих слез.

– Отвечай! – кричит Итан, грубо раздвигая мои напряженные бедра, несмотря на отчаянное сопротивление. Я издаю безумный вопль, и он резко одергивает руку.

– Не ори! Я лишь дам тебе то, чего ты сама хочешь, – рычит он, прижимаясь щекой к моей груди. Я слышу его хриплое возбужденное дыхание, когда он разрезает вверх моего платья и кружевной бюстгальтер, практически оставляя обнаженной сверху. – Ты всегда выглядишь так, словно ждешь, что тебя поимеют. Помнишь, как ты сосала у меня в машине через пару минут после знакомства? Тебе же так это понравилось. А как визжала подо мной, когда я трахал тебя в квартире? Мы можем повторить, хочешь, Лиса?

– Нет, – почти ничего не соображая от ужаса, качаю головой я, мои зубы стучат, и, кажется, течет не только из глаз, но и из носа, но эстетика сейчас волнует меня меньше всего.

– Засунуть тебе в горло? Как тебе такая смерть? Задохнуться, делая минет? – Итан резко смеется. Лезвие медленно движется по моим ребрам. Он резко сжимает зубы вокруг соска, а потом начинает лизать его с одержимым неистовством. – Я непременно трахну твой рот, Лиса. Рэнделл бы оценил, я уверен. Это его способы получения удовольствия. Тебе тоже нравится, Лиса? Когда висишь на волоске от смерти? Когда в любой момент твой шея может хрустнуть в чьих-то руках? Разве сейчас происходит не то же самое? Ты боишься? А тогда, под ним, не было страшно?

– Нет, я знала, что он меня не убьет. Прошу, не делай этого, Итан, остановись. Подумай о своем брате.

– С моим братом все будет хорошо. Я о его будущем позаботился. Я не такой, как мой отец. Поговорим о том, почему ты так была уверена, что Перриш не убьет тебя? А может, мы оба больные? И сейчас, в этот момент он стоит за дверью и ждет, когда мы перейдем от слов к действию. Тебе не приходила в голову мысль о том, что мы могли вместе все это проворачивать? Его мать, жена. Теперь ты. Ему нравится наблюдать, таким образом он переживает то, что сам почувствовать не способен. Его заводили записи с камер, где я тебя трахаю, уверен, что он сохранил их все и пересматривает, когда становится особенно одиноко. Как ты думаешь, что он делает, когда наблюдает за нами? – Итан усиливает нажим и лезвие ощутимо царапает мою кожу, позволяя осознать, как легко и мягко оно способно войти в мое тело. – А сейчас? Что он делает сейчас?

Сквозь хриплый вой собственных рыданий, я слышу скрип открываемой двери, и, кажется, совершенно перестаю дышать, превращаясь в каменное обездушенное изваяние, застывая в ужасе и неверии.

– А сейчас он собирается присоединиться к твоей игре, Итан, – произносит Рэнделл Перриш спокойным и сдержанным голосом.

Итан

Темная сторона души. Мы так много говорим о ней, и так мало знаем. Червоточина зла есть в каждом из нас, она прописана в генах, и только социальные нормы и рамки удерживают нас от инстинктов, наследуемых от древних предков. Человек является хищником, самым опасным и безжалостным хищником на планете. Испокон веков, с самого зарождения цивилизации прогресс строился на насилии и войнах, на убийстве и доминировании сильного над слабым. Иначе мы не умеем. Такова наша природа, но есть те, кто отрицают ее до конца жизни, не нарушая навязанные обществом правила и законы, а есть такие, как я… Почему-то считается, что склонность человека к жестокости и насилию проявляется в детстве, и как только в СМИ появляется информация о серийных убийцах, причину их преступлений сразу начинают искать в неблагополучных условиях, в которых они выросли, в жестокости или алкоголизме родителей, или врожденных психических патологиях и травмах. И кто я такой, чтобы спорить с профессионалами в своей области? Но я точно знаю, что со мной все было не так.

Со своей темной стороной я впервые столкнулся в семнадцать лет, когда осознал, что рядом со мной существуют люди, которые не заслуживают права на жизнь. Они разрушают все, к чему прикасаются. Именно они, а не я, сеют зло вокруг себя, отравляя мир своим присутствием в нем. Моя собственная теория справедливости появилась гораздо позже, когда я научился договариваться с собственной совестью.

Мой отец, в котором я видел пример и опору нашей семьи, стал первым, кто открыл мне глаза на истинное положение вещей, он заставил меня увидеть, каким ничтожеством является на самом деле.

Разве он заслужил другой смерти? Его предательство убило мою мать, и превратило меня в то, кем я являюсь на сегодняшний день. Если бы я оставил ему его никчемную жизнь, скольких еще бы он погубил?

А Лорен Лестер? Шлюха и алкоголичка, предавшая свою единственную дочь? Чем она заслужила свое существование? Я сделал одолжение городу, очистив от разлагающих общество отбросов.

Корнелия Перриш? Безумная шизофреничка, на протяжении шестнадцати лет продержавшая взаперти собственного сына, тем самым создав из него монстра.

Линди Перриш? Никчемная и жалкая одержимая наркоманка, упорно двигающаяся по пути самоуничтожения. Я сделал ей одолжение, лишив ее мучений.

Возможно, мои рассуждения покажутся вам циничными, создадут обманчивое впечатление, что я ищу себе оправдания – но мне абсолютно плевать, что вы там думаете. Сложно и больно было только в первый раз.

Я никогда не отрицал наличие личного мотива в своих преступлениях, и в то же время поднять руку на невиновного я бы не осмелился. Но весь каламбур заключается в том, что в мире не существует невиновных, безгрешных, святых. И Розариум прямое тому подтверждение. Он построен Перришем на чужих грехах, секретах, скрывающих грязную подноготную власть имущих ублюдков, уверенных в своей неуязвимости. И каждый, кто когда-либо становился объектом агентов Розариума, в той или иной степени заслужил смерть.

Но Рэнделл придерживается немного иной теории. Он играет на чужих грехах, и я всегда хотел понять, как ему удается балансировать на грани между полным безумием и гениальностью. Мне казалось, что он знает лекарство, способное помочь мне сокрыть червоточину, которая разрасталась в моей душе с невероятной скоростью. Я ненавидел его и считал своим учителем. Но я также осознавал, насколько сильно мы похожи внутри, в том самом пробудившемся гене древних предков, для которых не существовало законов и социальных норм. Они убивали за еду, за женщин, за новые территории, убивали в ритуальных целях или даже поедали друг друга для овладения силой соперника. Быть не такими, как все – не значит быть бракованными, ненормальными или больными. И я, и Рэнделл отрицаем запреты, но притворяемся цивилизованными людьми, чтобы толпа не распяла нас, не навесила клеймо психопатов и сумасшедших, не упрятала в тюрьму или клинку для дешевнобольных.

Наши души не больны. И никогда не были. Мы видим источник зла и принимаем его, как данность. Так произошло со мной, после убийства Корнелии. Я перестал испытывать раскаяние и осознал, что в моих действиях есть определенная логика и справедливость. Я боялся только одного, что Перриш поймет, почувствует, что именно я убил его мать. Я наделял его сверхъестественными чертами, но он оказался обычным человеком, таким же, как я. Перриш и сам верил в свои особые способности, хотя каждый раз неистово отрицал, когда об этом упоминалось напрямую. Или ему просто нравилась эта роль больше, чем другие, и он слишком сросся с ней, что перестал видеть разницу, и отличать реальность и вымысел.

В чем состояла главная цель нашего противостояния? А может и не было никакой цели, как и самого противостояния? Я просто хотел, чтобы Перриш увидел во мне равного, разгадал меня, прочитал так, как делал это с другими. Мне казалось, что если он поймет, увидит, кто я, то вместе мы сможем понять причину и найдем лекарство.

Но Рэнделл предпочитал играть с людьми, а не спасать их.

Разговоры о спасении для такого, как я, могут показаться циничными, но принимать зло внутри себя и любить его – это кардинально разные понятия. Я никогда не гордился своими преступлениями. Находил им оправдания – да, но в то же время, если бы мне предложили стереть память и начать с того момента, когда Корнелия сказала мне «оплачь и забудь», я бы с радостью пошел на это. Я бы забыл и никогда не стал искать своего отца.

Но в реальности чудес не бывает, как и вторых шансов. Однако, надежда на спасение неискоренима в душе каждого человека, так же, как и инстинкт выживания. И в Рэнделле Перрише я видел своего рода мессию, но все оказалось куда банальнее, и он заставил меня понять его настоящие мотивы, когда я объектом моего очередного задания стала Алисия Лестер. Девушка, которую я когда-то спас от собственного отца, вытащил из огня, дал шанс на жизнь. Она стала невольным свидетелем моего нового рождения. И я увидел в ней ту самую надежду на избавление и шанс все начать сначала, забыть о прошлом, и войти в будущее очищенным, рядом с ней. Никогда не пытайтесь разглядеть в женщине ангела. Она может казаться вам единственной и неповторимой, она может говорить вам, что любит и обожает вас, но стоит повернуться спиной, или появиться на горизонте другому, более успешного самцу, как она без зазрения совести спишет вас со счетов.

Но после всего, что произошло пять лет назад, я не винил Лису, и упорно искал ей оправдания. Я считал, что Рэнделл подвел нас к краю, к черте. Он убил нас. Обоих. Одним выстрелом.

Убийство не всегда влечет за собой физическое устранение. И если в моем списке было четыре человека, то Перриш убил сотни. И, я уверен, раскаяние – это то чувство, которое никогда не было ему знакомо. Его теория допускает вычеркивание людей, и он продолжает идти дальше, словно их никогда не было.

Почему же я не убил его?

Я часто задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Я наблюдал за тем, как он ловко меняет маски и учился у него. Я учился у него удерживать стены реальности, не позволяя безумию взять вверх. И это проявлялось не только внешне. Даже мысленно я разделил себя на двух разных Итанов, научился не думать и не сожалеть о содеянном, убеждая себя, что ничего этого не было. Мой театр находился в центре моей головы. Я построил клетку, внутри которой заковал себя в цепи, и освобождался, когда того требовали обстоятельства. Каждое мое преступление имело определенную цель и мотив. Никакого оккультизма и одержимости. Тринадцать ножевых ранений в случае с Корнелией – это всего лишь попытка пустить следствие по ложному следу, создав версию ритуального убийства. Я в тот момент не думал, что заподозрить могут Рэнделла, но, однако, в случае с Линди использовал обстоятельства предыдущего уголовного дела уже намеренно. Я знал, что Перриша не продержат долго, но сама мысль о том, что он окажется в замкнутом пространстве тюремной камеры, где один на один столкнется со своими фобиями – доставляла мне несказанное удовольствие. И оно было в разы сильнее, чем то, которое я испытал, убивая Линди. И Рэнделл Перриш – создатель собственного театра абсурда, с дотошностью продумывающий свои ходы, непревзойденный манипулятор с его филигранным знанием душ, с развитой интуицией и невероятным чутьем, снова решил, что за убийством стоит Гарольд Бэлл.

