Мариус Пельтье

Финляндия в противостоянии Советскому Союзу. Воспоминания военно-морского атташе Франции в Хельсинки и Москве

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Попирающий изогнутую восточную саблю лев на гербе Финляндии символизирует борьбу, длительное время потрясавшую эту страну, зажатую между Швецией, которой она долго принадлежала, и Россией, будь то Россия Новгородская, Московская или Татарская. Финляндия была предметом соперничества между скандинавами и русскими еще до того, как последние вступили в европейскую политическую игру. В ходе этой борьбы, по большей части победоносной для русских, Финляндия пережила в начале XVIII века период разорения и бедствий, получивший название «Великое лихолетье». Обретя независимость, финский народ мог надеяться, что оно больше не повторится. Однако с 1939 года он оказался вовлечен в бурю, потрясшую мир, и был вынужден бороться за свое существование.

Мне довелось стать очевидцем одной из фаз этого нового лихолетья, обрушившегося на Финляндию: в течение 1940 и 1941 годов я жил среди ведущих войну финнов: высокопоставленных деятелей и простых людей, сражающихся на фронте и борющихся в тылу, среди восхитительных женщин, поддерживавших их… Несмотря на тревожное чувство, нависшее над страной, жизнь продолжалась со своими взлетами и падениями, с мелочными проблемами и благороднейшими порывами, с рутиной повседневного выживания и шумными пьяными пирушками с целью забыться, оправдывавшимися драмой зимы 1939/40 года, поскольку там война была вовсе не странной[1].

Я жил рядом с этими людьми, наблюдал их вблизи. Не привнося в свое свидетельство никаких соображений политического толка, я хочу описать их такими, какими они предстали передо мной, передать то, что видел и узнал во время двух кампаний, которые они вели против Советского Союза в 1939–1940 и в 1941–1944 годах.

Часть первая

Зимняя война (1939–1940)

Глава 1

Отъезд

Мост Альбер-Лупп через Элорн, в глубине Брестского рейда.

Там внизу, за узким входом, медленно движется темной тенью на безоблачном небе патрульный корабль; правее, за Военно-морским училищем, расположенным на улице Катр-Помп, я различаю мачты «Ришелье»[2] и недавно вернувшихся из дальнего похода крейсеров; торговый порт забит судами; совсем рядом, в Сен-Марк, черными точками разбросаны по воде рыбацкие лодки. Стоящие здесь боевые корабли и грузовые суда уйдут в море, на их место придут другие. Все как всегда. Я хочу видеть неизменный пейзаж, отпечатавшийся за двадцать пять лет в моих глазах и в моем сердце: ла Рош-Менгам, Испанский мыс, форт Портзик и возвышающийся над водой коренастый силуэт маяка Мину. В этот ставший ярким пятном в череде серых унылых месяцев солнечный день конца бретонской осени, прекрасный и меланхоличный, 1 декабря 1939 года, я вижу только их.

Из задумчивости меня выводит голос одной из моих дочерей: «Что ты думаешь о советском нападении на Финляндию?»

Я с самого утра думаю об этом нападении, и в голове неотступно крутится: «Эта война начинается в День святого Андрея. Финляндия будет распята так же, как этот святой».

На чем основана эта мысль, на какой мистической интуиции? Не знаю; просто я это чувствую, вот и всё. Но что я могу сказать своим дочерям, которые хотят понять происходящее? Стоит ли представать в их глазах пессимистом и портить, пусть даже на мгновение, их удовольствие от возвращения в Брест, их радость от красот рейда, ясного неба, шума моря?

Здесь две мои старшие, совсем еще юные. Они приехали в Брест из Парижского региона, гордые тем, что проделали такое далекое путешествие самостоятельно. Их мать осталась дома с тремя остальными детьми, младшему из которых всего месяц. Я его еще не видел; когда он родился, крейсер, на котором я служил помощником капитана, бороздил море между Касабланкой и Ла-Маншем, преследуя немецкие суда, вышедшие из испанского порта.

Война идет уже три месяца, и мы, моряки, активно участвуем в ней буквально с первых чисел сентября. Конвои, патрулирование в любую погоду, угроза атаки со стороны подводных лодок, мины, постоянная бдительность, досмотры, рейды – я в один миг оказался перенесен в атмосферу 1918 года. Смягченные или несколько потускневшие от возраста, опыта и службы, воспоминания о «той войне» выплывают из подсознания, настолько сильное воздействие они оказали на меня в прошедшие двадцать лет. Все на флоте, на нашем прекрасном флоте 1939 года, и ветераны «той войны», и молодые, пришедшие уже после нее, офицеры и неофицеры, все мы восприняли начавшуюся новую войну очень серьезно и, оставив в прошлом мирную жизнь, отправились на нее с единственной мыслью: надо честно исполнять свой долг.

В конце ноября мой крейсер пришел в Брест на профилактику и мелкий ремонт. Эскортируемый двумя эсминцами, он дождливым вечером вошел в порт, выполнив классические маневры, ставшие рефлексом: сброс скорости перед Менгамом, обмен сигналами с Парк-о-Дюк, поворот влево, чтобы зайти в крытый док, а тем временем в торговом порту догорает сухогруз – из-за чего, нам неведомо, – и столб плотного дыма закрывает Сен-Марк и устье Элорна. Якорь брошен, машины остановлены. Капитан отправляется с рапортом к морскому префекту; я остаюсь на борту за командира. Я сойду на берег завтра…

А теперь Советский Союз напал на Финляндию. Бедная Финляндия! Меня это тревожит еще и потому, что с 1921 по 1924 год я ходил в Балтийском море, долгое время жил в прибрежных странах. Как и во всех уголках мира, в которых мне довелось побывать, я был восхищен красотами природы этого края; меня интересовали люди, поскольку, несмотря на прогресс техники, изгибы политики, вопреки механике и новой физике Эйнштейна, которая, впрочем, меня увлекла, несмотря на правила, договоры, банки и трудовое законодательство, которое никого не может оставить равнодушным, невзирая на суету повседневной жизни, мозг мой стремился в первую очередь к познанию вечных творений Создателя, среди которых человек есть самый близкий к нему и самый осязаемый элемент.

Поэтому я повсюду находил волнующие меня темы. Всюду встречал людей, которых мог называть своими братьями. Всюду убеждался, что существует общее представление о добре и зле, и жизнь могла быть менее тяжелой, если бы гордыня, невежество и плохое знание соседа, а также безумная жестокость не приводили к сметающим все с лица земли страшным катаклизмам.

Ремесло военного сделало меня жестким, служба на определенных должностях должна была бы лишить всяких иллюзий; но я не могу без грусти и горечи слышать о том, что где-то люди воюют.

Шла война в Карелии, в Лапландии, а мои дочери, стоя на мосту Альбер-Лупп, спрашивали меня, что я об этом думаю. Я не стану им рассказывать о святом Андрее и преследующей меня мысли; я лишь напомню некоторые факты; мне не хочется читать им лекции по географии и истории; конечно, я неплохо знаю эту страну; мои исторические изыскания в Морском училище имели предметом комбинированные операции армии и флота на Балтийском море во время войны 1914–1918 годов, в связи с чем я изучал и высадку германских войск в Финляндии в 1918 году, а также войну за независимость в этой стране.

Стоит ли делиться с дочерьми моими воспоминаниями? Нет; я расскажу им основные факты истории и географии «страны тысячи озер».

География. Как вам известно, с севера Финляндия омывается Ледовитым океаном, а с запада и юга – Ботническим и Финским заливами Балтийского моря. Парадоксально, но именно Балтика замерзает, в то время как Ледовитый океан у Финского побережья льдом не покрывается.

Страна имеет сухопутную границу с одной стороны со Швецией и Норвегией, а с другой – с Советским Союзом.

Территория усеяна множеством озер, среди которых есть несколько очень крупных. Большая часть поверхности покрыта густыми лесами, за исключением северо-запада, Лапландии, где вплоть до самого Ледовитого океана растут карликовые деревья. Финляндия, как вы знаете, располагается по обе стороны Северного полярного круга, между 60-й и 70-й широтами, то есть, грубо говоря, растянулась на 600 миль или, приблизительно, 1100 километров; если не ошибаюсь, это расстояние от Дюнкерка до Перпиньяна[3].

Зимой здесь очень холодно, а ночи бесконечны; а летом никогда не бывает жарко, но в это время года почти бесконечен день; это период белых ночей, воспетых русскими писателями, рассказывавшими о Санкт-Петербурге.

Коренное население, финны, имеет финно-угорское происхождение. Отметьте, что финно-угры проживают также в Советском Союзе, Эстонии и Венгрии, но большинство все-таки в Финляндии. Помимо финнов там живут шведы, которые некогда аннексировали эту страну и наложили на нее свой отпечаток.

В настоящее время там проживает около трех миллионов человек, имеющих, как вы догадываетесь, древнюю историю, из которой я расскажу только самое главное. Но сначала посмотрите на контур Балтийского моря. Оно похоже на коленопреклоненную женщину, чьи бюст и лицо, то есть Ботнический залив, отвернулись от Швеции и обращены на восток, а руки, то есть Финский залив, сложены как бы в молитве, будто предлагают Финляндию в жертву России.

Эта карта образно представляет драму финской истории, наступление Скандинавии на восток, противостояние Швеции и России, почти непрерывные войны.

Причина их вражды в религии: шведы приняли христианство от Рима, а русские от Византии. Это непримиримое противостояние напоминает другое, между русскими и поляками. Более того, пограничная область Карелия является православной на востоке и была сперва католической, а затем стала лютеранской на западе. Так что на пограничные конфликты, которые в конце концов улаживаются, наложился религиозный конфликт, обычно решения не имеющий, с его фанатизмом, непримиримостью, ненавистью и эксцессами.

Так что, нынешняя война имеет глубокие корни, давние, прочно укоренившиеся в национальном подсознании. Что еще вам сказать? Знайте, что Финляндия в течение шестисот лет была подчинена Швеции. Шведы пришли в эту страну в XII веке, во время крестового похода, возглавляемого двумя святыми: Эриком и Генрихом; они основали город Або, который сделали своей столицей; сейчас он называется по-фински Турку.

Почему?

Это такая форма национализма, стремящаяся к повсеместному возврату к местным наименованиям и ограничению всего, что может рассматриваться как иностранное, то есть по определению вредное, влияние. В данном случае, под удар попало шведское название.

По той же логике, Христиания стала Осло, Ревель – Таллином, Константинополь – Стамбулом.

В переименовании может присутствовать и политический подтекст. Например, Санкт-Петербург в годы моей юности превратился сначала в Петроград, а потом в Ленинград.

Вы можете поискать и другие примеры. А я возвращаюсь к Финляндии. Непрерывные войны демонстрировали шведское превосходство вплоть до того момента, когда противником шведов стал Петр Великий. Вы не забыли, что он, в конце концов, разгромил Карла XII на суше под Полтавой и на море при Гангуте. Ништадтский мир 1721 года отметил первое продвижение русских в Финляндию, от которой они отрезали Выборг, Кексгольм и часть Карелии. В ходе этой войны русские войска оккупировали финляндские земли и депортировали с них финское население; прием отнюдь не новый.

Русским противостояли партизаны; репрессии были жестокими. Наступили тяжелые времена; после затяжной войны не осталось ни господ, ни пасторов; требования русских были суровыми. Это был период Великого лихолетья.

Началась новая война; царица Елизавета предложила Финляндии отделиться от Швеции и образовать автономное княжество под протекторатом России. Предложение успеха не имело, но идея запомнилась. Что же касается Швеции, она потеряла интерес к восточной границе Финляндии, и Абоский (или, если так больше нравится, Туркуский) мирный договор 1743 года узаконил передачу России новых финляндских территорий.

Очень быстро стала заметна разница между двумя частями Финляндии: русской и шведской; первая процветала, вторая прозябала. Не стало ли это сигналом для Швеции? Густав III возобновил войну и добился немалых успехов: после его победы в морском сражении при Свенскунде[4] в 1790 году Екатерина II почувствовала, что угроза нависла над Санкт-Петербургом. В дальнейшем это стало навязчивой идеей для нескольких ее преемников.

Затем, после войн с Французской империей, на встрече в Тильзите, Наполеон предоставил Александру I свободу рук в Финляндии. Результат не заставил себя ждать: в феврале 1808 года русские вошли в эту страну, и царь аннексировал ее, вернувшись к идее Елизаветы. Он стал ее великим князем, но согласился сохранить финляндские законы и лютеранскую веру. После ряда успешных для русских военных операций в 1809 году была провозглашена автономия Великого княжества, и начался русский опыт либерализма, продлившийся вплоть до царствования Николая II.

А при этом императоре начались серьезные трения, поскольку он хотел отменить основные финляндские свободы, в число которых входили освобождение от службы в русской армии и расходование налогов, собранных в Финляндии, внутри Великого княжества.

Конфликт обострился, когда официальным языком Финляндии был объявлен русский и премьер-министр Столыпин предпринял русификацию страны, начавшуюся с подчинения финских должностных лиц русским законам. Любопытно, что русский народ поддерживал финнов, поскольку в России, как и в Финляндии, набирало силу социалистическое движение; революционное движение 1905 года подняло против императора многих русских, и марксисты обеих стран постоянно контактировали между собой.

Началась война 1914 года. Как вы понимаете, финские подданные Великого княжества, чьи права попирались, отнюдь не горели желанием умирать за царя. На их счастье, они не подлежали мобилизации. Некоторое число их осмелело настолько, что перебралось в Германию, где из них был сформирован егерский батальон, возникло знаменитое Егерское движение, которое сыграет в дальнейшем такую важную роль.

Потом в России произошла революция; в Гельсингфорсе (Хельсинки), где стояла русская эскадра, имели место ужасные сцены насилия; но это осталось между русскими, поскольку Временное правительство в Петрограде признало автономию Финляндии во внутренних делах. Это еще не была независимость, а у финнов в голове была теперь только эта мысль. Да, независимость, но в какой форме?

Как я уже сказал, марксисты обеих стран поддерживали между собой связь. Социалистическое движение в Гельсингфорсе, мечтавшее о собственной революции, набрало Красную гвардию. В это же время на базе движения егерей возникла тайная организация с целями, разумеется, противоположными целям социалистов. Это сулило конфликт в будущем. Встревоженный финский парламент создал корпус Гражданской гвардии, Шюцкор, на который было возложено поддержание порядка. Очень скоро егеря внедрились в него и практически возглавили, в то время как Германия поставляла ему оружие и снаряжение. Ситуация накалялась.

Тем временем в декабре 1917 года парламент провозгласил независимость, и Ленин ее признал. Так что, теоретически, финны должны разбираться между собой сами.

Но русские не ушли из страны, и на состоявшихся в ней выборах социалисты, то есть, косвенно, русские, получили значительное большинство. Первым делом они выступили против создания национальной армии; их намерения были ясны.

И тогда в Военный комитет, противостоявший красным, вошел барон Маннергейм.

Он принадлежал к старинной семье, уже давно обосновавшейся в Финляндии; один из его предков, находившийся в оппозиции шведскому королю Густаву IV, был председателем сейма, на котором в 1809 году была провозглашена независимость. Сам он тридцать лет прослужил в Русской императорской армии и во время войны с германцами и австрийцами командовал армейским корпусом. Интересный факт: в начале века он совершил большую экспедицию по Центральной Азии. После русской революции он вернулся в Финляндию, где немедленно был назначен главнокомандующим, и избрал своей резиденцией город Васа на берегу Ботнического залива.

В январе 1918 года Красная гвардия атаковала Гражданскую гвардию, что стало началом гражданской войны, жестокой, как все гражданские войны. Местные русские Советы поддержали красных, немцы поддержали белых. Несмотря на Брест-Литовский мирный договор, запрещавший Советам вмешиваться в события в Финляндии, русские добровольцы были повсюду и помогали своим единоверцам, если позволительно так выразиться.

Тем временем Маннергейм развивал победоносное наступление на юге, спеша завершить его до начала германской интервенции. Действительно, он не хотел соединяться с немцами как и из-за того, что был прежде генералом на русском фронте, так и из опасения создать осложнения с Антантой, победы которой ожидал. Но немцы, не проконсультировавшись с ним, высадились в Ханко и Ловийсе, на южном побережье, и стали продвигаться вглубь страны.

Маннергейму пришлось делать нелегкий нравственный выбор, тем более что для операции против британцев в Мурманске в начальники штаба к нему намечали генерала фон дер Гольца. А Франция, только что признавшая независимость Финляндии, разорвала с ней дипломатические отношения, узнав, что финскую корону решено отдать зятю кайзера Вильгельма II[5]. В этой ситуации Маннергейм решил сложить с себя командование, и германские планы не получили развития.

11 ноября Антанта одержала победу. Маннергейм приехал в Париж в качестве регента Финляндии; Франция восстановила дипломатические отношения и направила в Гельсингфорс военную миссию.

И, чтобы закончить с этим периодом, пару слов о русской Гражданской войне. Антибольшевистские армии действовали на трех фронтах: в Сибири, на юге России и в Прибалтике. Выступив из Эстонии, генерал Юденич угрожал Петрограду и просил Маннергейма присоединиться к нему; Маннергейм отказался. Тартуский договор – он подписан в городе Тарту, который также назывался Дерпт и Юрьев, так что два названия для Або-Турку еще не предел – Тартуский договор 1920 года между Советами и финнами закрепил независимость бывшего Великого княжества.

Кажется, я рассказал вам главное. Запомните, что вражда между Финляндией и Россией не нова, и только что начавшаяся война есть почти логическое следствие событий далекого прошлого. Тарту был не более чем перемирием.

Моим дочерям этого показалось мало, они хотели знать, что произошло в последние недели. Поскольку я сам об этом ничего не знал, то ограничился общими рассуждениями.

– Мы знаем историю; мы видим образуемую серией событий линию, позволяющую в общих чертах понять происходящее. Неосведомленный наблюдатель, не знакомый с предысторией нынешних событий, лишь констатирует факты. А причины этих фактов он узнает позже.

В настоящий момент можно подумать, что Советский Союз пытается воспользоваться европейской неразберихой. Мы только что видели новый раздел Польши. Затем под различными предлогами СССР проникает в прибалтийские республики Латвию и Эстонию, закрепляется в их портах. Он не остановится на этом, и однажды захочет вернуть территории, вышедшие двадцать пять лет назад из-под власти империи. Он угрожал, блефовал, но все решал в свою пользу мирно. Почему же теперь, когда дела его идут так хорошо, ему не попытаться проделать то же самое с Финляндией? Но в этот раз не сработало; дело сорвалось, финн не подчинился.

– Почему другие подчинялись, а он нет?

– Я вам уже объяснял, что он никогда не покорялся русской власти полностью и исступленно дорожит своей независимостью.

– Но его побьют!

– Возможно; разница в силах огромна. Вот только финн горд, привязан к свободе и, между нами говоря, не любит русского, ни монархиста, ни коммуниста. Он упрям и уверен в своей правоте. Борьба с ним будет нелегкой.

Когда я вернулся на корабль, перед глазами у меня вновь появился донимавший меня образ креста святого Андрея. Я думал не только о финнах, но и об их противнике, русских, об их невероятном упорстве. О тех самых русских солдатах, с которыми в начале моей военной карьеры я встречался в вихре Гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией 1917 года, в Крыму, на Украине, на Кавказе: смелых, выносливых, терпеливых к страданиям и поразительно покорных. Русский таков всегда, и я не думаю, что новая власть изменила его глубинную природу. И что же? Он будет драться так же, как дрался всегда, с ожесточением и фатализмом.

А командование, чего оно стоит? Трудно сказать. К командиру приставлен политический комиссар, представитель партии, который, осуществляя надзор за ним, имеет полномочия вмешиваться в решения чисто военного характера. Также его задачей является повышение боевого духа солдат. Фрунзе писал, что «решающая роль принадлежит не технике, – за техникой всегда находится живой человек, без которого техника мертва»[6]. Это верно для всех армий, но, похоже, в Красной армии эмиссары партии усвоили данную истину лучше, чем в любой другой, и ориентируют сознание бойцов в этом направлении.

Война 1939 года началась после чисток, лишивших армию большинства ее начальников, а войска, даже воодушевляемые самым высоким боевым духом, при плохих командирах не добьются хороших результатов на поле боя. Так как же в этом случае будет развиваться первое испытание, переживаемое Красной армией со времен войны с Польшей в 1920 году?

Подождем, надеюсь, Финляндии не придется нести слишком тяжелый крест, ни тот, что изображен на ее флаге, ни крест святого Андрея.

Мои дочери отправились домой; я съездил на двое суток повидать моего новорожденного сына. Жизнь в Бресте продолжалась; ремонтные работы продвигались; все мы трудились над тем, чтобы поскорее снова выйти в море. Потому, что война не остановилась, потому, что к нам в Пенфельд, место нашей стоянки, приходили новости, и мы, из-за своего бездействия, испытывали чувство неловкости перед нашими товарищами, находившимися в море.

В городе было много французских и британских солдат и матросов, искавших легких развлечений после утомительных патрулирований или маршей. По старой доброй улице Сиам группками прогуливались, не обращая внимания на моросящий дождик, отпущенные в увольнение моряки, занимавшие тротуары и частично проезжую часть; то и дело один из них отделялся от своих товарищей, чтобы подкатить к девушке; другой заходил в бар «Мариус» купить кисет табаку; некоторые отправлялись в «Зенк»; на площади Порт двое подвыпивших шотландцев, окруженные зеваками, исполняли странный танец, распевая «Мадлон», и юбки смешно подпрыгивали на их толстых коленях. В проезде Дажо моряки, ставшие под действием алкоголя сентиментальными и слезливыми, меняли с пехотинцами свои бескозырки на их пилотки: последнее братание представителей разных родов войск перед схваткой.

Офицеры, оказавшиеся в Бресте проездом, останавливались в «Конти», и иногда я, вместо ужина, водил своих товарищей прогуляться.

Война на суше после Польской кампании замерла на мертвой точке, а рассуждения о Финляндии имели в Бресте чисто теоретический интерес, хотя мы с удовольствием отмечали успешное сопротивление финнов. Атмосфера была тяжелой; было непонятно, к чему мы идем. Ход работ на борту, каким бы удовлетворительным он ни был, энтузиазма не вызывает; без морских походов, воодушевления, которые они создают, многие поддались унылой монотонности лишенной конкретной цели жизни, в которой видели только тягостные обязанности.

Не происходило ничего трагического, но следовало следить за душевным настроем, в ожидании удара извне. В своих разговорах с офицерами, старшинами и матросами я ненавязчиво показывал преимущества такой добродетели, как терпение. Впрочем, она была нужна и мне самому. Вспоминая 1914 год, я понимал, что в военное время возможны любые случайности, самые неожиданные события. Я повторял офицерам, что для каждого из нас прозвучит щелчок, с которого начнутся глубокие перемены, надо просто ждать его и готовиться к ним.

«Вся жизнь, – говорил я им, – приобретет после этого щелчка совсем другой смысл. Вы не можете знать, каким он будет и как вы его встретите; тогда в дело вступят ваша подготовка, ваша культура, ваша личность. И чтобы они проявились в полную силу, продолжайте работать, учиться, поддерживать себя в хорошей физической форме, заниматься своим делом; тогда вы сможете выдержать тяжелые удары судьбы».

И все мы ожидали этого щелчка.

Для меня щелчок прозвучал в одно январское утро, когда я получил вызов в Морскую префектуру для телефонного разговора с Морским министерством.

На том конце провода был адмирал – начальник управления кадров, который несколькими годами ранее являлся моим начальником в Главном морском штабе.

– Вам надлежит явиться завтра, к 9 часам утра, в мой кабинет на улице Руаяль. Вы убываете в командировку.

– Слушаюсь, господин адмирал. Я должен оставить свои вещи на борту?

– Нет, можете их взять с собой.

– А куда вы меня отправляете?

– Туда, – неопределенно ответил он. – Вам это место уже знакомо. До встречи завтра, в 9 утра.

Это и был ожидавшийся мною щелчок.

Я немедленно известил свое командование и собрал вещи. Разумеется, мне понадобился дополнительный чемодан; свои обязанности я передал первому по старшинству производства в чин капитан-лейтенанту, поскольку старший офицер, мой непосредственный подчиненный, отлучился на весь день; я отменил сделанный на вечер заказ на ужин; офицерское собрание в авральном порядке устроило мне проводы; комиссар выписал командировочное предписание и прочие необходимые документы. Все действовали быстро, думая, что действительно происходит какая-то неожиданность, к которой следует быть всегда готовым.

Последний взгляд на мой корабль, к которому я привязался, – мы привязываемся к кораблям, как к живым существам. Мои последние шаги по улице Сиам – улице, которую я больше никогда не увижу такой, какой видел в своей молодости, площадь Шан-де-Батай, крепость, вокзал.

Стемнело, накрапывающий дождь, мокрый перрон, освещенный по правилам военного времени, то есть почти никак. Пассажиры тихо переговариваются между собой. Обстановка почти такая же, как на палубе корабля в боевом походе. Рукопожатия.

– До свидания. Счастливо, – говорит мне мой командир.

Вот я и уехал.

Куда меня пошлют? Командир и офицеры предположили, что в Финляндию. Я тоже так думаю, но пока не могу отбросить и мысли о Ближнем Востоке, где прослужил столько же, сколько на Балтике. Действительно, газеты посвящают длинные статьи нефтепроводам, армии Вейгана, расквартированной в Сирии. Почему бы моряку не отправиться туда для укрепления постов, созданных в самом начале войны? Но, несмотря ни на что, мысль о Финляндии не покидает меня.

В 9 часов я вхожу в кабинет адмирала на улице Руаяль.

– Адмиралтейству требуется военно-морской атташе в Финляндии, я подумал о вас; могу я на вас рассчитывать?

– Полностью.

– Отлично. Немедленно выезжайте в Ментенон, где получите инструкции. Действуйте быстро; главком хочет, чтобы вы отправились на место как можно скорее.

– Слушаюсь. Я готов.

И вот я в Ментеноне, месте расположения Главной квартиры французского адмиралтейства.

Глава 2

Французское адмиралтейство

Подготовка

В течение четырех дней, в Ментеноне и Париже, я готовился к роли, отведенной мне адмиралом Дарланом[7] в Хельсинки. Изучал документы Генштаба, заезжал на набережную Орсэ[8], возвращался в Ментенон, чтобы присутствовать на польско-французской конференции. Когда я почувствовал, что созрел для этого, отправился в посольство Финляндии, где встретился с полковником Паасоненом, присланным Хельсинки для связи и обмена информацией: человеком хладнокровным, решительным, позитивно настроенным и прекрасно говорящим по-французски.

Центром моим был Ментенон, где я работал с прекрасными и опытными коллегами, в спокойной и деловой обстановке. Материальные вопросы решались на улице Руаяль, Адмиралтейство занималось только оперативными делами. Система, давно уже созданная и отлаженная, в военное время функционировала безукоризненно, и я не переставал ею восхищаться.

Я быстро получил общее представление о ситуации с точки зрения западных держав, но по дипломатическим вопросам меня просветили весьма странно. «С военной стороной разберетесь на месте», – сказали мне.

Эта старая история развивалась очень просто и с неотвратимостью, заставлявшей вспомнить о Роке, каким его представляли древние; перипетии ее можно восстановить по французским, финским, советским и немецким документам.

Финляндия приняла все дипломатические и юридические предосторожности, призванные гарантировать ее безопасность. В 1932 году она заключила с Советским Союзом пакт о ненападении; она входила в Лигу Наций, целью которой было мирное решение конфликтов, возникающих между ее членами. Но все это была лишь теория, которая в серьезных случаях оказывалась бессильной. В своих мемуарах маршал Маннергейм выражает свой большой скептицизм относительно ее эффективности в случае нападения на маленькую страну гораздо более сильной державы, и, не без оснований, высказывает мысль, что в этой ситуации Лига Наций потратит время на бесплодные дискуссии.

Таким образом, несмотря на принятые предосторожности, Финляндия чувствовала, что над ней нависла угроза. Она предприняла безуспешную попытку наладить сотрудничество со своими скандинавскими соседями и в конце концов убедилась, что не может рассчитывать на их помощь, особенно на помощь Швеции. Она осталась в одиночестве. В трагическом одиночестве.

Тем временем поведение гитлеровской Германии стало угрожающим, ее соседи забеспокоились. СССР, не имевший общей границы с Германией, наблюдал за всеми и в апреле 1938 года начал свою игру в Финляндии.

Секретарь советской дипломатической миссии, некий Ярцев[9], встретился с министром иностранных дел Холсти, чтобы любезным тоном изложить ему некоторые идеи Кремля. Он утверждал, что Советский Союз уважает независимость Финляндии, но, к сожалению, опасается германского вторжения через финляндскую территорию. В этом случае он вынужден будет защищаться, и Финляндия превратится в поле боя. Разумеется, если Финляндия окажет сопротивление вторжению немецких войск, Советский Союз предоставит ей военную помощь, а после окончания войны выведет свои войска. В общем, Кремль желает быть уверенным, что хельсинкское правительство не станет помогать немцам в случае их агрессии против СССР и было бы счастливо получить гарантию этого. Какую? Данный пункт был оставлен без разъяснений.

Ярцев потребовал сохранить содержание разговора в тайне, но, очевидно случайно, о его предложении стало известно секретарю премьер-министра Каяндеру и одному финскому генералу.

История, начавшаяся, на первый взгляд, совершенно невинным образом, стала развиваться в соответствии с законами марксистско-ленинской диалектики, с безжалостной и пугающей последовательностью, подчиняясь тому, что марксисты именуют исторической необходимостью.

Демарш имел место 14 апреля; 11 августа Финляндия, которая, кстати, начала переговоры со Швецией относительно ремилитаризации Аландских островов, ответила Москве нотой из двух пунктов. Согласно первому, Финляндия возражала против какого бы то ни было нарушения своей территориальной целостности и суверенитета, то есть она отказывалась служить транзитным путем для войск, которые могли бы вторгнуться в СССР. Во втором пункте она просила СССР не противодействовать ремилитаризации Аландских островов, могущей усилить финские позиции.

Статус, запрещавший милитаризацию этих островов, расположенных между Финляндией и Швецией и запирающих с юга Ботнический залив, был определен конвенцией от 20 октября 1921 года, подписанной в Женеве Францией, Великобританией, Италией и Прибалтийскими странами, за исключением СССР, выразившего по этому поводу протест.

Ответ был получен через неделю: по первому пункту Советский Союз готов был удовлетвориться простым письменным обязательством, согласно которому Финляндия обещала отразить германскую агрессию против СССР через свою территорию, для чего ей следовало принять советскую военную помощь.

Что же касательно Аландов, СССР соглашался с их вооружением при условии, что примет участие в фортификационных работах и будет контролировать использование укреплений. Взамен он просил разрешения на строительство военно-морской и военно-воздушной баз на Суурсаари.

Суурсаари, или Гогланд, – это узкий остров длиной в десять миль, расположенный в Финском заливе, севернее базы Нарва; он господствует над восточной частью залива и, в некотором роде, прикрывает подступы к Ленинграду и Кронштадту, чем и вызвано его военное значение.

Это были уже не общие расплывчатые рассуждения, высказанные на первой встрече; речь теперь шла о советском военном присутствии на финской территории.

Финляндия отказала, так как согласие означало бы нарушение ее суверенитета.

Советское правительство настаивало. Оно не стало решать вопрос в целом, а начало действовать мелкими последовательными шажками на разных направлениях, кружа вокруг своей цели и лишь постепенно, мало-помалу, раскрывая свои замыслы, чем создавало неопределенность и тревогу, которыми намеревалось воспользоваться в нужный момент.

Столкнувшись с отказом, оно предложило Финляндии одной укрепить Суурсаари, но в контакте с советскими специалистами. Новый отказ.

Была эпоха Мюнхена; Европу охватила тревога, и Скандинавия не стала исключением. В тогдашних обстоятельствах Швеция и Финляндия пришли к решению, что укрепление Аландского архипелага представляет первостепенную важность для их безопасности. В январе 1939 года был разработан план их обороны, получивший название Стокгольмского. Все были согласны, однако СССР выдвинул те же возражения, что годом ранее, и вновь предложил свое участие в фортификационных работах. Вопрос остался в подвешенном состоянии.

Маршал Маннергейм, в то время председатель Совета национальной обороны, и в данном качестве в случае войны ставший бы главнокомандующим, был встревожен. Военные ассигнования были урезаны, и он отмечал, что финская армия «небоеспособна». Следовало безотлагательно принять неотложные меры. Потому что, зная манеру русских рассуждать и вести дискуссию, а также благодаря никогда не подводившего его своего рода дара предвидения, он опасался внезапного и резкого демарша с их стороны, который мог бы застать финнов врасплох.

Кремль возобновил свои попытки. В начале марта, а шел, напомним, 1939 год, Литвинов[10] предложил Хельсинки возобновить переговоры, которые затянулись и не приводили к конкретному результату. В этот раз Советский Союз попросил уступить ему в аренду на тридцать лет остров Суурсаари, о котором уже шла речь ранее, и три других острова: Лавансаари, Тютарсаари и Сейскари, расположенные к северу от Лужского залива, великолепные наблюдательные пункты на морском пути к Ленинграду. Отныне советская сторона будет упирать на безопасность города Ленина, став таким образом далеким последователем Екатерины II, которая в свое время так же опасалась за город Петра. Разумеется, Финляндия отказалась уступать какую бы то ни было часть своей национальной территории.