Каждый из нас рано или поздно может стать заложником одержимой идеи. Для меня таковой стал неразгаданный секрет Рэнделла, для него – противостояние с Гарольдом Бэллом, которого он упорно демонизировал, отказываясь видеть бреши в своей теории. Теперь я знаю, что заставило Перриша так слепо верить в один единственный катализатор зла в этом городе. Его секрет, который получил для сохранения каждый участников Розариума не стал для меня откровением. Да, я нарушил правила. К черту условности, я слишком долго ждал этого момента.

Я ожидал чего-то более глобального, чем очередные семейные скелеты с незаконными детьми, изменами и ерундой, которая при правильной подаче несколькими заголовками в СМИ, сокрушит империю Бэллов. Мне понятны мотивы Перриша, но в этом и состоит главная причина постигшего меня разочарования – Рэнделл не из тех, кто позволит понять его. Есть что-то еще.

Точнее, кто-то.

По иронии судьбы, даже такие люди, как мы, живущие по своим внутренним правилам и законам, приемлют веру только в одну религию – ту, которую придумали мы сами. Даже мы не застрахованы от чувств, которые умеют ранить и убивать, хотя кто-то считает, что именно эти чувства способны спасти и подарить исцеление.

Мой опыт показал обратное.

Любовь мешает нам быть счастливыми, нарушает наше чувство собственной свободы. И я отказался от любви в тот момент, когда увидел Алисию в черном внедорожнике, выезжающем из Розариума.

Именно тогда я получил свое последнее задание. Я больше, чем уверен, что других не будет. Наша следующая встреча с Рэнделлом станет последней.

У меня на Алисию большие планы. Нам с Рэнделлом будет одинаково больно, но эта потеря очистит нас, освободит. И когда между нами больше ничего не будет стоять, я смогу, наконец, увидеть Рэнделла Перриша без его багажа масок, и позволю ему увидеть Итана Хемптона, которого он никогда не знал. Я подозреваю, что весь смысл жизни Рэнделла состоит в игре, в театральном представлении, роли которого он распределил задолго до того, как поднялся занавес. И мне жизненно необходимо оборвать нити, которыми он удерживает нас. И как только они исчезнут, как только хотя бы одна из фигур выйдет из игры, партия закончится его полным поражением.

А сейчас в моих руках одна из ключевых шахматных фигур. Черная Королева. И я держу заостренное лезвие у ее трепещущего горла, впервые чувствуя себя в роли гроссмейстера и властелина мира одновременно.

Рэнделл говорил, что власть нам дают чужие секреты. Как бы не так… Я знаю куда более действенный способ.

Полная беззащитность жертвы.

– Почему ты так была уверена, что Перриш не убьет тебя? А может, мы оба больные? И сейчас, в этот момент он стоит за дверью и ждет, когда мы перейдем от слов к действию. Тебе не приходила в голову мысль о том, что мы могли вместе все это проворачивать? Его мать, жена. Теперь ты. Ему нравится наблюдать, таким образом он переживает то, что сам почувствовать не способен. Его заводили записи с камер, где я тебя трахаю, уверен, что он сохранил их все и пересматривает, когда становится особенно одиноко. Как ты думаешь, что он делает, когда наблюдает за нами? – я нажимаю лезвием на нежную тонкую кожу Лисы, и веду вниз, к выступающим ключицам, оставляя длинную бордовую полосу с выступающими капельками крови. Сейчас она находится в шоке и не чувствует физической боли, но зато ее душа пребывает в агонии. Мне хорошо известно подобное состояние, и я надеюсь продлить как можно дольше момент своего триумфа. – А сейчас? Что он делает сейчас?

Она начинает рыдать в голос, отвратительно хлюпая носом, и я, наблюдая за ее красным лицом, искривленным гримасой ужаса, чувствуя соленый запах ее страха, пропитавший одежду, думаю о том, как мог вообще воображать, что могу любить ее? Что в ней особенного? И даже здесь Перриш оказался на шаг впереди, не раз утверждая, что я ничего не знаю о любви. Выходит, хладнокровный ублюдок был прав. Я просто искал смысл для всего, что делаю. Интересно сколько времени понадобится на то, чтобы она умерла от потери крови? Я не хочу убивать ее быстро, как это было с другими жертвами. Как говорится, от великой любви до великой ненависти всего один шаг.

Из-за завываний Алисии, я не сразу слышу металлический скрежет открываемой двери. Я замечаю его боковым зрением. Но вместо страха и удивления, чувствую невероятное облегчение и даже гордость.

На этот раз Перриш меня не разочаровал. Значит, все-таки запасной план у него есть всегда на все случаи жизни. Даже на самые непредсказуемые.

– А сейчас он собирается присоединиться к твоей игре, Итан, – произносит Рэнделл Перриш спокойным и сдержанным голосом, делая шаг вперед. Лиса истерически кричит, и моя рука, вздрагивает, глубоко порезав ее плечо.

– На этот раз, ты решил принять участие, Рэнделл, а не остаться за кадром? – ухмыляюсь я, глядя на его высокую фигуру в черном строгом костюме. Его челюсти плотно сжаты, черты лица напряжены. Я знаю причину. Он не на своем поле, и мои условия не подходят для его привычной стратегии.

– Почему бы хотя бы раз не изменить правилам, Аконит? – его голос звучит твердо и уверенно, но я знаю, что даже способности искусного лицедея не помогут ему справится с тем, что случится совсем скоро.

– Вопрос в том – как надолго тебя хватит, Перриш, – насмешливо отвечаю я, прижимая лезвие к горлу Лисы.

– А ты готов к долгой игре? – вскинув бровь, цинично интересуется он, расстегивая пиджак. Я внимательно слежу за каждым его движением, чтобы не позволить ему перехватить преимущество. Мне не нужны неожиданности. Сейчас мой выход.

– Все зависит от твоего желания, Рэн, – криво улыбаюсь я, надавливая острием ножа на яремную вену на горле Алисии. Она издает сдавленный стон, закусывая губы, чтобы не закричать снова. Перриш бесстрастно наблюдает за моими действиями, но я не верю в его видимое равнодушие.

– Ты когда-нибудь пробовал использовать импровизацию при исполнении задания, Аконит? – сдержанно спрашивает он, глядя мне в глаза. Непроницаемый, бесстрастный взгляд, как обычно скрывающий истинные эмоции… или их отсутствие. Тебе страшно Перриш? Ты думаешь, что сможешь одурачить меня?

– Хочешь сказать, что все идет по плану? – спрашиваю я, удовлетворенно замечая на его висках капельки пота.

– А ты как считаешь? – пожав плечами, Перриш принимает наигранно-непринужденную позу. – Я здесь, а ты собираешься выполнить полученное задание. Ты помнишь, как оно звучало изначально?

– Устранить угрозу, – киваю, прищурив глаза. Я пытаюсь понять ход мысли Перриша, куда он клонит, но, как всегда, ему удается внести легкий хаос в мои предположения. – Однако инструкции, которые поступили утром, шли вразрез с первоначальным заданием.

– Это ты так решил, – ровным голосом произносит Рэн, поправляя галстук. Мой пристальный взгляд отмечает, как быстро поднимается и опадает его грудная клетка. Замкнутые пространства, Перриш? Чувствуешь, как сдвигаются стены?

– Может, спросим у Кальмии, что она обо всем этом думает? – предлагаю я, расплываясь в улыбке.

– А кого интересует ее мнение, Аконит? Тебя? Или меня? Этот раунд для нас с тобой. Она здесь лишняя.

– Как бы не так, – резко рассмеявшись, бросаю я, погружая лезвие еще на пару миллиметров.

– Если ты импровизируешь в данный момент, то почему я здесь? – не отводя от меня пронзительного взгляда, спрашивает Рэнделл. На его лице проступают вены, выдавая внутреннее напряжение. Чертов лжец.

– Ты ответь, – небрежно парирую я.

– Задай свой вопрос, – жестко отвечает Перриш. – Другого шанса может не быть, Аконит. Я слышал достаточно, и меня не интересует предыстория. Наверное, в какой-то мере я даже понимаю тебя. Но ты же хочешь совершенно другого, не так ли?

– Тебе никогда не понять, чего я хочу на самом деле, Перриш. Ты не так гениален, как оказалось.

– Разве я когда-то говорил, что считаю себя гением? У каждого из вас всегда был выбор – кого видеть во мне. Я хочу услышать вопрос.

– Иди к черту, – рычу я, чувствуя, как эмоции выходят из-под контроля. Лиса тихо всхлипывает, застыв и не предпринимая больше ни единой попытки к сопротивлению. Возможно, она смирилась, или просто боится, что любое резкое движение с ее стороны может стать фатальным.

– Ты злишься, ненавидишь, негодуешь, Итан. Ты ревнуешь, чувствуешь боль, стыд и раскаяние, – расставив ноги, Рэнделл убирает правую руку в карман пиджака.

– Нет! – шиплю я, дергая Лису за волосы, опустив на мгновение взгляд на мертвенно-бледное лицо с закушенными до крови губами, и снова смотрю в светлые ледяные глаза Перриша.

– Да, Итан, – уверенно кивает Перриш, делая еще один шаг вперед. Я предостерегающе рычу, чувствуя, как мягко проникает лезвие в плоть окаменевшей от ужаса жертвы. – Забудь о задании. Сейчас только ты и я, – продолжает Рэнделл монотонным голосом. – Ты хочешь знать, как избавиться от перечисленных эмоций, как обрести свободу и внутреннюю силу, которую каждый из вас чувствовал во мне. В чем мой секрет? Ты думаешь, что знаешь ответ, Итан? Ты сделал это? Вскрыл конверт?

– Да, но я не нашел того, что искал. Ты снова всех обвел вокруг пальца.

– У меня всегда есть запасной план, Итан, – пожимает плечами Рэн. – Я дал вам стимул, вознаграждение и чувство причастности к тайнам, которые скрывает тот, кто обычно крадет чужие секреты. Но ты прав. В конверте нет ответа на твой вопрос. Потому что в отличии от других участников Розариума, ты оставался рядом со мной по другой причине. Хочешь знать, как жить без чувств и эмоций, Итан?