Москва настаивала и предложила в обмен на эти четыре острова кусок советской территории севернее Ладожского озера: снова отказ, несмотря на возражения Маннергейма, опасавшегося негативной реакции.

И она не заставила себя ждать. В мае Литвинова сменил на посту Молотов; первым его действием стало возражение против ремилитаризации Аландских островов; Стокгольмский план провалился. В этот момент Маннергейм пришел к убеждению, что Москва стремится к расширению на Балтике.

Возникла сложная коллизия: германский министр иностранных дел Риббентроп предложил Финляндии договор о ненападении, включающий в себя Швецию, Норвегию и Данию. Приняла предложение лишь Дания – которая в апреле 1940 года будет оккупирована немцами; Финляндия отказалась, желая продемонстрировать свою приверженность принципу строгого нейтралитета.

События на Западе ускорились. В нарушение Мюнхенских соглашений была расчленена и оккупирована Чехословакия. Это произвело сильное впечатление в Финляндии, и возмущение против Германии высказывалось открыто. Генерал Игнатиус, несмотря на свою репутацию германофила, заявил: «Не только офицер, но и государственный деятель должен держать слово. Гитлер этого не сделал». А маршал Маннергейм, умевший видеть далеко вперед, сказал, что Германия подала пример молниеносной оккупации. «И невозможно знать, не последует ли ему однажды Россия», – добавил он[11].

В августе 1939 года в правящих кругах страны воцарилось смятение. В Москве проходили переговоры между СССР, Францией и Великобританией, на которых Молотов потребовал для Советского Союза права ввода войск в страны-лимитрофы в случае давления на них Германии, даже если сами они не будут просить ни о какой помощи. Финляндия оказалась под прицелом; она должна была передать в распоряжение СССР Аландские острова и порт Ханко. Известно, чем закончились эти переговоры[12].

24 августа был подписан советско-германский пакт; несколько дней спустя разразилась война между Францией, Великобританией и Германией. Польша была разделена, но СССР 17 сентября взял на себя обязательство уважать финский нейтралитет. Однако Финляндию это не успокоило. Генерал Игнатиус вновь выразил разочарование германскими аппетитами, а г-н Хакцель, финский дипломат и государственный деятель, сделал такое тревожное заявление: «Никогда нельзя давать незаполненный подписанный чек славянину».

Тем временем ситуация на Балтике осложнилась. 18 сентября польская подводная лодка «Орзель», укрывшаяся в Таллине, сбежала оттуда и вышла в открытое море, тогда как по международным правилам эстонские власти должны были ее разоружить и интернировать. СССР заявил протест; он выставил морские и воздушные патрули для наблюдения за Эстонией, а заодно и Латвией. Параллельно, по случаю ведения торговых переговоров, он заключил с Эстонией пакт о взаимопомощи, выразив готовность предоставить ей вооруженную силу взамен предоставления в его распоряжение морских баз на Озеле, Даго и в Палдиски (г. Балтийский порт). Мало-помалу, откусывая от своей жертвы по небольшому кусочку, он водворился в Таллине, ввел туда пехотную дивизию, танковую бригаду и авиационную бригаду. Точно так же он действовал в Латвии и Литве.

Итак, в начале октября Советский Союз, формально соблюдая фикцию независимости трех Прибалтийских республик, оккупировал их главные центры, их военные и морские базы. Он прочно укрепился на восточном побережье Балтики и господствовал в южной части Финского залива. Перед ним осталась одна Финляндия; пришел ее час.

Она это очень хорошо чувствовала, потому что 5 октября Кремль попросил ее прислать в Москву представителя, уполномоченного обсудить проблемы, созданные начавшейся войной. Тон резко отличался от предыдущих бесед: он был почти приказным.

В Москву отправился видный политический деятель Паасикиви, прекрасный знаток России; в возглавляемую им делегацию входил полковник Паасонен. Содержание данных им инструкций было четким: нейтралитет, никаких изменений границы, никакого пакта о взаимопомощи. В самом крайнем случае уступка нескольких островов в обмен на территориальную компенсацию.

Но 12 октября Сталин и Молотов вновь завели разговор о пресловутом пакте, заключать который Хельсинки ни за что не желал. Прием сработал с Прибалтийскими республиками, почему бы не повторить его с Финляндией. Натолкнувшись на упорный отказ финской делегации, советская сторона изменила тактику. Она отказалась от идеи заключения полномасштабного договора о взаимопомощи и предложила взамен ограниченный договор, имеющий целью закрытие входа в Финский залив. При этом она раскрыла свои позиции и выложила список требований к финнам:

– уступка в аренду на тридцать лет Ханко и создание в этом порту советской военно-морской базы;

– уступка Суурсаари и острова Койвисто;

– уступка 70-километровой полосы на Карельском перешейке и разрушение укреплений на этом перешейке;

– уступка восточной части полуострова Рыбачий на Ледовитом океане.

В качестве компенсации Финляндия получила бы в Карелии округа Репола и Пораярви.

В случае согласия СССР снимал возражения против вооружения Аландских островов, но только одной Финляндией.

Ответ финской стороны был краток, но породил длительные дискуссии.

Во-первых, никакого пакта.

Во-вторых, полуостров Рыбачий не будет уступлен, так как это создало бы угрозу Петсамо – единственному незамерзающему финскому порту. То же самое в отношении передвижки границы в Карелии, поскольку такая передвижка повлекла бы за собой, помимо прочего, утрату Иматрского водопада – источника энергии, питающей юг Финляндии. Паасикиви делал упор на экономические аспекты, в то время как Сталин беспокоился о безопасности Ленинграда, что показывают следующие слова[13]:

Паасикиви: «Линия границы (на перешейке), предложенная вашим командованием, невозможна для нашей экономики».

Сталин: «Военные никогда не мыслят в экономических категориях».

Военный аспект доминировал. Сталин твердо заявил, что хочет обеспечить безопасность Финского залива, перекрыв вход в него от Балтийского порта до Ханко. Могут напасть Великобритания или Германия, говорил он; воспоминания о наступлении Юденича, которого удалось остановить только под самым Петроградом, еще живы. Отчуждение части национальной территории не должно тревожить финнов, можно привести примеры Гибралтара и проданной царским правительством Соединенным Штатам Аляски. Когда ему возразили, напомнив о недавнем разделе Польши, он заявил:

«В Польше мы взяли свое. С вами же речь идет о простом обмене»[14].

Общественное мнение Финляндии встало на дыбы. Благоразумный Маннергейм полагал, что возможно пойти на некоторые уступки, например, отдать Ино и несколько островов в заливе в обмен на предложенные округа в Карелии. Его слова были встречены бурным негодованием, тем более что в Карелии и на Севере были отмечены факты перемещения советских войск и начались разведывательные полеты над финской территорией.

Переговоры возобновились 23 октября, Финляндия отказывалась уступить Ханко и полуостров Рыбачий, но соглашалась продолжить дискуссию по Суурсаари. Она тянулась до середины ноября.

В конце концов финны согласились уступить несколько островов в Финском заливе и продолжить переговоры по судьбе полуострова Рыбачий и Карельского перешейка, по-прежнему отказываясь уничтожить укрепления на нем, которые имели чисто оборонительное назначение. Но после каждого согласия финнов на уступки Сталин увеличивал свои требования, так что финская делегация сталкивалась со все новыми проблемами. В ходе трех совершенных ею поездок в Москву она все время понемногу сдавала позиции; она защищалась, боролась, но безуспешно; выдвигаемый на передний план предлог защиты Ленинграда всякий раз подавался под новым соусом вплоть до того дня, когда Молотов заявил, что советская сторона дошла до предела уступок и что теперь «свое слово скажут военные». Одновременно советская пресса начала кампанию против Финляндии.

Тем временем Маннергейм потребовал немедленного принятия мер по усилению обороноспособности страны; видя тщетность своих усилий, он 27 ноября подал в отставку.

На следующий день произошел Майнильский инцидент, которым Молотов воспользовался как поводом для разрыва переговоров. Классический случай. На Майнилу, пограничный поселок на советской территории, упали снаряды, пострадали военнослужащие. Москва обвинила в открытии огня финнов. Ничего подобного, ответили те, это провокация. Этот ничтожный сам по себе инцидент был использован в целях пропаганды для советских армии и населения.

Политический комиссар, сотрудник пограничной охраны, изложил официальную версию в обзоре истории отношений СССР с его соседкой. Резюмируем его.

31 октября, сказал он, Совет народных комиссаров СССР одобрил доклад о внешнеполитической ситуации, сделанный товарищем Молотовым, в первую очередь в той его части, которая касалась Финляндии. С этой страной сейчас ведутся переговоры, Советский Союз вынужден принимать серьезные меры по обеспечению своей безопасности, поскольку финляндская граница проходит всего в тридцати километрах от Ленинграда и оттуда исходит постоянная угроза. Советский Союз предложил Финляндии заключить договор о взаимопомощи, что весьма умеренно; отрицательный ответ стал призывом к оружию, сделанным под предлогом сохранения нейтралитета.

С 21 ноября советская сторона отмечает финские приготовления на шоссе из Выборга (Виипури по-фински); 26-го была слышна артиллерийская стрельба, снаряды упали на Майнилу, несколько советских военнослужащих получили ранения.

Больше этот комиссар ничего не сказал; другой автор поведал о «негодовании» в войсках.

По установившейся традиции коммунисты и комсомольцы воинской части собрались на митинг, чтобы осудить провокацию белофиннов.

29-го были перечислены причины начала военных действий: необходимо покончить с угрозой, нависшей над колыбелью пролетарской революции Ленинградом; обеспечить безопасность северо-западной границы. Оратор подчеркнул энтузиазм собравшихся, славивших Сталина и Молотова и певших «Интернационал»; восемьдесят из них подали заявления о приеме в партию.

Аналогичные речи произносились во всех частях и подразделениях; моральная подготовка шла полным ходом.

В Москве один писатель, высокопоставленный деятель и специалист по политическим вопросам, объяснил общественности причину конфликта, отталкиваясь от пакта о взаимопомощи, заключенного в начале осени с Прибалтийскими государствами: американские, английские и французские империалисты хотели использовать их в качестве плацдарма против СССР.

В том, что касалось Финляндии, он утверждал, что немыслимо терпеть сохранение границы в тридцати двух километрах от Ленинграда, тем более что империалисты рассматривают эту страну как исходную базу для нападения на СССР. Значит, надо закрыть финскую дверь, отсюда предложение пакта о взаимопомощи, к сожалению отвергнутое из-за злой воли министра иностранных дел Таннера.

Майнильская провокация неизбежно повлекла за собой разрыв дипломатических отношений.

Ссылаясь на этот инцидент, СССР потребовал от Финляндии отвести свои войска на двадцать пять километров от границы (здесь можно вспомнить про отвод французских войск от границы в 1914 году, но тот отвод был добровольным). Хельсинки согласился при условии, что советская сторона сделает то же самое, и продолжал отрицать какую бы то ни было причастность к стрельбе в Майниле.

27 ноября Москва денонсировала пакт о ненападении от 1932 года под предлогом, что Финляндия хочет держать Ленинград под прицелом своих пушек, а ее солдаты стреляли в бойцов Красной армии. Генерал Мерецков, командующий Ленинградским военным округом, отменил выдачу увольнительных и приказал отпускникам вернуться к месту службы.

29-го произошел разрыв дипломатических отношений; США предложили свое посредничество, но этот жест не имел последствий, несмотря на согласие финской стороны.

30-го, в 8 часов утра, советские войска начали наступление: их самолеты бомбили Хельсинки, Виипури (Выборг), Лахти и Ханко; сухопутные части перешли границу. Военные действия сопровождались пропагандистскими: Молотов объявил, что война объявлена финскому правительству, а не народу, а единственная цель СССР – обеспечить безопасность Ленинграда.

Советские войска заняли небольшой город Териоки на берегу Финского залива, в нескольких километрах от границы. На этой финской территории было образовано просоветское правительство, которое возглавил Куусинен, финский коммунист, политэмигрант, живший в СССР. Получившее название Териокского, это правительство стало претендовать на то, чтобы говорить от лица Финляндской Демократической Республики. 2 декабря оно выпустило воззвание, в котором объявляло о полном принятии «предложений», сделанных СССР в предшествующие месяцы. На самом деле, оно никого не представляло, хотя Молотов заявил, что будет вести переговоры только с Териокским правительством.

Что же происходило на финской стороне? При таком развитии событий маршал Маннергейм отозвал свое прошение об отставке и занял, как планировалось, пост главнокомандующего. Свою Ставку он расположил в Миккели.

Его тревога, несмотря на предпринятые усилия по укреплению обороноспособности страны, понятна. Миф о нейтралитете, всеобщий оптимизм как результат блестящей экономической ситуации, превосходная социальная организация – все способствовало отвлечению внимания от вопросов обороны, и ассигнования на военные нужды сокращались ежегодно. В результате, 27 ноября 1939 года, в день, когда он хотел выйти в отставку, финская армия располагала всего лишь тридцатью устаревшими танками и тридцатью новыми, но легкими. Она состояла из пятнадцати дивизий, три из которых не имели ни стрелкового оружия, ни артиллерии.

Чтобы хоть как-то компенсировать эти недостатки, Маннергейм придумал распределить свои силы так, чтобы использовать с максимальной отдачей. Главной идеей было осуществление прикрытия границы без привлечения резервистов. Мобилизация занимала по плану две недели – неприемлемый срок для войск прикрытия. Поэтому армия была организована таким образом, чтобы полностью боеготовые кадровые части могли немедленно занять свои позиции, в то время как мобилизация будет проводиться во внутренних районах. Кроме того, помочь удерживать границу должна была Гражданская гвардия, бывшая постоянно наготове.

Также Маннергейм позаботился об укреплении Карельского перешейка, который он называл замком или Фермопилами Финляндии. Конечно, озера, болота и леса сами по себе составляли природную защиту, хотя и не являвшуюся непреодолимой преградой для танков. Песчаная почва, мало пригодная для строительства крупных долговременных укреплений, годилась для возведения полевых фортификационных сооружений. Как бы то ни было, была построена оборонительная линия: несколько ДОТов, вооруженных пулеметами и легкими орудиями, усиленные, начиная с 1931 года, казематами и мощными фланговыми батареями. Но этого было мало.

Весной 1939 года он предложил план укрепления этой обороны. Под этот план маршал запросил кредиты, дабы «усилить позицию, созданную между Финским заливом и Вуокси» и создать линию ДОТов между Выборгским заливом и озером Саймаа, – безуспешно.

Тем не менее в течение лета энергично проявило себя «добровольное народное движение за возведение укреплений»; в результате на перешейке были поставлены противотанковые заграждения, уложены камни, вырыты рвы и траншеи, которые впоследствии докажут свою эффективность.

В августе того же года на перешейке были проведены крупные маневры по классическому в Финляндии сценарию: отражение нападения с юго-востока в направлении Виипури (Выборга), контрудар и генеральное наступление на правый фланг и тылы наступающего противника. В ходе их были выявлены вопиющие недостатки в вооружении: устаревшие танки, недостаток противотанковой артиллерии, слабость авиации. В этом смогли убедиться все наблюдатели, в том числе и советские.

Однако просьбы о дополнительных ассигнованиях на военные нужды оставались без ответа. Когда международная обстановка стала угрожающей, особенно после советского проникновения в Прибалтийские республики, Финляндия сочла необходимым принять некоторые меры предосторожности. 6 октября войска были выдвинуты к границе. 11-го, под прикрытием маневров, проведена тайная мобилизация. Население приграничных районов эвакуировано, приняты различные меры для защиты городов, для которых могла возникнуть угроза.

Военные действия начались 30 ноября.

В первые дни декабря с целью подрыва морального духа тыла производились бомбардировки городов Виипури, Миккели, Васа, Борго, Ловиса, Котка. Началась сухопутная операция: на перешейке советские войска вскоре были остановлены перед тем, что получит название линия Маннергейма. Но севернее Ладоги, между озером и Ледовитым океаном, они быстро продвигались вперед и глубоко вклинились в финскую территорию. На Крайнем Севере пал Петсамо. Их успех был недолгим, потому что в конце декабря они потерпели поражение и были оттеснены на исходные позиции. В Финском заливе их корабли обстреляли Ханко, были заняты вожделенные острова. В политическом плане они заключили 3 сентября с правительством Куусинена договор о взаимопомощи, окончательно убедивший финнов, если в этом еще оставалась необходимость, в том, что поражение лишит их страну независимости.

В основном я узнал об этом из газет еще до моего приезда в Ментенон, где мне сообщили буквально несколько дополнительных деталей.

Речь шла о другом.

Французское общественное мнение с интересом следило за борьбой финнов и с удовлетворением восприняло известие о том, что советское наступление остановлено. В порыве великодушия французы объявили, что готовы помочь финнам, сами не зная, как это сделать, и стали появляться добровольцы по организации материальной и медицинской помощи, по сбору вещей. Удивительно, но бои в Финляндии занимали умы гораздо больше, чем сентябрьские бои в Польше, и я жил в Ментеноне в благожелательной атмосфере, очень помогавшей в работе.

Как? Вопрос о помощи союзнику обсуждался Верховным командованием на основе законодательной базы в соответствии с уставом Лиги Наций.

Действительно, 12 декабря Лига Наций призвала СССР прекратить военные действия против Финляндии, а после отказа сделать это представитель Аргентины потребовал исключения СССР. 14-го Лига осудила действия Советского Союза и обратилась ко всем странам с призывом помочь Финляндии. Наконец, 15-го СССР был исключен из Лиги Наций. Советские авторы не преминули заметить, что это было сделано вследствие бесчестных махинаций.

Следовательно, члены Лиги Наций были вправе вмешиваться в финляндские дела несмотря на то, что Скандинавские страны выступили против введения санкций в отношении СССР. Действовать надо было срочно, учитывая малую наполненность финских арсеналов: артиллерийских снарядов имелось всего на три недели! Превосходство Красной армии в вооружении становилось постоянной заботой маршала Маннергейма: в первую очередь требовались оружие и боеприпасы.

Союзники смотрели на происходящее через призму войны с Германией, и их взгляды далеко не совпадали со взглядами маршала. Разумеется, они изучили проблему в мирное время и знали положение Финляндии.

Это достаточно наглядно показал визит в Хельсинки британского генерала Кирка в июне 1939 года; впрочем, за ним в июле того же года последовал германский генерал Гальдер. Перед обоими генералами финские власти развивали тему нейтралитета, утверждая, что готовы защищаться, не требуя ни от кого никаких гарантий.

Для союзников финляндский вопрос в рамках конфликта с Германией сводился к одному слову: железная руда, которую Германия приобретала в Швеции. Металл, добытый на севере, направлялся через Нарвик, в Норвегии, или, когда Балтика была свободна ото льда, через Лулео, порт на севере Ботнического залива. Следовательно, было правильно помочь Финляндии, прислушавшись в данном вопросе к общественному мнению, чтобы, воспользовавшись случаем, прервать торговлю шведской железной рудой с Германией. Союзная помощь, таким образом, имела эмоциональную и экономическую стороны.

Одновременно она давала возможность создать трудности Советскому Союзу: финское дело можно было совместить с акцией против кавказских нефтепромыслов. Впрочем, не очевидно, что такая операция имела бы решающее значение, поскольку СССР располагал нефтью Башкирии, «второго Баку», и начинал разработку других месторождений.

В том, что касается Финляндии, отправка ей снаряжения, медикаментов, продовольствия, оружия и боеприпасов больше не представляла трудностей. Иначе обстояло с отправкой войск для усиления ее армии.

Генеральные штабы размышляли об отправке в Петсамо экспедиционного корпуса, который в случае успеха мог бы поставить под контроль союзников местные никелевые шахты, принадлежавшие британской компании.

В состав экспедиционного корпуса должны были войти британцы, французские альпийские стрелки и поляки.

Польша, помимо этого, предложила использовать имевшиеся в ее распоряжении эсминцы.

Но это были лишь прожекты, ничего нельзя было предпринять без официального обращения Финляндии. А та охотно принимала предложенную помощь оружием и снаряжением, однако не делала следующего шага: не просила военной поддержки. Мы ожидали от нее просьбы или, хотя бы, одобрения наших предложений о содействии.

В момент моего отъезда из Ментенона дела остановились на этой точке. На меня возлагалась весьма широкая миссия: информировать адмиралтейство о ходе боевых действий и изучать возможности отправки морем экспедиционного корпуса, для чего требовались серьезные знания страны и ее соседей. Потому что на советско-финский конфликт накладывалась наша война; важными факторами были шведская железная руда, петсамский никель, а также советские и германские базы на Балтике, датские проливы, прорехи в блокаде Германии, и крупнейшая из этих прорех называлась советско-германским договором. Вот чем мне предстояло заниматься!

Вот так, курсируя между Ментеноном и Парижем, я впитывал знания, не забывая и о материальной стороне моей будущей деятельности. Необходимые для документов фотографии мне за несколько секунд сделал фотограф адмиралтейства; я не хотел тащить множество чемоданов, а потому ограничился минимумом вещей. Два мундира уже были при мне; из своей парижской квартиры я взял смокинг и шубу, которую прежде носил в Латвии.

Ехал я не один: в качестве секретаря мне дали квартирмейстера[15] из резервистов. Он знал шведский язык, по сей день широко распространенный в Финляндии, отец его возглавлял судоходную компанию, а брат служил на флоте в чине капитан-лейтенанта. Будучи по должности моим секретарем, он стал по жизни моим товарищем и другом.

Наконец я был готов; паспорт сделан, визы получены, багаж собран, билеты приобретены. Мне вручили конверт с инструкциями главнокомандующего: короткими, четкими, нацеливающими на конкретную работу, дали шифр. И всё. На следующий день я должен был встретиться на Северном вокзале со своим секретарем и отправиться с ним в Амстердам – первый пункт на нашем пути.

Наступил мой последний вечер во Франции; я провел его с семьей, в Андреси, в расположенном чуть ниже места слияния Сены и Уазы домике, в котором она поселилась в октябре.

Было холодно, всю предшествующую неделю шел снег, который теперь скрипел под ногами, оставлявшими на нем следы. Я думал о тех, кто в этот момент сражается на суше, на французском фронте, о тех, с кем встречусь через несколько дней. Я думал о своих товарищах, патрулирующих холодное море; думал обо всех драмах этой войны, о безумии людей, о преступности тех, кто умышленно лгал им, ведя к катастрофе…

В угасающем дневном свете я сделал еще несколько шагов по направлению к старой церкви, одному из тех готических шедевров, которые можно часто встретить в Иль-де-Франсе; вокруг меня был привычный пейзаж: булочная, памятник павшим, бакалея, склонившееся к Сене дерево, паром, буксир. Я медленно пошел назад.

Сколько я пережил таких вечеров под лампой, когда волнение от предстоящего отъезда скрывается за разговорами на повседневные темы, когда дети рассуждают о завтрашнем сочинении – а когда я узнаю их оценки за него? – когда предметы в доме ставятся после прошедшего дня на свои места до завтра – а где буду завтра я? – когда своим чередом, размеренно идет обычная жизнь, которая разом перестанет быть моей, как только я покину это место! Сколько уже я пережил таких вечеров, когда судьба оказывалась сильнее меня, когда я уезжал, не зная, вернусь ли, когда воспоминания и мысли поддерживали меня в момент временного разрыва с тем, что составляло мое существование, с моими планами и надеждами, с моей инертностью!

Но я сам этого хотел; я сам выбрал для себя такую судьбу, которая легко может вознести над посредственностью, стать яркой и приобрести глубокий смысл, даже если в нагрузку к этому она несет страдания, печаль и неудачи.

После отъезда картинки стали меняться с калейдоскопической быстротой: вокзал Андреси, ночь, снег, пригородный поезд с потушенными огнями. Рука, махающая на перроне и исчезающая в темноте… Погруженный во мрак Париж, который едва освещается рассветом. Северный вокзал; аэростаты воздушного заграждения; мой секретарь ждет меня, стоя рядом со своими отцом и сестрой; поезд на Амстердам.

От севера Франции далеко на восток, через границы, до России, до Сибири простирается равнина. Она покрыта снегом, и, когда мы подъезжаем к былой линии фронта 1914–1918 годов, в памяти моей всплывают названия городов: Шантийи, Альбер, Аррас и множество других, часто повторявшихся и врезавшихся в душу и плоть моей страны.

Возле бельгийской границы с трудом маршируют по снегу укутанные солдаты, а другие, чуть подальше, копают землю: роют то ли окоп, то ли противотанковый ров.

Бельгийская граница, затем голландская, потом, вечером, Амстердам, море света, ослепляющее меня после стольких ночей полного затемнения, пережитых в Бизерте, Касабланке, в море, в Бресте, в Париже – в воюющей стране. Ко мне моментально вернулись привычки мирного времени, и я наслаждался, поскольку теперь это стало редкостью, комфортом отеля, где остановился, вкусной едой в приятной обстановке, в обществе товарища, приехавшего из Гааги, чтобы встретить меня.

Ранним утром следующего дня я сел в Схипхоле[16] на самолет компании KLM, доставивший меня в Копенгаген.

Поскольку никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, самолет нейтральной страны облетел стороной воюющую Германию. То есть он шел на север вплоть до параллели Копенгагена и только тогда повернул на восток. Я не волновался, потому что принял меры предосторожности, чтобы уничтожить свои шифр и инструкции, если вражеский патрульный самолет прикажет нам следовать за ним на его базу. Но все прошло благополучно, и мы без проблем сели на датской земле.

У меня не было времени предаваться давним воспоминаниям, хотя в юности я провел в Копенгагене много месяцев. Я едва успел бросить взгляд на порт и на отель «Англетер», когда спешил во французское посольство и в аппарат морского атташе: быстрые беседы, обмен мнениями. Здесь вся деятельность была направлена на Германию, и это нормально; Финляндия была далеко не на первом плане; похоже даже, что здесь о ней думали меньше, чем во Франции. Однако личный контакт с нашими дипломатами был полезен.

За короткой остановкой в Копенгагене последовала поездка на поезде до Стокгольма. Мой вагон загнали в Мальмё на паром для переправы через Зунд. Я принял те же предосторожности, что и в самолете голландской авиакомпании, потому что меня уверили, что недавно паром был обстрелян германским эсминцем; не знаю, так ли это на самом деле, но лучше было не дать застать себя врасплох.

Мальмё и Стокгольм, Швеция. Секретарь морского атташе отвез меня в Гранд-отель, где меня ждал помощник морского атташе, призванный из запаса офицер флота Поль-Эмиль Виктор[17]. Я уже слышал о его экспедициях в Гренландию и на Крайний Север и вспомнил, что в 1938 году, в момент чехословацкого кризиса, он сильно беспокоился о судьбе своих собак в случае начала войны. Я был счастлив встретиться с ним, поскольку он многократно бывал в Финляндии, и его яркие воспоминания наглядно помогли мне подготовиться к выполнению моей будущей задачи.

Мы решили вместе отправиться к морскому атташе. По правде говоря, чем больше я приближался к цели, тем сильнее мне хотелось до нее добраться; поэтому я настаивал на том, чтобы билет мне приобрели как можно скорее. Но сделать это оказалось не так просто, как я предполагал. Попасть в Финляндию можно было только самолетом, а летали они туда не каждый день. Так что мне пришлось, сдерживая свое нетерпение, провести в Стокгольме два с лишним дня; однако я сумел воспользоваться паузой, чтобы благодаря многочисленным визитам пополнить свои знания.

Финляндия была основной темой разговоров; она расположена слишком близко к Швеции, слишком тесно связана экономически и эмоционально, чтобы выпавшее на ее долю испытание не произвело здесь шок. Поэтому материальная помощь финнам приобрела значительный размах, демонстрируя присущие скандинавам великодушие и щедрость в благотворительности в тех случаях, когда они поддерживают дело, которое считают правым. Тем не менее выхода из сложившейся ситуации не видели, и вопросы сыпались один за другим:

«Как поведут себя союзники?»

«Обратится ли Финляндия за помощью к Лиге Наций?»

«Не вступит ли союзническая интервенция на Севере в противоречие со шведским нейтралитетом? Какой будет реакция Германии?»

Я не замечал у моих собеседников устойчивого пессимизма; я чувствовал их озабоченность, даже сильную озабоченность; они вновь заставили меня прочувствовать серьезность войны.

Очень скоро я увижу войну собственными глазами: финский самолет, который вез меня, оторвался от взлетной полосы стокгольмского аэропорта Бромма.

Глава 3

В вихре событий

Прибытие

Мы вылетели во второй половине дня, когда уже смеркалось, а на 60° северной широты в январе темнеет намного раньше, чем во Франции. А поскольку мы к тому же держали курс на восток, ночь наступила очень быстро.

Мой секретарь остался в Стокгольме; офис морского атташе в Швеции задержал его, чтобы ввести в курс текущих дел; он должен был присоединиться ко мне через несколько дней. Так что в самолете у меня не было никого из знакомых, и я мог без помех рассматривать попутчиков.

Лица серьезные, у некоторых напряженные. Северная зима и так не располагает к веселью и оптимизму, да еще война добавила серьезности. Движения медленные, размеренные, как будто чтобы избежать любого расходования энергии, и лишь иногда более резкий жест. Кто они, летящие со мной: финны, немцы? Определенно, у всех нордический тип, но я никого не знаю. Я не узнаю людей, которых встречал почти двадцать лет назад; те, конечно, были серьезными, но при этом беззаботными, поскольку избавились от тревог и волнений той, первой, войны, и с улыбкой смотрели в будущее в безумной надежде на продолжительный мир, процветание в делах и земные радости.

Взлетев из аэропорта Бромма, самолет взял курс на север, чтобы следовать вдоль шведского берега Ботнического залива, потом, севернее Аландских островов, повернул на восток и направился к Турку, финскому порту, в котором должен был совершить посадку.

Самолет летел в ночи на небольшой высоте; время от времени наталкивался на облако или воздушную яму. Никто не разговаривал; кто-то читал, кто-то размышлял. Очень скоро читать стало невозможно: приближался финский берег, и огни погасили; только аварийные лампы, висевшие над нашими головами, прикрытыми сеткой, изливали зловещий фиолетовый свет.

Мы приближались к войне.

И вдруг она предстала перед нами, перед нашими глазами.

Из ночной темноты взметнулся свет, столб пламени, прямой, мощный, страшный, основание которого медленно расширялось. Через иллюминаторы мы увидели впереди, чуть правее, силуэт, который был словно мрачное предупреждение. Это горел один из кварталов Турку.

Пожар. Значит, действуют советские бомбардировщики; благоразумно было удалиться от этого места, и я увидел, как пламя проплывает сбоку, а затем исчезает вдали. Мы кружили в воздухе до тех пор, пока не отменили тревогу. Вообще-то самолет не стал этого дожидаться, чтобы вернуться на обычный курс.

Где мы приземлимся? Ночь оставалась такой же черной, несмотря на пожар, теперь уже далекий, а на земле не было ни единого огонька. Самолет уверенно летел вперед. Внезапно рядом с нами на земле вспыхнули огни, указывающие посадочную полосу; они почти тотчас погасли, загорелись снова и вновь выключились. Это мигание позволило нашему пилоту сориентироваться и начать снижение. В последний момент, когда самолет был уже совсем низко, огни опять зажглись, и мы без происшествий сели на посадочную полосу, окруженную сугробами, а потом снова въехали в самую непроглядную тьму.

Все аэропорты мира, за редкими исключениями, располагаются вдали от города; аэропорт Турку не является исключением из правила, так что до вокзала нас должен был довезти старенький автобус. Ожидая его, мы набились в жалкое помещение, где уже теснились люди самого разного сорта. Я не успел их рассмотреть, потому что должен был пройти паспортный и таможенный контроль, где меня, как это бывает во всех странах при въезде, стали расспрашивать.

Но я ничего не понял; вопросы, очевидно, классические, задавались на финском, тяжелые удары слов этого грубого языка, произносимые с ударением, делаемым на каждом слоге, ударили меня по ушам и повергли в растерянность. Я с любопытством выслушал полицейского и таможенника и лишь протянул им в ответ свой паспорт, который, правда, на французском языке, призывал всех друзей и союзников нашей Республики оказывать мне содействие в моей миссии. Они, похоже, не спешили понимать, а я, со своей стороны, тоже не торопился. Дело могло бы затянуться, не вмешайся улыбчивый персонаж, тоже транзитник, который на чистейшем французском предложил мне свою помощь, чем устранил лингвистические и прочие трудности.

Это был финский гражданин, который любезно проводил меня до аэровокзала Турку, куда мы вместе с остальными доехали на автобусе. Он рассказал, что постоянно живет в Париже, в XV округе, у линии метро, идущей от площади Этуаль до Пастера, но приехал в Финляндию, чтобы предоставить себя в распоряжение своей родины; он осуществлял связь между Хельсинки и заграницей, главным образом, со Швецией. Он с извиняющимся видом объяснил мне характер своих соотечественников:

– Это дети, которые внезапно стали взрослыми и немедленно приняли американские методы. Они демонстрируют всему миру, что у них широкие замыслы, их ничто не удивляет, никто не заставит отступить. Они впустили современность в свою суровую страну. Посмотрите в деревнях на наши старые стуги[18], рядом с которыми стоят огромные американские автомобили. Вы присутствуете при сказочных сценах из «Калевалы»: в отелях наряду с самой простой пищей подают изысканные блюда, как в Париже. Страна контрастов, одновременно привлекательная и неблагодарная. Но сейчас идет война, и только война имеет значение.

После долгой поездки через темную ночь, не нарушаемую никакими огнями, мы приехали на вокзал. Вокзал? Мрачный монумент, не освещенный, как и все остальное. Это напомнило мне привычные еще с мирного времени ночные вахты в море, когда погашены все огни, палубы и трапы погружены во тьму, глаза с трудом различают препятствия, идущий встречным курсом корабль, но постепенно привыкают к темноте, чувства обостряются, и эта самая темнота начинает казаться естественным состоянием. Турку? Еще одно из ночных плаваний, о которых я забыл, проезжая Амстердам и Стокгольм. А Турку безжалостно напомнил.

В зале ожидания, через который я прошел к поезду, было жарко натоплено. Солдаты, мужчины и женщины всех возрастов сидели на нескольких скамейках или на полу. Сильный запах человеческой толпы, одетой в сырые шерстяные и меховые вещи, смешивался со сначала неуловимым, а затем одуряющим запахом навощенного дерева. Я узнал этот запах, похожий на запахи русских вокзалов в Крыму или на Украине, одного из тех вокзалов, на которых я тоже видел солдат, мужчин и женщин разных возрастов, толпящихся перед пустым заснеженным перроном, тот же острый запах кожи, затхлого помещения и толпы.

И здесь, и там – Восток с его молчаливыми и покорными жителями, которые ждут, ждут долго, до взрыва, дающего мгновение свободы…

Поезд тронулся; шторы опущены; наружу не пробивается ни крупица света; состав медленно движется в сторону столицы. Вагон-ресторан: военное меню, обслуживают две женщины, которые относительно быстро, не говоря ни слова, проходят между столами. Они в брюках – костюм, навязанный холодом и модой, навязанной войной, который долго потом не будет удивлять, но в этот вечер, несомненно, выглядящий в моих глазах непривычно.

В течение всего пребывания в этой стране меня будут поражать порядок и чистота, несмотря на обстоятельства. Мне отлично известно, что это входит в добродетели жителей Севера; в мирное время и в военное.

В Хельсинки мы приехали около 11 часов. Я вышел, ослепленный непрозрачностью ночи. Не успел я сделать и нескольких шагов по снегу, как меня окликнули по имени; я ответил; ко мне приблизилась тень; карманный фонарик бросил на меня свой луч. Меня встречал капитан-лейтенант Алексеев, назначенный мне в помощники.

Я познакомился с ним в 1921 году, в первый свой приезд в Финляндию, когда служил на Балтийской эскадре. Бывший офицер Российского императорского флота, он эмигрировал в Гельсингфорс (тогда его еще только-только робко начинали называть Хельсинки). В силу различных обстоятельств и благодаря услугам, оказанным французскому дипломатическому представительству, он получил французское гражданство и орден Почетного легиона. В начале войны, в сентябре 1939 года, он был мобилизован в звании капитан-лейтенанта и определен на службу в стране проживания.

Я был счастлив встретиться с ним, потому что он прекрасно знал регион. Он женился на финке из знатной семьи, чей отец занимал высокие посты в Гельсингфорсе и Санкт-Петербурге, когда Финляндия еще была Великим княжеством в составе Российской империи. Кроме того, он всегда внимательно наблюдал за тем, что происходит на Востоке, и я знал, что он является настоящей ходячей энциклопедией. Пикантная деталь: один из его товарищей по выпуску из училища имел звание вице-адмирала в советском флоте.

Конечно, он был старше меня, но это не должно было создать трудностей, поскольку оба мы думали лишь об успехе нашей миссии, а для этого необходимо было работать слаженно, в команде.

Фонарик бросил второй луч на пол; Алексеев взял меня за руку и повел пешком в отель «Центральный» на краю Вокзальной площади.

Там мне предстояло прожить много недель. Комфортабельный, хорошо отапливаемый номер, в котором без труда поместилось содержимое моих чемоданов. По северному обычаю, в помещении были установлены двойные оконные рамы для лучшей защиты от холода; между рамами прокладывается слой ваты, так что царящий в это время года на улице холод не проникал внутрь. Внешнее окно прикрыто черной доской, чтобы наружу не пробивался свет: полная изоляция.

Я чувствовал спокойствие и расслабленность от завершения поездки и испытывал ощущение предвкушения работы, о которой думал с самого отъезда из Бреста. Здесь, среди серьезных людей, война не должна быть «странной».

Алексеев должен был прийти завтра утром. Я заснул со спокойной душой.

Визиты

Я хотел немедленно по прибытии представиться французскому послу. К сожалению, посольства покинули столицу после первых бомбардировок и почти весь дипломатический корпус эвакуировался в Гранкуллу. Это раблезианское[19] название навело меня на разные мысли, но очень скоро я узнал, что оно означает всего-навсего «Сосновый холм», и успокоился. В посольстве я застал первого секретаря, который меня радушно встретил и сказал, когда посол сможет меня принять: назавтра я должен был отправиться в Гранкуллу на обед с ним.

А пока Алексеев предусмотрительно решил, чем я буду заниматься сегодня: обзаведусь подходящей одеждой.

Мой гардероб позволял мне неплохо чувствовать себя в городе, но в нем невозможно было выдерживать ветер и настоящий холод в сельской местности или на островах, когда мне пришлось бы столкнуться с зимой в разрушенных домах, без стекол, без дверей, где гуляет ледяной ветер, кусающий лицо, заставляющий неметь ступни ног и кисти рук, хватающий лоб в медленно сжимающиеся тиски.

Пригодиться мне могли только мои перчатки и меховая шуба. Все остальное требовалось покупать.

Этим занялась госпожа Алексеева. С нею я тоже познакомился еще в 1921 году. Однажды она пришвартовалась к моему кораблю «Марна» на маленькой яхте, на которой путешествовала по архипелагу в обществе своего мужа. Мы приняли обоих на борт… Она почти не изменилась, осталась такой же милой и решительной, а ее фигура была по-прежнему изящной и стройной. Целых два часа она водила меня по магазинам, в «Стокманн» и другие, откуда я вышел полностью экипированным: лыжные штаны, шерстяная кофта, лыжные ботинки и великолепная меховая шапка, белая, как у финских генералов.

Покупая эту шапку, я вступил в первый прямой вербальный контакт с населением Хельсинки. Продавщица, поняв, что я из Франции, спросила меня на английском, неуверенным голосом, с надеждой в глубине глаз:

– Вы приехали нам помочь, правда?

Как мне были симпатичны она и ее коллеги, заменившие ушедших на фронт мужчин! И как она напомнила мне француженок, которые в 1914–1918 годах выполняли работу сражавшихся мужчин!

Бедная маленькая финская продавщица, храбрая женщина, умевшая держаться в трудное время! Она ждала от нас помощи, помощи, которая в политических условиях текущего момента не могла прийти немедленно. И что я мог ей ответить в тот январский день 1940 года, едва приехав, еще не встретившись ни с кем из тех, «кто знает»? Помощь; какого рода? Я думал об этом по дороге в отель, когда мое внимание привлекли два покрашенных в белый цвет автомобиля с буквами RG на номерах, что в то время было кодом департамента Сены[20]. Во время войны в белый были покрашены не только они, а вообще все машины в Финляндии, чтобы темные пятна не выделялись на снегу и не привлекали внимания наблюдателей с воздуха; простой, но эффективный камуфляж. На боках двух машин с номерами RG был нарисован большой красный крест.

Госпожа Алексеева объяснила мне, что фургоны переданы Финляндии французским Красным Крестом; они принадлежали врачебной миссии, состоявшей из двух врачей и четырех девушек-медсестер.

Вот уже помощь, подумал я; конечно, капля в море, но жест, полный великодушия. Последуют ли за ним другие?

Впоследствии я узнал, с какой отвагой эти доктора и их помощницы выполняли свою задачу, в снегу, в ближайшем тылу, перенося раненых и больных в «скорые» и отвозя их в госпитали, стойко, не щадя себя, не обращая внимания на боевые и погодные условия, показывая бойцам привычное приятное тогда лицо страны, которая сейчас – увы! – погрязла в войне без правил[21].

Позднее из Франции в Финляндию, в миссию Красного Креста, приехали другие медсестры, и они тоже не разочаровали тех, кто возлагал на них надежды.

А «скорые» с номерами RG служили до конца…

На следующий день, перед тем как отправиться к послу в Гранкуллу, я посетил посольство, где мне был выделен кабинет; в скором времени должен был приехать мой секретарь, которому предстояло разбирать уже дожидавшиеся меня документы. В кабинете было все по-простому, но имелось самое необходимое. Впрочем, весьма вероятно, что я буду часто отлучаться отсюда.

Я посетил военного атташе. Этот подполковник, получивший тяжелое ранение на войне 1914 года, очень сердечно встретил капитана 2-го ранга, то есть меня. Он находился на своем посту довольно продолжительное время, а его жена имела достаточно мужества и воли, чтобы изучить финский язык, что является достославным подвигом. Раньше он командовал батальоном егерей на Лазурном Берегу; представляю себе, как он пережил резкую смену климата и обстановки. Его кабинет находился в очень красивом здании на Эспланаде, одной из главных артерий города. На стенах висели военные фотографии и карты в странном соседстве с трофеями, доставленными крупной охотничьей собакой. Здесь было комфортно, атмосфера приятная, далекая от каких бы то ни было военных действий.

Однако подполковник сразу начал рассказывать мне о последних событиях, не сдерживаясь в критике Венсенна, где располагалась французская Главная квартира. Бесспорно, в его словах имелась доля критика, неизбежная у каждого подчиненного, но некоторые его замечания показались мне заслуживающими внимания. Их можно было резюмировать одной фразой: «Если мы должны помогать Финляндии, то что нам делать в Петсамо, экзотическом месте, которое в это время года при такой погоде невыносимо для наших солдат?»

Я рассказал ему о полученных мною инструкциях, поскольку намеревался работать в тесном контакте с ним, и заявил, что о текущем положении мы обстоятельно поговорим после того, как я покончу с полагающимися визитами, которые я намерен нанести как можно скорее.

Итак, я встретился с послом, который тоже принял меня очень сердечно и решил меня представить министру иностранных дел Таннеру. Он был озабочен вопросом помощи, которую могли оказать Финляндии Франция и Великобритания. Положение было непростым. Две эти страны находились в состоянии войны с Германией, официально сохранявшей нейтралитет в советско-финском конфликте. С другой стороны, Советский Союз, воюющий с Финляндией, являлся политическим союзником Германии, но оставался нейтральным во франко-британском конфликте с Германией. Помимо этого, он по-прежнему был связан с Францией пактом 1935 года[22].

Союзники были бы рады помочь Финляндии, но полагали, что не могут этого сделать без четко выраженной просьбы финляндской стороны. А та не шевелилась: я увидел, что после моего отъезда из Ментенона ничего не изменилось.

Меня заинтересовала Гранкулла, куда перебрался подальше от войны дипломатический корпус. Здешние комфортабельные виллы напомнили курорты, куда мы ездили в отпуск. Больше всего меня поразил снег. Я не видел его много лет, с самого моего отъезда с Севера в 1924 году. Он был прекрасным, пышным, он накрывал все вокруг толстым слоем, и никакие следы не выделялись на нем. При довольно сильном морозе, а в тот день было около минус 15°, он, казалось, улыбался мне, словно пытаясь заставить забыть, что всего несколько недель назад я был в Африке.

Здесь снег улыбался, а неподалеку отсюда, на фронте, мучил людей, ожесточенно уничтожавших друг друга!

Снег, который надолго станет моим спутником, требовательным, повелительным, жестоким, сегодня улыбался мне. Снег заменял мне море, он был таким же бескрайним, таким же загадочным, тоже скрывал драмы. Я неотрывно смотрел на него, потому что чувствовал, что в работе, которая начиналась для меня в этот день, он всегда будет присутствовать рядом, а у меня не всегда будет время восхищаться его красотой и величием и не злиться на него.

Все равно я люблю снег, как и море.

Первый официальный визит после встречи с послом я нанес полковнику Розенбройеру, отвечавшему в Министерстве обороны за связи с иностранными военными атташе. Он превосходно говорил по-французски и взялся ввести меня в круг высших финских военных и морских чинов. Сделал он это быстро, потому что нельзя было терять время.

Я познакомился с генералом Айро, начальником Генерального штаба, когда-то проходившим стажировку в парижской Высшей военной школе, потом с капитаном 1-го ранга Хаколой, начальником Морского генерального штаба. Он также частично получал образование во Франции, вскоре после 1918 года, на учебном крейсере «Жанна д’Арк». Там, на посту помощника капитана, он усовершенствовал свой французский, то есть в самых неожиданных ситуациях попеременно использовал технические термины и сочные грубые выражения. Мне предстояло часто с ним встречаться. Познакомился я с Главнокомандующим морской обороной генералом Вальве и командующим военно-морскими силами адмиралом Рахолой, проходившим обучение, как мне говорили, на итальянском флоте.

Наконец меня представили маршалу Маннергейму, Верховному главнокомандующему армией, освободителю Финляндии в 1918 году, национальному герою. Он принял меня очень любезно, изъяснялся на чистейшем французском, бывшем в ходу у петербургской аристократии, называл немцев «бошами»[23] (он произносил «бёши»), но оставался непроницаемым в том, что касалось его намерений.

Также я нанес визиты иностранным коллегам; особенно сильно мне хотелось поскорее встретиться с британским морским атташе, находившимся на посту длительное время и прекрасно знавшим обстановку в стране. Увидев французского атташе, он сильно удивился:

– А вы здесь зачем?

Мне было приказано не иметь секретов от представителя союзного флота, и я изложил ему цель моей миссии. Он выслушал с величайшим вниманием и сделал совершенно неожиданный вывод:

– Мы – военно-морские атташе, стало быть, должны заниматься морскими делами. Однако море замерзло и будет подо льдом еще много недель. Так что там ничего не может произойти. Вот мое мнение. Кстати, поскольку на море никакие события невозможны, я убываю в отпуск!

Я мог только восхититься его убежденностью, не разделяя при этом его взглядов, хотя новая битва при Тексе-ле[24] между кавалерией и вмерзшим в лед флотом все-таки казалась мне более чем гипотетической. В остальном мой коллега оказался приятным собеседником, с которым я часто беседовал после его возвращения; отношения между нами установились самые сердечные. Разумеется, я нанес визит британскому послу, г-ну Верекеру.

Также я встретился с польскими дипломатами, представлявшими страну – союзницу Франции, из-за которой, в сущности, мы и ввязались в войну. В дальнейшем я постепенно познакомился и с другими представителями дипломатического корпуса, разумеется, за исключением немцев.

Мне много рассказывали о моем германском коллеге, адмирале фон Боннине, пользовавшемся в Финляндии большим уважением. Я многократно видел его издали, вид у него был очень представительный. Однако дальше наши с ним отношения не заходили.

Итак, как мне и было обещано, глава нашей дипломатической миссии привел меня к министру иностранных дел Таннеру. Тот, являясь председателем социал-демократической партии, был ярым противником коммунистической системы и, вследствие этого, ненавидел Советы. Помимо политической деятельности, он руководил крупной фирмой «Эланто». Встреча была короткой и свелась к монологу посла, желавшего прижать Таннера к стене и услышать, решится Финляндия или нет официально попросить союзников о помощи. Но его красноречие, похоже, не произвело никакого впечатления на собеседника, сохранявшего сдержанность, которую я истолковал как отказ. На выходе мой посол сказал мне:

– Ну, что вы об этом думаете, капитан? Я его достаточно энергично убалтывал?

– Вы могли бы быть поубедительнее, – ответил я.

– Хорошо, возвращаемся!

Мне пришлось постараться, чтобы он этого не делал, поскольку у меня было чувство, что мы только зря потеряли бы время.

Ситуация на фронте

Двух дней визитов и бесед оказалось достаточно, чтобы пополнить мои знания, и я мог сообщить французскому адмиралтейству свои первые впечатления. В первую очередь меня интересовало положение на фронте. В Менте-ноне мне сказали: «Разберетесь на месте». Я был на месте, и перед моими глазами разворачивалась история боевых действий, история невероятная и поразительная, учитывая исходное соотношение сил сторон.

Во-первых, следует сравнить дивизии, базовые соединения. Финская дивизия насчитывает 14 200 человек, советская – 17 500; диспропорция в вооружении очевидна, как видно из помещенной в конце книги таблицы[25]. Следует все это учитывать, говоря, что столько-то финских дивизий противостояли стольким-то советским; они не равны между собой по силам.

С материальной точки зрения финские запасы вначале были недостаточными для затяжной кампании: патронов на два с половиной месяца, артиллерийских снарядов на три недели, горючего на два месяца. Что же касается защиты границы, она ограничивалась, как мы видели, Карельским перешейком и побережьем Финского залива. Повсюду командиры соединений жаловались на слабость противотанковой обороны, авиации, ПВО, на нехватку резервов.

Тем не менее, благодаря превентивной частичной мобилизации, финнам удалось избежать суеты и неразберихи, они получили однородные, хорошо подготовленные и слаженные части и соединения, которые смогли отразить нападение с первого же дня, 30 ноября.

Участвующие в боевых действиях силы сведены в несколько армий.

Финляндия:

– армия Карельского перешейка (2-й и 3-й корпуса) под командованием генерала Эстермана (Ставка в Иматре). Резерв командующего: одна дивизия между Виипури и Коткой;

– армия «Север-Ладога»: две дивизии, составляющие 4-й корпус и занимающие фронт протяженностью в 100 км (генерал Хегглунд);

– прикрытие северной границы: несколько отдельных рот, прикрывающих 100-километровую линию до Пет-само;

– пополнение из резервистов: три дивизии.

В целом тринадцать дивизий.

На море, скованном льдом, за исключением района Турку, два сторожевика береговой охраны, несколько боевых кораблей и пять малых подводных лодок. Воздушные силы слабые.

Ставка маршала Маннергейма в Миккели.

СССР:

На Карельском перешейке: 7-я армия (от двенадцати до четырнадцати дивизий, из которых семь были введены в бой с первого же дня), танковый корпус (1000 танков), полк тяжелой артиллерии.

Цель: Выборг (Виипури);

Сектор «Север-Ладога»: 8-я армия (семь дивизий, танковая бригада, тяжелая артиллерия).

Цель: удар в тыл финской армии на перешейке;

Север: 9-я армия (пять дивизий); сектор Репола, Ухтуа, Канталахти (или Кандалакша).

Цель: северная часть Ботнического залива; перерезать коммуникации финской армии со Швецией;

Сектор Ледовитого океана: 14-я армия (несколько дивизий).

Резервы: вся остальная советская армия.

Итак, изначально, девять финских дивизий (не считая резерва командования и находящихся в стадии формирования) противостояли двадцати шести или двадцати восьми советским дивизиям, что составляло около 500 000 человек, с современным вооружением, располагающим приблизительно 2000 танков и 8000 самолетов; примерно четверть Красной армии. Главным оружием финнов было неукротимое мужество, усиленное врожденной и наследственной неприязнью к русским, какой бы режим они ни представляли. Национальная гордость, стойкость, терпение, упорство, храбрость – вот основные качества финского воина, который, несмотря на свой фрондерский дух, сознавал, что защищает правое дело, свободу своей страны от агрессии.

Красная армия атаковала 30 ноября и перешла границу на всем ее протяжении от Арктики до Финского залива; активные боевые действия продолжались весь декабрь 1939 и начало января 1940 года.

На Крайнем Севере советские войска без труда оккупировали Петсамо, сухопутная и береговая оборона там были слабыми; они продвинулись вдоль норвежской границы по Рованиемийскому шоссе в направлении Ботнического залива.

Южнее 9-я армия наступала на Суомуссалми, при общем направлении на Оулу, порт на северном берегу Ботнического залива.

Наконец, вокруг Ладоги наступали: 9-я армия севернее озера и 7-я на Карельском перешейке.

Для финских войск сложилась опасная ситуация: на севере им угрожало оказаться отрезанными от Швеции, что означало удушение страны, а на юге – попасть в окружение на перешейке, что могло повлечь за собой потерю Виипури (Выборга) и, возможно, Хельсинки.

Однако местность благоприятствовала обороне: водные преграды, густые леса облегчали удары по флангам и тылам противника; умелое командование и отвага рядовых сделали бы остальное.

Смысл перевода Ставки в Миккели заключался в том, чтобы сосредоточить главные усилия на обороне перешейка, оставив на остальных участках фронта только прикрытие, усиленное резервами. Эти самые резервы направлялись на север к Толваярви, Кухмо и Суомуссалми. С другой стороны, юго-восточнее Виипури (Выборга) была спешно возведена линия полевых укреплений, названная Средней; на перешейке установили противотанковые заграждения. Наконец, были сформированы две резервные группы Главного командования, по три батальона каждая: группа А на севере, в районе Саллы, и группа B на перешейке.

Финны держались стойко, хотя моральный дух солдат временами подрывало их бессилие в борьбе с танками, потому что специальные отряды, выделенные для этого, за неимением соответствующего вооружения, располагали лишь гранатами и бутылками с «коктейлем Молотова», использование которых еще не было окончательно отработано. Эта стойкость, особо сильно проявившаяся в Лапландии и в Карелии, увенчается блестящей победой.

На Крайнем Севере советские войска были остановлены в 110 километрах от берега моря; одна из их частей была окружена в Салмиярви, и последний бой развернулся в финской Лапландии. В руки финнов попали богатые трофеи: десять танков и сорок грузовиков, которые они в дальнейшем успешно использовали.

На участке фронта непосредственно южнее финны оставили Саллу, но опасность была в другом месте, еще южнее: красные подходили к Суомуссалми. В дело вступила группа А: она окружила и уничтожила советский батальон, результатом чего стал подъем настроения в войсках, приготовившихся к контрудару. Он начался 11 декабря и успешно развивался в направлении Суомуссалми, несмотря на противодействие танковых сил противника, оказавшимся неэффективными вследствие беспорядка, в котором танки атаковали.

Финскому корпусу были посланы незначительные подкрепления, с которыми он 27-го начал общее наступление: 30-го была одержана полная победа, взяты многочисленные пленные. Противник остановлен перед Суомуссалми.

Севернее Ладоги события развивались аналогично: сначала красные продвигались, затем их останавливали и побеждали.

Советские войска продвинулись на четырех главных направлениях:

– на Суоярви и Лоймолу вдоль железнодорожной линии от Петрозаводска и параллельной ей шоссейной дороги;

– на Ягляярви и Толваярви;

– на Куолисмаа и Иломантси;

– в Центральной Карелии, на Кухмо, угрожая тем самым, хотя и в отдаленной перспективе, железной дороге Йоэнсу – Контиомаки.

Фронт, удерживаемый финским 4-м армейским корпусом, был изначально слишком растянут; поэтому из него выделили участок между Толваярви и Иломантси, занятый семью батальонами и четырьмя батареями; командовал им полковник Талвела, очень способный офицер, любящий активные действия и чувствующий, когда для них пришло время; прекрасно знающий условия войны в лесах и умеющий их использовать. 12 декабря он двойным обходным маневром атаковал советские войска, застав их врасплох. Они отступили, и 14-го Талвела одержал решающую победу при Толваярви. Преследуя побежденного противника, он 22-го отбил Яглаярви, в то время как 155-я пехотная дивизия красных была остановлена в Иломантси. За этот подвиг он получил очередное воинское звание.

Победы при Суомуссалми и Толваярви принесли победителям сто орудий, полсотни танков и много винтовок, но достались дорогой ценой: из строя выбыло 30 % личного состава, 25 % людей были убиты и ранены. Но они имели большое психологическое значение в Финляндии и во всем мире, способствуя расширению движения солидарности с нею. В стратегическом плане они на некоторое время стабилизировали фронт к востоку от Кухмо.

4-й армейский корпус не стоял в бездействии у Ладоги. Ударив с южного и восточного участков Сюскюярви, он вышел в тыл советским войскам и 6 января 1940 года достиг Питкяранты. Красные ожесточенно сопротивлялись и долго держались, пытаясь снабжать свои силы по льду замерзшего озера, но почти все их обозы были уничтожены. Финны рассекали их на части и окружали остатки, которые закреплялись в «мотти», или узлах обороны, окруженных вкопанными в землю танками. Не имея подготовки к войне в лесах, русские постоянно терпели поражения.

Борьба на этом участке шла не только на суше, Ладожское озеро тоже стало театром военных действий, на котором сошлись речные силы противников.

По условиям Дерптского договора, финны могли содержать на озере только корабли тоннажем менее 100 тонн, вооруженные орудиями калибра до 47 мм. Они имели там корабль береговой охраны, ледокол, маленькое транспортное судно и четыре катера, базировавшиеся в Лахденпохье; на острове были установлены 380 мин, береговая артиллерия насчитывала 14 батарей легких и средних орудий. Дополнял это пехотный полк.

Противостоящая им советская Ладожская флотилия состояла из десяти вооруженных пароходов, эсминца малого тоннажа, нескольких транспортов и пары десятков малых сторожевых кораблей.

Финны рассчитывали обеспечить безопасность побережья Ладоги минными полями и береговой артиллерией. Под этим прикрытием они могли перебросить свои войска на другой участок фронта. С этой целью они заложили мины в районе Тайпале, Сортавалы и на острове Лункула.

В дальнейшем, после потери Питкяранты, они попытались заминировать воды этого порта, а их подразделения обстреливали позиции противника, чтобы устранить угрозу постановщикам мин. Советская сторона, хоть и с опозданием, но среагировала, и скоро дела замерли, потому что озеро окончательно замерзло.

Затишье, отчасти навязанное зимой и длинными ночами, продлилось несколько недель. Нарушила его единственная атака финнов 29 января под Кухмо. Она привела к окружению частей красных, которые засели в обустроенных ими укреплениях, снабжавшихся по воздуху. Взять их штурмом было невозможно, а Советы не могли их деблокировать. Фронт снова стабилизировался.

Угроза, создавшаяся для финнов в Лапландии и Карелии, была серьезной, но великолепный отпор, данный ими, обеспечил безопасность этих районов. Но главные события разворачивались на Карельском перешейке, который маршал Маннергейм называл ключом к стране.

Как мы помним, перешеек удерживали 2-й и 3-й корпуса, то есть десять дивизий, занимавшие фронт от Финского залива до Ладожского озера, опираясь на Вуокси и группу озер, о которой мы еще поговорим.

2-й корпус (четыре дивизии под командованием генерала Охквиста) занимал позиции между Финским заливом и Вуокси; 3-й корпус (командующий генерал Хейнрикс, бывший стажер нашей Высшей военной школы) восточнее. Дивизии занимали фронт от 10 до 25 километров каждая.

Главная линия обороны отстояла от границы на 20–50 километров, расстояние, которое, в принципе, следовало оборонять в ходе действий, направленных на замедление движения противника к главной оборонительной линии. Но силы, выделенные для этой задачи, были слабы, и их сопротивление не могло быть продолжительным. Поэтому советские войска, наступая плотными порядками и максимально избегая заминированных лесов, смогли с самого начала боевых действий продвинуться достаточно далеко. Впрочем, порядки их были настолько плотными, что часто возникали пробки, но, поскольку они встречали лишь очень слабое сопротивление, они продолжали продвигаться; их танки и здесь производили сильное впечатление на противника, по крайней мере, в первые дни, поскольку спешно закупленные у Швеции 37-мм противотанковые орудия «Бофорс» по два на батальон, сгладили психологический эффект.

И все-таки продвижение было не очень быстрым, хотя 140 000 человек, наступающим при поддержке 1000 танков противостояли всего лишь 13 000 войск прикрытия. Это признавали сами советские авторы, прикрывавшие свое разочарование кучей забавных подробностей, призванных подчеркнуть высокий боевой дух бойцов, достоинства их командиров, само собой разумеется, роль политических комиссаров, чье влияние, как на командиров, так и на рядовых бойцов, особенно выделялось.

Проследим за их рассказами о первых днях.

Пограничная река Састра была форсирована утром 30 ноября; планировалось далее перерезать железную дорогу Белоостров – Териоки, но наступление шло медленно. Целью была Куоккала, у самой границы. Движение вдоль берега залива было легким, и танки взяли Куоккалу, несмотря на потери, понесенные от мин. Советские войска повсюду испытывали трудности, несмотря на слабость финского прикрытия: им мешали мины, недостаточно промерзшие болота и страхи попасть в окружение. Тем не менее их танки сыграли важную роль в наступлении, потому что благодаря им Красная армия могла совершать глубокие прорывы, в которые затем шла пехота. Но после первых успехов они получили неприятный сюрприз в виде тактики сдерживания, применяемой финнами. Те, не оказывая сопротивления, отступали перед танками, прятались в укрытия и открывали огонь, когда появлялась пехота; так что танкам нередко приходилось возвращаться, чтобы оказывать ей помощь.

Морозы стали жестокими; термометр опускался до минус 40, и наступающие, хотя и считали, что привычны к холодам, сильно страдали от них. В их рядах возникла растерянность: во-первых, из-за холодов, во-вторых, из-за сопротивления противника. В их сообщениях очень сдержанно говорилось об окруженных частях, о подбитом танке, экипаж которого пел «Интернационал», о небольших мобильных группах врага, затрудняющих их продвижение, о хорошо замаскированных в снегу и соломе минах 25-сан-тиметрового диаметра, которые они называли английскими и которых очень опасались. Они упоминали о сложностях при преодолении водных преград и, в конечном счете, констатировали, что после нескольких недель дорого стоивших им усилий все еще топчутся перед главной линией обороны перешейка – линией Маннергейма. Поэтому они приветствовали прибытие в конце декабря мобилизованных резервистов из Ленинграда, а воздушные рейды советской авиации по скоплениям финских войск в районе Выборга (Виипури) и бомбежки финских городов еще больше усиливали их радость.

Действия на море, в Финском и Ботническом заливах, продолжались, пока это позволяло состояние льда.

Финляндия не имела права укреплять острова в Финском заливе, как и Аландские острова, за исключением Суурсаари, мирное население которого было эвакуировано с обострением политической напряженности, его занимал отряд в 150 человек.

30 ноября советские войска подвергли бомбардировке Сескар и Лавансаари. Они легко овладели островом Тютерсаари. Затем подвергли бомбардировке Суурсаари; финский отряд сумел эвакуироваться, и остров был занят, так же как Сомари и Нарви.

На этом Балтийский флот не остановился, в дело вступили его подлодки с баз в Кронштадте, Ревеле (Таллине), Балтийском порте и Либаве (Лиепае). Всего в наличии имелось пятьдесят пять субмарин.

Советские подлодки были замечены в Ботническом заливе еще до начала боевых действий; с 30 ноября крупные лодки из Либавы крейсировали у Аландских островов, а вышедшие из Кронштадта, Ревеля и Балтийского порта держались восточнее острова Утё. 7 декабря СССР заявил о блокаде финского побережья между Торнио, в северной части Ботнического залива, и 23° восточной широты в Финском заливе. Курсировали там главным образом германские и шведские корабли, которые, в случае их появления там, красные подлодки могли обстрелять или потопить.

Со своей стороны, финские подводники, базировавшиеся в архипелаге, начали патрулирование, а затем постановку мин перед Балтийским портом, свободным ото льда. Но главная деятельность финского флота заключалась в охоте на советские субмарины, облегчавшейся тем, что они плохо соблюдали правила безопасности при радиопереговорах и почти всегда атаковали в полупогруженном положении: в момент пуска торпеды их рубка выступала над водой. Это было праздником для судов вспомогательного флота. Действовали они в Аландском и Кваркенском секторах и 5 января сумели потопить одного красного.

Советская морская авиация атаковала в основном Турку; она разбомбила один ледокол, транспорт «Арктиус» и три парохода; финны успешно отражали ее атаки.

В общем, после месяца войны Финляндия могла засчитать себе положительный баланс, по выражению маршала Маннергейма: на суше Советы были повсюду остановлены; береговая оборона не разрушена, несмотря на оставление Суурсаари, а воздушные налеты не обеспечили противнику решающего перевеса.

Экономическая блокада оказалась неэффективной. Финляндия прочно удерживала позиции на востоке, а на западе получала помощь от своих друзей. Если можно употребить такое сравнение, на востоке у нее была кираса, чтобы обороняться, а на западе – легкие, чтобы жить.

Глава 4

Затишье

Когда я приехал в январе, на фронте, в крайне тяжелых условиях суровой зимы, наблюдалось затишье, соблюдаемое обеими сторонами. Однако было понятно, что скрытно обе они действуют. Что же касается меня, я воспользовался им, чтобы адаптироваться к финской жизни и завязать побольше полезных знакомств, поскольку, для выполнения моей миссии, мне нужно было как установить контакты с финскими моряками, так и знать мнение британского морского атташе. А дальше я намеревался заняться практическими вопросами оказания финнам материальной помощи.