– Давай, удиви меня. Ответь, – ухмыляюсь я.

– Ответ банален и прост. Он на поверхности, как и все остальные. Но вы отказываетесь смотреть дальше своего ограниченного мирка. – Рэнделл опускает взгляд на носки своих кожаных черных итальянских туфель.

– Хочешь знать, как жить без чувств, Итан? – повторяет он, и, подняв голову, смотрит мне в глаза. Но это больше, чем взгляд, больше, чем слова, которые он собирается сказать. Я чувствую, как он снова это делает – забирается в мою голову, выворачивает наизнанку каждую мысль, что видит там. – Не испытывать их, Итан. Отсутствие совести – вот, что отличает меня от вас. Ты думаешь, я расстроюсь, если ты убьешь ее сейчас? На моих глазах? Это будет неприятным зрелищем. Только и всего. Я не могу тебя этому научить. Четыре процента населения страдают тем же недугом, что и я, Итан, и считаю его своим главным козырем. Нельзя заглушить совесть, если она есть. Нельзя заставить себя почувствовать ее, если нет. Этот дефект неисправим. Он дает мне преимущество, Итан, какого у тебя никогда не будет. А знаешь, почему? Ты не входишь в гребаные четыре процента. Мне жаль тебя, потому что, когда ты убьешь ее, этот груз останется с тобой до конца дней.

– Черта с два, Перриш. Я убивал и раньше…

– Я слышал достаточно, – говорит Рэн, резко обрывая меня. Сжимая в кулак левую руку, вытянутую вдоль туловища. – У меня мало времени. Но я объясню быстро. Лиса отличается от твоего отца и Лорен, убитых в приступе гнева, от моей матери, которую ты убил из страха, что вскроется твое первое преступление, и от Линди, которую ты использовал, чтобы досадить мне.

– И чем же? Она значит что-то большее, чем Линди или твоя мать?

– Речь не обо мне, Итан. Она значит что-то большее для тебя.

– Нет.

– Да, Итан. Чувства – твой удел. Не мой. Подумай, готов ли ты пойти против собственной совести?

– Да запросто, – насмешливый смех срывается с моих губ. – Дерьмовая попытка, Рэнделл. Я не поверил ни одному твоему слову. Хочешь что-то сказать своей любимой Розе на прощание? – я вопросительно смотрю на Перриша, напрягая руку, сжимая рукоятку ножа. Неужели он решил, что я блефую?

– Вы все для меня равноценны, Аконит, – отвечает Рэнделл бесстрастным тоном. – Если бы я был способен, то сказал бы, что люблю вас, как собственных детей.

Я смеюсь над абсурдностью его слов, откинув голову назад, и в этот момент раздается резкий хлопок, и правое плечо обжигает боль, откидывая меня назад. Шатаясь я, пытаюсь удержаться на месте, что удается с трудом. Пальцы мгновенно немеют, но я не могу позволить ему обойти меня снова…

– Сукин сын, – шиплю я, занося руку над заоравшей в панической истерике Алисией. Мой помутившийся от боли взгляд фиксируется на совершенно лишенном эмоций лице Перриша, направляющего на меня дуло серебристого Emperor Scorpion. Следующий выстрел разрывает грудную клетку, и я глухо рычу от бессильной ярости. Я должен был предвидеть, что ублюдок придет с оружием. Но Перриш никогда… никогда не делал грязную работу сам. Огнестрельное оружие не для нас. Мы выше банальностей, Перриш.

– Ты прав, Итан. Моя мать была та еще сука, – он быстро подходит ко мне, и я смотрю на возвышающуюся надо мной мощную фигуру Перриша, думая о том, что я, все-таки, заставил его изменить своим чертовым правилам. – Ты мог быть лучшим среди нас, Аконит, – без тени сожаления произносит он, и черты его бесчувственного лица расплываются, скрываясь за багровым туманом. – Если бы не был так подвержен страстям. Но мне не жаль. Я не знаю, что означает это слово.

Жар в груди становится невыносимым, я больше не чувствую собственного тела, как и боли. Я бы хотел ответить ему, но вместо слов изо рта вырываются булькающие звуки.

И мне не жаль, Перриш. Мне тоже не жаль. Чему-то я все же у тебя научился…

– Прощай, Аконит, – его голос доносится до меня издалека, я чувствую, как начинаю падать с бешеной скоростью и не могу остановить стремительное движение. Меня окружают мерцающие переливы оттенков черного, яркие огни, похожие на звезды, летят навстречу. Сужающийся тоннель, в конце которого вспышкой света появляется расплывчатая фигура. Она одна, и мне хочется верить, что я возвращаюсь к той, что дала мне когда-то жизнь. Я тянусь к ней всей бесконечностью своей души, и в этот момент мое сознание улавливает звук еще одного выстрела, который гасит свет в моей вселенной, лишая надежды на последний приют в объятиях матери. Тьма…

Реджина

Я возвращаюсь в реальность уже в машине, которая несется куда-то на бешеной скорости. Я не теряла сознания, не отключалась, но все происходящее после того, как я поняла, что Итан… Итан оказался совсем не тем, кем я его считала, превратилось в один жуткий, леденящий душу кошмар. Мой разум, спасая себя, частично выключился и прекратил свое функционирование в момент, когда появился еще один безумец.

Рэнделл Перриш.

Я слышала каждое слово, но не всегда осознавала, не была способна воспринимать информацию и оценивать ее, заняв роль стороннего наблюдателя. Мне никогда в жизни еще не было так страшно. Я не знаю, как мне удалось выжить, и до сих пор не чувствую, что опасность миновала. Я оказалась вовлеченной в противостояние двух сумасшедших, и один из них, тот, который всегда выигрывает, сидит сейчас рядом со мной на заднем сидении бронированного внедорожника. Точнее полулежит, откинув голову назад и закрыв глаза. Черты его лица, покрытого испариной, охвачены мучительным напряжением, тяжелое шумное дыхание вырывается из плотно-сомкнутых губ. Я пытаюсь пошевелиться, чувствуя болезненное жжение в местах, где Итан оставил порезы на шее и плечах. На мне пиджак Перриша, скрывающий мое полуголое тело от взглядов невозмутимого водителя и второго молчаливого пассажира на переднем сидении. Рукава рубашки Рэнделла закатаны до локтей, и я вижу, как бугрятся вены на четко прочерченных мышцах рук.

– Открыть окно? – хрипло спрашиваю я, ментально чувствуя его боль и панический страх, встревоженно вглядываясь в заострившиеся черты лица.

– Пока нет, – едва слышно отвечает он, качнув головой. – Я скажу, когда можно будет.

– Куда мы едем?

– В аэропорт, – хрипло отвечает Перриш сдавленным голосом.

– Зачем?

– Ты улетаешь на Бали, Кальмия, – слабая улыбка заставляет его губы вздрогнуть.

– Я никуда не поеду без Эсми. Останови машину. Я…

– Замолчи, – шипящим рыком обрывает он меня, хватая за травмированное запястье обжигающе-горячими пальцами. Я всхлипываю от боли, он быстро отпускает меня. – Эсми с Анной уже там.

– Как… Не понимаю, – мотая головой из стороны в сторону, всхлипываю я.

– Тебе не нужно ничего понимать, – слабый мучительный стон, от которого я вся покрываюсь мурашками. Мне не безразлична его боль. Почему, черт возьми?

– Анна… – бормочу я, пытаясь понять, объяснить самой себе, что означают слова Перриша.

– А как, ты думаешь, я тебя нашел? – повернув голову, Рэнделл делает усилие и открывает глаза, джип резко вихляет на поворотах, но я почти не обращаю на это внимания. Я в недоумении смотрю в бледное лицо Рэнделла.

– Анна, – снова повторяю я, чувствуя себя полной дурой.

– Браслет, – произносит Рэнделл, и я опускаю взгляд на подарок дочери на правом запястье, который не снимаю уже много лет. – Внутри GPRS датчик слежения. Я всегда знал, где ты.

– Ты сумасшедший, – сердце сжимается от непонятной тоски.

– Я устал с этим спорить, Лиса.

Я замолкаю на какое-то время. Так сложно использовать оставшееся время, чтобы задать правильные вопросы и сказать все, что должна, пока есть возможность.

– Это не Гарольд Бэл… – начинаю я.

– Знаю, – стиснув челюсти, жестко отвечает Перриш, снова закрывая глаза. – Теперь можно открыть окно, – произносит он. Молчаливый водитель мгновенно выполняет приказ, опуская оба тонированных стекла, и я вижу справа и слева от внедорожника два точно таких же автомобиля-сопровождения.

– Как ты узнал? – спрашиваю я, чувствуя, как прохладный ветер, залетая в салон автомобиля охлаждает разгоряченную кожу.

– Дай мне минуту, – хрипло отзывается Перриш. Наклоняясь к окну, он жадно вдыхает воздух, загрязненный тяжелыми металлами выхлопных газов.

– В той папке, что ты мне принесла… Лиса, там было не совсем то, что я ожидал. В итоге схема, которую я видел ранее, начала трансформироваться, всплыли на поверхность некоторые пробелы, которые не замечал, я соединил звенья и пришел к определенным умозаключениям. Я не был уверен, но не исключал возможности в причастности Итана. Я должен был заставить его действовать.

– Он мог убить меня до того, как ты явишься, – закрыв рот дрожащими, запачканными собственной кровью пальцами, жалко говорю я.

– Да. Мог, – произнес его бесстрастный голос, лишив меня чего-то важного. И на долю секунды я пожалела, что Итан не сделал это. Не убил меня. Но я заставляю себя вспомнить об Эсми, о моей дочери, и минута слабости проходит, оставляя после себя горечь и боль.

– Тебе плевать? – меня тошнит от того, как унизительно отчаянно звучит мой вопрос. Я же знаю чертов ответ.

– Ты все слышала, Лиса, – он отодвигается от окна и откидывается назад, скользнув по мне непроницаемым острым взглядом. – Что ты хочешь еще знать?

– Я тебя ненавижу, – всхлипываю я. – Что ты сделал со мной? С моей жизнью? За что?

– Я бы хотел дать тебе то, чего ты хочешь. Правда, Лиса, – небрежно пожав плечами, ответил Перриш. Он все еще выглядит разбитым и задыхающимся, чего нельзя сказать о его голосе. – Но я знаю, что однажды все станет еще хуже. Я спасаю тебя, освобождая от себя.

– Ты должен был сделать это тогда, когда я тебя просила, – с нарастающим гневом, резко бросаю я.

– Я не мог. Лиса, я эгоист, который всегда получает то, что он хочет, и ни о чем не жалеет, не испытывает сочувствия или сострадания. Гигантская партия, которую я вел всю свою осознанную жизнь, подходит к концу. Все вы – ладьи, ферзи и пешки – не более, чем фигуры, которые я перемещал с целью выиграть. Это все, чего я хотел, Лиса, все, что держало сваи моей стеклянной реальности, позволяя чувствовать себя настоящим, живым.

– Я не верю. Ты не дал мне умереть. Дважды, – возразила я, отрицая очевидное. Ему незачем мне лгать. Меня для него, вообще, не существует. Как он сказал? Не более, чем фигуры…

– Я дважды поставил тебя в ситуацию, когда ты оказалась на грани жизни и смерти, – безжалостно парировал он, и, как всегда, оказался прав.

– Зачем я тебя встретила?

– Ты не поверишь, но я задаю себе тот же самый вопрос очень часто.

– И что теперь будет?

– «Перриш Трейд» поглотит «Белл Энтерпрайз». Утром мой поверенный с командой юристов выдвинул достаточно выгодное предложение совету директоров компании. Если они примут его, то твой муж не потеряет свой пост, который так жаждал занять. У них есть всего неделя на то, чтобы принять верное решение.

– Что на второй чаше весов? Те документы, что принесла я?

– И не только. Ты должна знать кое о чем, Лиса. Это важно.

– Говори, – обхватив плечи руками, отстраненно киваю я, ощущая, как меня снова накрывает волной апатии.

– В папке было свидетельство о рождении и официальный отказ биологической матери от ребенка, – сухо сообщает Перриш.

– Ничего не понимаю, – вздрогнув, я поднимаю голову и смотрю в светлые прозрачные глаза Рэнделла. Холодные и пустые. – Корнелия отказалась от тебя?

– Не от меня, Лиса. От Нейтона. И у нас одна мать и один отец. Мы родились в один день и в один год.

– Тогда какой смысл в войне? – от потрясения я снова теряю логическую нить разговора, не могу связать факты между собой, чтобы сделать верный вывод. – Гарольд не виновен в гибели Линди и твоей матери. Нейтон тоже. Я…

– Неважно, что было причиной, Лиса. Война объявлена, и ее уже не остановить. Но, я всегда следую правилам. Я предоставил им выбор, как и всем остальным, – его слова, ровным счетом, ничего не объясняют. Я чувствую, как хаос все прочнее обосновывается в моей голове.

– Нейтон не успокоится, пока не вернет меня и Эсми, – произношу я единственное, в чем абсолютно уверена.

– Ты ошибаешься, Лиса, – не разрывая зрительного контакта, спокойно отвечает Перриш.

– Это ты ошибаешься. Я всегда знала правду. Она не твоя, – мой голос срывается. Я отвожу взгляд, не в силах смотреть на Рэнделла сейчас, но он должен знать. – Эсми дочь Нейтона.

– Ты не можешь знать наверняка, – хриплым голосом отзывается Перриш. Мне бы хотелось знать, что он чувствует сейчас. И когда я поднимаю на него взгляд, то, как обычно, вижу непроницаемую маску. Бессмысленно даже пытаться отыскать код, заглянуть за двери тюрьмы, в которую он сам себя заточил от окружающего мира.

– Но я знаю, – твердо повторяю я. – Он будет искать нас.

– Теперь ты не член семьи, а мишень, – безжалостно заявляет Рэнделл.

– Это ты сделал. Ты, – бормочу я с глухим отчаянием, закрывая ладонями лицо.

– Ты будешь счастливой, Лиса, – произносит с обманчивой мягкостью в голосе, на которую я купилась когда-то.

– Однажды я уже это слышала, и смотри, где мы оказались сейчас? – опустив ладони, я смотрю на него сквозь пелену слез.

– На пороге нового счастья, – тихо, но твердо отвечает он. – Жизнь циклична. Ты прошла через захватывающее приключения и осталась жива. Есть повод для радости, не так ли?

– Ты это сейчас серьезно? – от злости мне хочется кричать, вцепиться ногтями в его лицо. Вырвать пустое сердце из груди и вышвырнуть в открытое окно. Но я продолжаю смотреть на него… и слушать. Кто ты, мать твою, Рэнделл Перриш?

– Абсолютно серьезно, Лиса, – протянув руку, он проводит подушечками пальцев по длинному порезу на моей ключице, размазывая кровь вокруг раны. Я делаю то, за что мне потом будет стыдно, то, чего я никогда не смогу себе простить и постараюсь стереть из памяти. Я хватаю его ладонь и прижимаюсь к ней щекой, чувствуя себя брошенным щенком, который умоляет о ласке своего хозяина.

– Ты не можешь полететь со мной? – шепотом спрашиваю я, зажмурив глаза и слушая, как бешеный пульс колотится в ушах.

– А ты этого хочешь? – я чувствую, как он прикасается к моим волосам… или мне просто кажется.

– А ты?

– Хочу. Но ответ – нет. Я не полечу. Я не переживу полет, и у меня есть в Кливленде незаконченные дела.

– Ты тоже можешь быть счастливым! Забудь о своих целях и стратегиях, забудь о Розариуме, продай все к черту и просто будь счастливым!

– Ты не понимаешь… – с едва уловимой иронией отвечает Перриш.

– Так объясни мне, – прошу я.

– Ты правда хочешь послушать?

– Да! – я поднимаю голову, глядя в непроницаемое лицо Рэнделла. Он убирает руку с моих волос, и откинувшись на сидении, подносит к губам сигарету, чиркнув зажигалкой.

– Знаешь, иногда она не заходила ко мне неделями… Моя мать. И в эти дни я чувствовал… Я ничего не чувствовал, на самом деле. Я словно исчезал, меня не было, а потом она заходила, и я появлялся. Меня это пугало до чертиков. Мое существование словно было связано с присутствием матери, зависело от нее. Я не хотел исчезать, никто не хочет, пока абсолютно не теряет разум. И тогда я начал фантазировать, читать, много думать. Я просил у нее разные вещи. Сначала игрушки. Потом, книги. Все это являлось частью моей реальности, и когда я смотрел на книгу, которую прочитал, то вспоминал, как каждая строчка проходила через мое сознание, и это помогало мне выжить. Так, кирпичик за кирпичиком, я учился строить свою реальность, с целью сохранить себя в этом мире. Даже безумием можно управлять, если подключить разум. Любая мысленная схема требует усиленной работы мозга, а когда мозг работает – он сражается со страхами и фобиями. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, Корнелия подарила книгу с яркими картинками. На обложке был изображен грифон. Согласно греческой мифологии, он олицетворял проницательное и бдительное могущество. Мое детское воображение зацепилось за этот образ, сохранив его в памяти, как часть фундамента моей реальности. Годы спустя я перенес его на свою спину. Не полностью, а только верхнюю часть. Этот случай наглядно показывает, как устроен мой мир. Он ежесекундно требует доказательств своего существования. Я никогда не буду тем, кто тебе нужен, Лиса. И знаешь почему? Я даже не уверен, что существую, что дышу, двигаюсь, говорю, смотрю на тебя. Я моделирую собственную реальность, расширяя границы, но стоит мне закрыть глаза, я снова оказываюсь там. В комнате, закрытой на замок с обратной стороны, и живу ожиданиями, когда за ней послышатся шаги моей матери.

– Рэнделл, – мои глаза против воли заполняются слезами.

– Не надо, не плачь. Я этого не стою. И если ты действительно что-то чувствуешь ко мне, несмотря на все, что я с тобой сделал, пообещай, что никогда не вспомнишь обо мне и будешь жить, не оглядываясь назад.

– Я буду тебя ждать, – выдыхаю я.

– Глупая… Какая, все-таки, ты глупая, – мягко отвечает Перриш, позволяя мне увидеть оттенок нежности в своих непостижимых глазах.

– Ладно хоть не дура, – улыбаясь сквозь слезы, тихо говорю я.

– Мне нравится в тебе то, чего ты стыдишься больше всего. Я завидую тебе, Лиса. Ты настоящая, ты совершаешь ошибки, падаешь, поднимаешься и идешь дальше. Ты способна меняться, плакать, смеяться. А я могу только наблюдать за тем, как живут другие, и надеяться на то, что в один прекрасный день я перестану испытывать страх навсегда застрять в клетке из четырех стен с трескающимися обоями.

– Если этот день настанет, ты знаешь, где нас найти, – шепчу я.

– Я не верю в чудеса, Лиса. Жизнь наглядно дала нам понять, что их не существует.

– А как же выбор, Рэнделл?

– Мы его уже сделали, Лиса.

– Ты снова пытаешься манипулировать мной, Рэнделл? Признайся хотя бы сейчас, что ты никогда не давал мне никакого выбора. Было только твое желание и твоя воля.

– Да. Но это еще не все.

– Нет?

– Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса.

Глава 9

«Напрасно ты идешь со мной. Тебе будет больно на меня смотреть. Тебе покажется, будто я умираю, но это неправда…»

Антуан де Сент-Экзюпери

Реджина

Неделю спустя

О. Бали

Кто-то скажет, что ад существует только в нашем воображении. И мы носим его в себе, как напоминание о совершенных грехах. Он является отражением нашей совести, и мы способны облегчить тяжкую ношу, если на другую чашу весов поставим правильные дела и поступки. И первые дни, проведенные в настоящем раю, находящемся не на небесных кущах, а на земле, я провела в размышлениях о том, как буду жить дальше, чтобы не испытывать больше мучительной тяжести на своих плечах. Моя душа болела и металась, ища правильный выход, в надежде увидеть цель и смысл, пытаясь разглядеть ориентир, которого стоит держаться, чтобы снова не оступиться.

Не знаю, заслужила ли я второй шанс и все то, что имею сейчас, но я хочу верить, что смогу стать лучше, чище, мудрее, чем была раньше. Мне есть ради чего жить и улыбка дочери, которую я имею счастье видеть каждый раз, когда смотрю на нее – прямое тому подтверждение. И я ищу облегчение от боли в ее детских ласковых объятиях. Непосредственная неоспоримая любовь Эсмеральды придает мне силы и дарит утешение. Рядом с ней я не чувствую себя одинокой, и когда Эсми смеется, я снова ощущаю, что мир наполняется красками и звуками. Я пытаюсь следовать совету Рэнделла и не оглядываться назад, а жить сегодняшним днем, немного загадывая на будущее.