Первым делом следовало приобщиться к общественной жизни. Вопросы внутренней политики и состав Кабинета министров здесь вызывали большой интерес в публике, по меньшей мере такой же, как во Франции. В тот момент президентом республики был Кюёсти Каллио, а страной правил сформированный в начале войны Кабинет национального единства во главе с Рюти (Прогрессивная партия); в него также входили Таннер (социал-демократ), занимавший пост министра иностранных дел, Ньюкканен (Аграрный союз), министр обороны, и Паасикиви (Национальная коалиция) – министр без портфеля. Меня поразил тот факт, что эти политики были не профессорами или адвокатами, приобретшими навыки жонглировать идеями, как многие наши политические деятели, а бизнесменами, привыкшими воспринимать факты такими, какие они есть, и готовыми к суровым испытаниям. Рюти и Паасикиви были банкирами, Таннер – директором фирмы «Эланто». Генерал Вальден, игравший важную роль в политике, возглавлял крупную фабрику по производству бумаги.

У меня не было времени углубляться в размышления. Я должен был узнать названия множества населенных пунктов, места расположения береговых батарей, главные порты (не всегда же море будет сковано льдом!). В этом деле я столкнулся с неожиданными лингвистическими трудностями. Официальным языком страны является финский, но в прибрежных районах с давних пор широко распространен шведский. Поэтому некоторые населенные пункты имеют двойное название: финское и шведское. Например, Гельсингфорс также Хельсинки, но эти имена хотя бы созвучны. А вот Або (шведский) и Турку (финский), или Бьёрнеборг (шведский) и Пори (финский), и даже Выборг (шведский) и Виипури (финский) – в этом можно заблудиться. В общем, я засел за работу и выучил приблизительно четыре десятка названий на финском и шведском, необходимых, чтобы читать карту; этим мои амбиции и ограничились, по крайней мере, в финском, изучение которого требует длительных и прилежных занятий. Но теперь я хотя бы не путался в географических названиях, в которых постоянно упоминаются йоки (река), ярви (озеро), ньеми (мыс) на финском, или скьяр (утес), кирка (церковь) на шведском. Мне показалось, что после этого я стал не таким чужим в стране, где теперь жил.

Я купил карты: сухопутные, чтобы следить за ходом боевых операций, и морские, чтобы познакомиться, точнее, возобновить знакомство с береговой линией. Мой багаж теперь был полностью укомплектован: в физическом плане я мог противостоять зиме, в плане интеллектуальном мог принимать участие в обсуждениях в Генеральном штабе.

Поездка в Турку

Я решил отправиться в Турку (Або), где базировались финские корабли береговой охраны. Турку известен двумя фактами: в нем находится университет и это незамерзающий порт. В данном случае его университетский статус отходил на второй план, меня интересовал исключительно порт. «Незамерзающий» сильно сказано, потому что вода была покрыта льдом, правда, не толстым, ледокол мог проложить фарватер, открывая путь к Аландским островам и Стокгольму через южную часть Ботнического залива.

Вообще, навигация вдоль северного берега Финского залива, у Аландских островов и шведского берега сложна в любое время года. Идти приходится среди утесов, образующих то, что принято называть архипелагом; но это имя дает весьма приблизительное представление о том невероятном нагромождении разбросанных в море островков и скал, которые врезаются в залив, как будто гигантский взрыв швырнул в море куски некой уничтоженной суши. Чахлые деревца и покрашенные в яркие цвета домики придают островкам обжитой вид, а в хорошую погоду от одной скалы к другой снуют суденышки. Чужеземный мореплаватель непременно заблудится в этом лабиринте, поэтому присутствие лоцмана на борту необходимо. На меня нахлынули воспоминания о службе на Балтийской эскадре: швартовки у этих островков, прохождение по непроходимым на первый взгляд проходам между ними, и я, молодой тогда офицер, на борту «Марны» или «Анкра».

Трудно себе вообразить классическое морское сражение в этих краях. Однако в 1714 году галеры Петра Великого сразились при Ханко со шведским флотом[26] и одержали победу. Но как в этом разобраться, ориентируясь по топонимике? Шведское название Ханго в финском превратилось в Ханко, а у русских, игнорирующих придыхательное «х», трансформировалось в Гангут!

Но 9 февраля мы были далеки от этого. Ранним утром я отправился в Турку, а оттуда на военно-морскую базу Наантали, где стояли корабли, которые я собирался осмотреть. Меня сопровождал капитан-лейтенант Алексеев.

Мы ехали по белой дороге в камуфлированной, то есть покрашенной в белое, машине. Было очень холодно (между 20 и 25 градусами ниже нуля), и мы оделись соответственно. Помимо всего прочего мы захватили накрывавшие нас до пят большие широкие белые накидки, чтобы укрыться ими, когда окажемся в чистом поле; они нам пригодятся!

Мы выехали из города еще затемно и направились на северо-запад. Дорога шла через сосновый лес, казавшийся в сумерках еще темнее, но усеянный светлыми пятнами берез. Земля и деревья были покрыты снегом, но дорога хорошо расчищена, и ехать по ней было относительно легко, несмотря на запрет включать фары. Единственное неудобство заключалось в том, что были плохо видны придорожные канавы, запорошенные снегом. Стоило съехать в одну из них, что было весьма реально, учитывая слабое освещение, и мы бы там увязли. На случай подобной неприятности мы положили в багажник лопату, мотыгу и моток троса, чтобы, если понадобится, вытянуть автомобиль.

Постепенно рассветало; мы выехали из леса и теперь катили по равнине, на которой попадались рощицы. Солнце встало, и, белые на белом, мы продолжали свой путь. Расстояние от Хельсинки до Турку составляет порядка 200 километров, то есть приблизительно три с половиной часа езды со средней скоростью, но следовало считаться с ограничением скорости и учитывать невысокое качество бензина, судя по источаемому им неприятному запаху.

Мы обогнали колонну военных грузовиков, растянувшуюся почти на километр. Перемещения войск производились неспешно, с обычной нордической дисциплинированностью. Когда мы поравнялись с головной машиной, странный звук заставил нас оглянуться. Повернув голову назад, мы увидели, как экипажи покидают свои автомобили и, набросив свои белые накидки, бегут от дороги, чтобы укрыться под деревьями; подняв глаза, мы увидели группу советских самолетов, выбравших автоколонну в качестве своей мишени. Мы быстро отъехали подальше от головного грузовика; шофер остановил машину на обочине, и мы, надев свои накидки, в свою очередь бросились в снег, чтобы укрыться в нем. Между делом я успел посмотреть на самолеты. Они шли вдоль линии дороги, потом начали пикировать, чтобы сбросить бомбы. Во Франции мы ничего такого еще не видели, и у меня возникло ощущение, что пилот целится в меня персонально. Понимаю, что это глупо, но кто может отвечать за мимолетные ощущения? Не думая больше об этом, я растянулся на снегу, под деревьями.

Самолеты пролетели. На первый взгляд, колонна не сильно пострадала. Мы же потеряли лишь время.

Ну, вот и Турку; мы не стали делать в нем остановку. Морская база Наантали расположена в нескольких километрах от города; так же, как, например, база Сален д’Йер находится на некотором расстоянии от Тулона.

Выехав из Турку, мы снова попали в сельскую местность. Но какой контраст, какой печальный контраст! С одной стороны, в городе полуразрушенные обугленные дома, превращенные воздушными бомбардировками в руины. А в нескольких шагах, вдоль побережья, леса, искрящиеся под солнцем, замерзшие озера, на которых черными пятнами выделяются севшие там вороны, и снег, снег всюду, куда достает взгляд, снег, скрипевший под ногами, когда мы немного прошлись пешком, и на котором играли розовые отблески.

Наантали. Два сторожевика береговой охраны, пришвартованные у пристани, окружены ледяной коркой и снежными сугробами, неизбежными в это время года, и стоят неподвижно возле укутанных снегом деревьев. Они носят полные для посвященных смысла имена «Вяйнемяйнен» и «Ильмаринен» в честь двух великанов из «Калевалы». Этот эпос напоминает «Песнь о Роланде» или цикл о рыцарях Круглого стола. Два великана, постоянные персонажи фольклора, являются воплощениями народного характера, льстящими национальному, даже националистическому чувству финнов, гордящихся тем, что могут показать этническим шведам, долгое время бывшим в этой стране завоевателями, захватчиками и господами, что скандинавские саги не являются в Финляндии единственным культурным наследием.

Я поднялся на палубу «Вяйнемяйнена», отдав честь национальному финскому флагу с синим крестом на белом фоне и ощущая радость, которую, несмотря на двадцать пять лет флотской службы, всегда испытываю, поднимаясь на борт боевого корабля и окунаясь в знакомую атмосферу, одинаковую и на этом иностранном сторожевике, и на крейсере, который я недавно покинул в Бресте. Привычный приятный запах канатов, краски, вымытых палуб. Привычные мне мелкие заботы вахтенного офицера, мичмана, отвечающего за шлюпки, или боцмана, к которому обращаешься с вопросом. Классическая обстановка каюты капитана. Прекрасная и здоровая традиция военного флота.

Но у меня были заботы поважнее воспоминаний и эмоций. Эти корабли, их экипажи находились постоянно на посту, в карауле, а иногда и вступая в бой. Боевую тревогу объявляли ежедневно.

Накануне советские самолеты поставили мины у входа в канал, где на море совсем тонкий лед. Каждая мина, подвешенная к системе из нескольких парашютов, раскрывающихся один за другим, на малой скорости вошла в соприкосновение с поверхностью моря и погрузилась под воду. К счастью для финнов, такие операции не слишком часты, поэтому засечь минное поле относительно легко. Прямо перед нашим приездом завершилось траление, и парашютную систему собирались отправить в Хельсинки, чтобы выставить на обозрение публики. Парашюты выглядели совершенно безобидно и напоминали какую-то странную игрушку для взрослых детей из нового мира.

Все эти постановки мин, их выявление и траление не ставили противников лицом к лицу. В крайнем случае, на перехват советских самолетов поднимались истребители, но чаще всего они прилетали слишком поздно, когда мины уже успевали погрузиться в воду. А вот налеты бомбардировщиков на флот или на город сводили корабли и самолеты в прямой схватке.

Утром объявлялась воздушная тревога, но при бомбежке пострадал только город Турку. Очевидно, это были те самолеты, что обогнали нас на дороге. Так бывало не всегда, и в дело вступала корабельная противовоздушная артиллерия. Капитан корабля рассказал мне о достигнутых результатах, они показались мне поразительными: количество сбитых самолетов превышало привычные для меня нормы. Это при том, что ПВО нашего флота располагает на крупных кораблях превосходными орудиями, скорострельными и точными, и обслуживающие их расчеты хорошо подготовлены. К сожалению, таких орудий слишком мало, и плотность огня недостаточная. Я убедился в этом, посещая корабли и осматривая зенитное вооружение. Пушки «Бофорс» ничем не превосходили наши, но они были установлены повсюду. Корабль ощетинился направленными в небо орудийными стволами, в изобилии обеспеченными боеприпасами и готовыми создать и поддерживать подвижный воздушный заслон, о который споткнется атакующий. Я был поражен этой простой, в некоторых отношениях даже рудиментарной, но эффективной военной организацией. Это стало для нас серьезным уроком, и я намеревался сразу по возвращении в Хельсинки изложить его как в официальном рапорте, так и в частном письме своему бывшему командиру.

Повседневная жизнь

Я вернулся в Хельсинки, где, по идее, должно было находиться мое рабочее место. Но в столице остались лишь военные и несколько советников и секретарей посольства, поскольку большинство дипломатического корпуса перебралось в Гранкулу. Посол часто наведывался в представительство, после чего возвращался в свою загородную резиденцию. С финляндской стороны все службы оставались в городе, и наши контакты с ними поддерживались без труда.

Мало-помалу я познакомился с французами, работавшими в посольстве; почти все они были мобилизованы на месте и подчинялись военному атташе. Из их числа я, разумеется, исключаю моего секретаря, который, не поднимая шума, оказывал мне важные услуги и избавлял от текущей работы.

В непосредственном подчинении у военного атташе находился офицер запаса, бывший «на гражданке» сотрудником крупной французской фирмы; я видел его довольно редко.

Зато группа унтер-офицеров и призванных из запаса военных любила пошуметь, разумеется, во внеслужебное время. Уж не знаю почему, они назывались «каидами», и этот двусмысленный термин не переставал меня удивлять[27]; видимо, они хотели тем самым показать свою «крутизну», но им так и не представилось случая ее продемонстрировать. Их главный, или тот, кто себя так называл, носил белую шубу и был «белым каидом», по его выражению; он стал заметной фигурой в городе. Все они были очень вежливы, а их знание местных обычаев приносило большую пользу. До войны они занимались в основном торговлей лесом, благодаря чему завязали связи по всей Финляндии, чем теперь их главный пользовался.

Официально я не был с ними связан по службе, но на самом деле часто встречался в посольстве, в ресторане, в городе, они разъясняли мне происходящие события, основываясь на своем опыте, приобретенном за долгие годы жизни в этой стране. Всегда полезно, образно выражаясь, послушать звон разных колоколов, даже если звонят они вразнобой, полезно послушать разные мнения, даже если некоторые из высказанных идей кажутся тебе парадоксальными. Здесь у меня был богатейший выбор, но среди различных, внешне противоречащих одно другому мнений, мне удавалось находить то важное, что позволяло мне чуть лучше понять жизнь страны, потому что они отражали настроения местного населения. Итак, я далеко не пренебрегал контактами с каидами, сообщавшими мне неофициальные точки зрения.

Жизнь продолжалась в тревожном ожидании новых событий.

Все ждали, морозы все усиливались и нередко в сельской местности достигали 30 с лишним градусов. В городе все ждали сводки событий дня, регулярно передававшейся по радио. Случалось, что я сидел в ресторане в момент, когда начиналась программа новостей, и меня поражало, с какой серьезностью слушают ее присутствующие. Ни единого жеста, ни одного комментария; я ощущал в людях беспокойство о завтрашнем дне и какие-то предчувствия в связи с относительным затишьем на фронте, пресловутым затишьем перед бурей. Однако однажды вечером, в ресторане «Сосиететшусет», старого отеля, построенного в начале века, несколько ужинавших зааплодировали, услышав, что были сбиты три советских самолета, но остальные их не поддержали, и лишь сдержанные улыбки и неопределенные жесты говорили о молчаливом одобрении.

Больше всего население злили и выводили из себя бомбардировки с воздуха. Бомбили почти ежедневно, в любое время дня и ночи, и это было непрерывным испытанием для нервов, несмотря на классические меры противодействия: уход в убежище сразу после сигнала тревоги, выключение огней с наступлением темноты, организация всякого рода помощи.

Однажды днем, около полудня, по дороге в посольство, меня застал сигнал воздушной тревоги. Не имея ни малейшего желания укрываться в одном из ближайших бомбоубежищ, я продолжил свой путь, тем более что до цели оставалось совсем немного. Я посматривал на небо и увидел звено советских самолетов. Их было шесть. Они сбросили бомбы на другой городской квартал и развернулись, чтобы возвращаться на восток.

В этот момент по ним открыла плотный огонь зенитная артиллерия. Они классическим приемом разделились, но один из бомбардировщиков был задет и стал пугающе подпрыгивать, пытаясь удержать курс. Это продолжалось несколько секунд, после чего он рухнул на землю, объятый пламенем. Не знаю, какая телепатия предупредила людей, но в одно мгновение я оказался в окружении множества мужчин и женщин, вышедших из укрытий и домов и молча наблюдавших за финалом своего врага, без единого жеста, даже без блеска в глазах… Тревогу отменили; все они разошлись по своим делам.

Внешней злости не было, но существовала злость внутренняя, возможно, еще более сильная. Злость, оправдываемая этими частыми налетами, убивавшими людей и причинявшими сильные разрушения. Город, предместья, окрестные поселки были усеяны руинами. Ежесекундно на глаза попадались дома: крыши нет, двери и перегородки снесены; только почерневшие от копоти отдельные стены. Почти всегда это были стены вокруг печи, из-за чего один из самых рассудительных каидов заметил, что в случае воздушной тревоги следует прижиматься к печке. Грустно было думать о тех несчастных, которые лишились всего, остались, пусть даже ненадолго, без крова в такие холода, уже выбравшие себе жертвы.

Разрушения в городе увеличивались с каждым днем. Тем не менее жители Хельсинки иронично констатировали, что советские самолеты бомбили и разрушали построенное при самих же русских, и только это замечание нарушало их обычную невозмутимость.

Шли дни, размечаемые сводками новостей и разрываемые бомбежками. Солдат на улицах было мало, почти все они находились на фронте, а отпуска давались редко. На фоне населения, оставшегося в гражданской одежде, выделялись лишь униформы лотт.

Лотты! Настоящие сестры милосердия, члены военизированного женского корпуса, названного в честь национальной героини Лотты Свярд. С беспримерной самоотверженностью и женским упорством, помноженным на финское упрямство, они выполняли обязанности санитарок, секретарш, радисток как на фронте, так и в тылу. Их можно было увидеть повсюду, всегда готовых прийти на помощь. Часто их присутствие подбадривало бойцов, придавало им смелости, а для иностранца, вроде меня, они остаются незабываемым символом.

Жители Хельсинки считали для себя делом чести проявлять упорство, доказывать, что жизнь продолжается и что они смеются над трудностями, созданными войной. Да, продолжалась светская жизнь: приемы, вечеринки. Я неоднократно становился их заинтересованным и благодарным свидетелем.

Вскоре после моего приезда командующий флотом Рахола пригласил меня на одну такую вечеринку, на которую я пошел, несмотря на столь серьезное препятствие, каким было незнание мною финского языка. Тем не менее мы прекрасно понимали друг друга, общаясь на смеси французского, немецкого и английского, с небольшим добавлением итальянского. Приглашенных было пятнадцать человек; почти все мужчины в форме; женщины одеты не без изысканности, в парадных туалетах. Общий тон был очень веселым, несмотря на тревоги этого времени. Казалось, что они хотят, хотя бы на одну ночь, забыть об этих тревогах и порадоваться жизни, которая завтра может измениться до неузнаваемости или вообще оборваться. Желание, очевидно, естественное, говорящее об определенном мужестве. Точно так же в сентябре 1940 года я наблюдал за английскими офицерами, до одури танцевавшими во время бомбежек Лондона. Это было мужество… если только не попытка уйти от тревог реальности или просто защитная реакция психики.

Вечер получился очень приятным; несколько танцев, много песен. Помню одну шведскую песню, из которой не понял ни слова, но которую все исполняли хором и явно получали от этого удовольствие. Песни, а еще угощение: богато уставленный разнообразными закусками стол, к которому, по скандинавской и русской моде, можно подходить многократно и самому накладывать себе, что пожелаешь. Алкоголь тоже был: водка и пиво, которые присутствующие поглощали в больших количествах… Вечер затянулся и перешел в наттспел, то есть ночную игру. Ничего похожего на то, что мог бы вообразить ищущий во всем дурное извращенный ум; это была просто серия бесед за стаканчиком, сначала оживленных, потом все более вялых, по мере того, как свое действие оказывало спиртное. Я ушел до начала этого наттспела, если он вообще состоялся, поскольку утром мне предстояло рано вставать, а кроме того, я не мог пить шнапс в таких же количествах, как эти привычные к нему здоровяки.

В другой раз я ужинал у одного промышленника, с которым познакомился через моего британского коллегу. Сам хозяин и его супруга были очень симпатичной парой; мы с ним могли общаться на французском и английском, что очень облегчило дело, и очень скоро подружились.

Мои друзья жили в красивой квартире в новом доме на краю города, среди садов, которым снег придал особую красоту. Мы собирались садиться за стол, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги. Пришлось спуститься в подвал, где было оборудовано бомбоубежище. Мы находились там уже некоторое время, как вдруг хозяйка в отчаянии всплеснула руками и воскликнула: «Я оставила цыпленка в духовке!» Дело было серьезным. Она хотела вернуться на кухню, чтобы исправить ситуацию, но ее муж был непоколебим: «Тем хуже для цыпленка; я запрещаю тебе возвращаться в квартиру до отмены тревоги». К тому времени, когда мы снова смогли сесть за стол, цыпленок совершенно сгорел, но мы отнеслись к происшествию с юмором.

Я участвовал в жизни горожан, поскольку своего устроенного дома у меня не было. Встречался я с ними главным образом в ресторанах. В Хельсинки было много ресторанов, снабжение было еще хорошим, ограничения начались позже. Нордические, германские и скандинавские, рестораны были многочисленны, и обстановка в них весьма торжественна, имелись отдельные кабинеты для желающих уединиться и поговорить без свидетелей о личном или о делах.

Самым типичным был «Адлон», величественно импозантный и несколько печальный из-за его темных занавесей и ковров; персонал в нем был вышколен, как в начале века. Туда входили словно в храм, храм хорошего вкуса этой столицы. Где она, веселая и непринужденная атмосфера французских ресторанов? Сотрапезники сохраняли серьезность, исполняя обряд, начинавшийся с выбора на специальном столе обильных закусок, поглощать которые помогала водка, после чего они выбирали для себя столик и уже за ним продолжали есть и пить.

Другой ресторан, типа «погребок», «Кёниг», был менее чопорным, и его атмосфера напоминала все «Келлеры» Германии и Швеции. Я предпочитал его «Адлону», потому что в нем хоть изредка можно было увидеть улыбающиеся лица.

Также очень приятным был «Савой», расположившийся на крыше красивого здания. Старый метрдотель, сформированный швейцарской школой и разговаривающий на хорошем французском, встречал посетителей с утонченной вежливостью, непробиваемой внешними потрясениями, что очень успокаивало. Я много раз встречал там маршала Маннергейма и его неразлучного друга, генерала Вальдена.

Рестораны и бары имелись в отелях. Самым известным был «Кямп», посещаемый бизнесменами и иностранцами. Но всегда и везде главным были спиртные напитки. Просто невообразимо: здесь пьют все, пьют без перерыва, и даже самое крепкое здоровье не выдерживает этого. Пьют крепкий алкоголь. Конечно, северная кухня очень жирная, а спиртное растворяет жиры. Говорят, что оно согревает, но это сомнительно. Как бы то ни было, оно отупляет.

Откуда эта страсть, эта одержимость алкоголем? Я не мог этого понять до того дня, когда один офицер в высоком чине поведал мне: «Спиртное, – сказал он, – это наше солнце!»

В короткие зимние дни солнце действительно показывается редко. Ночь печальна и тяжела; нет никакой природной замены свету; снег, который так красиво смотрится в лесах и на полях… тот же самый снег надоедает жителям этой страны. И что же тогда, если они не могут или не хотят найти в себе душевные силы, чтобы держаться, чтобы выстоять? Что, если не искусственный рай, доступный всем: алкоголь!

Я, видя их, тоже загрустил, но грусть моя отличалась от их; я грустил от их грусти, грустил от того, что вижу гордых, независимых людей, побежденных климатом, вынужденных уступить искушению алкоголем!

А ведь они умели испытывать сильные эмоции, эти мужчины и женщины, и не только на полях сражений; они умели подниматься над радостями еды и выпивки и переживать волнение в концертных залах, откликаясь на зов музыки.

Война не прервала серию классических концертов, и в залах не было свободных мест. Оркестр имел непривычный облик: музыканты были солдатами, отпускниками или выздоравливающими после ранения, временно прикомандированными к городским службам. Они откликнулись на призыв дирижера, человека с широким лбом, который управлял своим коллективом с равными талантом и энергией. К сожалению, в их рядах имелись бреши, которые невозможно было заполнить, но артисты играли с таким настроением и с таким чувством, что публика не обращала на это внимания.

С какой любовью играли эти финские солдаты-музыканты! Мощь, волшебство, порыв музыки увлекали их. Они без неприязни играли произведения своего противника, возвышаясь над событиями, более сильные, чем сиюминутные обстоятельства, чем война, чем людские ненависть и безумие. Я много раз слышал знаменитые Пятую и Шестую симфонии Чайковского и каждый раз замечал в музыкантах ту же дрожь, тот же призыв и, возможно, ту же огромную боль!

Эти играли в оркестре, другие – на улице, в деревне, каждую минуту, даже под бомбежкой, а кто-то пел. Старые печальные песни Севера, слов которых я не понимал, но которые обволакивали меня, убаюкивали своей нежностью и тягучестью, передавали свой шарм. Народные песни, военные песни, особенно бьёрнеборгские, это выражение души и ностальгии народа – напоминающие песни и военные марши, слышанные мною двадцатью годами ранее в России, окутывающие и проникающие внутрь мелодии, воспоминания о которых не блекнут даже спустя длительное время, они похожи на бесконечно печальные призывы к тушению огней, раздававшиеся по ночам на причалах Смирны, или ностальгические хоровые песни, которые моряки-эльзасцы пели по вечерам на передней палубе моего крейсера, пересекавшего Атлантику…

Жители Финляндии были способны на сильные чувства не только под воздействием алкоголя; они умели чувствовать музыку, красоту.

Они были способны откликаться на зов души. В импровизированной часовне хельсинкский католический священник, финн по национальности (католическими священниками здесь в основном были члены ордена доминиканцев, приехавшие из-за границы), регулярно служил мессу. Верующие стояли, плотно прижимаясь друг к другу в маленькой комнате, в которой был установлен алтарь, и с жадностью следили за ходом службы. Месса на Сретенье, 2 февраля, впечатляла. По старинному обычаю, присутствующие держали в руке по маленькой зажженной свече; в полумраке комнаты огоньки дрожали, в их свете блестели глаза людей, и не было более волнительного зрелища, чем эти солдаты и эти женщины, гордые перед лицом смертельной опасности, смиренные перед Господом, праздновавшие день, когда Симеон объявил, что видел свет, который осветит все народы и однажды спасет их.

Бойцы

Мне доводилось встречаться в частном порядке с военными, оказавшимися проездом в Хельсинки. Они казались мне менее напряженными, чем те, кого я в то время видел при исполнении служебных обязанностей, и, что естественно, они иногда позволяли себе разоткровенничаться. Так, я познакомился с одним младшим лейтенантом, по стечению обстоятельств наполовину русским. Его отец, офицер Императорского флота, служил на Черном море и, по любопытному совпадению, был в качестве офицера связи взят в Константинополе на крейсер, на котором служил я. Это происходило уже после революции, в 1920 году, и я сохранил о нем воспоминания, как о культурном человеке, блестящем собеседнике, большом знатоке икон, любителе хорошо поесть и выпить. Он умер в Турции от тоски, оставив вдову и сына. Вдова, уроженка Гельсингфорса, вернулась на родину и восстановила, для себя и ребенка, финское подданство. Через своего сына она теперь была напрямую затронута войной. Я познакомился с ней двадцатью годами ранее, в Турции, и был рад новой встрече, хотя она меня не вспомнила; ей пришлось столько странствовать по миру, с юга на север, что я не мог за нее на это обижаться. Мы быстро возобновили знакомство, и молодой офицер стал делиться со мною своими впечатлениями. Некоторые его товарищи, с которыми я имел мимолетные беседы, делали то же самое.

Из скромности или осторожности они не рассказывали ни о себе, ни о своих воинских частях. Они чувствовали, что я информирован об их поведении и знаю об их мужестве. Они знали, что я это знаю, и, очевидно, не считали нужным повторяться. О своем противнике же они, напротив, говорили охотно, без ненависти, без злобы, хладнокровно, как врачи, изучающие симптомы недуга и выясняющие причины боли. Их победы в Карелии произвели большее впечатление, чем сопротивление на перешейке. Атаки советских войск служили сюжетом для долгих рассказов. Мои собеседники утверждали, что их смекалка и инициативность срабатывали во многом благодаря апатии «той стороны». При этом они восхищались отвагой противника, который нередко шел в атаку с песнями. По их рассказам, по показаниям советских пленных, впоследствии подтвержденным опубликованными в Москве текстами, можно составить себе представление о форме, которую приняла эта война.

Война в лесу и в снегу.

Я знаю лес, потому что ходил по нему, и снег меня не щадил. Деревья близко стоят одно к другому, прохожий видит лишь их стволы, натыкаясь на них на каждом шагу, и их присутствие раздражает настолько, что уже нет времени поднять глаза к кронам, увидеть уголок света между ветвями. Он идет наощупь, ищет дорогу, возвращается, снова шагает наугад, чтобы выйти на то место, с которого ушел, или вдруг обнаружить поляну, на которой надеется немного отдохнуть. Он останавливается, ищет ориентир и, думая, что нашел его, продолжает путь в чащу, выходит на берег озера, и снова ходит по кругу. Ни дороги, ни тропинки. Это владение леших, троллей из скандинавской мифологии, и если он не обладает крепкой головой и хорошими нервами, его охватывает отчаяние; он останавливается и ждет. Чего? Он и сам не знает; он плывет по течению.

Лес темен, он мрачен и враждебен для того, кто его не знает; таких он поглощает и пожирает. Лес защищается; снег ему в этом помогает. Когда воздух сильно охладился, в лесу невозможно оставаться долго; продолжительная остановка означает смерть. Надо двигаться, все время идти, оставляя позади себя следы, выдающие тебя. А еще снег может показаться безобидным; ничуть не бывало, он злой, опасный и страшный, когда выпадает в начале зимы, кружась, словно белая пыль, которую ветер гоняет с ураганной скоростью и которая хлещет по лицам, проникает через щели под одежду и растекается по телу. И вот вы уже начинаете мерзнуть, а холод может вас совсем парализовать. Как с ним бороться? Набраться терпения, переждать, черпая в себе силы к сопротивлению и мобилизуя волю. Попав в снежную бурю, я испытал то же ощущение, что на капитанском мостике в шторм, когда море бушует, с неба хлещет дождь, соленая и пресная вода течет по лицу, спине, груди, пробирается под прорезиненный плащ, под повязанное вокруг шеи полотенце… Герметичность не существует; вода и снег проникают всюду.

Скандинавы привычны к ходьбе по лесу, а один из любимых ими видов спорта – ориентирование, при котором применяются карта, компас и зимой лыжи. Отправляясь из определенного места, участник должен пересечь лес, чтобы добраться до цели; на преодоление дистанции у него есть день, короткий в зимнее время. Разумеется, «игрок» берет с собой бутерброды и несколько бутылок шнапса. Не знаю, практиковали ли советские люди эту игру, в которой блистали финны. Во всяком случае, финны оказались более привычными к лесу и лыжам, что обеспечило им явное превосходство над агрессорами.

Можно без труда себе представить растерянность русских в начале кампании, превращавшуюся по мере развития операции в страх. Они были в ужасе от «кукушек» – финских снайперов, которые устраивали засады в лесу и, застрелив нескольких человек, например, из патруля, исчезали никем не замеченные, чтобы повторить то же самое уже в другом месте. Действия этих «кукушек» регулярно отмечались в советских донесениях и звучали громче пропагандистских труб. Что же касается снега в лесу, для советского солдата он был непроходимым, он останавливал людей, поглощал их. Так, однажды исчез целый взвод, и лишь спустя время под снегом обнаружили замерзшие тела. Заезженное сравнение снега с саваном в данном случае обретало страшную реальность.

Что могли сделать советские войска, окруженные в лесу, в своих «мотти», под защитой вмерзших в обледеневший снег танков? Ждать, только ждать… Какое снабжение, сбрасываемое с воздуху? Лес сильнее, и финны, осаждавшие «мотти», знали, что победят. Несчастные защитники «мотти» не сдавались и, не имея надежды на спасение, продолжали сражаться! В доблести русский солдат не уступал финскому!

Советская сторона, помнившая финскую войну за независимость 1918 года, заявляла, что воюет против белогвардейцев, белофиннов, шюцкоровцев (членов Гражданской гвардии) в рамках справедливой войны, ведущейся в поддержку революционного движения или социалистической партии.

Финны тоже помнили войну за независимость 1918 года и прославляли подвиги своих егерей. Они также хранили воспоминания о борьбе своих предков против России, и боевой клич прадедов вел их в рукопашную с зажатым в руке ножом «пукко», с которым крестьянин никогда не расстается.

И, несмотря на затишье на фронте, перестрелки, локальные бои продолжались, показывая, что это внешнее спокойствие долго не продлится.

Глава 5

Союзники

Борьба Финляндии вызвала широкое сочувствие в мире, в частности у союзников по войне против Германии; все говорили только о том, как оказать героическому северному народу помощь, необходимость которой становилась с каждым днем все очевиднее. Было понятно, что Советы, чье упрямство хорошо известно, не смирятся с декабрьским поражением и готовят новое наступление. Итак, помощь? Но в каком виде?

Франция и Великобритания пытались договориться об условиях отправки экспедиционного корпуса, которую можно было осуществить двумя способами:

– высадка войск в районе Петсамо или на полуострове Рыбачий, о чем я слышал в Ментеноне;

– проход войск через Скандинавские страны, в тот момент нейтральные.

Второй вариант имел как военную, так и политическую стороны, и было очевидно, что его принятие повлечет за собой серьезные последствия для Норвегии и Швеции;

потому можно понять сдержанность двух этих стран, не желавших превратиться в поле боя в войне, которая их напрямую не касалась.