На моих счетах оказалось настоящее состояние. Если бы я знала, как вернуть его Перришу, я бы сделала это. Вилла, которую он купил для меня и Эсми, тоже наверняка стоила ему баснословных денег, и я до сих пор не чувствую себя хозяйкой на почти километре живой пощади и примыкающем гектаре земельных владений. Не знаю, чем была продиктована щедрость Рэнделла, и даже предполагать не берусь. Он говорил, что совесть – то чувство, которое ему незнакомо и не дано с рождения. Четыре процента… Тогда, что? Что заставило его позаботиться обо мне и Эсми? Может быть, я просто пытаюсь убедить себя в том, чего нет? Снова предаюсь иллюзиям? Но почему нет? Он не запрещал мне мечтать и фантазировать. Вглядываюсь в черты Эсмеральды, и ищу в них сходство с Рэнделлом. Я бы хотела этого. В глубине души я надеялась на то, что она и правда его. Но истина заключается в том, что женщина всегда знает, кто является отцом ее ребенка. И это не Перриш. На этот раз он ошибся.

Так странно, но сейчас не Рэнделл и все, что меня связывало с ним, кажется сном, а Нейтон и великое семейство Бэллов, которым я пришлась не ко двору. Во мне говорит не гордость, не обида. Я благодарна Нейтону за то, что он подарил мне самый длительный промежуток счастья в моей жизни, он подарил мне мою особенную дочь. Но он был еще одной иллюзией, которая позволила мне прятаться от реальности.

От Рэнделла Перриша.

Просто человек. Из плоти и крови.

– Нет. И никогда им не был.

Я и сейчас так думаю. Несмотря на все, что мне открылось, я ни на йоту не продвинулась в своем понимании того, кем является Рэнделл Перриш. И я не хочу этого знать. Может быть, именно за невозможность разгадать тайну, которой он является, я и выбрала его. И какая-то часть меня верит в то, что если бы он мог, то тоже бы выбрал меня.

И в один из вечеров, который мы с Анной провели на берегу океана, глядя на пылающий закат над линией горизонта, было принято решение создать детскую школу, которую я могла бы спонсировать, и по возможности принимать участие в ее развитии. Какую-то часть денег я пожертвовала на благотворительность, но все-таки этот поступок сложно считать благородным или честным. Жертвовать чужие деньги, которые ты не заработала сама – далеко не подвиг. Я больше не ищу себе оправданий, хотя прежняя Лиса утешилась бы тем, что после морально и физически выматывающих игр Перриша, на грани между жизнью и смертью, материальное вознаграждение – это малая толика того, что он задолжал мне.

Если чему и научила меня моя непростая безумная жизнь, полная взлетов и падений – так это не сваливать вину на других, и извлекать выгоды из полученного опыта. Все, что мы делаем, каждый наш шаг в ту или иную сторону, правильный или нет, рискованный или продиктованный выгодой, здравым смыслом или импульсом – исключительно наш выбор, и только нам нести за него ответственность.

Мы должны уметь ценить то, что имеем и быть благодарными за каждую секунду счастья, что нам дана… и боли, и страданий, потому что они необходимы, чтобы мы учились и становились сильнее. Человеку не дается испытаний больше, чем он способен выдержать. Прописная истина, но такая верная. Нужно только запастись терпением и верить в собственные силы. Не искать того, кто примет решение за тебя или направит. В этом мире очень мало людей, способных оказать безвозмездную и искреннюю помощь. Мы обязаны рассчитывать только на себя и свои возможности, даже если кажется, что весь мир против нас. Я всегда искала легкий путь, вместо того, чтобы принимать собственные взвешенные решения и сражаться, сражаться каждый день за свое будущее, не жалея времени и сил. Тяжело признавать собственное несовершенство, слабость, глупость, инфантильность и посредственность, но это единственный способ не застрять в состоянии застоя, пустоты, не стать жертвой более умелого манипулятора, который под видом протянутой руки помощи, с легкостью столкнет в пропасть.

Обхватив колени руками, я опустила голову, глядя, как брызги, разбивающихся о берег волн, летят на подол моего длинного бледно-голубого сарафана. Широкие поля шляпы надежно защищают от палящих лучей, а свежий ветер, подувающий с океана, остужает разгоряченное полуденным солнцем тело. Закрыв глаза, я слушаю умиротворяющий шепот волн, и вдыхаю чистый соленый воздух полной грудью.

Счастливой стать легко. Стоит только захотеть. Счастье имеет множество обличий, его можно найти даже в мелочах. Нужно только снизить планку требований. Скажете, легко рассуждать, когда на твоих счетах чужие миллионы. И вы правы. Но я сейчас говорю не о финансовых благах, а о маленьком океане покоя, которые мы должны позволять себе впускать в свое сердце, находить для него время.

– Мама, смотри. Смотри, как я умею! – радостно кричит Эсми. Я поднимаю голову, и смотрю, как дочка бросается в голубоватую прозрачную воду и быстро гребет руками навстречу Анне, которая страхует ее, вытянув руки. – Я научилась. Сама! Сама! – и я смеюсь, заражаясь ее триумфом. Встаю, стряхнув с подола песок и, задрав юбку, бегу к ним.

Счастливой стать легко. Стоит только по-настоящему захотеть…

* * *

– Почему ты не спишь? – вздрогнув от неожиданности, я обернулась и увидела Анну, поднимающуюся на открытую веранду, с которой открывается захватывающий вид на бушующий океан. К вечеру поднялся ветер, став причиной шторма, первого за все время, что мы провели на райском острове. Я не могла пропустить это дикое и завораживающее зрелище. Черные высокие волны с диким воем обрушивались на берег, разбиваясь с громким всплеском, лениво отползая назад, чтобы собрать силы для следующего залпа.

– Не могу себя заставить, – отозвалась я, опираясь локтями на перила. Порыв сильного ветра ударил в лицо, оставив привкус соли на губах.

– Не знаю, когда смогу привыкнуть к этому, – выдохнула Анна, вставая рядом со мной. – Не думаю, что нам понравится здесь, когда начнется сезон дождей, – добавила она со свойственным ей реализмом.

– Брось, Анна. Даже в раю случаются грозы, – улыбнулась я, задумчиво наблюдая за буйством стихии. – Я уже легла спать, но Эсми меня разбудила.

– Да, я слышала, как она заплакала. Кошмар? – поинтересовалась Анна.

– Если можно его так назвать. Она напугала меня.

– Что случилось?

Я пожала плечами, поворачиваясь спиной к океану, скользнув взглядом по белоснежным стенам виллы, которую я так и не научилась называть своим домом.

– Эсми разбудила меня с криком, что мы должны уехать, – напряженно произнесла я, чувствуя, как меня охватывает легкий озноб.

– Детям снятся кошмары, это нормально, – пожала плечами Анна. – Переезд и разлука с отцом – непростая ситуация для ребенка.

– Она сказала еще кое-что странное. Сказала, что папа скоро приедет за ней.

– Лиса, ты уже сама все объяснила. Эсми скучает по Нейтону. Или ты имеешь в виду Рэнделла? – ее проницательный взгляд заставил меня горько улыбнуться.

– Ему бы этого хотелось. Я уверена. Но отец Эсми – Нейтон. Я всегда это знала и чувствовала. Перришу удалось заставить меня сомневаться, и когда он сказал, что он и Нейтон рождены одной матерью, все встало на свои места.

– Тогда почему ты выглядишь такой встревоженной?

– Почему сны об отце пугают Эсми?

– Тебе не стоит переживать по мелочам, Лиса. Ты же знаешь, что у твоей дочери богатое воображение. Ее психика подстраивается под новые условия, и, конечно, сейчас Эсми находится в состоянии стресса. Кошмары – это лишь побочное явление. Со временем все наладится.

– Ты думаешь? – с надеждой спросила я.

– Я уверена, – мягко улыбнулась Анна, коснувшись моего плеча.

– Почему ты работаешь на него? – внезапно задаю я вопрос, который мы никогда не обсуждали вслух с того момента, как я узнала о том, что как только Анна Мортелл устроилась няней в наш дом, она была глазами и ушами Рэнделла Перриша.

– Больше нет. Мы обе свободны, – натянуто улыбнулась она, пряча руки в карманах длинного свободного свитера. – Но я отвечу, Лиса. Каждый из нас встретил Перриша в сложный период своей жизни. Отсутствие веры, цели, надежды, нежелание понимать себя и самостоятельно искать выход, отрицание выбора, который, как он утверждает, есть всегда, низкая самооценка, нестабильные моральные устои или их отсутствие, слабохарактерность, страх перед будущим – это те причины, которые первыми приходят в голову. В нем есть то, что пугает и одновременно завораживает, ставит в тупик, и вызывает желание выяснить, что же не так с этим парнем, как ему удается так хорошо понимать меня и мои желания.

– Да, мне это знакомо, – отводя взгляд в сторону, тихо говорю я. – Он играет на наших слабостях, вызывая обманчивое ощущение его несокрушимого влияния. А может быть, ему удается так ловко манипулировать нами, потому что он такой же? Такой же, как мы? Но ему, в отличии от нас, удалось найти выход, разобраться в себе? Или все гораздо банальнее? И он сумасшедший, а мы, наделяя его сверхспособностями, ищем оправдания тому, что позволили ему управлять нами.

– Я никогда о таком не задумывалась, но ты права, иногда его воздействие на людей действительно кажется сверхъестественным. Я кое-что узнавала о его матери, но удалась выяснить совсем немного. Она была такое же странной женщиной, которой причисляли мистические способности.

– Возможно, так и было, – вздохнув, отвечаю я. – Кроме самого Рэнделла, никто не знает, кем была Корнелия Перриш. И кем является он сам.

– Пойдем в дом. Простынешь. Ветер холодный и пронизывающий.

– Я подышу еще немного, а ты иди.

– Возвращайся скорее, – кивнула Анна.

Я проводила ее взглядом до дверей, и, спустившись со ступенек, направилась в сторону океана. Слова няни моей дочери, которая стала мне единственной подругой, меня не успокоили. Я шла по песку, чувствуя, как он проникает в босоножки, забирается между пальцами, хрустит под ногами, налипает на подол сарафана. Мне хотелось подойти поближе к ревущему зверю, услышать его рокочущий голос и ощутить на лице его свежее соленое дыхание. Над моей головой распростерлось черное небо с редкими, и такими далекими звездами. Полукруглый неподвижный лик луны взирал на меня с холодным равнодушием, пока я неспешно брела вперед, все больше погружаясь в тревожные мысли.

Неделю назад, по дороге в аэропорт, Рэнделл произнес фразу, которая однажды уже сыграла роковую роль в моей жизни. Я гнала это воспоминание прочь. Но сегодня Эсми заставила меня вспомнить…

– Ты должна кое-что сделать для меня, Лиса.

– Боже, опять, Рэнделл? Ты серьезно? Я больше на это не поведусь!

– Просто послушай. Если когда-нибудь Эсми скажет тебе нечто такое, что заставит тебя почувствовать себя в опасности, бросай все и уезжай. Сразу, не теряя ни минуты на сомнения.

– Что за ерунда.

– Обещай, что сделаешь, это Лиса…

Закрыв глаза, я слышу голос Рэнделла в своем сознании, и даже стоны и рев океана не способны его заглушить.

Обещай, что сделаешь это для меня, Лиса.

– Я сделаю, – прошептала я невидимому собеседнику. – Я уеду завтра.

Приняв решение, я вдруг ощутила невероятную легкость внутри себя. И обхватив руками озябшие плечи, развернулась и пошла в сторону дома, чтобы вернуться в теплую постель и обнять свою дочь.

Я должна ей верить.

Ноги утопают в остывшем песке, не позволяя идти быстрее. Я замерзла и чувствую, что мне нужно спешить. Странная тревога заставляет меня обернуться назад, но там никого нет, кроме черных высоких волн, разбивающихся о берег. Облегченно вздохнув и обозвав себя трусихой, я продолжаю идти вперед. Мой взгляд внезапно цепляется за красную точку, которая двигается по песку в мою сторону. Я какое-то время продолжаю автоматически переступать ногами, пытаясь определить источник странного свечения. Когда огонек достигает моих ног и начинает медленно ползти по моему сарафану вверх, я застываю, охваченная запоздалым понимаем. Распахнув в ужасе глаза, смотрю на шикарную виллу с огромными окнами, за одним из которых спит моя маленькая девочка, которая родилась с особым даром, унаследованным от особенной женщины.

Счастье имеет множество обличий, его можно найти даже в мелочах. Мое счастье стоит в том, что я успела обнять свою дочь, и сказать, что люблю ее сильно-сильно.

«Это секрет, мамочка», – раздается в памяти ее беспечный смех, и шаловливое личико всплывает перед внутренним взором.

Падая на песок сбитой птицей, я вижу смеющиеся глаза дочери, которые удаляются так быстро, растворяясь в сгущающей темноте.

Счастливой стать легко. Стоит только по-настоящему захотеть… Не знаю, заслужила ли я второй шанс и все то, что имею сейчас…

Рэнделл

– Сэр, на проводе Мартин Роббинс. Вас соединить, или попросить его перезвонить позднее? – по внутренней связи спрашивает приятный голос моей ассистентки, раздающийся из динамика. Разворачиваясь вместе с креслом к столу, я нажимаю кнопку на стационарном телефоне.

– Соедини, Сара, – четко произношу я. – И скажи, что на сегодня все могут быть свободны. Я делаю внеплановый выходной. Очистите офис, как можно скорее.

– Вы уверены?

– Да.

– Хорошо, сэр. Я сообщу коллегам.

– Спасибо. Сара. Соедини меня с Роббинсом.

– Одну секунду…

– Я только вышел из главного офиса «Бэлл Энтерпрайз», Рэн, – после короткого гудка, сообщает низкий баритон Мартина. – Мы можем говорить по корпоративному каналу или перезвонить тебе на кодированный номер?

– Если речь пойдет о результатах переговоров, то не вижу смысла шифроваться, – сухо отвечаю я.

– Хорошо. Как скажешь, – лаконично отзывается Роббинс.

– Что они решили?

– Отказ, Рэнделл. Сделки не будет, – сделав паузу, Мартин продолжает напряженным тоном. – Но я тебе говорил, что Гарольд не пойдет на слияние. Когда дело касается миллиардов, всем плевать на репутацию.

Я беру идеально заточенный карандаш и прочерчиваю на чистом листке длинную, четкую, ровную линию.

– И на карьеру сына тоже плевать? – холодно спрашиваю я. – Ты уверен, что они получили все файлы для ознакомления?

– Да. Я сам занимался этим вопросом. Однако я считаю, что тебе стоило упомянуть о страховке. Этот план, который мы разработали, был хорош. Но Бэлл не в курсе, что у тебя имеется подобный компромат на каждого из его партнеров и близкого окружения. Он недооценивает тебя, как угрозу, и может предположить, что физическое устранение лишит проблему. Мы сейчас все в опасности, Рэн. И это не просто мои предположения. Не подумай, что я сдрейфил, но раз Гарольд отклонил предложение о поглощении, значит, у него есть план.

Я всегда предоставляю выбор. И сделав свой, Гарольд Бэлл феерично сыграл отведенную ему роль в финальном акте спектакля. Мартин заблуждается, считая, что я надеялся на другой исход переговоров. Они все должны были поверить в то, что я не играю.

– Я нахожусь под круглосуточной охраной, – напоминаю я.

– А я – нет. К тому же, вероятность проникновения крота никто не отменял.

– Я не работаю с теми, кого можно перекупить, Мартин. Точнее, я позволяю им верить в то, что я не знаю о том, что их перекупили, – вторая, точно такая же линия ложится чуть ниже первой.

– Я просто предупреждаю, что, возможно, тебе стоит усилить охрану. Есть еще кое-что…

– Говори.

– Нейтон Бэлл просил тебе кое-что передать. Он тоже присутствовал на переговорах. Я думаю, что Гарольд просветил его в отношении содержания файлов.

– Он не увидел там ничего нового, Мартин. Что мой дорогой братец передал для меня?

– Это конверт. Запечатанный, Рэн. Я не знаю, что внутри.

Я криво ухмыляюсь, рисуя на листке бумаги третью линию. Почему люди так часто пытаются удивить тем, что совершают совершенно предсказуемые поступки?

– Ты везешь его ко мне? Сколько у меня времени?

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты будешь? – уточняю я.

– Минут через десять, – сообщает Мартин.

Одним резким движением перечеркиваю три параллельные линии, ломая грифель карандаша, нажимаю кнопку разъединения вызова и медленно поднимаюсь из кресла. Делаю несколько шагов в сторону панорамного окна и кладу ладони на прохладное стекло. Мне приходится щурить глаза, чтобы рассмотреть мир по ту сторону окна. Мое зрение с каждым днем ухудшается, усиливая мигрени, не позволяющие спать больше двух-трех часов в сутки. Неимоверная усталость – вот, что я чувствую ежесекундно.

Отсюда открывается подробный вид на панораму Кливленда с его неброской архитектурой, живописным побережьем озера Эри, старыми мостами над рекой Каяхога, и множеством брошенных кварталов. Небогатый город с непростой судьбой. Здесь нет огромного количества небоскребов и роскошных домов, нет престижных районов, которые могли бы впечатлить выходцев с Манхеттена. Но это мой дом, единственный, который может быть у такого человека, как я.

Прислоняясь лбом к холодному стеклу, я смотрю вниз, на небольшой парк с фонтаном посередине, зелеными насаждениями и рядом скамеек, которые сейчас пустуют, на редких прохожих, на серые линии дорог, по которым неспешно движутся автомобили. В дневное время суток Кливленд обычно замирает. Люди закрываются в своих офисах, чтобы зарабатывать деньги на вещи, которые не имеют никакого значения, чтобы потом выбросить на помойку. Я же зарабатывал свои деньги, чтобы покупать людей. И то, что не могут дать мне деньги, дают их грехи, грязные тайны и секреты. Каждый из моих бизнес-партнеров считает меня гениальным бизнесменом и аналитиком, который мастерски скупает акции в нужный момент, используя имеющийся доступ к информации, которая позволяет всегда выигрывать. Но им невдомек, что это лишь конечная стадия. Все начинается с торговли секретами. У каждого есть своя цена. Я предлагаю ту, от которой невозможно отказаться. И речь не всегда о денежном эквиваленте.

Я закрываю глаза, и в памяти сразу всплывает голос Корнелии.

«Вселенная исчезает, Декс, как только мы закрываем глаза. Стены существуют только когда мы смотрим на них.»

Твое правило больше не работает, мама. Вселенная начала исчезать даже когда я бодрствую и смотрю по сторонам. Все разрушается, старые наработанные методы перестают действовать.

Это скоро случится. Но я не буду ждать. Я всегда предоставляю выбор. И себе тоже. Все начинается с меня. Я всегда делаю его первым. А потом даю возможность вам… сделать мой выбор.

Подняв голову, я пытаюсь рассмотреть Розариум на побережье озера Эри. Отсюда он кажется крошечной точкой. Мой личный театр, который я построил, детально продумывая каждый штрих, но и там я больше не чувствую себя настоящим. Взгляд улавливает мое отражение в окне. Расплывчатое и неясное. Удивительно, как четко пустое стекло отражает то, кем я являюсь на самом деле.

Мой стеклянный офис с прозрачным потолком создает иллюзию отсутствия стен. Простор и мнимое ощущение свободы, полета. Осталось так мало мест, где я могу дышать. Но и здесь иногда мне кажется, что я слышу звон, дребезжание стекол, словно что-то снаружи давит на прозрачные стены и окна. Я чувствую бесконечный страх, что в любой момент они разлетятся миллиардами мелких осколков, впиваясь в мое тело, пронзая его, забираясь вглубь, уничтожая меня, стирая, поглощая. Мне хватает пары секунд, чтобы представить, как острые крошечные частицы циркулируют по моим венам, постепенно разрушая каждый орган, застревая в печени, легких, в сердце. Я не могу дышать, чувствуя острую колющую боль в горле, словно они режут меня изнутри.

Я слышу ее шаги. Совсем близко.

Я скоро вернусь, мама.

– Я не понял, а где все, Перриш? – выходя в открывшиеся двери лифта, спрашивает Роббинс. Я вижу в отражении окна его высокую фигуру в стальном пижонском костюме.

– Тебе кто-то нужен, Мартин? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом. Нахмурившись, Роббинс озадаченно рассматривает меня.

– Нет. Просто это немного странно. И… – Мартин нервно пожимает плечами, поставив свой кейс на мой стол. – Так непривычно тихо.

– Мне нравится тишина, Мартин. Жаль, что абсолютной тишины не бывает.

– Ну да, трескающиеся обои. Я помню. Ты всем рассказываешь эту байку? – рассеянно отзывается Роббинс, открывая кейс.

– Удивительно, как часто люди верят в ложь, но отрицают правду. Ты никогда не задумывался, почему у тебя нет кодового имени? Почему ты не участвуешь в собраниях Розариума?

– Наверное, потому что я не твой долбаный агент, а работаю исключительно ради собственной выгоды.

– Спасибо за честный ответ, – киваю я, наблюдая, как Роббинс достает конверт, кладет на стол и двигает к противоположной стороне.