Мне предстояло изучить морские аспекты первого варианта. Когда я заговорил о нем с капитаном 1-го ранга Хаколой, тот пришел в ужас и привел весомые аргументы против этого плана: неблагоприятное географическое положение выбранного участка, 500 с лишним километров севернее Ботнического залива, полярная ночь, трудности высадки во фьорде, не имеющем пляжа, сложности швартовки при глубокой воде, отсутствие современной портовой инфраструктуры и удобных способов коммуникации с внутренними районами страны. Он совершенно не симпатизировал данному проекту.

Наш военный атташе тоже, поскольку самым первым последствием этой операции стало бы наше вступление в конфликт с Советским Союзом; он и я плохо представляли себе повторение Крымской войны в арктических водах.

Тем не менее на случай, если все-таки будет принято решение о такой интервенции, следовало предоставить командованию все необходимые сведения; для этого мне предстояло перевести с финского на французский лоции и описания рельефа побережья между мысом Северный и полуостровом Рыбачий. Одна молодая финка русского происхождения взялась за эту работу и, к огромной моей радости, быстро с ней справилась. Документ был отправлен во Францию.

Помощь Финляндии могла также оказываться в виде поставок всевозможного снаряжения и присылки разных миссий. Автомашины скорой помощи с номерными знаками RG, доставившие мне такое удовольствие, были символическим проявлением этого.

В ожидании принятия решения об отправке союзного экспедиционного корпуса, что, похоже, не приводило в восторг ни финнов, ни британцев, а скандинавов тем более, выбор сделали в пользу «поставок снаряжения и отправки миссий содействия», чтобы закрыть самые острые потребности.

Первые поставки пришли из Швеции, отправившей за время войны 80 000 винтовок, 500 автоматов, 85 пехотных пушек, 112 полевых пушек, 104 зенитных орудия, 25 самолетов и боеприпасы. Италия, ценой огромных усилий, транзитом через Германию прислала 30 истребителей. Венгрия – гаубицы и гранаты. Но основные поставки шли из Франции и Великобритании.

Первоначальные запросы адресовались частным компаниям, затем дело поднялось на правительственный уровень. Финляндия желала в первую очередь получить истребители, а во вторую – бомбардировщики. Ее просьба была удовлетворена. Также требовались артиллерийские орудия, боеприпасы; поставки шли морем в Норвегию, оттуда в Торнио, на что уходило довольно много времени[28].

Случались некоторые накладки. Французские орудия были старыми (модели Банжа[29]), что оскорбляло финнов. Куда более любопытной была история орудий крупного и среднего калибра, в основном снятых с кораблей врангелевского флота, разоруженных в Бизерте после эвакуации из Крыма в 1920 году. Отправленные морем, орудия прибыли в Петсамо уже после окончания боевых действий. Тем не менее существовал план их перевозки по суше до побережья Финского залива, но большая часть орудийных стволов оказалась слишком длинными, и они не смогли преодолеть через крутой изгиб выезда из порта. Тогда перевозившее их судно зашло в норвежский порт. Случилось это как раз в тот момент, когда там шли бои между союзниками и немцами; порт был взят немцами, а вместе с ним и судно с орудиями. Неожиданный финал для пушек, которые некогда представляли мощь русского Черноморского флота!

Недостаточно было отправить артиллерийские орудия, даже Банжа. Требовалось показать получателям, как ими пользоваться. Для этого в Хельсинки под командованием полковника прибыли шестьдесят французских офицеров-инструкторов, которых быстро распределили по учебным центрам.

Задача их была не из легких, поскольку техника, поступавшая из разных источников, была очень разнообразной. Столкнувшись с этим разнообразием, попавшим в их руки, бойцы часто бывали растеряны; следствием всего этого были досадные путаница и задержки.

Например, на освоение того или иного образца вооружения уходило время, а образец не доставлялся. Тем не менее дело все-таки двигалось, и неплохо.

Движение помощи Финляндии, вызванное к жизни сочувствием к ней, не ослабевало, и многочисленные добровольцы предлагали свои услуги. Из шведских была сформирована целая воинская часть; она насчитывала 8000 человек, подготовка которых, возможно, оставляла желать лучшего, однако их помощь все равно оказалась очень ценной в тот момент, когда проблема резервов стала особенно тревожной. Добровольцы приезжали и из других стран, но принимали только выходцев из Скандинавских стран, Франции, Великобритании, Италии, Венгрии, Испании, Польши и США. В целом число добровольцев достигло 11 500 человек, включая шведов, или почти полноценная дивизия по численности.

Из добровольцев наибольшее впечатление производил французский генерал Клеман Гранкур. Он сделал блестящую карьеру, отличился в боях в сирийской армии. В начале войны 1939 года он состоял в резерве и страдал от того, что не получает назначения. Он хотел во что бы то ни стало действовать, драться. Тогда, отказавшись от своего высокого звания, он начал службу сначала – простым солдатом. Рассказывают, будто этот добровольный солдат второго класса смущал своих непосредственных командиров, в частности некоторых лейтенантов, опасавшихся опытного и критичного глаза этого странного подчиненного. Говорят, что военный министр с радостью ухватился за возможность перевести его на фронт, где велись активные действия, в Финляндию, вернув ему звезды и полномочия. Генерал был оригиналом и очень симпатичным человеком, несмотря на свой часто хмурый вид. Итак, генерал отправился к финскому Верховному командованию, очевидно рассчитывая получить важный пост. Видя растерянность своих собеседников, он, видимо, подумал, что будет лучше, если он обратится с конкретным предложением, и попросил поручить ему командовать обороной Виипури (Выборга). Дело не сладилось, а жаль; генерал был настоящим воякой, и финские солдаты ему под стать.

Много было волонтеров-медиков. Приехали британские медсестры. Рядом с ними работала новая французская госпитальная группа, составленная из врачей и санитарок, не щадивших своих сил и оказывавших мощную поддержку своим коллегам, приехавшим ранее.

Движения в поддержку финнов во Франции и во всем мире были спонтанными и без всякой задней мысли. Разумеется, конечного результата войны они изменить не могли, но в моральном плане приобрели большую роль и создали в Финляндии такой благоприятный образ нашей страны, разрушить который не смог даже разгром 1940 года.

Между тем вопрос об отправке экспедиционного корпуса не был снят с повестки, отнюдь. При посредстве французской военной миссии, отправленной генералом Гамеленом[30], были установлены прямые контакты между союзниками и маршалом Маннергеймом. Это показывает важность, придававшуюся данному вопросу и связям между французской и финской армиями. Эта миссия, отправка которой находилась в рамках давней традиции, должна была, в принципе, облегчить работу военного атташе.

Возглавлял эту миссию подполковник Ганеваль, бывший военный атташе в Прибалтийских республиках; с ним были четыре офицера: летчик, артиллерист, кавалерист – специалист по танкам[31] – все кадровые военные, и один мобилизованный дипломат. Она посетила Хельсинки проездом и отправилась в Ставку, в Миккели.

Маршал Маннергейм, высоко оценивая значение и размер поставок вооружения и снаряжения, понимая, что помощь в оснащении войск ему очень полезна, все-таки понимал, на какие военные и политические трудности натолкнется интервенция. Его близкий друг и советник генерал Вальден заявлял, что подлинная цель союзников – борьба против Германии: на севере перекрыть канал поставок ей железной руды, а на юге предпринять акцию против бакинских нефтепромыслов.

Дискуссии продолжались; Маннергейм не благоволил «Петсамскому варианту», который буквально выводил из себя Вальдена. Приходилось обдумывать «проход через Норвегию и Швецию», который вызвал бы осложнения с этими странами и с Германией.

Союзники настаивали в разговорах и с представителями гражданских властей, и с военными. В феврале приехал британский генерал Линг. Однако дело не сдвигалось с мертвой точки, Финляндия не высказывалась прямо, то есть не обращалась с официальной просьбой о помощи. Из письма финского военного министра в Париж можно понять, что Франция рассматривала возможность атаки на Мурманск при участии Финляндии и что это встревожило хельсинкское правительство, которому угрожала опасность оказаться втянутым в мировую войну.

Тем не менее в начале февраля союзники приняли решение направить войска в Финляндию, полагаясь на добрую волю норвежского и шведского правительств, поскольку экспедиция в Петсамо представлялась слишком сложной и рискованной, к тому же Великобритания возражала против участия в ней польских военно-морских сил. В конце концов эта идея была окончательно отвергнута и принято решение о высадке в Нарвике, хотя, по всеобщему мнению, существовала вероятность германской реакции на нее.

Решение было запоздалым, но войска были собраны во Франции и в Великобритании и готовы отправиться в путь двумя группами. Французским контингентом командовал генерал Оде. Флоту отводилась роль первого плана. Во Франции была сформирована группа Эмиля Бертена из трех дивизий эсминцев и двух вспомогательных крейсеров, в чью задачу входило эскортирование транспортных кораблей с войсками. Дальнее прикрытие обеспечивал британский флот.

Первоначальная структура экспедиционного корпуса была изменена, детали плана операции варьировались в зависимости от текущих событий, политических и военных. Как бы то ни было, корпус был сформирован и ожидал приказа на отправку.

Известия об этих приготовлениях и дискуссии, причиной которых они явились, вызвали оживление в обществе. Финляндия стала центром общего притяжения, и, наряду с военными миссиями и добровольцами, в воюющую страну под самыми разными предлогами слетались обычные любопытные, не прикрываясь никакими более или менее официальными поручениями, просто ради того, чтобы почувствовать опасность, увидеть на улице или в больничной палате раненого бойца и испытать от этого гордость и удовлетворение.

Я видел одного из принцев Бурбон-Пармских, пролетевшего словно метеор. В течение нескольких дней сенсацией были в «Адлоне» две дамы из парижского высшего общества, блиставшие своими туалетами, сотворенными каким-то великим кутюрье; демонстрируя свои роскошные меха, они не имели ни малейшего представления о том, как одеваются женщины в этих широтах в это время года и какие перемены в их манеру одеваться внесла война. Я чувствовал себя неловко из-за них и из-за не слишком почтительных замечаний, отпускаемых в их адрес жителями финской столицы.

Также я видел бизнесменов, фотографов, киношников, швейцарского полковника Валлотона, журналистов, чьим центром стал бар «Кямпа»; среди них были Ситрин, полковник де ла Рок, Джеймс де Коке из «Фигаро», побывавший у солдат и сделавший интересный репортаж с фронта. Но в основном эти визитеры в Финляндии не задерживались и быстро улетали к ярким огням и развлечениям Стокгольма, где вдали от бомб, лишений, страданий и смерти можно было за хорошо накрытым столом порассуждать о финском героизме и между двумя бокалами шампанского восхититься стойкостью финнов.

Ибо война продолжалась, и надо было не болтать, а заниматься делом; война продолжалась и принимала новый оборот.

Глава 6

Советская реорганизация

Неудачи, перенесенные в Финской кампании в декабре и в начале января, обеспокоили, если не раздражили советское правительство и командование. В соответствии с классическим марксистско-ленинским учением, необходимо было применить критику и самокритику, извлечь из нее необходимый урок и затем принять надлежащие меры. В 1924 году Сталин напомнил главный принцип всякой стратегии, изложив его в такой простой формулировке: «найти решающее звено в цепи, за которое можно ухватиться, чтобы вытащить всю цепь!»[32] В общем, понять «о чем идет речь», как любил выражаться маршал Фош. Советская реорганизация началась в январе, без спешки, спокойно.

Уроки, извлеченные из полученного опыта

Изменения в ходе ведения войны были тем более необходимы, что страна не понимала, что происходит. По словам одного русского писателя, война показала, что кнута для победы коммунизма недостаточно. Тот же писатель рассказывает, что население страдало от перебоев в работе транспорта и в снабжении, поскольку приоритет отдавался армии. Все по тому же источнику, оно еще больше страдало, слушая рассказы приехавших с фронта солдат и офицеров, отнюдь не поднимавшие моральный дух. Те жаловались на низкое качество техники и еще худшую организацию санитарной службы, признавая при этом трудности, с которыми им пришлось столкнуться, в первую очередь морозы, достигшие однажды днем минус 50, незабываемый день, по словам одного военного инженера. Получилось так, что потери от мороза превышали потери от финских пуль. При виде ампутированных из-за обморожения конечностей люди начинали задумываться и не испытывали ни малейшего желания отправляться в Карелию. «Все это, – добавляет уже упомянутый писатель, – ради победы над трехмиллионным народом, которой все не было».

Война была непопулярна; она не обращалась к советскому патриотизму; массы не следили за ее ходом. Ее надо было скорее заканчивать, а для этого применить сильные средства, «бросить все силы».

Для начала сменили командование. Командарм 1-го ранга товарищ Тимошенко был назначен командовать войсками на Карельском перешейке, где должна была быть одержана решающая победа: перешеек прикрывает Выборг (Виипури) и, косвенно, Хельсинки; с перешейка может исходить угроза Ленинграду – постоянный кошмар советских стратегов. Значит, там и следовало наносить главный удар. Товарищ Мерецков был назначен командующим одной из армий, предназначенных для наступления на этом участке. Этими назначениями рассчитывали придать командованию большую энергичность и справиться с демонстрировавшими до этого момента апатией и безынициативностью.

Закончив с этим, надо было обратиться к поиску причин перенесенных неудач и извлечь из них выводы.

На этот счет появилось много советских документов.

В длинных статьях бригадного комиссара Аксельрода, полковника артиллерии Бакаева и других авторов излагалась официальная позиция. Они рассуждали о тактических приемах противника, анализировали ошибки, допущенные советскими войсками, предлагали способы их исправления и решения проблем. Кратко передадим содержание их работ.

Советские бойцы на себе испытали тактику финнов, систематически атаковавших вооруженными автоматическим оружием малыми группами, быстро передвигавшимися на лыжах. Они регулярно заходили во фланги и в тыл колоннам Красной армии и внезапно нападали на них, появляясь, так же как снайперы-одиночки, знаменитые «кукушки», в самых неожиданных местах. Полковник Муравьев даже привел один случай, когда лыжникам удалось захватить с тыла артиллерийскую батарею и обстрелять из нее советские войска! К превосходным маскировке и вооружению следует прибавить минные поля, а также противопехотные и противотанковые заграждения.

Артиллерия продемонстрировала такую же мобильность, одна батарея могла в короткое время сменить до пяти огневых позиций; начинала обстрел с одной; сделав двадцать – двадцать пять выстрелов, перебиралась на следующую и так далее. Обстрел советских флангов осуществлялся одной батареей, затем другой, что осложняло задачу по их обнаружению.

Та же гибкость наблюдалась в обороне. Перед артиллерийской подготовкой финны оставляли свои укрытия и прятались в других траншеях, о существовании которых было неизвестно. Когда артиллерия прекращала огонь, они возвращались в первоначальные укрытия, и атакующие удивлялись, когда их встречали «ураганным огнем» из автоматического оружия. В этой связи майор Степанов заявил, что укрепленные линии одним голым героизмом не берут. Доты хорошо защищались; овладение одним не означало крупной победы, потому что все они были связаны между собой, и всякий раз приходилось брать целую группу. Маскировка их была превосходной, многие были ложными, что затрудняло атаку. «Где же настоящие?» – спрашивали солдаты, тем более что в случае штурма не все доты открывали огонь, в результате чего «молчащие» оставались невыявленными.

Допущенные ошибки имели тяжелые последствия.

Среди недостатков советской системы в первую очередь указывали на отсутствие взаимодействия между родами войск, пехотой и артиллерией, артиллерией и авиацией, танками и остальными.

Большим разочарованием стали танки. Простой лейтенант дошел до того, что стал критиковать слабую подготовку их экипажей. Генерал-танкист Баранов подтвердил его мнение и перечислил трудности, с которыми столкнулись танковые подразделения: искусственные (противотанковые заграждения, мины) и природные (болота, озера, лощины, леса) препятствия. А экипажи в мирное время не были достаточно хорошо подготовлены к их преодолению; было ошибкой, написал он, дать им только теоретические знания и никакой практики; ничего не сообщалось ни о противотанковых заграждениях, ни о поисках мин, ни по другим важным темам; по минным полям танки двигались медленно, осторожно, слабость подготовки замедляла их продвижение; они не смогли нанести решающего удара и в конечном счете оказались беспомощными.

И что же было делать, когда выявились все эти факты? Как можно скорее изучить их и довести результаты до сведения исполнителей. Было обращено внимание на то, что полезные сведения можно почерпнуть из финской военной литературы, и она стала предметом особого внимания, в частности брошюры по партизанской тактике и ведению боевых действий в зимнее время. Был выдвинут лозунг: противопоставить финской хитрости хитрость советскую.

Тактические приемы были пересмотрены и приведены в соответствие с реалиями войны.

В работе артиллерии важная роль отводилась созданию эффективной системы надежного выявления целей, для чего требовалось непрерывное наблюдение, днем и ночью, с помощью биноклей, перископов, аэростатов. Одновременно надо было засекать вражеские батареи по звуку и держать постоянную связь с авиацией. Дальше артиллерии предстояло действовать по следующим правилам.

Первоначальная артподготовка по позициям противника должна была проводиться орудиями калибра 203 мм, тогда как орудия меньших калибров должны были обрабатывать площади перед траншеями, чтобы нейтрализовывать группы, которые, покинув окопы, выдвигаются вперед и обстреливают атакующие цепи. Приказывалось устраивать частые перерывы в обстрелах, чтобы таким образом заставать врасплох врага, когда тот будет возвращаться на свои оборонительные позиции, и держать его в неведении относительно времени начала атаки. Атаковать в полном взаимодействии между пехотой и артиллерией; пехота должна «прилипать» к огневому валу, передвигающемуся вглубь позиций противника.

На артиллерию возлагалась еще одна задача: разрушение бетонированных дотов, которые советские солдаты прозвали «мертвыми головами», огнем с прямой наводки, почти в упор, 152– или 203-миллиметровыми разрывными снарядами; если 203-миллиметровый с задачей не справлялся, следовало применить 280-миллиметровый. По расчетам, на разрушение одного бетонного дота требовалось от восьмисот до тысячи снарядов.

Предварительно следовало тщательно изучить расположение дотов; много снарядов попадут в груды камней, разбросанные повсюду, но некоторые поразят бронекупол; следовало изучать осколки, если их удастся собрать, что дало бы знания о материале брони: бетон или сталь. И еще требовалось большое терпение.

В распоряжение танкистов предоставлялись миноискатели, а идущую за танками пехоту снабжали щупами.

В целом, применяя финскую тактику, войска должны были проникать в остающиеся свободными промежутки между воинскими частями противника, чтобы наносить удары им во фланги и в тыл.

На авиацию возлагалось в первую очередь ведение разведки. Авиационный генерал Новиков перечислил задачи, ложащиеся на нее вне зависимости от погодных условий, будь то снежная буря или сильный мороз:

– аэрофотосъемка оборонительных рубежей;

– уничтожение фортификационных сооружений;

– препятствование подвозу резервов противника.

Новиков требовал обеспечить теснейшую связь между авиацией, танками и пехотой и создал информационную службу, благодаря которой летчики и сухопутчики обменивались между собой информацией.

И, что говорит о серьезных просчетах, имевших место в начале войны, были приняты меры по недопущению бомбардировок авиацией своих наземных войск и, наоборот, предотвращению обстрела с земли своих самолетов; сухопутные войска снабдили альбомами с изображением силуэтов самолетов, летчикам приказали указывать свое местоположение при заходе на атаку, чего раньше не делалось. Новиков отметил, что внедрение этих мер принесло хорошие результаты.

После того как были выработаны правила, начались тренировки: они продолжались весь январь. Целью операций являлся прорыв линии Маннергейма, поэтому людей надо было подготовить к предстоящим боям, в частности к штурмам дотов. Тренировались на брошенных финнами дотах и окопах. Отрабатывались совместные действия пехоты, артиллерии, саперов, танков: стрельба из винтовок, из пулеметов, метание гранат, скрытный подход к позициям противника.

В других местах возводились макеты дотов в натуральную величину, и штурм отрабатывался на них. Были попытки сформировать лыжные отряды.

Обновленная тактика приноравливалась к реалиям этой войны, до сих пор неизвестным или оставлявшимся без внимания: мобильность войск, их движение вне железных и шоссейных дорог, использование лыжников.

Надо было также подумать и о боевых действиях в болотистой местности. В тылу снова пришлось возводить доты возле болот. В учениях участвовали все рода войск: артиллерия, пехота, инженерные и танковые. Наиболее частой сложностью для последних являлась толщина льда, не превышавшая на болотах трех-четырех сантиметров. В задачу саперов входило разгребание покрывавшего лед снега, высота которого могла доходить до сорока сантиметров, а затем осмотр болота на предмет его проходимости для танков и, в случае необходимости, строительство дороги.

У саперов были и другие задачи; те из них, кто должны были приближаться к дотам и наблюдать за ними, тренировались ходить на лыжах, пользоваться средствами маскировки, переносить тяжести; обстоятельства не должны были застать их врасплох.

Всем рекомендовалось проявлять в бою товарищескую взаимовыручку, естественную среди братьев по оружию; взаимодействие между родами войск, в частности между артиллерией и пехотой, было темой ряда совещаний.

Танкисты тоже не пренебрегали специальной подготовкой. В тылу был обустроен танкодром, чтобы тренировать механиков-водителей и стрелков на макетах, представляющих будущее поле боя. Пехота тренировалась вместе с ними, потому что, в конце концов, решающий штурм танки и пехота должны были проводить совместно. Поэтому командование уделяло особое внимание их взаимодействию и психологической подготовке. Пехотинцев сажали на броню танков, чтобы они привыкли к этому и поняли эффективность бронетехники. Танковые экипажи водили смотреть на доты, чтобы те увидели амбразуры и попытались себе представить реакцию противника на приближение танков с десантом.

Советские авторы часто говорят о боевом духе людей, который надо поднимать или поддерживать; в принципе, эта миссия возложена на политических комиссаров. Похоже, что у командования были свои мысли на сей счет, и оно приняло надлежащие меры. Один автор указывал на то, что оборудование наблюдательных пунктов на позициях пехоты, с которых предстояло атаковать, оказало положительный моральный эффект, а генерал-танкист Баранов утверждал, что учебные схватки позволяли выработать новые методы боя и преодолеть страх советских бойцов перед противником; это очень мудрое замечание.

Линия Маннергейма

Одновременно с подготовкой войск советское командование старалось вычертить схему линии Маннергейма: каким бы поразительным это ни показалось, но все свидетели сходятся в том, что первое наступление велось почти вслепую на плохо известные или вообще неизвестные позиции.

Так что же собой представляла знаменитая линия Маннергейма?

В те дни падкие на сенсации журналисты, не смущаясь, сравнивали ее, разумеется ни разу не видев, с нашей линией Мажино и с немецкой линией Зигфрида[33], поддерживая тем самым во французской публике вредные иллюзии. В действительности она в основном состояла из цепочки эшелонированных в глубину дотов и укрытий, протянувшейся приблизительно на сто километров между входом в Финский залив и Ладожским озером, через расположенные на перешейке крупные озера и бассейн Вуокси. Невозможно занять постоянным гарнизоном сооружения, служащие главным образом опорными пунктами войскам, действующим на местности, покрытой, как мы помним, очень густыми лесами.

Согласно финским источникам, линия Маннергейма насчитывала шестьдесят шесть бетонированных дотов (из которых сорок четыре устаревшие), соединенных полевыми укреплениями. Мощные батареи, особенно в Койвисто, на берегу Финского залива, прикрывали с флангов этот комплекс, который в свою очередь прикрывал ближайшие подступы к городу Виипури (Выборгу).

Теперь рассмотрим, как советская сторона видела линию. В этом нам поможет солидная работа инженер-генерала Хренова.

Общий характер линии Маннергейма, говорит он, таков, что в ней нет мощных бетонированных сооружений, но используются глубокие леса, озера, пруды, холмы, скалы, пригодные к обороне. Главная оборонительная линия оборудована вдоль дорог и располагает рокадами; пруды и леса прикрывают фланги и исключают угрозу с тыла. Она разделена на взводные, ротные и батальонные участки, защищенные с фронта и с флангов от пехоты и танков. Траншеи соединяются с хорошо оборудованными укрытиями в тылу. Повсюду наблюдательные пункты, пулеметные гнезда; между дотами минные поля и завалы.

Линия состоит из трех позиций: передовой, главной линии и ближнего прикрытия Выборга (Виипури).

Предполье идет вдоль советско-финляндской границы на расстоянии, в среднем, от двадцати до сорока километров от главной оборонительной линии; на нем имеется двенадцать дотов и легких укрытий. Задачу предполья по замедлению темпов наступления облегчают систематическое разрушение построек, минирование обширных пространств и вырубка лесов.

Хренов напоминает, что советские войска заняли эту зону за пять – десять дней, после чего наткнулись на главную линию. Его исследование посвящено ей.

Он пишет, что она состоит из двадцати двух главных узлов обороны, разделенных рекой Тайпале, Вуокси, озером Муола, Лейпясуо, высотой 65,5, Суммой, Кархулой, Ниайоки, Муурила; она продолжается вплоть до залива у Койвисто.

Основной узел обороны, состоящий из дотов, вооруженных артиллерией и пулеметами, занимал фронт приблизительно от трех до четырех километров с глубиной от полутора до двух километров. Обычно удерживался он одним-двумя пехотными батальонами при поддержке артиллерии.

Дот состоял из нескольких казематов, имевших каждый по две-три амбразуры; он был защищен слоем бетона толщиной от полутора до двух метров, в принципе, выдерживающим попадание 203-миллиметрового снаряда. Некоторые наиболее современные доты вмещали временный гарнизон от сорока до ста человек.

Легкие фортификационные сооружения, изолированные места обороны, прикрывались земляными брустверами, рядами стволов деревьев или кучами камней; они располагались вдоль прудов, озер, ущелий, имели систему фронтального и флангового огня, были защищены стальными листами. Они заполняли пустоты между основными узлами обороны.

Хренов отмечает, что лучше всего были укреплены высота 65,5 и Хотинен, по обеим сторонам Суммы.

На расстоянии от трех до пяти километров позади главной оборонительной линии существует еще одна зона сопротивления, сектор, предназначенный для тактических резервов, с долговременными бетонированными и легкими (древо-земляными) оборонительными сооружениями, который поддерживают центры в Лейпясуо, Сумме и Ниайоки. Две линии разделены болотами, непроходимыми для танков.

Система обороны Выборга (Виипури) эшелонирована вглубь. Сначала, в среднем в двенадцати километрах от главной оборонительной линии, отделенная от нее шестью промежуточными линиями с проволочными заграждениями и легкими укреплениями, юго-восточнее города полукругом располагается серия опорных пунктов. Это средняя линия маршала Маннергейма. Далее, на ближних подступах к городу, двойная линия, защищающая его с юга и юго-востока. Наконец, в самом Виипури блиндажи, заграждения, укрытия.

Вдоль железнодорожных путей, а также в крупных зданиях и в старой крепости обустроены пулеметные гнезда. Юго-восточная часть города была преднамеренно разрушена, чтобы облегчить работу наблюдателей; на покинутом людьми месте установлены мины и баррикады.

Эти укрепления и заграждения защищают Выборг только с юга и юго-востока. Для обороны с северо-востока возможно использовать систему Саймского канала с его шлюзами и большую плотину на Ююстиле, чтобы вызвать наводнение, поскольку разница в уровне превышает семьдесят метров. Что, кстати, и было сделано в конце февраля.

В завершение описания линии Маннергейма Хренов рассказывает об обороне побережья и островов Выборгского залива, особенно выделяя старый форт Тронгзунд.

Заканчивает он, как и положено, обвинительным заключением, говоря, что перешеек превращен в крепость, откуда, при помощи мирового империализма, начнется агрессия против Советского Союза. Но, цитируя Сталина, заявляет, что нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики, и, хотя в начале этой войны у Красной армии не было опыта, она все равно одержит верх.

Нанести главный удар должна была 123-я дивизия под командованием генерала Алябушева, которую тщательно готовили к ее миссии. Ее история – это в сжатом виде история всей советской армии на перешейке. Мы сочли необходимым резюмировать интересный текст генерала Алябушева на эту тему.

Он напоминает, что не был разработан четкий план кампании, и в начале войны некоторые воинские части, игнорируя условия боев в лесистой местности, не умея выявлять мины, не владея приемами маскировки, будучи застигнуты врасплох внезапными ударами финнов и «кукушек», отступали. Когда войска были остановлены перед главной линией на перешейке, холода (35–40) еще более затруднили борьбу. Поэтому было необходимо срочно навести порядок. Были оборудованы траншеи с печками, дающими хоть какое-то тепло; войска получили зимнее снаряжение: перчатки, меховые полушубки, валенки. Была возобновлена боевая подготовка, патрули получили приказ проводить разведку оборонительной линии противника, а в тылу созданы учебные поля, чтобы днем и ночью отрабатывать на максимально точных макетах предстоящие действия: продвижение пехоты за огненным валом во взаимодействии с танками, использование щитов, длинные лыжные забеги, специальная подготовка офицерского состава – ничто не осталось без внимания.

Предполагалось, что наступление поведут в первом эшелоне два полка, а за ними второй эшелон из одного полка. В приказах, отданных артиллерии, появилось новшество: артподготовка должна была продолжаться два часа двадцать минут в следующем ритме:

– беспокоящий огонь – 10 минут;

– систематический огонь – 15 минут; беспокоящий огонь – 5 минут;

– перенос огня вглубь – 15 минут;

– беспокоящий огонь – 10 минут;

– систематический огонь – 20 минут и так далее.

За полчаса до начала атаки огонь будет перенесен вглубь расположения противника.

Были оборудованы командные пункты; на случай контратак сооружены укрытия; тыл освобожден от лишних обозов.

К 4 февраля все было готово, и первому эшелону предоставлен отдых. Охранение осуществлялось вторым эшелоном.

Эти меры, констатирует Алябушев, привели к повышению боевого духа дивизии и заставили замолчать паникеров, утверждавших, что «у нас никогда ничего не получится». 123-я дивизия была готова.

Давая эту информацию о реорганизации Красной армии, даже повторяясь, мы старались показать, что советские источники не пытались скрывать трудности и неудачи, имевшие место в декабре. Эти источники показывают оборотную сторону медали, возможно более близкую к реальности, чем слишком уж блестящая и оттого утомительная лицевая сторона.

Итак, командование сменили, тактику изменили, войска обучили; прибыли крупные подкрепления: пехота, танки, авиация, артиллерия. Люди были хорошо экипированы, одеты и обуты для того, чтобы выдерживать холода. С 1 февраля начались пробные перестрелки, затем более серьезные атаки, чтобы прощупать вражескую оборону и занять удобные позиции для наблюдателей и для предстоящего крупного наступления. Атаки эти почти всюду были отбиты, но советская артиллерия с каждым днем усиливала огонь по дотам, и финские солдаты начинали нервничать, поскольку ожидание становилось слишком тягостным. Маршал Маннергейм указал на два значительных боя, имевших место перед Суммой 1 и 6 февраля и не принесших советской стороне победы, но он, не без тревоги, констатировал, что противник научился координировать действия различных родов войск и, главное, то, что он не обращает внимания на понесенные потери. Беспокойство маршала усиливал факт физической усталости его войск, которая нарастала с каждым днем, хотя боевой дух оставался на высоте, несмотря на попытки Советов подорвать его, сбрасывая над финскими позициями многочисленные листовки.

Тревога была обоснованной, потому что на перешейке и на остальных участках фронта готовилось крупное наступление.

Глава 7

Февральское наступление

Большое советское наступление началось 11 февраля по всему фронту, от Карельского перешейка до Лапландии.

Удар в Лапландии увенчался успехом, но решающего значения не имел, поскольку этот театр военных действий был очень удаленным. Что же касается удара, нанесенного севернее Ладоги, он завершился новой победой финнов.

Целью наступления был прорыв Карельского перешейка, что должно было привести на первом этапе к взятию Виипури (Выборга). Это было для Финляндии намного важнее и опаснее.

Главная роль отводилась 123-й дивизии, действовавшей в районе Суммы. Артиллерийская подготовка продолжалась с 9.40 до 11.40, танки пошли вперед, чтобы поддержать пехоту, начавшую атаку в полдень, в соответствии с планом. Финны, похоже, растерялись из-за разнообразия типов огня, и высота 65,5 была взята через тридцать минут после выступления первого эшелона. Они среагировали быстро и, несмотря на артиллерийский огонь, продолжали удерживать свои траншеи. Их группы, по-прежнему очень мобильные, перемещались в лесу и по рации сообщали своим батареям местоположение советских войск, что признаёт командование 123-й дивизии; красноармейцы дрогнули и даже отошли под интенсивным пулеметным огнем, который часто заставлял их «вжаться в землю» (Дневник боевых действий штаба советского полка).

Тем не менее в первый же день в главной оборонительной линии финнов была проделана брешь перед Ляхде, восточнее Суммы, и красные подошли ко второй линии обороны, но прорвать ее не сумели. У финнов не осталось никаких резервов, и, следовательно, замена измотанных войск была невозможна. Они, как могли, отбивали повторяющиеся атаки, и их отступление, планомерное, организованное, чередовалось с яростными контратаками, так что у командования сохранялась надежда на маневрирование.

12-го Ляхде была атакована свежими частями; танки расширили уже проделанную брешь, и линия обороны пала, что повлекло за собой сдачу Суммы, Хотинена и второй линии, занимаемой тактическими резервами. Части, участвовавшие в штурме, были отведены на отдых и заменены новыми, свежими войсками. 15-го, наступая вслед за танками, они атаковали станцию Кямяря и отбросили финнов на среднюю линию обороны, то есть на дальнее прикрытие Виипури (Выборга), взяв в плен многих уставших бойцов, в том числе шведских добровольцев. Доты прекращали сопротивление один за другим; приводят пример, когда 203-миллиметровые орудия били по цели с дистанции в 100 метров! Станция была взята 17-го, и Красная армия подошла к Хуумоле, перед средней линией.

18-го эта позиция подверглась массированной атаке. Но Советы, возможно опьяненные успехами предшествующих дней, забыли уроки, извлеченные из декабрьских боев, и не стали следовать новым тактическим нормам; они повторили первоначальные ошибки и, как в начале, были отброшены с большими потерями. Лишь 20-го они добились незначительного локального успеха.

На финской стороне маршал Маннергейм перегруппировал войска на перешейке, назначив командующим генерала Хейнрикса вместо генерала Остермана, отправленного в отпуск по состоянию здоровья. Фронт разделялся на два участка: на западе – Виипури, на востоке – левобережье Вуокси. Маршал рассчитывал удерживать среднюю линию минимум десять дней и оборудовать запасную линию обороны между Тали, чуть восточнее Виипури, и Вуокси.

Но атаки становились все чаще и распространялись на восток от главной линии: в течение трех дней шли штурмы дотов на участке Ойнала, на озере Муола, бои вдоль Вуокси и на восточном берегу озера Суванто, севернее Тайпалейоки.

Фронт протянулся на тридцать километров, что усугубило положение финнов, тем более что над Виипури нависла другая угроза – с тыла, со стороны Финского и Выборгского заливов, которая обострилась после эвакуации финских войск с полуострова Койвисто 21 февраля.

Началась операция по овладению островами или ледяной поход. Ее должна была провести 70-я дивизия под командованием генерала Кирпоноса[34] при поддержке отрядов моряков из экипажей кораблей Балтийского флота.

70-й стрелковой дивизии, первоначально действовавшей слева от 123-й стрелковой дивизии, была поставлена задача пересечь Выборгский (Виипурийский) залив, овладев расположенными в нем островами, а затем достичь его северного берега и перерезать дорогу Виипури (Выборг) – Хельсинки. Бойцы получили такую же подготовку, как вся армия, регулярно тренировались в ходьбе на лыжах. 11 февраля 70-я стрелковая дивизия овладела Кархулой и продолжила движение к Финскому заливу, к которому вышла 17-го под огнем батарей Койвисто. Тогда она предприняла зачистку северной части полуострова Койвисто и, наконец, вышла к Выборгскому заливу. Противостояли ей шесть финских батальонов.

Теперь надо было пересечь залив. Он не очень широк, от десяти до пятнадцати километров, но полон разных размеров островов, служащих опорными пунктами обороны. Замерзшее море было неравномерно покрыто снегом, что затрудняло использование техники. Что же касается толщины льда, она варьировалась от 1,5 метра в одних местах до 15–20 сантиметров в других; а толщина льда для прохождения танка должна быть не менее 40 сантиметров! Надо себе представлять, что лед на водоемах совсем не похож на тот, что используется на катках, он может быть очень прочным, а может разойтись под действием течений. Данные факторы усложняли работу саперов, и это помимо яростного сопротивления финских солдат.

Оборону облегчало наличие на островах каменных глыб, стоящих одна на другой, и один политический комиссар рассказывал, что финны делали из этих глыб и крупных кусков льда укрытия, в которые забивались, как кроты в норы, и их сопротивление было трудно подавить. Кроме того, в действие вступила артиллерия, и по рассказам бойцов, с которыми я встречался, можно сказать, что использовалась она порой весьма необычно. Например, Койвисто был вооружен 305-миллиметровыми орудиями для стрельбы по морским целям. Местное командование придумало разбить выстрелами из них лед, чтобы остановить вражеское наступление. Ничего не получилось: лед в целом выстоял, как хорошая броня; у меня не было возможности проверить достоверность факта, но выглядит он правдоподобно.

Наступающие совершили переход по льду, как делали их далекие предшественники в этих же обстоятельствах: зимой 1576/77 года татары на службе у Ивана Грозного пересекли по льду Финский залив, чтобы опустошить окрестности Гельсингфорса. Позднее Петр Великий взял Выборг, пройдя к нему по замерзшему морю, а в 1809 году Багратион тем же манером захватил Аландские острова. Так что это не являлось новшеством. Тем не менее предприятие было рискованным, и люди сильно волновались.

На земле, как рассказывал один капитан, так или иначе какое-нибудь укрытие все равно найдешь; на льду, напротив, ничего нет, и все становится опасным; никто не защитит тебя от шквального огня противника, и сама природа безжалостна к тебе, когда приходится часами лежать в снегу, прежде чем пойти вперед. Ко всем обычным на войне опасностям добавляется возможность утонуть в полыньях, образовавшихся во льду, это опасность даже не столько физическая, сколько психологическая.

Возможно, по этой причине армия, предполагая, что моряки меньше боятся воды, обратилась к флоту. Подразделения Балтфлота между 13 и 16 февраля, при средней температуре минус 30 градусов, должны были прикрыть левый фланг сухопутных войск и внезапно атаковать остров Койвисто. До конца февраля они выполнили еще несколько заданий, связанных с переходами по льду, и моряки линкора «Марат» неожиданно приобрели репутацию лыжников.

Для поддержки пехоты и разрушения укреплений Виипури требовалась артиллерия, но транспортировка тяжелых орудий ставила серьезные технические проблемы. Полковник Марвин рассказал, как, предварительно убедившись в прочности льда, буксировал гусеничными тракторами орудия, поставленные на длинные полозья. Трактор расчищал снег, и орудие, прицепленное к нему трехметровой цепью, следовало по проложенной дороге. Командир орудия ехал на тракторе; бойцы расчета, в сопровождении двух политических комиссаров, следовали на дистанции в два десятка метров. Его полк выступил таким порядком с полуострова Койвисто и пересек залив за тридцать шесть часов.

После этого началась битва за Виипури (Выборг). Финны закрепились на островах вокруг Урансаари, центром сопротивления был Тронгзунд. Первые штурмы прошли 27-го и 28-го; 4 марта советский отряд подошел к Тронгзунду, и финны отошли к Суонионсаари; Тронгзунд пал 5-го после ночного рейда на Манолу, осуществленного группой из восьмидесяти человек с целью перерезать коммуникации. Защитникам удалось пробить в некоторых местах лед, они продолжали сражаться, невзирая на страшную усталость, но были побеждены числом. Постепенно кольцо вокруг Виипури сжималось.

На востоке средняя линия продержалась десять дней, но прорыв вдоль железнодорожной линии образовал мешок; два корпуса, удерживавшие позицию, отступили 27-го на линию Тали – Вуокси. Теперь центром борьбы стал Виипури.

Глава 8

Конец

Переговоры

В целом население Хельсинки, каким я его видел, оставалось спокойным, хотя происходили отдельные срывы. Некоторые люди, убежденные в неотвратимом падении Виипури, уже в мыслях видели, как отовсюду нахлынут Советы, и, не без оснований представляя себе их возможное наступление на Хельсинки, в спешке покидали столицу. Спешили они на запад, подальше от приближающегося фронта. Одни останавливались там, где могли, разбитые холодом и тревогой; другие пытались перебраться в Швецию… Но в целом моральный дух оставался на высоте. Советы очень старались его подорвать воздушными налетами, но холод снижал активность авиации, и бомбардировки, по-прежнему жестокие, не достигали запланированного размаха.

И тем не менее каждый понимал серьезность ситуации. Тогда же, во второй половине февраля, я получил информацию о прошедших в Стокгольме переговорах с целью прекращения военных действий.

Что происходило? Имел место зондаж, а затем настоящие переговоры, ведшиеся одновременно с обсуждением целесообразности союзной интервенции. Можно себе представить расстояние между двумя этими полюсами: мир и интервенция. И оба процесса шли параллельно.

Было очевидно, что уже с конца декабря 1939 года, столкнувшись с военными трудностями и с негативной реакцией мирового общественного мнения, Советский Союз задумался о заключении мира, при котором он не терял бы лицо. Поэтому, когда посол Германии в Москве фон Шуленбург в начале января 1940 года напрямую обратился к Кремлю, Молотов ответил, что не будет вести переговоры с финским правительством, настроенным враждебно по отношению к СССР. Завуалированное предложение о посредничестве не было принято, потому что, по всей очевидности, Молотов не хотел, чтобы дело выглядело так, будто он уступил давлению, каким бы мягким оно ни было.

Возможно, это была лишь игра, потому что 20 января он напрямую обратился к Швеции, чтобы та выяснила, на какие уступки Советскому Союзу готова пойти Финляндия. Делая это, он косвенно дезавуировал марионеточное Териокское правительство Куусинена, что позволило позднее заявить, что данным жестом он признал независимость Финляндии. Запрос был сделан в очень расплывчатых выражениях, и Стокгольм попросил уточнений, которые были ему даны 2 февраля: основой переговоров должны стать советские предложения, сделанные в октябре 1939 года.

4 февраля Таннер прибыл в Стокгольм, где встретился с госпожой Коллонтай, послом СССР в Швеции. Госпожа Коллонтай – личность яркая и интересная, чье имя будет часто появляться в рассказах о военных годах. Она происходила из знатной семьи, но, как многие молодые люди ее поколения и ее круга, примкнула к революционному движению, к тем, кого французы, не разбираясь в различиях между разными их группами, до 1914 года называли «нигилистами». Очень красивая, наделенная незаурядным умом, прекрасно образованная, она производила сильное впечатление. Она сыграла важную роль в Октябрьской революции, а теперь представляла свою страну при шведском короле. Бедная мадам Коллонтай! Я встретил ее позже, в Москве, на одном из приемов. Увядшая, морщинистая, больная, передвигающаяся в инвалидной коляске, приводимой в движение ее друзьями, она еще пыталась улыбаться, несмотря на физические недомогания, от которых явно страдала. Да, бедная мадам Коллонтай!

Таннера информировали о намерениях Советского Союза. Он воспользовался пребыванием в Швеции, чтобы обсудить со своим шведским коллегой Гюнтером планы союзников. Мы уже обрисовали их военную сторону, для претворения в жизнь которой предпринимались важные дипломатические шаги. Гюнтер считал их чересчур опасными для обеих стран, поскольку их осуществление непременно было бы истолковано Германией как casus belli[35], и Швеция опасалась разгрома в этой авантюре, почему намеревалась впредь вести себя крайне осторожно.

Тем временем в Хельсинки пришла депеша от посла в Париже, г-на Хольмы, с сообщением, что 5 февраля принято принципиальное решение об отправке франко-британских войск в Финляндию; он сообщал два возможных варианта: Петсамо и транзит через Скандинавию. 7-го генерал Вальден рассказал Таннеру о визите в Миккели генерала Линга, говорившего о военной помощи.

Таннер, чьим главным желанием было заключение мира, был не совсем доволен демаршами, предпринятыми в Париже Хольмой и полковником Паасоненом, и запросил у Парижа и Лондона разъяснений. Ответ известен: помощь будет оказана безоговорочно.

Но, поскольку переговоры с г-жой Коллонтай не прерывались, союзная интервенция могла оказаться совсем некстати. Поэтому Таннер хотел узнать мнение маршала Маннергейма; он отправился к нему в Миккели, и в ходе встречи, состоявшейся 10 февраля, был выработан порядок приоритетов целей: мир, шведская помощь поставками, союзная интервенция.

Итак, для всех важнейшей задачей были переговоры о мире. Следует отметить дату, когда была поставлена эта задача: за день до начала советского наступления; стало быть, решение было принято не под влиянием нарастающих военных трудностей.

Маннергейм считал, что никакие мирные переговоры не приведут к заключению соглашения без территориальных уступок в Финском заливе, а именно: оставления Суурсаари, а на западе Йуссарё, или Орё, Утё; на перешейке уступка части побережья Финского залива до Ино с десятикилометровой зоной вглубь материка. Взамен от СССР попросят отказаться от полуострова Рыбачий на Ледовитом океане.

Паасикиви, уже ведший переговоры с СССР, дал согласие. Это были лишь первоначальные наметки, но они давали представление об общей тенденции.

Тем временем Таннер получил сведения из Швеции, что Советский Союз официально потребовал уступить ему Ханко, перешеек и Выборг, а также побережье Ладоги, территорию, включающую Сортавалу и Кексгольм, а также заключение Финляндией договора с СССР и Эстонией. Речь больше не шла о переговорах, основывающихся на дискуссиях прошлой осени; это были уже не расплывчатые рассуждения, а четкие, отличавшиеся красноречивой сухостью предложения, выдвижение которых совпало с началом наступления на перешейке.

Таннер вернулся в Стокгольм, где первым делом попытался добиться военной помощи от Швеции: никакого успеха. Его собеседники были очень сдержанны, они более, чем когда бы то ни было, опасались интервенции союзников и неприятностей, которые она им неизбежно принесла бы; тем не менее они обещали продолжать отправку вооружения и добровольцев.

Союзники стали настойчивыми. 14-го г-н Хольма в своем докладе сообщил об удивлении, вызванном в Париже и Лондоне промедлением Финляндии в обращении с официальной просьбой о помощи. Но хельсинкское правительство не спешило, продолжая настоятельно просить Швецию пропустить через свою территорию экспедиционный корпус, когда тот будет у норвежских берегов: результат отрицательный.

Франция и Великобритания не опускали руки. Британский представитель дал знать, что экспедиционный корпус будет готов к отправке 15 марта и в боевых действиях в Финляндии сможет принять участие с 15 апреля при условии, что Финляндия добьется от Скандинавских стран согласия на его транзит. Его явно не беспокоило отношение Германии, ограничившейся согласием на вступление Швеции в войну на стороне Финляндии, при условии невмешательства союзников.

Темп событий ускорился под влиянием опасной военной ситуации и при отсутствии надежды на ее улучшение. Финское руководство почувствовало трагизм своего положения; тянуть дольше стало невозможно.

26 февраля советский посол в Великобритании Иван Майский рассказал в Лондоне о планах своего правительства. Как бы в пару к этому демаршу 28-го в Миккели был созван военный совет для рассмотрения положения на фронте; генералы полагали, что войска еще могут сражаться, но маршал придерживался противоположного мнения, и оно взяло верх: надо договариваться.

Его мнение совпадало с тем, что Таннер привез из Стокгольма, где он находился 26-го. Он обсудил со шведскими министрами два вопроса, от ответов на которые зависело направление его политики:

– характер дальнейшей шведской помощи людьми: добровольцы;

– возможность транзита союзников через Норвегию и Швецию в случае отклонения плана экспедиции в Петсамо: Швеция желает сохранить свой нейтралитет и отказывает.

Значит, мир стал необходимостью. Таннер получил заверения в том, что дипломатическая и экономическая помощь со стороны Швеции гарантирована, сохраняется возможность заключения пакта о взаимопомощи.

28-го французский посол предпринял новый демарш для того, чтобы Финляндия как можно скорее запросила союзников о помощи. 29-го он объявил, что в экспедиционный корпус войдут 20 000 человек вместо 12 000; он утверждал, что шведский отказ в транзите не окончательный, и полагал, что сопротивление фронта продлится еще минимум четыре недели.

Таннер, убежденный, что союзники не станут прорываться через Швецию силой, заявил, что Финляндия хочет мира, и с некоторой горечью констатировал, что его речь подстегнула союзников и «вывела их из заторможенности». У него появилось ощущение, что Финляндия для них фигура в стратегической игре и что они не намерены помогать ей исключительно «за красивые глаза».

Французский премьер-министр сделал очень привлекательные предложения[36]. Теперь говорилось о пятидесятитысячном корпусе, готовом высадиться в конце марта в Скандинавии, впрочем, вопрос с транзитом оставался нерешенным.

Что должно было думать Хельсинки? Следовало испытать полученное предложение на прочность. Финны запросили немедленную присылку ста бомбардировщиков. Париж ответил, что пятьдесят машин будут поставлены немедленно, и добавил, что отправка 50 000 человек намечена на 15 марта, а подкрепления прибудут позднее. Значит, подготовка продолжалась, вопреки отказу Скандинавских стран разрешить транзит. Со своей стороны, Великобритания назначила 5 марта последним сроком, когда Финляндия могла обратиться к союзникам с просьбой о помощи. Если она получит обращения до этой даты, ее войска 11-го отправятся в Нарвик.

Таннер задал простой вопрос, оставшийся без ответа: «А если Швеция откажется их пропустить?»

Дискуссии шли своим ходом. Франция неофициально зондировала Швецию, отправив туда секретного эмиссара. Официально она уведомила Финляндию, что если та наконец обратится с официальной просьбой о помощи, то Франция станет рассматривать Северный фронт как свой собственный и представит ей неограниченную помощь, даже если одновременно ей придется помогать и скандинавским королевствам. Наконец, французский премьер-министр обратился напрямую к шведскому королю, который в ответ выразил надежду, что последующие события не повредят положению его страны.

У финнов генерал Вальден считал, что предложенная союзниками помощь недостаточна и что в любом случае она прибудет слишком поздно, потому что ситуация на фронте ухудшается день ото дня.

Генерал Эш, назначенный командующим прибрежной группы, сформированной из войск, оборонявших Выборг, не сумел помешать советским войскам войти в город. В его распоряжении оставались всего две береговые батареи, одна 305-миллиметровых, другая 152-миллиметровых орудий. Как мы уже знаем, Тронгзунд пал 5 марта; 7-го силы красных перешли через залив и перерезали дорогу Виипури– Хельсинки. Накануне финская делегация отбыла в Москву.

Тем не менее бои продолжались. Советские войска не ограничились обходом Виипури со стороны залива; они атаковали с фронта. Их части перешли среднюю линию в Сомме и дошли до Нуоры в пяти километрах от города; танки заняли станцию Таммисуо и двинулись дальше, несмотря на сложности со снабжением продовольствием и горючим. 7 марта уже знакомая нам 123-я стрелковая дивизия получила приказ, выступив со станции Сяйниё, обойти город с востока; в дело вступили лыжники, которые, несмотря на тяжелые потери, дошли до Тали. Там они столкнулись с новым препятствием: наводнением. Финны открыли шлюзы Саймского канала, вода затопила равнину; она быстро замерзла, но лед был разбит разрывами мин. Советским саперам пришлось наспех строить гати, чтобы дивизия могла продолжить наступление; тогда она прошла мимо Тали, перерезала железную дорогу Хельсинки – Кексгольм и двинулась к Саймскому каналу, стремясь прижать финскую армию к заливу.

Одновременно выступившие из Суурсаари и Лавансаари советские войска атаковали участок Котка – Виролахти, защищаемый сборной группой, сформированной 7-го, под командованием генерала Ханелла (группа Хамины).

Фронт всюду трещал, несмотря на финские контратаки, и 13-го советские танки вышли к вокзалу Виипури. Это был последний день войны; последние штурмы красных.

Мир

После принятия финнами решения заключить мир новый французский посол, граф де Во Сен-Сир, вступивший в свои обязанности 5-го, совместно с британским коллегой выразил желание, чтобы хельсинкское правительство решительно повернулось к Франции и Великобритании. Несколько членов кабинета, в том числе Кекконен (партия Аграрный союз) разделяли это мнение, но как раз в этот момент поступила информация, что Норвегия и Швеция категорически возражают против какого бы то ни было транзита иностранных войск через свою территорию. Сделать ничего было нельзя, и стало даже желательным заключить мир скорее, до крупного военного поражения; в крайнем случае можно было поиграть угрозой союзной интервенции в надежде запугать Кремль. Надежда, по правде сказать, была шаткой, так как из начавшихся переговоров уже была ясна невозможность сохранить Виипури и Сортавалу. Поэтому Таннер хладнокровно рассудил, что, если Финляндия сорвет переговоры, ее ожидает судьба Польши.

Поэтому 6 марта в Москву выехала финская делегация, в которую входил Рюти, министр иностранных дел Паасикиви, неизменный участник переговоров с СССР, а также генерал Вальден и еще один высокопоставленный чиновник Войонмаа. Принятые в Москве Молотовым, Ждановым и генералом Василевским, они с удовлетворением отметили, что Куусинен, глава марионеточного Териокского правительства, впрочем уже дезавуированный своими хозяевами, на переговорах не присутствует. Удовлетворение их было недолгим, поскольку условия заключения мира были суровыми, излишне жестокими, как заявит позднее маршал Маннергейм: уступка городов Виипури, Сортавала, Кексгольм и спорных островов в Финском заливе, уступка части полуострова Рыбачий, кроме Петсамо, и территорий вокруг Саллы и Куусамо.

В целом, потеря 40 000 км^2 и 500 000 человек, или 12 % населения. Помимо этого, сдача в аренду на тридцать лет Ханко и обязательство построить в течение года железную дорогу, связывающую финскую сеть с Саллой и Кандалакшей через Кемиярви. Наконец, свободное сообщение с Норвегией через Петсамо и со Швецией через новую железнодорожную линию.

СССР не навязывал договора о союзе, но при этом возражал против любого объединения Скандинавских стран.

Это означало границу 1721 года по условиям Ништадтского мира, открытую дорогу для вторжения.

13 марта в Финляндии были приспущены флаги; Зимняя война продлилась 105 дней.

Условия Московского договора, возможности финнов продолжать сопротивление, помощь союзников, состояние советской армии давно стали предметом долгих дискуссий. Спорить можно и дальше; но лучше рассмотреть факты.

13 марта на главном участке фронта Виипури (Выборг) еще худо-бедно держался. В город вошли первые советские танки, дорога на столицу была перерезана. На восточном фронте финны, хозяева положения, готовили наступление на Кухмо в Карелии. Снабжение было отличным, боеприпасы поступали регулярно и в достаточном количестве. Но на направлении Виипури (Выборга), а значит, Хельсинки положение было тяжелым, а перспективы мрачными. Главное: не имелось никаких людских резервов. Значит, разумнее было заключить мир.

А если посмотреть на поведение союзников, возникает вопрос: почему они как будто колебались? Может быть, между ними существовало согласие лишь относительно общей цели, а ее реализация натолкнулась на обычные для коалиционных действий проблемы? Или они взяли время на размышления, прежде чем ударить по СССР, пренебрегая отказом от предоставления транзита, ясно выраженным Скандинавскими странами, чья сдержанность замедляла любые решения?

Что же касается советской армии, конечно, легко говорить задним числом, особенно после разгрома Германии, что ее Верховное командование, якобы, нарочно допустило неудачи в начале кампании, чтобы обмануть весь мир и убедить его, будто Красная армия, ослабленная чистками 1937 и 1938 годов, не способна бороться с решительно настроенным противником. Но я в это не верю и отвергаю идею подобной уловки, остающейся необъяснимой и не представляющей практического военного интереса.

Маршал Маннергейм в своих мемуарах напоминает, что советское командование недостаточно внимательно изучало такие влияющие на исход борьбы факторы, как характер местности и способность финской армии к сопротивлению. Он также подчеркивает, что политические комиссары с их правом и обязанностью ставить вторую подпись на боевые приказы, сковывали действия командиров, что вызывало задержки в исполнении этих приказов, в то время как комиссары должны были ограничиться восстановлением порядка в отступающих или дрогнувших частях и увлекать в атаку колеблющихся, даже под угрозой репрессий в отношении их семей. Приведенные нами ранее рассказы советских авторов, записанные в 1941 году, действительно позволяют предположить, что боевой дух войск был подорван. Низкий боевой дух и недостаточная подготовка – весьма серьезные причины неудач.

Верховное командование на первом этапе кампании тоже не всегда было на высоте своей задачи: пассивное, слепо следующее наскоро разработанному плану, лишенное гибкости и полагающее, что война сведется к увеселительной прогулке, как в Прибалтийских странах. Назначение Тимошенко стало поворотным моментом. Советских командиров озадачили тактические приемы финнов. Терпеливо, спокойно, исправляя допущенные ошибки и накапливая силы, он подготовил крупное наступление. Оно началось 11 февраля, война завершилась 13 марта. Пример упорства и методичности командования. Медленно? Возможно, но для славян время не имеет той ценности, какую ему придают латинские народы.

Что же касается советского солдата, он продемонстрировал свой высокий класс, свое презрение к опасности, стойкости и храбрости, поднимаясь в атаку с песней или с криком «Ура!».

Этот урок заслуживал того, чтобы над ним поразмышлять, и он позволил мне позднее, уже после моего возвращения во Францию, сказать одному очень большому начальнику в тот момент, когда немцы шли вглубь России: «Даже если они дойдут до Урала, ничего не потеряно. Они провалятся, как в перину, не более. Русские поднимутся».

Победителей торжественно встретили в Ленинграде, многие воинские соединения были награждены; шесть дивизий, в том числе 70-я, 100-я, 123-я и 136-я стрелковые, орденом Ленина, еще несколько орденом Красного Знамени.

Их техника подверглась критическому анализу; как мы говорили, им потребовалось создать очень значительное численное преимущество: 3000 танков! Отметим в связи с этим, что модели Т-34 и КВ, произведшие позднее такой эффект на немцев, в то время еще не стояли на вооружении.

Маршал Маннергейм отмечал относительную слабость советской авиации: истребительная была малоэффективна, а бомбардировочная так и не сумела прервать финские коммуникации с заграницей, несмотря на рейды на Турку и железную дорогу Кеми – Торнио, которая не пострадала. Многие бомбардировщики были сбиты, причем более трети – силами ПВО. По его подсчетам, всего было уничтожено 725 самолетов.

Если сравнить силы сторон, нельзя не восхититься сопротивлением финнов. Против их 14, позднее 16 дивизий сражались 26 в начале и 45 в конце советских, из них 25 на Карельском перешейке. Многочисленным советским ВВС противостояли в начале 96 финских самолетов; общее их количество достигнет 287.

По данным маршала Маннергейма, финские потери составили 25 000 человек убитыми и 44 000 ранеными; потери красных он оценивает в 200 000 человек[37]. Тяжелое испытание для финнов, не уступивших угрозам и сражавшихся с противником, таким же отважным, как они сами, причем продолжавших сражаться, когда всякая надежда на победу была утрачена, сражаться из гордости! Они вновь показали миру пример чести, как и несколькими годами ранее, когда выплатили свой долг США – единственная европейская страна! Они сражались, часто успешно; они могли ходить с гордо поднятой головой.

Ханко

13 марта Хельсинки оцепенел, и я, так же, как все, ощутил трагизм положения. Но я не мог сидеть сложа руки, мне необходимо было узнать реакцию населения.

В Хельсинки, после волнения, произведенного условиями договора, у людей наступила обычная реакция: радость от того, что жив, что можно забыть тревоги последних недель. Жить, как говорили мне мои финские друзья, чтобы работать; и почти все добавляли: и чтобы отомстить.

Я не смог побывать в Карелии, оккупированной советскими войсками, поскольку не был аккредитован в СССР. Поэтому решил отправиться в Ханко, прежде чем город будет фактически передан в руки победителей. Алексеев поехал вместе со мной.

Я знал Ханко еще со времени моего первого пребывания на Балтике и сохранил наилучшие воспоминания об этом очаровательном месте, которое посетил летом. Мы тогда вышли утром из Хельсинки, который еще назывался Гельсингфорсом, и весь день неспешно преодолевали 75 миль пути через архипелаг, проследовали мимо батареи на мысе Порккала, пересекли живописный Барёсунд. Стояло лето, длинные дни сменялись белыми ночами; ощущалась радость от мира, увенчавшего победу в войне.

Сегодня предстояло ехать по заснеженной дороге, во все еще сильный мороз, с тревогой в сердце. Надо было попасть в город в последний день свободы, за несколько часов до того, как в нем водворятся советские оккупанты.

Ханко! Порт для яхт будет упразднен, виллы и коттеджи на берегу потеряют свой смысл существования, город будет переименован. Ханго по-шведски или Ханко по-фински, очевидно, станет русским Гангутом. Гангут – место победы галер Петра Великого над шведским флотом, символ прорыва к незамерзающему морю, к Западу.

Ханго, Ханко или Гангут: вот мы и приехали.

Там были только руины, неотличимые от руин Турку или Хельсинки: разрушенные, выпотрошенные дома, несколько кусков стен вокруг печи. Там и тут на разгромленной улице дома, выглядящие совершенно не пострадавшими, но с выбитыми стеклами, с фасадами, испещренными шрамами от осколков и следами пожара.

Прежде чем осмотреть город, мы решили быстро перекусить и укрылись за куском стены, возле навсегда потухшей печи – в весьма ненадежном убежище от пронизывавшего насквозь ледяного ветра. Несмотря на солнце, мороз не ослабевал: было минус 40. В таких условиях пикник превратился в пытку. Невозможно было открыть банку консервов, не сняв перчатку, а это простое движение вызывало крик боли. И я подумал о бойцах, которые терпели этот холод месяцами… Мы завершили это подобие приема пищи и отправились в поход по городу.

Мы шли по пустыне. Почти все жители ушли; первых изгнали бомбежки; те, кто это пережил, уходили сейчас, чтобы не видеть захватчиков. Их было немного, они уносили с собой свое последнее добро, чтобы ничего не оставлять. Они уходили, все до одного. Единственный, кто остался, был служащий железной дороги. И всё!

Ничего, ничего не сохранится от размеренной, иногда даже роскошной жизни. Они не найдут ничего.

Мы простерли свое любопытство до того, чтобы осмотреть руины, чтобы запечатлеть в памяти это горе, плотнее прикоснуться к драме. В каждом доме возле печи, как последнее доказательство того, что здесь жили люди, лежала небольшая книжечка: «Новый Завет» на русском языке. Слова жизни и надежды в руинах! И нет ничего трогательнее, чем этот жест побежденного, адресующего победителю слова прощения, как семя духовной жизни, более сильной, чем бомбы, танки, человеческие условности… По правде говоря, победитель не тот, кто идет с востока плотными рядами батальонов.

Печаль и величие Ханко!

Последний взгляд на руины, на темное пятно, оставленное на переплете книги камнем.

Надо было возвращаться в Хельсинки, но прежде мы зашли в ободранный дом передохнуть в развалинах, еще несущих печать жизни. И я увидел там детские ведерко с лопаткой и соломенную шляпку матери.

Больше я никогда не вернусь в Ханко.

Часть вторая

Московское перемирие

(1940–1941)

Глава 1

Жизнь продолжается

Я ездил по стране, среди тишины сельской местности, по снегу, искрящемуся на солнце, среди озер и лесов. И не было ничего мрачнее сгоревших домов, жалких руин, высящихся среди спокойствия дня, этих следов обид, нанесенных людьми природе. Жители – те, кто остались в живых, – группировались вокруг импровизированного магазина или чудом оставшегося нетронутым здания и, молча, ждали раздачи продовольствия или какой-нибудь еще гуманитарной помощи. Ни суеты, ни внешних проявлений нервозности; одна лишь постоянная забота выжить, продолжить жить.

На первый план вышли экономические проблемы. В течение почти четырех месяцев все ресурсы страны шли на национальную оборону в ущерб производству мирной продукции. Это отставание следовало наверстать. С другой стороны, людские потери в войне были тяжелы: убитые, искалеченные. Наконец, разрушенные по всей территории страны дома, заводы, оборудование.

Значит, надо было работать и ограничивать себя.

Работа?

Ее хватало на всех, для людей всех специальностей: предстояло залечивать раны, восстанавливать экономику, а еще была не высказываемая вслух, но остро ощущаемая необходимость быть наготове, чтобы, если представится возможность, возобновить войну и, как знать, вернуть отнятое 13 марта.

Работать? Каждый был к этому готов. Каждый готов был ограничивать себя, добровольно или нет, потому что были введены карточки на продовольствие; мало-помалу снабжение продуктами питания было установлено, регламентировано, упорядочено, как позднее будет сделано во всех воюющих странах. Вернулись различные заменители натуральных продуктов, «эрзацы», о которых с 1918 года никто не слышал, и одновременно стали редкими продукты, которые для многих являлись первой необходимостью, например, кофе, заменяемый с большим или меньшим успехом жареными желудями. Финляндия не имела больше финансовых ресурсов для крупных закупок за границей, а морские коммуникации вне Балтики стали ненадежными как из-за подводной войны, так и из-за установленной союзниками морской блокады Германии. Единственным возможным источником поставок для Финляндии была ее соседка Швеция! К тому же требовалась валюта…

Весьма немногочисленные частные лица, поддерживавшие связи со Швецией, могли время от времени привозить некоторое количество дефицитных продуктов для своей семьи, но это была капля в море. Дипломатический корпус жил почти в таком же режиме, как все. Поэтому, когда, съездив по служебной надобности в Стокгольм, я вернулся с ветчиной, которую презентовал французскому послу, презент был принят с большой благодарностью.

В целом, широкие слои населения, благодаря развитому чувству гражданственности, приняли введенные ограничения без недовольства; они были спокойны и молчаливы, вместе с тем стараясь восстановить тот ритм жизни, который существовал до 30 ноября 1939 года.

Национальным символом Финляндии является сауна, ныне известная по всему миру. В саунах не переставали париться и во время войны, но после заключения мира в них стали ходить еще чаще. «Ко всему прочему, – поведал мне Алексеев, – это прекрасное средство восстановиться после обильных возлияний: очень хорошо приводит в форму». Не знаю, не может ли эта практика стать причиной сердечных приступов, но, похоже, никого это не заботит. Зимой и летом пребывание в душной комнате сопровождалось непременным ритуалом: парящийся, или парящаяся, нырял зимой в снег, а летом в бассейн или озеро, всегда в голом виде; только тогда обряд – а это был именно обряд – бывал совершен в полной мере!

Город постепенно приобретал свой обычный вид, что выражалось в возвращении великолепного ночного освещения. Вернулись коммерсанты, которых война разбросала по армиям, и, наверное, самым зримым проявлением возвращения к мирной жизни стало возобновление работы живописного рынка метел на портовой набережной.

В сельской местности слой снега был еще толстым, но страх перед бомбежками ушел, и снова груженные дровами сани, запряженные крепкими финскими лошадками, сновали между покрашенными в яркие цвета домиками с наружными лестницами, ведущими на чердак и в сауну.

Жизнь продолжалась, мир, казалось, вернулся.

Однако союзники и немцы готовились к операции в Скандинавии, и я получил приказ оставаться на месте. Воспользовавшись передышкой, я по телефону или письменно связался со своими коллегами в Норвегии, Швеции и Эстонии. Наша связь была делом важным и полезным.

Также я постарался получше узнать страну и использовал каждую возможность, либо один, либо вместе с послом, попутешествовать по ней, не забираясь все же слишком далеко. Мало-помалу я изучил побережье Финского залива и район озер. Это Лохья с ее прекрасной церковью, снаружи напоминающей высокий амбар с крышей углом, но имеющая внутреннее убранство в романо-готическом стиле и прекрасные фрески, изображающие сцены из Библии, Евангелия и Золотой Легенды. Это Ловиса, провинциальный городок, каких много на Восточно-Европейской равнине, с его музеем, где собраны наивные и трогательные экспонаты. Это Лёво в архипелаге, это Нурмиярви в районе бесчисленных озер в центре. В другой раз, возвращаясь из Стокгольма, я проехал через Пори (бывший Бьёрнеборг) на Ботническом заливе, где крестьянки в ярких костюмах работали на свежевспаханных полях.

В городе жителей, хоть и переживавших горечь поражения, настойчиво обдувал ветер развлечений; возобновились спектакли в театрах, кинозалы были полны публикой, на концертах выступали оркестры, почти полностью восстановившие свой состав. Дипломатический корпус вернулся из Гранкуллы, и финны стали по отношению к нам приветливее. Они изощрялись в том, чтобы сделать нам приятное и лучше познакомить со своей культурой. В Хельсинки и Турку работали франко-финляндские кружки, где нас всегда ждал радушный прием. Мы с послом посетили мастерскую великого скульптора Аалтонена, чей талант намного больше его известности. Снова устраивались приемы. Самым оригинальным был данный посольством СССР, на который, помимо финских официальных лиц, были приглашены все аккредитованные в Хельсинки дипломаты, без учета того, какие государства они представляют; таким образом, британцы и немцы оказались лицом к лицу, что было, по меньшей мере, неловко, учитывая состояние войны между их странами, о чем советская сторона, возможно, не подумала. Для нее главным был мир, и она больше думала о восстановлении здания посольства, частично разрушенного советской же авиацией, нежели о соблюдении протокола.

В этот период мне представился случай побеседовать с высокопоставленным советским военным, находившимся в Хельсинки по службе, и обсудить с ним военные и организационные вопросы. К огромному моему изумлению, он разразился гневной речью в адрес политических комиссаров, чье присутствие возле командиров, по его мнению, несло только вред.

«Все проходит через них; они постоянно сковывают наши действия, и, к сожалению, слишком многие офицеры боятся их и слушаются. Ах, как бы мы были рады, если бы они исчезли; мы наконец-то смогли бы работать и вести серьезную работу. Мы, наконец, могли бы командовать. А поддержанием боевого духа бойцов мы могли бы заниматься и без них. Как же вам повезло, что у вас нет этих людей!»

Бедняга, он проповедовал уже обращенному!

Наши миссии по оказанию помощи теперь потеряли смысл своего присутствия в стране и покидали ее одна за другой: офицеры-инструкторы, медсестры. Медсестры показали благородство французской женщины; вместе с ними уехали и милые улыбки, и легкое кокетство, шарм и живость.

Финляндия нуждалась в твердой власти, но формирование правительства наталкивалось на сложности, создаваемые Москвой, не желавшей иметь никаких дел с Таннером, этим социал-демократом, выступившим против коммунистов. Поэтому, оставаясь в правительстве, он был заменен на посту министра иностранных дел Виттингом (Шведская народная партия), считавшимся германофилом. Состав нового Кабинета, возглавленного Рюти, был одобрен парламентом 27 мая.

Помимо восстановления страны и наведения порядка, в его задачи входило решение такой важнейшей проблемы, как беженцы.

Их было более 400 000, покинувших Виипури, Сортавалу, Кексгольм, уступленные территории Карелии, Ханко, района Саллы; только из Виипури уехали 75 000. Это был подлинный акт веры и доказательство жизнеспособности финской нации, но при этом живая рана для всех.

«Виипури (Выборг) и Карелия, – говорил мне один друг, – это наша Эльзас-Лотарингия. Вы, французы, можете понять наши чувства».

И Виипури-Выборг приобрел значение символа, каковым до 1914 года для нас являлся Страсбур.

Это был долг чести перед беженцами, вынужденными все бросить ради того, чтобы остаться самими собой. Они отступили вглубь страны, которая приняла их молча, гордо, великодушно. В первую очередь их прибытие не вызвало никаких проявлений эгоизма или грязного меркантильного интереса, какие порой случались в иных местах; их встречали простой констатацией: «Это наши несчастные соотечественники; мы не бросим их в материальной нужде и душевной печали».

Устраивались благотворительные мероприятия, сборы пожертвований. Каждый давал, что мог. Жена нашего военного атташе занялась сбором даров от французской колонии, и я с удовольствием подарил «карельцам», как обобщенно называли беженцев, свою зимнюю одежду: новую я мог купить в Стокгольме. Повсюду был прекрасный порыв милосердия.

На частном уровне дела шли хорошо, а вот на правительственном не очень, ведь массу беженцев надо было заново интегрировать в общество. Частная инициатива, очень щедрая, позволяла удовлетворять первоочередные нужды, но она вряд ли могла обеспечить людей жильем и работой; ее было недостаточно, чтобы компенсировать понесенные потери и обеспечить будущее. Государство должно было вмешаться, учитывая тот факт, что основная масса беженцев жила сельским хозяйством.

Сразу пришла идея выделить им участки земли. Но где их взять, если не у тех, кто владел ими в данный момент? Без труда было понятно, что такое решение спровоцирует трения. 20 апреля образовался Союз защиты беженцев, называемый Карельской лигой, вставший против земельных собственников. Правительство решило выделить каждой семье участок в пятнадцать гектаров, либо леса, либо пахотной земли, из фонда необрабатываемых земель, либо изъятых у землевладельцев, аграрных обществ и некоторых крупных ферм. Это была настоящая аграрная реформа. В некоторых случаях им предусматривались компенсации возмещения убытков.

Дискуссии велись много месяцев, ведущая роль принадлежала партии Аграрный союз, способ выплаты и размеры финансовой компенсации были, наконец, согласованы, но тут снова началась война, и это дело отошло на второй план.

Жизнь продолжалась, суровая, аскетичная; люди много работали, смирившись с ограничениями, внесенными карточной системой, думали о будущем с той силой, что дает жизнь, независимая жизнь, которой они едва не лишились и за которую каждый цепляется. Однако все это были поверхностные проявления, поскольку под внешней невозмутимостью и хладнокровием этих людей кипела работа ума, бурлили идеи, и силу им придавало горячее национальное чувство.

Германский посол фон Блюхер после заключения мира заметил: ни один финн не признает новую границу. Фактически страна не имеет естественных границ, что возбуждает враждебность к Советам. Идея реванша, в начале слабо звучавшая в разговорах, постепенно набирала силу; она стала привычной, и мир вернулся лишь внешне. Политика, вновь вступившая в свои права после окончания войны, вынашивала новые проблемы.

У советской стороны пропал страх перед линией Маннергейма, за которой пряталась интернациональная армия, готовая вторгнуться в СССР. Объявляя об окончании военных действий, Жданов, возможно вдохновляясь неудачной, но знаменитой фразой, сказанной несколькими годами ранее одним французским министром, уверявшим после ремилитаризации Рейнской области, что Страсбур не останется под германскими пушками, заявил, что никогда не оставит Ленинград под прицелом финских пушек. Такие слова производят впечатление на массы. Хотя угроза Ленинграду была много меньшей, чем та, что нависла над Страсбуром! В обоих случаях прозвучали красивые громкие слова; но в одном случае прозвучали они в речи, оправдывающей предпринятые действия, а в другом – в речи, за которой никаких действий не последовало.

Итак, граница была отодвинута от Ленинграда. Но было нечто большее, и некоторые советские люди мечтали о большой Финляндии, нейтральной или вассальной, простирающейся от Онежского озера и Белого моря до Ботнического залива; Куусинен являлся живым воплощением этой Карело-Финляндии. И это было известно.

Среди финнов идея реванша выражалась в желании вернуть утраченные области и, при случае, расширить свою территорию до Онежского озера – границы, называемой в данных обстоятельствах исторической. Кое-кто был готов немедленно ухватиться за любой предлог, чтобы осуществить это.

Подобные мысли находили выражение в прессе: «Наша страна оделась в траур по Карелии», «Мы верим в будущее: нет, нет, никогда», «Может ли проиграть войну тот, кто ее выиграл?». И общественное мнение единодушно ощущало себя жертвой несправедливости, которая в один прекрасный день будет исправлена.

Утрата естественной границы больно ударила по умам. Другие условия договора, не столь впечатляющие на первый взгляд, были не менее тревожными, в первую очередь экономические, требовавшие прокладки в течение года железной дороги в Лапландии с целью соединить Рованиеми и Кемиярви с Саллой, а оттуда с Куолоярви и Кандалакшей. Иными словами: соединить советскую железную дорогу Москва – Ленинград – Мурманск с финской железнодорожной сетью и, далее, со шведской. Это был бы открытый путь на Скандинавию, к шведской железной руде; а в случае конфликта в данном регионе, где слабо развиты средства сообщения, легкий способ проникнуть на север Финляндии и отрезать Лапландию от южных областей.

Следовательно, несмотря на мир, маршал Маннергейм более, чем когда бы то ни было, думал о защите территории страны. Парадоксально, но Московский договор не содержал статей, ограничивающих численность финских вооруженных сил. Он намеревался этим воспользоваться.

Первая мера: старшие возраста были демобилизованы, а на их место на двухлетний срок призваны молодые новобранцы; это давало и укомплектованную армию, и подготовленных, обстрелянных резервистов.

Во-вторых, армии была придана такая организация, чтобы ее можно было быстро привести в боевую готовность. С этой целью она была разделена на шестнадцать бригад, к которым при мобилизации добавлялась еще одна из резервистов, а бригады сведены в пехотные дивизии. Тринадцать из этих бригад обеспечивали прикрытие новой юго-восточной границы, одна стояла перед Ханко, еще три на севере. Таким образом, в случае войны можно было иметь в распоряжении армию в 400 000 человек.

В случае нового вторжения Финляндия не могла теперь опереться на естественные преграды, аналогичные тем, что были на Карельском перешейке, поэтому маршал Маннергейм решил возвести линию полевых укреплений вдоль новой границы, используя рабочую силу, частично состоящую из беженцев, также используемых на строительстве казарм и стратегических дорог. Побережье было также укреплено с помощью шведов.

Наконец, вооружение армии. Первая просьба о поставках средств ПВО, обращенная к Германии, осталась без ответа. Но в конце сентября 1940 года, вследствие обстоятельств, о которых мы еще поговорим, Финляндия сумела сделать в Германии важные закупки.

Тем временем на скандинавов обрушилась катастрофа. 9 апреля была оккупирована Дания, Норвегия стала театром военных действий между союзниками и немцами, которые в конце концов оккупировали и эту страну. Только Швеция оставалась в стороне от сражений. Она предложила воюющим сторонам одновременный отвод союзных и германских сил из района Нарвика, который был бы занят ее войсками; никакого успеха это предложение не имело, и взятие немцами Киркенеса показало его ненужность. Немцы в Киркенесе? Это была общая граница с Финляндией, совсем близко от Мурманска и петсамского никеля, что вызвало очевидное беспокойство.

Беспокойство усилилось в июне, во время событий во Франции[38], вызвавших шок и печаль. Финны были нам благодарны за то, что в момент испытаний, выпавших на долю их страны, мы подняли голос сочувствия к ним и возмущения происходящим, пытались оказать реальную помощь. Несомненно, после поражения союзников в Нарвике в Финляндии не осталось никаких иллюзий относительно эффективности нашей интервенции зимой, но судили нас в несколько сентиментальном плане: Франция вступила в войну, чтобы сдержать слово, данное Польше; Франция открыто поддержала Финляндию – этого было достаточно, чтобы вызвать к нам устойчивую симпатию, несмотря на наши ошибки, неловкости и, что обычно в политике не прощается, несмотря на наши неудачи.

Печаль и симпатия не исключали растущей озабоченности из-за сложных отношений с Советским Союзом, несмотря на желание Хельсинки избегать любых осложнений.

Глава 2

Осложнения

Никогда не существовало и не существует идеального договора, невозможно предусмотреть всё, в каждом договоре всегда присутствует один или даже несколько спорных пунктов, по которым неизбежно возникают разногласия; каждый договор всегда влечет за собой непредвиденные последствия. Очень скоро стало ясно, что и Московский не является исключением из правил.

Правда, советско-финляндское торговое соглашение было заключено легко: Финляндия намеревалась экспортировать в СССР свои промышленные товары и суда; импортировать она хотела зерновые, нефть и другое сырье. Классический договор, призванный стимулировать развитие финской промышленности, в первую очередь судостроительной, и я сам мог убедиться в росте активности на верфях Турку. С другой стороны, импорт из Советского Союза становился важным фактором в снабжении финского населения продовольствием, хотя и не избавлял от ограничений и карточной системы.

Первые трения возникли при делимитации новой границы. Пошли долгие споры о промышленных предприятиях, собственность на которые каждая сторона хотела оставить себе, но было очевидно, что финны, несмотря на всю их подготовленность к дискуссиям, никогда не одержат в них верх. Не больше они преуспели и в удовлетворении своих требований об освобождении финских граждан, под различными предлогами арестованных советской стороной в приграничной зоне.

Кстати, статья договора, регулировавшая вопрос передачи предприятий, требовала, чтобы на уступленных территориях все они оставались в прежнем виде, что вызвало сильное противоречие между двумя концепциями собственности. Советская Конституция объявляет средства производства и землю общенародной, то есть государственной, собственностью; советская делегация требовала исходить из этого принципа. Но финляндская система основана на принципе частной собственности, и важнейшее оборудование было эвакуировано. Молотов потребовал его реституции; последовали протесты, наконец, мировое соглашение.

Другие споры возникли по поводу права рыбной ловли в Саймском канале, возле Выборга; трудности на Ханко, о чем писала в июне в резкой статье «Правда».

Молотов возмущался авторами некоторых антирусских рассказов и мемуаров, а также усилением репрессий в отношении коммунистов и проволочками в строительстве железной дороги из Саллы; также он обличал проявления реваншистского духа.

Финнам всякий раз казалось, что они наталкиваются на стену враждебности, и роль Паасикиви, назначенного послом в Москву, была крайне деликатной. Взаимное недовольство с особой силой проявилось в одном довольно смешном случае, прежде чем разлиться вширь.

Новый посол СССР в Финляндии, Зотов, прибыл в Хельсинки 19 мая; это был день памяти погибших на войне, и поэтому флаги были приспущены. Зотов, вообразив, что это сделано из-за его приезда, заявил гневный протест; с огромным трудом удалось заставить его услышать голос рассудка. Атмосфера была напряженной с самого начала. Напряжение возросло после учреждения, опять же в мае, Общества советско-финской дружбы (сокращенно СНС[39]) под руководством коммуниста; советское посольство открыто выразило свою позицию. Разумеется, незамедлительно последовала реакция, инспирируемая Таннером, недоверие и полицейская слежка.

В это же время в «братской семье советских народов» появилась новая союзная республика: Карело-Финская Советская Социалистическая; возглавил ее Куусинен. Горечь в Финляндии была велика, тем более что радиостанция Петрозаводска, столицы новой республики, стала центром пропаганды, заставлявшей опасаться попытки территориальной экспансии в будущем. Как раз в это время, в июне 1940 года, произошла оккупация Красной армией Прибалтийских стран: Литвы, Латвии и Эстонии, обвиненных, более или менее безосновательно, в антисоветской деятельности; в июле они были присоединены к СССР; точно так же были оккупированы Бессарабия и Северная Буковина. Возникал вопрос: оставят ли в покое Финляндию?

14 июня неопознанным истребителем был сбит финский почтовый самолет, перевозивший дипломатическую почту между Таллином и Хельсинки; утверждают, будто «вализа» могла быть перехвачена советской подводной лодкой, очень кстати оказавшейся поблизости: много волнений, но никаких последствий.

Всеми способами, во всех сферах Москва старалась поставить Хельсинки в щекотливое положение, и посол Зотов усердно раздувал малейшие инциденты. При этом он с удовольствием пользовался помощью Общества советско-финской дружбы (СНС), ведшего активную прокоммунистическую пропаганду, противопоставляя финляндские экономические трудности советскому процветанию: прием известный, используемый по сей день, возбуждающий недовольных или плохо информированных граждан. Очевидно, что финское правительство реагировало по принципу: со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Молотов выражал недовольство Паасикиви, изливая гнев на Таннера, которого обвинял в противодействии нормализации и дружбе между двумя странами, и требуя оставить СНС в покое. Зотов, не делая из этого никакой тайны, посетил Общество, после чего, довольный, отправился в Ханко. Ободренное СНС организовало крупную демонстрацию. Ее под каким-то юридическим предлогом запретили, вследствие чего начались многодневные стычки с полицией, особенно яростные в Турку. Последовала реакция Молотова, чья вражда с Таннером, похоже, перешла в личную. Все были сильно встревожены, но у Таннера хватило здравого смысла уйти в отставку, чтобы вновь возглавить фирму «Эланто». Странно, но после этого Молотов потерял интерес к СНС, руководство которого было арестовано, а он даже не выразил протеста. Он хотел «свалить» Таннера, не более того.

В то же время возникла еще одна серьезная проблема: петсамский никель.

Месторождения никеля разбросаны вокруг поселка Колосйоки (нынешнее советское название – Никель), расположенного недалеко от Салмиярви, возле норвежской границы. В то время концессия никеля принадлежала Великобритании. После Норвежской кампании и оккупации немцами Киркенеса Петсамо оказался зажат между Германией и СССР, и, поскольку немцев не сдерживало на железной дороге никакое препятствие, они решили завладеть никелем и потребовали себе 60 % продукции, не претендуя, правда, при этом на концессию. Британский протест. Вмешательство СССР, который потребовал концессию себе или, в случае отказа, разработку месторождения совместным советско-финским предприятием.

Финляндия, втягиваемая в игру великих держав и вынужденная с ними считаться, больше боялась восточной соседки, уже начавшей среди рабочих свою подрывную пропаганду.

Молотов настаивал перед Паасикиви, но в другом месте заявил германскому послу (Шуленбургу), что его интерес к никелю имеет чисто политический характер, так как Петсамо расположен слишком близко к Мурманску и он хочет удалить оттуда англичан. Что же касается минерала, он готов поставлять его Германии.

Финляндия пообещала начать переговоры, которые, как мы увидим, достигли кульминации в 1941 году.

Это была целая серия ударов, которые могли бы пошатнуть разделенную страну, однако результатом их, напротив, стал феномен национального примирения, зародившийся уже с появлением беженцев. Под влиянием маршала Маннергейма партии сблизились и рожденный войной союз национального единства сохранился. Война и испытания завершили слияние разных этнических элементов, населяющих страну, финнов и шведов, несмотря на неизбежные трения и труднопреодолимое сопротивление. Национальное единство было необходимо этому исстрадавшемуся народу, ощущавшему необходимость сплотить ряды, чтобы сохраниться, чтобы выжить, чтобы надеяться, а еще чтобы бороться. Отчасти единством этим он был обязан Кюёсти Каллио, президенту республики с 1937 года, который старался наладить взаимодействие различных политических сил. К сожалению, хотя ему было всего 67 лет, его здоровье сильно пошатнулось, и он подал в отставку.

Москва наложила вето на четыре кандидатуры на президентских выборах, и, наконец, избран был Ристо Рюти.

Каллио внезапно умер, обходя строй своей гвардии, отдававшей ему почести в момент отъезда на вокзале.

Был сформирован новый кабинет под председательством Рангелла. В действительности делами руководили Рюти, Вальден и Виттинг; маршал Маннергейм оставался влиятельным советником. Несмотря на прогерманскую тенденцию, правительство объявило о нейтралитете Финляндии, что, впрочем, соответствовало ее глубокому желанию.

Однако ожидавшая его задача была тяжела, так как события приняли опасный оборот.

Глава 3

Русские и немцы

Лето 1940 года я вынужден был провести в Стокгольме, хотя по-прежнему был аккредитован в Финляндии, где в посольстве оставался Алексеев; но я часто приезжал в Хельсинки, чтобы сохранить свои связи. Должен сказать, что из Стокгольма я ясно видел политическую ситуацию, поскольку Швеция была открыта на все стороны: и на восток, и на запад; достаточно было просто вдохнуть ее воздух, чтобы оказаться в курсе многих дел. Я поддерживал нормальные отношения с официальными лицами и смог восстановить прежние дружеские связи в шведском обществе; наконец, я встречался с американскими и британскими представителями, с которыми у меня сложились доверительные отношения, при случае – с советскими, интересными, несмотря на свою болезненную молчаливость. Так что я лучше видел те веревочки, за которые дергают действующих лиц разворачивающейся на севере драмы, и мои поездки в Финляндию позволяли мне продолжать следить за ее жизнью и эволюцией менталитета.

Германская армия удерживала Норвегию; ее коммуникации растянулись до Киркенеса на Ледовитом океане. Сообщение между армией в Норвегии и Германией осуществлялось непрерывно и сначала шло через Данию и побережье Норвегии. Было очень заманчиво продублировать эту коммуникационную линию на ее морском отрезке, слишком открытом для возможных ударов противника, второй, проходящей через Швецию; это было осуществлено после быстрых переговоров, поскольку было договорено, что право транзита через шведскую территорию распространяется только на отпускников, больных и персонал вспомогательных служб и будет осуществляться под контролем. В Швеции говорили, что это не имеет ничего общего с транзитом боевых частей, чего хотели союзники во время Зимней войны в Финляндии.

Немцы извлекли из этого реальную выгоду; так почему бы не развить достигнутый успех и не потребовать аналогичного права проезда через Финляндию, чтобы улучшить сообщения со своими войсками на Крайнем Севере? В таком аспекте представали германо-финские отношения.

Они были весьма прохладными с 1939 года, и Таннер неоднократно упрекал германского посла фон Блюхера за слишком сдержанное отношение его страны, отказывавшейся поставлять Финляндии оружие и своим поведением игравшей на руку Советам в шедшем тогда конфликте. Он так далеко зашел в своих нападках, что Блюхер даже ответил ему официальным опровержением относительно помощи, оказываемой Германией СССР.

Мало-помалу умы успокоились, и, несмотря на симпатии к оккупированной нацистами Норвегии, Финляндия, инстинктивно чувствуя, что не стоит злить Германию, не проявляла к ней никакой враждебности или недоброжелательности. Наконец, успехи рейха в июне 1940 года вызвали перемены в умах, и послом в Берлине был назначен бывший премьер-министр Тойво Микаэль Кивимяки. Несмотря на свой прогерманский настрой, Кивимяки полагал, что еще преждевременно искать поддержки Берлина и что следует в первую очередь поддерживать добрые отношения с Советами. Вообще, позиции руководителей страны в отношении Германии различались: маршал Маннергейм, при его богатом опыте и развитой интуиции, демонстрировал определенное равнодушие, даже скептицизм к ней и оставался верен своей прагматической линии. Его друг, генерал Вальден, исповедовал тот же реализм. Рюти до Зимней войны считался англофилом, Таннера, пожалуй, можно было отнести в категорию настроенных антигермански. Только министр иностранных дел Виттинг склонялся на сторону рейха.

Тем не менее надо было жить, а для этого следовало найти поддержку извне, чтобы выйти из созданной обстоятельствами изоляции; и была уверенность, что Германия, в тот момент одерживавшая победу за победой, может эту поддержку дать.

Случай представился в августе 1940 года. К маршалу Маннергейму явился немецкий полковник Вельтъенс с письмом от Геринга. Тайной целью визита было запросить у Финляндии разрешения пропускать через ее территорию эшелоны с грузами для Киркенесской группировки. Взамен Германия была готова поставлять военное оборудование. Военные ухватились за такую возможность, и после того, как Рюти дал свое согласие, заниматься делом было поручено комитету под председательством генерала Талвелы. В конце августа Талвела отбыл в Берлин, где к середине сентября стороны пришли к соглашению, в соответствии с которым Германия получала право использовать финскую территорию для провоза своих военнослужащих, находящихся в увольнении или больных, из Северной Норвегии и обратно при соблюдении следующих условий:

– высадка людей с транспортных судов в портах Ботнического залива: Турку, Васа и Оулу;

– транспортировка их по железной дороге до Рованиеми, конечной стации Лапландской дороги;

– перевозка через Лапландию до Норвегии по Ивалойской дороге.

В отличие от Швеции Финляндия не требовала для себя контроля за передвижениями немцев.

– Дополнительное условие: германская армия могла размещать вдоль намеченного маршрута склады и держать на них охрану. Крупнейшие склады были созданы в Васе и Рованиеми, в Ивало – запасной центр. Охранные команды, первоначально насчитывавшие 1100 человек постоянного состава, очень быстро увеличились и скоро достигли численности 2200, что дает представление о важности этого транзитного маршрута. Первые немецкие пароходы стали швартоваться в Васе и Оулу уже в конце сентября.

Переговоры велись военными в обстановке строжайшей секретности, поэтому прибытие пароходов стало полнейшей неожиданностью. Говорили, что, будто бы, парламент так и не дал на это согласия.

Таким образом, с Германией установились тесные связи.

А с Советским Союзом?

Ему тоже требовалось согласие на транзит, чтобы обеспечить с анклавом Ханко железнодорожную связь, не зависящую ото льда, прекращающего зимой морскую навигацию. СССР опирался на статью договора, согласно которой доступ к Ханко должен быть свободен, и вдохновлялся примером Швеции, разрешившей транзит немцам. Финляндия подчинилась, и советские поезда стали ходить из Ленинграда в Ханко через Лахти. Было оговорено, что личный состав и технику станут перевозить в разных эшелонах и что на финской территории будут находиться одновременно не более трех советских поездов.

Любопытная деталь: соглашение о транзите с СССР было заключено с разницей всего в несколько дней с аналогичным соглашением с Германией.

Но что произошло бы, если бы советская сторона узнала об этом последнем соглашении и среагировала бы в своей манере?

Шел сентябрь 1940 года. Война продолжалась уже год; окончания ее не предвиделось, а относительно дальнейшего развития строились самые разные предположения. В этих условиях Швеция стремилась сохранить свой нейтралитет, пусть даже ценой минимальных уступок, вроде германского транзита через свою территорию. Тогда-то, вероятно, с целью укрепить свою позицию и помочь Финляндии, она выдвинула идею северного альянса Швеция– Финляндия. Проект предполагал тесный союз двух стран, общие дипломатию и вооруженные силы. Было ясно, что при таких условиях Швеция окажет союзнице военную помощь в случае советского нападения, которое она, возможно, считала маловероятным.

Швеция надеялась, что этот проект, требовавший от Финляндии принятия ее новых границ, найдет одобрение и в Берлине, и в Москве. Но пока все оставалось в подвешенном состоянии.

Советская сторона, однако, вновь дала выход своему дурному настроению по поводу Аландов. Молотов заявлял, что СССР в 1921 году не участвовал в выработке статуса Аландских островов, поэтому сейчас, в 1940-м, документ, зафиксировавший этот самый статус, утратил силу. Он требовал его пересмотра и демилитаризации островов, против чего Германия, похоже, не возражала. Опять пошли бесконечные дискуссии, в которых стороны увязли; Финляндия вновь подчинилась и в октябре согласилась на демилитаризацию Аландов с правом создания на островах советского консульства для контроля над процессом.

Несмотря на это, Кремль повысил голос: от него не укрылись финские попытки сближения с Германией. Действительно, по образцу СНС было создано Общество финско-германской дружбы; немцы приняли участие в проходивших в Хельсинки соревнованиях по легкой атлетике; многочисленные германские делегации работали над развитием культурных и торговых связей.

Более того: во время одной из своих поездок Зотов наткнулся на подразделение немецких войск. Он поднял по этому поводу сильный шум и заявил, что хочет объехать всю Финляндию, включая запретные зоны.

Молотов был в ярости не столько из-за поведения финнов, сколько немцев, нарушавших, по его мнению, пакт Молотова – Риббентропа, организовав транзит через Финляндию. Объяснения, данные немцами, его не устроили, он вызвал Паасикиви, который был совершенно не в курсе происходящего, и, по излюбленному марксистами-ленинцами методу дискуссий, резко перескочил с одной темы на другую. Он прослышал о шведском проекте тесного союза с Финляндией и потребовал от своего собеседника объяснений и по этому вопросу, о чем тот тоже ничего не знал. Затем он вернулся к теме разговора и стал задавать Паасикиви конкретные вопросы по германскому транзиту через Финляндию: плотность движения, количество перевозимых людей и т. д.

Берлин проинформировал Москву, что означенный транзит не имеет политического влияния и сравним с тем, что осуществляется через Швецию. Это чисто военный вопрос, оправдываемый существованием постоянной британской угрозой Киркинесу, впрочем, угрозой весьма неопределенной. Но таковы правила дипломатической игры.

Положение Финляндии осложнилось. Великобритания, обеспокоенная присутствием немецких военных в Лапландии, потребовала таких же объяснений, какие требовала Москва. Она желала быть уверенной, что британские грузы, доставляемые в Петсамо, не попадут в Германию; и у нее имелись средства давления, поскольку она могла прервать морское сообщение с Петсамо.

С другой стороны, результаты зондажа, проведенного в Стокгольме с госпожой Коллонтай относительно шведско-финского союза, были мало обнадеживающими, Берлин тоже относился к этой идее сдержанно.

В Москве утверждали, что Финляндия что-то прячет на Аландах, не зная точно, что именно, и энергично протестовали против литературы о войне, публикуемой в Финляндии и призванной вызвать и поддерживать ненависть к Советам. Финское правительство было вынуждено уступить, и подобная литература практически исчезла.

Молотов хотел покончить с Хельсинки и навязать ему свою волю раз и навсегда. Однако ему приходилось сдерживаться.

Находясь в ноябре с визитом в Берлине, он в беседах с германскими представителями дал обзор ситуации в Финляндии. Молотов, якобы, просил предоставить его стране свободу рук в Финляндии, как в 1939 году, чтобы окончательно решить вопрос с ней, но не встретил понимания. Гитлер признавал заинтересованность СССР в делах Финляндии, но у него имелись собственные интересы, не последним из которых был никель, и он хотел обеспечить себе его поставки в течение войны; он рассчитывал, что вокруг Балтики не разразится новый конфликт, создавший бы Германии дополнительные экономические трудности. В общем, он стал на сторону Финляндии, взяв назад уступки, сделанные годом ранее.

Вследствие визита Молотова в Берлин Финляндия повернула на новый путь. Конечно, неприятности продолжались, но она смутно чувствовала себя менее одинокой, пускай даже ценой определенных уступок Германии.

Результатом переговоров Молотова в Берлине стала приостановка немецкого транзита через Финляндию. При этом персонал складов остался на месте, что означало возобновление движения со дня на день. Действительно, оно было восстановлено достаточно быстро после того, как рейх добился дополнения к первоначальному договору: Финляндия соглашалась на проезд четырехсот отпускников в неделю и обустройство на дороге в Лапландии – в Рованиеми, Сондакюлле и Ивало – баз для персонала, без указания количества людей, на которых они рассчитывались. Финские власти поняли, что германское присутствие не будет временным.

Возникли новые сложности с советской стороны. Во-первых, по поводу договора со Швецией. Госпожа Коллонтай выразила решительное несогласие, а Молотов заявил Паасикиви, что, если Финляндия сблизится со Швецией, ее будущее будет решаться в Стокгольме, что, следовательно, поставит под вопрос Московский договор, заключенный с суверенной Финляндией.

Швеция объявила, что ничего не сделала в этом направлении, а Германия посоветовала партнерам отказаться от их замысла. Что было делать Хельсинки, когда идея союза со Швецией оказалась неосуществимой? У него оставался единственный вариант – сближение с Германией.

В декабре вопрос никеля вновь возник в повестке дня. Молотов проявлял настойчивость. Финская делегация прибыла в Москву, где узнала, что СССР задумал создать совместное советско-финское предприятие по добыче никеля, в котором он сам будет владеть 51 % капитала; генеральный директор и директора шахт будут советскими гражданами. На Финляндию ложилась обязанность договориться с Великобританией, собственницей шахт. Финские делегаты ограничились тем, что приняли это к сведению; продолжения эта история не имела.

В январе 1941 года Паасикиви вызвали в Кремль, где спросили, сколько еще СССР придется ждать, чтобы прийти к соглашению по никелю, и дали понять, что советское терпение подошло к концу. Паасикиви нечего было ответить, кроме того, что его правительство ожидает ответа Лондона относительно концессии на шахты. Неделю спустя последовали новый вызов и новое проявление гнева советской стороны.

Из осторожности Финляндия обратилась к Германии, чтобы узнать ее мнение, и Риббентроп, уже задумывавшийся о сотрудничестве с финнами в случае войны против Советского Союза, посоветовал сохранять твердость, поскольку точно знал, что 60 % добытого никеля отправляются в Германию. Тогда началась большая игра Москвы, остановившей свои поставки сырья в Финляндию – эффективный способ давления, потому что под него подпадали и поставки продовольствия. Оказавшиеся в очень затруднительном положении финны возобновили переговоры. Сначала они попросили СССР заменить Великобританию в качестве поставщика Финляндии, если поставки через Петсамо прекратятся.

Затем последовали контрпредложения по никелю: Финляндия принимала в принципе идею совместного с советской стороной предприятия, но желала сохранить 51 % его акций; президент компании и половина директоров шахт были бы финнами. СССР не согласился; он хотел половину акций и более выгодного для себя распределения руководящих постов.

Пока что дело на этом остановилось. Но оно косвенно стимулировало частые контакты финнов с немцами, понимавшими, что контроль СССР над шахтами равносилен овладению ими Петсамо, и, кроме того, потерю Германией финского никеля в случае принятия Финляндией советского предложения. Поэтому в их интересах было поддерживать финнов, являвшихся в данном случае их партнерами и клиентами. Действительно, прекращение поставок сырья в Финляндию было равносильно денонсации Советским Союзом торгового соглашения, связавшего две эти страны после окончания войны между ними. Финляндия, ни на что особо не надеясь в Петсамо и не рассчитывая на Стокгольм, неизбежно должна была повернуться к Германии, чтобы избежать новых трудностей в снабжении, положение с которым и так было напряженным; тогда она стала расширять закупки в Германии, откуда теперь поступала большая часть ее импорта.

Маршал Маннергейм рассматривал прекращение советских поставок сырья как прелюдию к возможной военной акции. Его мнение подтверждалось другими признаками.

СССР возмущался задержками в строительстве железной дороги из Саллы, утверждая, что это является нарушением условий договора. Это было бы не страшно само по себе, если бы дорога была единственной. Но в Карелии одновременно велось строительство трех стратегических железных дорог, отходящих от главной магистрали Ленинград – Мурманск к финской границе: это участки у Петрозаводска у Суоярви, из Лоухи в Кестинки (русское название Кестеньга) и из Роухи в Саллу. В Карелии проложили дороги и обустроили аэродромы. Маннергейм был этим встревожен.

Финляндия ненавязчиво поинтересовалась у Германии, окажет ли та ей военную помощь в случае советской агрессии, но ответа не получила.

Несчастная Финляндия была связана по рукам и ногам, прижата к Советскому Союзу, подталкиваема к Германии, связана Московским договором, против своего желания оторвана от Швеции, почти отрезана от Великобритании и США, оставаясь хозяйкой Петсамо – месторождения ценного в военное время металла, объекта вожделений разных сторон. Она была важной пешкой на шахматной доске, ее намеревались разыграть или съесть соперники, наблюдавшие друг за другом и готовившиеся.

Глава 4

Путь к войне

Германское давление

Советско-германские отношения ухудшались, и дружеские излияния августа 1939 года были забыты. СССР скрупулезно соблюдал договор Молотова – Риббентропа в экономической сфере, но политические проблемы взяли верх над всеми прочими. Первый серьезный кризис разразился по поводу Балкан после оккупации Германией Югославии. Неожиданным следствием этого стало ослабление давления Советского Союза на Финляндию. Посла Зотова сменил на его посту Орлов, демонстрировавший желание улучшить отношения, до этого момента не отличавшиеся сердечностью. Ухватившись за оказию, Хельсинки попытался решить дело с никелем. В адресованной Москве ноте были изложены требования уступок или вообще прекращения этой истории: ответ был уклончивым, однако бурной реакции не последовало.

Орлов пошел дальше и заговорил о проекте шведско-финского договора; он заявил, что, в принципе, Советской Союз не возражает против планируемого союза. Но теперь Швеция склонялась к сохранению нейтралитета.

Паасикиви, которого на посту в Москве сменил другой посол, отправился в СССР с визитом, чтобы обсудить вопросы поставок продовольствия, и сумел добиться отправки партии пшеницы. В целом, не идя на серьезные уступки, Москва ослабила давление.

Почему?

Кремлевские правители, должно быть, с тревогой наблюдали за усиливающимися между ними и Германией разногласиями и, возможно, начинали опасаться своего партнера. Очевидно, они сожалели о начале сближения между Финляндией и Германией в различных сферах, способном вызвать неприятности на их северо-западной границе. Они совершенно не желали войны ни с кем и, вероятно, побаивались гитлеровских амбиций.

И были правы, поскольку как раз в это время шла работа над планом «Барбаросса», планом войны Гитлера против Сталина.

План этот затрагивал Финляндию в том смысле, что германский Генеральный штаб рассчитывал на ее активное участие в боевых операциях, а армии, расквартированной в Норвегии, предстояло сыграть свою роль в общем наступлении, нанося удар на Мурманск, для чего ей непременно пришлось бы пройти по финской территории. Этой армией командовал генерал фон Фалькенхорст, но операцию планировалось поручить генералу Дитлю, командиру горного армейского корпуса, расквартированного в Финнмарке, на самом севере Норвегии. Планы еще только разрабатывались, дискуссии в штабе вермахта носили пока что теоретический характер, но контуры начинали потихоньку вырисовываться.

На Севере Берлину было просто необходимо втянуть Финляндию в свою авантюру, и, априори, он не был уверен в успехе. Значит, требовалось, действуя терпеливо и настойчиво, предпринять серию маневров с целью прижать Финляндию к стене. Маневры эти облегчали злоба Советов, впечатление о которой сохранилось, несмотря на расточаемые Орловым любезности, и настрой общества, не принявшего Московский договор.

Германские авансы сначала были очень сдержанными. Миссия полковника Вельтъенса была направлена лишь на заключение соглашения о транзите через Лапландию и поставки военного снаряжения. Пока ничего компрометирующего.

Но в конце января 1941 года генерал Хейнрикс, командующий в Карелии во время Зимней войны, по приглашению германской стороны отправился с визитом вежливости в Берлин. Там он встретился с генералами Гальдером и Паулюсом; Гальдер намекнул на возможность совместной борьбы против СССР, но Хейнрикс не стал поддерживать эту тему и даже дал понять, что отказывается от участия в каких бы то ни было операциях против Ленинграда.

Вскоре после этого полковник Бушенхаген, начальник штаба генерала Дитля, которому предстояло наступать на Мурманск, приехал в Хельсинки, чтобы узнать о логистических возможностях Лапландии; он уехал обратно, не получив никаких сведений.

Финское командование вело себя сдержанно. Тем не менее контакт, установленный генералом Талвелой, занимавшимся поставками оружия, сохранялся.

Германский Генеральный штаб продолжал свои труды. Несмотря ни на что, он рассчитывал на помощь финской армии и в любом случае принял решение предпринять действия на Крайнем Севере, так как генерал Айро в начале январе объявил германскому военному атташе, что в случае войны район Петсамо с его никелевыми шахтами будет оставлен.

При этом генеральные штабы обеих армий обменивались идеями, разрабатывали планы. Они пришли к единому мнению, что, в целом, вокруг Ладожского озера могут действовать восемь финских пехотных дивизий, две пехотные дивизии будут блокировать Ханко. Рейх поставит в достаточном количестве артиллерийские орудия и самолеты и будет свободно распоряжаться в портах Финского и Ботнического заливов.

Еще ничего не было решено. Берлин стал вкрадчивым, упирая на внутреннее положение в стране. А положение было очень непростым со многих точек зрения: прекращение советских поставок вызвало сокращение нормы выдачи продуктов, карело-финское радио из Петрозаводска продолжало вести пропаганду, тлели не потушенные политические распри, активизировались пронацистские элементы. Германский посол дал понять, что Финляндия может присоединиться к Тройственному пакту[40], и некоторые из этих элементов выразили бурную радость по данному поводу, а один даже предложил создание финского батальона СС по примеру созданных на других оккупированных рейхом территориях. Отклика предложение не встретило, а парламент счел своим долгом официально напомнить, что Финляндия придерживается нейтралитета, и подчеркнуть, что она старается держаться на равном удалении от обеих воюющих сторон, допуская и немецкий транзит, и британские контрольные инспекции в Петсамо.

Итак, весной 1941 года хельсинкское правительство вело себя крайне сдержанно. Германия решила пойти с крупного козыря: в мае она отправила в Хельсинки специального посланника Шнурре, сообщившего финнам слова Молотова, сказанные тем в ноябре в Берлине, который, как мы помним, просил свободы рук, чтобы покончить с ними. Шнурре предложил отправить финских экспертов в Германию, чтобы ознакомиться со всем досье и получить дополнительную информацию. Чтобы закончить с этим, он дал Рюти заверения, что Германия будет расценивать любое нападение на Финляндию как casus belli, затрагивающий ее саму.

Генерал Хейнрикс снова поехал в Германию; он не был наделен полномочиями вести переговоры и должен был отстаивать точку зрения Рюти, согласно которой его страна хотела остаться в стороне от конфликта между великими державами. Речь шла именно о нейтралитете! Но Хейнриксу тут же разъяснили, чего ждут от армии маршала Маннергейма.

В общем плане Германия желала, чтобы Финляндия удерживала Красную армию на своих границах. Но ей предполагалось поручить и две особые миссии:

– наступление на Ленинград, заранее скоординированное с германским наступлением вдоль балтийского побережья;

– поддержка действий против Мурманска и карельской железной дороги, названные соответственно «Реннтьер» («Олень») и «Зильберфукс» («Чернобурая лисица»). Для «Зильберфукса» германские войска в Рованиеми будут готовы к 10 июня. Для данных операций и был недавно сделан запрос об улучшении дорог в Лапландии.

Хейнрикс был уклончив; он рассуждал о возможном сотрудничестве в Лапландии и наступлении исключительно с целью возвращения утраченных в 1940 году территорий; но не могло быть и речи о наступлении на Ленинград. В общем, ничего конкретного.

Тем не менее в июне в Финляндию прибыла германская миссия с целью уточнить детали совместных действий и обговорить вопросы командования. Германия хочет удержать за собой руководство операциями на Крайнем Севере, связанные с защитой норвежского Финнмарка. Генерал фон Фалькенхорст отдавал предпочтение этой защите после британского рейда на Лофотенские острова и хотел быть свободным в своих решениях. Финляндия дала согласие.

Трудно решаемым был вопрос о финской мобилизации, потому что Маннергейм не хотел проводить ее, не будучи уверен в том, что война начнется; у него оставались сомнения: а вдруг в последний момент Советы и нацисты договорятся; и как тогда выбираться из создавшейся ситуации?

И вот Финляндия оказалась прижатой к стене. Маршал смотрел на происходящее хладнокровно, как обычно. Его страна была связана с Германией конвенцией о транзите, конечно опасной для нейтралитета. Денонсация ее была равносильна молчаливому сговору с Советами, о чем не могло быть и речи, и конфликту с рейхом, обладавшим эффективными инструментами давления; например, он имел возможность перерезать Петсамскую дорогу и обречь страну на голод, не говоря уже о том, что мог обойтись с ней так же, как с Югославией[41]. В связи с этим маршал вспомнил фразу, произнесенную Сталиным в 1939 году: «Я понимаю, что вы хотели бы остаться нейтральными, но уверяю вас, что это невозможно. Великие державы вам этого не позволят».

Конечно, это цинизм, право сильного, все те приемы и методы, что осуждаются общечеловеческой моралью, но при том такова была реальность, и с нею следовало считаться.

Итак, у Финляндии имелся выбор: она сделала его без энтузиазма, на самом высоком уровне и без иллюзий. Паасикиви, крупный специалист по Советам, не был уверен в германской победе, а Маннергейм не желал без оглядки ввязываться в союз с рейхом. Общественное мнение понимало необходимость примкнуть к одной из сторон, и поскольку оно лелеяло идею реванша, то это должна была быть сторона, враждебная СССР.

Как бы то ни было, маршал еще пытался сохранить внешние приличия и заявил, что Финляндия останется нейтральной, если только не подвергнется нападению, но Германия поняла, что миссия Шнурре привела к положительному результату, несмотря на официальные заявления.

Великобритания встревожилась; она объявила о приостановлении поставок в Петсамо и потребовала объяснений. Ей изложили положение Финляндии и напомнили, что Англия правит морями, а Германия доминирует на континенте. В любом случае отдан приказ не стрелять по британским кораблям. Для Финляндии прекращение британских поставок означало объявление блокады, лишь в очень малой степени облегчаемой германскими поставками.

Поездка в Лапландию

Из Стокгольма я старался следить за развитием событий, насколько мне позволяла имевшаяся в моем распоряжении информация. Но, несмотря на свои приезды в Хельсинки, я видел все исключительно с точки зрения союзников; для полноценного анализа мне не хватало многих данных, равно как и личной оценки людей и событий. Сведения, получаемые о заходах германских судов в порты восточного побережья Ботнического залива, свидетельствовали об аномальном росте трафика. У меня сложилось убеждение, что на Крайнем Севере назревают важные перемены, и решил туда отправиться. Но сначала заехал в Хельсинки справиться у своих финских друзей.

Полковник Розенбройер, отвечавший за работу с иностранными атташе, встретил меня доброй улыбкой и рассказал о красотах природы в запланированной мною поездке; от них он перешел к служебным вопросам, а когда я уже начал прощаться, спокойно сказал: «Вы там увидите удивительные вещи. Ничего больше говорить не стану; вы сами все сразу поймете, когда окажетесь на месте».

Я уже понял.

Я выехал из Хельсинки в Рованиеми на поезде; проезжая через Оулу и Кеми, не заметил ничего необычного. Точно так же все казалось нормальным и в Рованиеми, где я сел в самолет до Петсамо. Я планировал сначала осмотреть портовые сооружения Лиинахамари возле Петсамо, а затем вернуться в Рованиеми по шоссе, на котором, возможно, мне и удалось бы увидеть обещанные полковником Розенбройером «удивительные вещи».

Я был счастлив наконец увидеть знаменитый район Пет-само, о котором столько было разговоров во время войны. Мою задачу упростил начальник порта, который, как оказалось, тоже ходил на «Жанне д’Арк». Мы с большим удовольствием вспоминали старый крейсер, его шесть труб (речь идет о первой «Жанне д’Арк»[42]), Антилы, Дакар… Я уже встречал в Финляндии других ветеранов «Жанны», помимо капитана Хаколы, и каждый раз испытывал внутреннюю радость от того, какой отпечаток на них наложила служба на нашем корабле, наша морская школа. Но разве сейчас был подходящий момент для сентиментальных переживаний и философствований? Война была рядом; она оставила слишком много следов, чтобы воспоминания о далеком прошлом могли надолго оттеснить сегодняшние заботы.

Фьорд Петсамо (нынешнее советское название Печенга) открывается на севере на Ледовитый океан. Находится он чуть южнее 70-й параллели. Город Петсамо стоит в глубине фьорда, а его порт, Лиинахамари, расположен на полпути между Петсамо и морем. Классический порт на глубокой воде, оборудование довольно примитивное: деревянные причалы, мало подъемных механизмов, единственный путь эвакуации вглубь страны – знаменитая Северная трасса, по которой я намеревался уехать через несколько дней. У причалов стояли многочисленные суда: шведские, американские, финские, на которых меня радушно встретили.

До сих пор ничего необычного. Однако окружающие виды впечатляли. Была середина июня, а на окружающих фьорд скалах еще лежали большие шапки снега. Снег и постоянный свет, матовый свет, источаемый солнцем, которое, казалось, вообще не скрывается за горизонтом. Свет здесь не является источником жизни, черный цвет скал поглощает его, не оставив возможности поиграть тенями. Жизнь? Здесь она заключается не в солнце, не в свете, ставшем равнодушным, невыразительным или враждебным; жизнь – это стоящая на холме маленькая лапландская часовня, построенная из дерева, самая старая на Крайнем Севере, как мне сказали, со своими колоколенкой и крестом. Совсем крошечная, она представала как бы символом духа, парящего над массой еще аморфной материи, и я подумал о Слове, которое существовало раньше всего…

Уезжал я с сожалением. Я с комфортом устроился в маленькой гостинице в Лиинахамари, в деревянном доме, которые скандинавская и финская чистоплотность и аккуратность делали более приятным, чем роскошные отели в наших провинциях. А потом я встречался с моряками, и вечером, в кают-компании какого-нибудь судна, слушал старые морские песни на английском и шведском, всегда одни и те же, берущие за душу и пробуждающие ностальгию, уносящие в мир, где идет борьба добра со злом, которая непременно завершится победой первого, где отсутствуют человеческие амбиции и расчеты, где нет места ненависти, в мир, где война может лишь коснуться вас, но не обжечь и не искалечить.

И я поехал на юг в старой полугрузовой-полупассажирской колымаге, которая должна была доставить меня в Рованиеми. Предстояло преодолеть расстояние в 500 с лишним километров, частично через тундру, простирающуюся к северу от полярного круга до самого Ледовитого океана; я ехал вдоль норвежской границы, прежде чем попасть в Ивало, затем в направлении Сондакюлле и Рованиеми. Дорога не была утомительной, несмотря на мошкару и монотонность сначала тундры с карликовыми березами, а затем бесконечного леса. Некоторое оживление вносили стада оленей. Река Паатсйоки, разделяющая Норвегию и Финляндию, очень красива, а живописность района озер, окружающего Ивало, вызывает светлую грусть.

Между Петсамо и Ивало я не заметил ничего необычного. Мы проехали мимо никелевых шахт, и там не было множества грузовиков с рудой, забивших собой дорогу, поэтому до места назначения мы добрались без значительных происшествий. Все началось в Ивало, где мы остановились немного передохнуть и попытаться найти какой-нибудь еды.

Войдя в зал ресторана, я увидел немца, оживленно беседующего с одним моим знакомым британцем. «Бритиш» мне объяснил, что, несмотря на состояние войны, приходится думать о еде, и двое противников по взаимному соглашению заключили перемирие на время трапезы, впрочем весьма скудной. Ресторатор выставил несколько нехитрых блюд, и крутитесь как хотите. Мне нужно было во что бы то ни стало присоединиться к обедающим, вне зависимости от кулинарных достоинств пищи и размеров порций. Это было вторично, гораздо интереснее было послушать, о чем разговаривают эти двое. Поскольку я был официально аккредитован в Финляндии, в моем присутствии в Ивало не было ничего необычного. Я так понял, что британец слушает немца, который прибыл в эшелоне, остановившемся в Ивало. Но почему он не со своими товарищами? А потому, что он здесь кое-кого ждет. Любопытно наблюдать, как люди, которых ситуация призывает к определенной сдержанности, начинают без удержу болтать, из бравады или глупости, если думают, что могут это делать безнаказанно; довольно распространенный случай эксгибиционизма.

Лично я, слушая немца, был убежден в том, что в данный момент производятся крупные переброски живой силы, которые будут еще более увеличиваться. Обеденное перемирие закончилось, и я отправился своей дорогой, готовый к новостям. Я не был разочарован, потому что очень скоро повстречал следующие на север немецкие колонны грузовиков, среди которых были и «рено», с солдатами. Они ехали в Ивало, откуда должны были повернуть либо на дорогу в Петсамо, либо на другую, ведущую в Норвегию, ничего особенного. Но колонны поворачивали на восток, и вот это было странным; не оставалось никаких сомнений: длинные цепочки автомашин после Рованиеми направлялись на Кемиярви. Так я собственными глазами увидел, что в Лапландии разворачиваются лицом на восток крупные немецкие силы. Делалось это явно не для того, чтобы отразить британскую угрозу Киркинесу или Лофотенским островам, это было намного серьезнее. Полковник Розенбройер был прав: я увидел удивительные вещи.

Я сел в Рованиеми на поезд и, по приезде в Стокгольм, узнал, что Германия направила в Лапландию целую дивизию; очевидно, встреченные мною колонны входили в ее состав. Одновременно я узнал, что 9 июня Финляндия провела частичную мобилизацию в связи с концентрацией советских войск на границе. Маршал Маннергейм оправдывал эту меру, говоря, что финнам противостоят семнадцать пехотных дивизий и одна танковая, не считая гарнизона Ханко. Он же, даже после всеобщей мобилизации, не мог иметь в своем распоряжении больше шестнадцати пехотных дивизий и оказался вынужденным призвать резервистов, чтобы усилить прикрытие границы. Обстановка становилась все напряженнее; финское правительство начало эвакуацию мирного населения из приграничных районов, что составляло 60 000 человек. Наконец, 17 июня была объявлена всеобщая мобилизация.

22-го Гитлер напал на Советский Союз и выступил с обращением, в котором сказал, что «на берегах Ледовитого океана наши товарищи… действуют совместно с финскими дивизиями». Эти слова компрометировали Финляндию, делая из нее союзницу немцев. Поэтому она немедленно среагировала, заявив, что сохранит нейтралитет, но будет защищаться, если подвергнется нападению; эта позиция была внешне принята и Германией, и Великобританией.

Мобилизация проходила без суеты; армия, уже догадывавшаяся о присутствии на Севере германского контингента, полагала, что если начнет новую войну с Советами, быстро возьмет реванш за 1940 год благодаря силе немецкого удара. Пока что она ждала в боевой готовности. Выступление было намечено на 11 июля, одновременно с наступлением гитлеровцев в Прибалтике. Так что пока не было никакой спешки, действовали дипломаты.

Молотов был в ярости, но что он мог сказать, когда финское правительство официально запретило своим самолетам летать над Ленинградом, и этот запрет продержался в силе до 1944 года, окончания боевых действий? С другой стороны, Орлов, его посол в Хельсинки, в своем демарше финскому министру иностранных дел Виттингу обратил его внимание на слова Гитлера и заявил, что присутствие на финской территории германских войск не совместимо с нейтральным статусом Финляндии. Виттинг объяснил это возможной необходимостью защиты страны с помощью немцев. Орлова он не одурачил, и тот попытался добиться издания декларации о неучастии в войне, добавив, что СССР будет рассматривать Финляндию в качестве нейтральной страны, только если она не станет плацдармом для германского нападения. Несмотря на эти авансы, «Правда» была очень агрессивна, что обычно предвещало скорые осложнения.

Что и произошло 25 июня: советские бомбардировщики совершили массированные налеты на Хельсинки и Турку, а пограничники обстреляли финские посты.

Собрался парламент и объявил, что Финляндия, как и в 1939 году, стала жертвой советской агрессии. Война стала неизбежной; она началась 28-го, в полночь. Маршал Маннергейм вновь устроил свою ставку в Миккели.

Финляндия позволила вовлечь себя в войну. Как заметил маршал Маннергейм, страна после Зимней войны нуждалась во внешней опоре. Не находя таковую в Советском Союзе, она искала ее у Швеции, но тоже безуспешно. Оставалась Германия, в тот момент победоносная на континенте и еще находящаяся в состоянии мира с СССР. «Германская ориентация Финляндии была актом законной самообороны», – написал маршал.

Надо также понимать, что в июне 1941 года финны рассчитывали на быструю победу Германии над Советским Союзом; только у Паасикиви оставались сомнения.

Однако Хельсинки с самого начала счел нужным разъяснить свою позицию. Я в тот момент встретился с генералом Айро, с которым поддерживал дружеские отношения; он мне объяснил, что его страна не заключала союза с Германией, просто присоединилась к ней в борьбе против СССР, как попутчики в дороге, сказал он, цитируя маршала Маннергейма. И добавил: «Вы, во Франции, нас поймете. Мы хотим взять реванш и вернуть утраченные области».

Он настаивал, обеспокоенный тем, что подумают во Франции, и эта озабоченность имела одновременно и душевный, и практический аспект.

Но политику Хельсинки осветил германский посол фон Блюхер, который четко изложил доктрину, принятую в Хельсинки:

– русско-финская война не обязательно связана с русско-германской;

– Финляндия ведет оборонительную войну;

– она не принимает участия в европейской войне.

Все это были не всегда неприглядные мысленные оговорки, а откровенные заявления, которые в дальнейшем будут направлять и объяснять финскую политику.

А пока, через пятнадцать месяцев после остановки военных действий, слово вновь получил маршал Маннергейм.

Часть третья

Вторая война (1941–1944)

Мое отношение к начинавшейся войне отличалось от того, что я испытывал к войне Зимней. В тот момент я представлял страну, ведущую войну с Германией и поддерживающую Финляндию; в 1941 году Финляндия присоединилась к Германии, Великобритания стала союзницей Советского Союза, не порвав при этом с Финляндией. Моя роль свелась к тому, чтобы все время моего пребывания в регионе следить за происходящими событиями и пытаться извлекать из них выводы общего порядка. Эта внешне пассивная роль продолжалась до декабря 1941 года, времени, когда я покинул Стокгольм, из которого худо-бедно наблюдал за первыми месяцами второй финской войны, которую некоторые авторы окрестили «войной-продолжением». Шесть месяцев я всегда находил самый дружеский прием у финских властей и, разумеется, шведских, на чьей территории жил.

Глава 1

Реванш

Операция «Барбаросса», задуманная Гитлером и германским Верховным командованием, должна была реализовываться в два основных этапа: сначала захват крупных советских центров, затем выход на линию Архангельск– Астрахань.

Финляндия, «присоединившаяся» к этой операции, действовала в тесном взаимодействии с армией Дитля, выступившей из Норвегии, и в дальнем взаимодействии с силами, действующими на Ленинградском направлении. Ее непосредственной целью было возвращение территорий, аннексированных СССР после Зимней войны; как мы помним, ей запрещались любые действия против Ленинграда.

Финский солдат отправлялся на войну, полный доверия к командованию, уверенный в том, что кампания будет легкой, потому что основные силы советской армии будут скованы немцами. Он вернет Карелию, и все будет великолепно. Дальше этого рядовой боец не заглядывал. Помимо обязательных торжественных воззваний, сопровождающих каждое значительное событие в жизни любой страны, обращенные к войскам воззвания были примечательны сдержанностью и умеренностью в выражении патриотических чувств. Люди знали, что они защищаются, как и в прошлом году; первое коммюнике сообщило, что самолеты красных подвергли финскую территорию бомбардировке; этого было достаточно. Граждане откликнулись на призыв, и были предприняты огромные усилия, чтобы принять массу резервистов. Население приготовилось к войне.

Фронт вновь протянулся от Ледовитого океана до Финского залива, северный его участок держали немцы. Но если в 1940 году основные усилия были направлены на удержание Виипури и Хельсинки, теперь все думали о том, чтобы идти вперед, к старой границе. Дальше, вплоть до Онежского озера и Свири, лежала Восточная Карелия, тоже финская, через которую проходила железная дорога Ленинград – Мурманск. Название «Карелия» звучало в ушах не только финнов, но и немцев. Так же, как в 1940 году, союзники интервенцией в Финляндию надеялись прервать поставки в Германию шведской железной руды и никеля, теперь немцы, объединившиеся с финнами, рассчитывали перерезать снабжение СССР через Мурманск и усилить давление на Ленинград. Как в 1940 году интересы Финляндии не совпадали с интересами союзников, так и в 1941-м они не совпадали с германскими. Эти общие замечания необходимы для понимания мотивов поведения Финляндии в последующие годы.

Каковы были силы сторон и их расстановка на тот момент?

В Финляндии, с севера на юг:

Лапландия: объединенные германо-финские силы под командованием генерала фон Фалькенхорста:

– сектор Петсамо: 2-я и 3-я егерские дивизии Дитля;

– сектор Кемиярви: 169-я пехотная дивизия и бригада войск СС;

– сектор Куусамоярви – Суомуссалми: финский 3-й армейский корпус (3-я и 6-я пехотные дивизии, генерал Сииласвуо);

– Лиекса: финская 14-я пехотная дивизия;

– финская Карельская армия (генерал Хейнрикс):

– севернее Иолмантси: группа Ойнонена (кавалерийская бригада и 2-я егерская бригада);

– сектор Корписалкя – Вяртсиля: 6-й армейский корпус (5-я и 11-я пехотные дивизии, егерская бригада, генерал Талвела);

– сектор южнее Вяртсили: 7-й армейский корпус (7-я и 19-я пехотные дивизии, генерал Хегглунд);

– в тылу резервная дивизия;

– севернее Вуокси: 2-й армейский корпус (2-я, 15-я и 18-я пехотные дивизии, генерал Лаатикайнен);

– между Вуокси и Финским заливом, против Выборга (Виипури): 4-й армейский корпус (4-я, 8-я, 10-я и 12-я пехотные дивизии, генерал Эш);

– перед Ханко: 17-я пехотная дивизия;

– резерв командования в Йоэнсуу: 163-я германская пехотная дивизия, не имеющая снаряжения для войны в лесу.

Им противостоял советский Северо-Западный фронт, состоявший из трех армий, включавших в себя тринадцать стрелковых дивизий, четыре бригады, две танковые дивизии, дивизии пограничных войск. Ханко в Финском заливе имел гарнизон из 35 000 человек.

Инициатива принадлежала финнам, чью задачу упрощало то, что основные советские силы были скованы в Прибалтийских республиках германским наступлением. Идея маршала Маннергейма была проста: сдвинуть линию обороны на Карельском перешейке и в Восточной Карелии на восток и вернуть потерянные территории. Значит, наступление там, не отвлекаясь на Ленинград.

Чтобы никто не заблуждался относительно причин этой сдержанности, а такие заблуждения высказывались неоднократно, маршал Маннергейм приказал остановить наступление на Карельском перешейке как только будет достигнута линия границы 1939 года, чтобы ясно показать, что в его цели не входит Ленинград, от которого немцы были еще далеко. Кроме того, главный удар наносился севернее Ладожского озера, по обе стороны Янисъярви, озера, расположенного в двадцати километрах от Ладоги. Ближайшими целями являлись Сортавала и старая граница. Дальней целью могло стать Онежское озеро.

Операцией руководил генерал Хейнрикс, под началом которого было 100 000 человек, сосредоточенных между Китеэ и Иломантси. Одновременно оказывая давление: на востоке: на Суоярви; на юге: на Вуокси, который в дальнейшем послужил бы базой для удара на Выборг (Виипури).

Таким образом, финское наступление должно было идти по следующим направлениям: главный удар по обеим сторонам Янисъярви на Сортавалу и Восточную Карелию (старая граница и район Ладожского озера); вспомогательные удары на Суоярви, в направлении Онежского озера, и на Вуокси, с последующей осадой Виипури.

На Крайнем Севере игрой заправляли немцы, используя собственные войска и финский 3-й армейский корпус. Они поддерживали тесную связь со Ставкой маршала Маннергейма, в которую командировали генерала В. Эрфурта, свидетельства которого мы будем часто цитировать.

Подготовительные мероприятия были завершены, планы разработаны. Пришла пора действовать! Большие начальники, как всегда, думали, что имеют на руках максимум козырей и будут управлять ходом событий… Они ошиблись, и война получилась совсем не такой, какой они ее задумали. Неожиданные обстоятельства, порой совершенно непрогнозируемые, материального и психологического порядка, вмешались в самые мудрые планы и поломали их. Был ли это случай или сила духа? Оба этих термина, использованные Толстым («Война и мир»), приходят на память, когда анализируешь ту грандиозную борьбу, которая стала для советского народа «отечественной войной», а для финнов – войной-реваншем. Необходимо об этом помнить.

Мы проследим за ее начальной стадией последовательно: в Лапландии, на Карельском перешейке и, наконец, в Восточной Карелии.

Боевые действия начались 29 июня на побережье Ледовитого океана. Выступив из Петсамо, германский горный корпус двинулся на восток, на Мурманск, и вклинился в советскую территорию до реки Лица, где был остановлен.

Более значительная операция началась южнее. По любопытному стечению обстоятельств, немцы по вновь построенной в соответствии с условиями Московского договора железной дороге двинулись на Саллу, в то время как финская 6-я пехотная дивизия, выступив из своего района дислокации, дошла до Ухтуа, обошла с севера озера и продолжила наступление на Саллу, которой в конце концов овладела.

Оказавшееся продуктивным сотрудничество немцев и финнов вызвало обмен мнениями, в ходе которого немцы предложили маршалу Маннергейму поставить под его командование их части на севере. Маршал этого делать не пожелал и так же, как в 1918 году, отклонил предложение взять к себе начальником штаба генерала фон дер Гольца, так и в 1941-м