– Это послание Нейтона Бэлла, – сообщает он. Не шелохнувшись, я продолжаю наблюдать за Мартином с ленивым безразличием, не реагируя на его жест. – Не хочешь посмотреть, что внутри?

– Сейчас? Тебе любопытно? Или интересна моя реакция? Скорее, последнее, – прищурившись, уверенно заявляю я. – Ты знаешь, что внутри. Так, Мартин?

– Ты бредишь? Откуда я могу знать? – Роббинс бледнеет, когда я медленно приближаюсь к краю стола и, не разрывая зрительного контакта, беру конверт.

– Можно один вопрос, Мартин? – спрашиваю я.

– Давай.

– Когда?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, Мартин. У тебя никогда не было кодового имени именно по этой причине. Я знал, что, рано или поздно, ты сделаешь неверный выбор.

– Я не понимаю…

– Тогда другой вопрос. Сколько?

Мартин опускает руку в кейс, и я знаю, что там. Это так банально и предсказуемо, что даже скучно.

– Я облегчил тебе задачу, Мартин. В офисе нет ни одного свидетеля. Я заслужил ответ? Еще один честный ответ на свой вопрос?

Роббинс качает головой, шумно выдыхая. Отводит взгляд в сторону и снова смотрит в глаза. Правый уголок губ нервно поддергивается.

– Черт, ты обещал, что я выиграю выборы. Я поставил на тебя. Поверил, что ты… А что в итоге? – озлобленно спрашивает Роббинс.

– Так сколько, Мартин? – с обманчиво-мягкой интонацией повторяю я.

– Какое это имеет значение? Я просто спасаю свою жизнь. Ты же прекрасно знаешь, что мы все по уши в дерьме из-за тебя и твоей бабы, – гневно огрызается Мартин.

– У тебя там оружие, не так ли? Ты всерьез считаешь, что сможешь выйти отсюда живым?

– Бэлл гарантировал мне это, – яростно отвечает Мартин. – Нейтон Бэлл, уточняет он.

– А чем его гарантии отличаются от моих? Я могу гарантировать тебе обратное. Есть только один способ узнать, кто прав, не так ли?

– Я никогда не верил во всю эту чушь, что ты обычно несешь остальным овцам из своего стада.

– А знаешь, почему Мартин?

– Мне плевать. – Роббинс презрительно кривит губы.

– Именно поэтому. Четыре процента, Мартин. Ты такой же, как я. Но глупее. Намного глупее.

– Однако, я держу на прицеле именно тебя, – Роббинс поднимает руку с зажатым в пальцах пистолетом, победно улыбаясь.

– Возможно, потому что я сам этого захотел, – невозмутимо отвечаю я.

– Да ты издеваешься! – яростно бросает Мартин. – Ты должен посмотреть, что в конверте, прежде чем я прострелю твою больную башку.

– Если там не дарственная на контрольный пакет акций «Бэлл Энтерпрайз», то я не заинтересован.

– Никогда не замечал в тебе склонности к мечтам, – холодно ухмыльнулся Мартин. – Знаешь, я действительно не хочу этого делать. Я не убийца, Рэнделл. И никогда им не был. Один раз я совершил ошибку, за которую ты заставил меня платить гребаную кучу лет. Но я не жаловался. Я выполнял работу, за которую ты хорошо платил. Но отправив меня в «Бэлл Энтерпрайз» на эти долбаные переговоры с компроматом на все их семейство, ты меня крупно подставил. Или ты верил, что они согласятся?

– Я должен был дать им шанс, Мартин. Биологически мы являемся родственниками. Я много лет подозревал Гарольда Бэлла в преступлениях, в которых был виновен совсем другой человек. Поэтому да, они заслужили свой шанс. Но я хорошо знаю, кем являются эти люди. И каковы их цели и принципы. Я предвидел подобный вариант.

– Загляни внутрь, Рэнделл. Уверен, что Нейтон сможет удивить тебя.

– Ты и правда в это веришь, Мартин? – спрашиваю я, опуская взгляд на конверт, который держу в руках. Открывая его, я достаю две фотографии. Смотрю на первую.

Я дал ей имя ядовитого цветка, который однажды чуть меня не убил, заворожив своей обманчивой смертоносной красотой. Кальмия.

Черные волосы, пропитавшееся кровью, на белом песке. Бордовые пятна на голубом платье. Я обещал ей, что она будет счастлива… Но не сказал, как долго.

Счастье быстротечно, Лиса.

Звук трескающихся стекол, окружающих меня со всех сторон прозрачными стенами, становится оглушительным. Боковым зрением я вижу, как вибрируют, расплываясь, контуры стеклянного офиса. Я смотрю на следующую фотографию, с которой улыбается Нейтон Бэлл обнимая свою дочь, которая могла быть моей…

– Эта фотография сделана утром, Рэнделл. Ты проиграл, просто признай это.

– Но ты еще можешь выиграть, если примешь верное решение, – произношу я, чувствуя, как горло обдирают острые осколки моей разорвавшейся вселенной.

– Серьезно? – насмешливо спрашивает Роббинс, наводя прицел на мою голову. Ему невдомек, что свой выстрел он уже сделал. Пуля достигла цели, и у меня осталось совсем мало времени, чтобы объяснить ему правила игры, установленные мной много лет назад и доведенные до абсолютного совершенства. Скользнув пренебрежительным взглядом по неуверенной подрагивающей руке Мартина, сжимающей оружие, я развернулся к нему спиной.

«Если хотя бы один из владеющих моим секретом, включая меня, внезапно пропадет, перестанет выходить на связь или погибнет, все остальные в одно и то же время вскроют конверты, и запустят в сеть и на новостные ресурсы всю имеющуюся конфиденциальную информацию.»

Я умолчал только об одном. Во всех конвертах, за исключением того, который получил Аконит, не было моих секретов, ни одного упоминания моего имени. Я распределил весь архив Розариума, который был наработан за годы его существования между его участниками.

Мой запасной план.

Я опустил взгляд на серые крыши домов в районе, где прошло мое детство. Я не просто так выбрал это место для строительства офисного небоскреба. Я должен помнить откуда я, и что привело меня сюда. С отсутствующей улыбкой смотрю на простирающийся внизу город, которым я хотел владеть с того дня, как открылись двери моей тюрьмы. Но выйти из клетки – еще не значит покинуть ее.

– Ты должен кое-что сделать для меня, Мартин.

Если дать человеку то, о чем он мечтает, позволив при этом скрыть его самую грязную тайну, он сделает для тебя все, что ты пожелаешь. Я всегда предоставляю выбор. И сделав свой, Мартин Роббинс феерично сыграл отведенную ему роль в финальном акте спектакля.

Последний ход всегда остается за мной.

Рэнделл Перриш никогда не проигрывает. И возвращаясь в свою клетку из четырех стен, я знаю, что все, кто меня в нее заточил, будут наказаны.

* * *

Нью-Йорк таймс: Скандальные разоблачения в Кливленде.

В ночь с 24 на 25 мая сетевые таблоиды взорвала череда шокирующих разоблачений самых влиятельных лиц города. Финансовые махинации, коррупционные скандалы, заказные убийства, рейдерские захваты, торговля наркотиками, содержание притонов – и это только верхушка айсберга. В скандал оказались вовлечены уважаемые и влиятельные лица города, занимающие высокое положение в обществе и административные места, юристы, банкиры, бизнесмены и политики. Каждую минуту в сеть попадают новые факты из жизни богатейших людей Кливленда. Вычислить источник распространения компрометирующей информации или заблокировать его не удалось. На основании попавших в сеть данных было заведено сразу несколько уголовных дел в отношении фигурантов, чьи нелицеприятные секреты стали достоянием общественности. А в настоящий момент ведутся аресты и допросы подозреваемых.

Нью-Йорк таймс: Арестован действующий мэр Кливленда по подозрению в организации двойного заказного убийства

25 мая 20** года Нейтон Бэлл, недавно избранный мэр Кливленда, был снят с трапа частного самолета в аэропорту Хопкинса во время попытки покинуть город, после обрушивших сеть скандальных фактов, загруженных на всевозможные новостные порталы из анонимных источников. Нейтону Бэллу предъявлено официальное обвинение в организации убийства своей супруги Реджины Бэлл и няни их общей дочери – Анны Мортелл. Его отец – Гарольд Бэлл – владелец крупнейшей в Огайо корпорации «Белл Энтерпрайз», также задержан по подозрению в соучастии организации убийства. Тела девушек были найдены утром на территории вилы в Бали, где они проживали с четырехлетней дочерью супруги мэра по поддельным документам. В настоящее время Гарольд Бэлл уже дал признательные показания, отвергая возможность причастности своего сына к заказным убийствам. Однако у следствия имеются неопровержимые доказательства против действующего мэра. Его полномочия будут сняты в ближайшее время. Прокурором по данному делу назначен недавним оппонент Нейтона Бэлла в борьбе за пост мэра – Мартин Роббинс. Опекуном для малолетней дочери Нейтона Бэлла временно назначен ее дядя Эрик Бэлл. Его непричастность к преступлениям отца и брата не подлежит сомнению.

Нью-Йорк таймс: 25 ноября 20** года за день до оглашения приговора, Гарольд Бэлл покончил жизнь самоубийством в камере предварительного заключения. Подробности его смерти не разглашаются.

Нью-Йорк таймс: 7 декабря 20** Нейтон Бэлл, экс-мэр Кливленда был приговорен к пожизненному заключению за организацию двойного заказанного убийства. Судья округа посчитал его вину доказанной полностью и избрал наказание, предложенное прокурором Мартином Роббинсом, чьи шансы занять вакантное место мэра после нашумевшего удачного дела возросли в несколько раз. Эрик Бэлл был назначен постоянным опекуном для малолетней дочери Нейтона Бэлла.

Нейтон

Она часто снится мне. Эсмеральда. Моя дочь. Но я никогда не вижу ее лица. Один и тот же сон каждую долбаную ночь. Точнее, вспоминание, ставшее для меня настоящим адом, личным днем сурка. Снова и снова. С неизменным сюжетом.

Гарольд говорил, что я не должен был ехать лично за Эсми на Бали после выполнения заказа, но я не мог больше никому доверить мою девочку. Возможно, это и стало фатальной ошибкой, которая разрушила все, к чему стремилась моя семья в течение десятилетий, став причиной моих еженощных кошмаров.

Я поднимаюсь по лестнице в ее спальню, у дверей которой уже выстроена охрана. Я захожу внутрь, мягко окликая ее. Эсми стоит у окна, спиной ко мне. Она не отзывается, не поворачивается. Не реагирует на мое присутствие. Ее темные вьющиеся волосы распущены по плечам, ветер врывается в приоткрытое окно.

– Не закрывай дверь, папа. Мне страшно, – произносит она тихим голосом. Мое сердце сжимается. Заказ был выполнен бесшумно, без свидетелей, и криков. Мне дали стопроцентную гарантию, что Эсми не знает, что произошло с ее няней и матерью.

– Почему тебе страшно, милая? – ласково спрашиваю я, вставая у нее за спиной. Я хочу прикоснуться к ней, к собственной дочери, но не могу это сделать. Протянутая рука безвольно падает, когда в отражении окна я встречаю ее печальный проницательный взгляд.

– Я сказала мамочке, что ты приедешь за мной, – ее голос звучит как-то иначе, и я сам себе не могу объяснить, что именно не так. Меня охватывает неестественное напряжение, похожее на страх.

– Мама с Анной уехали утром в небольшое путешествие, иначе бы она непременно рассказала мне об этом.

– Нет. Не рассказала бы, – качает головой Эсми, глядя мне в глаза.

– Почему, Эсми? – сглотнув, спрашиваю я, чувствуя, как начинают потеть мои ладони.

– Иногда я вижу чужие секреты. Обычно я не говорю, потому что мама ругается. Ты тоже будешь ругаться? – поясняет дочка.

– Нет, милая. Я никогда не буду ругаться.

– Да, я знаю. Ты не сможешь… – кивнув, тяжело вздыхает Эсми.

– Может быть, не захочу? – поправляю я.

– Нет. Ты не сможешь. Это твой секрет, папочка.

– Что за глупости Эсми? – строго спрашиваю я, чувствуя, как озноб прошелся по взмокшей спине.

– Мама тоже мне не поверила, и посмотри, что с ней случилось.

– Мама уехала с Анной путешествовать, – настойчиво повторяю я.

– Дедушка тоже скоро присоединится к ним, папа…

Каждый раз я просыпаюсь на одном и том же моменте с бешено бьющимся сердцем. Дедушка скоро присоединится к ним, папа. Иногда я вижу чужие секреты…

Я не могу объяснить даже самому себе то, с чем мне пришлось столкнуться. Я знаю, что никогда ее не увижу, и не смогу задать правильные вопросы, не смогу произнести верные слова и попросить прощения. Я был уверен, что способен контролировать собственную жизнь, что в моих руках достаточно власти, чтобы устранить любую угрозу благополучия моей семьи. Я научился этому у своего отца, а тот у своего. Я лишь защищал то, что принадлежит мне. Миссия казалась настолько легко выполнимой, что я не испытывал ни грамма сомнения.

Когда Мартин Роббинс предоставил абсурдное и самонадеянное деловое предложение Рэнделла Перриша, я подумал о том, что отец был прав, заявив, что Рэнделл сумасшедший. Но моя ирония сменилась гневом и жаждой мести, когда на мою личную электронную почту пришли компрометирующие текстовые и видеофайлы от анонимного пользователя. Не составило никакой сложности вычислить его. Им оказался Мартин Роббинс. И когда я вышел на него, я сделал ему более выгодное предложение, чем Рэнделл Перриш.

Я недооценил человека, который родился со мной в один день, являющегося моим биологическим братом, близнецом. Он просчитал наперед, кто является слабым звеном в его окружении. И для него тоже не составило никакой сложности вычислить его.

Или я недооценил способности моей матери, которую не знал, и моей дочери, которая узнала о моих преступлениях еще до того, как я получил официальное обвинение.

Я очень часто вспоминаю тот роковой разговор с отцом, когда он познакомил меня со своими скелетами, спрятанными подальше от любопытных глаз.

Бэллы умеют хранить семейные тайны.

Все, что я мог сделать для своего сына – это не убить его.

У тебя два варианта. Принять его. Или убить.

Я не способен взять такой грех на душу.

Я могу это сделать за тебя.

И несмотря на то, что в наших руках было достаточно козырей и возможностей, дарованным связями отца, мы оба проиграли. Никто из нас не понял истинных мотивов Рэнделла Перриша. Возможно, их не знает, и он сам. Кто он? Безумец, гений, человек со сверхспособностями, социопат, которому неведомо чувство совести и ответственности, планы и цели которого находятся за гранью понимания обычного человека. Наверное, тот же самый вопрос мучил всех, кто когда-то поддался его мощному влиянию и внешнему магнетизму.

Рэнделл Перриш лучше, чем кто-либо, знал, как хранить свои секреты, а, может, их у него и вовсе не было.

Что если поиск смысла и разгадка тайны заключается в том, что нет никакого смысла и тайны?

Рэнделл играл в свои шарады от скуки, передвигая фигуры по доске в своей бесконечной партии, которую вел на протяжении многих лет с самим собой. А потом ему надоело, и он решил «взорвать» город, а когда начали рушиться стены, он растворился в пространстве, словно его никогда и не было.

Уже после объявления приговора адвокат сообщил мне, что все свое недвижимое имущество и неприкасаемый аресту и списанию личный многомиллионный счет, Рэнделл Перриш передал по дарственной моей дочери. Все средства заморожены до достижения Эсмеральдой совершеннолетия.

Я не знаю, чем было продиктовано решение Рэнделла Перриша. Возможно в память о Корнелии Перриш, или Реджины… Или он надеялся, что Эсмеральда его дочь. Однако повторная генетическая экспертиза, которая была сделана с учетом, что вероятные отцы являются близнецами, показала уверенный результат в мою пользу. Наверное, ему тоже довелось это почувствовать – крушение надежд. Или же абсолютное безразличие к миру – это та самая черта, которая и делает его особенным в глазах окружающих?

У меня больше не появится возможности задать Перришу ни один из этих вопросов. Я могу только давать собственную трактовку его поступкам. Все его угрозы слить в сеть личную информацию, подтверждающие наше родство и другие нелицеприятные фрагменты прошлого и настоящего, так и оказались лишь угрозами. У него были доказательства и факты, но он этого не сделал. И черт его знает, что двигало этим безумцем.

Отец так и не узнал, что все, что Перриш пытался отнять у нас, осталось в семье. Злополучное поглощение приняло совершенно обратный эффект. Гарольд сломался, он не смирился с градом ударов, обрушившихся на нашу семью, а мне предстоит пройти долгий путь и выдержать испытание достойно, чтобы моя дочь не подумала, что ее отец жалкий трус, не способный ответить за свои преступления.

Но нести ответственность и испытывать раскаяние – это разные, а иногда и вовсе полярные понятия. Я чувствую свою вину только перед дочерью и перед людьми, которые верили в меня, а я подвел их.

Отец был прав. Бэллы умеют хранить семейные тайны. А Рэнделл Перриш, надо отдать ему должное, оказался умнее каждого из нас.

Ты так упорно стирал свое прошлое, отец… Нельзя зачеркнуть людей и притвориться, что их никогда не было. Это то, чего тебе никогда не простят. Мне кажется, я знаю, что движет Рэнделлом Перришем – потребность заявить о себе, заставить тебя увидеть в нем достойного соперника, и признать его существование и способность заставить тебя считаться с его правилами.

Мое суждение теперь кажется обманчивым, неточным. Рэнделл Перриш никогда не хотел, чтобы мы признали его существование. Напротив, рассекретив все грязны тайны власть имущих лиц Кливленда, он занял место стороннего наблюдателя, равнодушно взирающего, как рушатся империи, включая и его собственную. Так или иначе, процветание «Перриш Трейд» зависело от стабильности компаний-партнеров, которые приносили ему прибыль. Но не было ни одного официального обвинения. Ни одного гребанного свидетельского показания, в котором бы участвовал Рэнделл Перриш. Он словно растворился, исчез с лица земли, покинул нашу реальность.

Эпилог

«И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то.»

Антуан де Сент-Экзюпери

Психиатрическая лечебница. г. Кливленд. Год спустя.

– Начнем наш сеанс с трех основных моментов. Итак, первый. Ты помнишь, как твое имя?

– А вы, док? Вы помните? Как ваше имя?

– Ты знаешь, что я доктор, а это уже хорошо. Меня зовут Арнольд Гор.

– Почему вы так в этом уверены?

– У меня есть удостоверение личности. И у тебя оно тоже есть. Что написано в твоем?

– Зачем спрашивать, если вы можете прочитать, доктор Гор?

– Мне интересен твой вариант ответа.

– Вариантов может быть множество.

– Начни с первого, что приходит в голову.

– Допустим, Рэнделл.

– Очень хорошо. Ты помнишь, почему ты здесь, Рэнделл?

– А вы уверены, что я здесь, док? Или что вы здесь?

– Я знаю это, Рэнделл.

– Тогда почему каждый раз мы начинаем с одних и тех же вопросов?

– Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты, Рэнделл.

– Наши желания не совпадают, док. Вы тратите время. Несуществующее время.

– Почему ты здесь, Рэнделл? Вопрос очень простой.

– Но он неверный, док.

– И что я должен, по-твоему, спросить?

– Вы знаете. Вопрос очень простой, док. Он на поверхности.

– Где ты, Рэнделл?

– Вы уже знаете ответ. Сколько раз я отвечал на этот вопрос, док?

– Очень много. Каждый день, на протяжении последнего года, за исключением выходных.

– Если вы не верите, то зачем спрашиваете?

– Потому что ты не хочешь отвечать. Это позволяет тебе верить. Где ты, Рэнделл?

– Я на берегу Индийского океана, лежу на белоснежном песке.

– Что ты видишь, Рэнделл?

– Девушку в голубом сарафане. Она строит песочный замок со своей дочерью, у которой такой же взгляд, как у моей матери.

– Как ее зовут, Рэнделл? Как зовут эту девушку?

– Я не помню, док.

– Это неправда.

– Понятие правды абстрактно.

– Почему ты боишься назвать ее имя?

– Страх удерживает ее там, док. Если я скажу вам ее имя, она исчезнет.

– Значит, ее не существует, Рэнделл… Рэнделл? Почему ты молчишь?

– Меня тоже не существует, док.

* * *

– Мне нравится в тебе то, чего ты стыдишься больше всего. Я завидую тебе Лиса. Ты настоящая, ты совершаешь ошибки, падаешь, поднимаешься и идешь дальше. Ты способна меняться, плакать, смеяться. А я могу только наблюдать за тем, как живут другие и надеяться на то, что в один прекрасный день я перестану испытывать страх навсегда застрять в клетке из четырех стен с трескающимися обоями.

– Если этот день настанет, ты знаешь, где нас найти…

КОНЕЦ

Content

Алекс Д
Инсайдер 2

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог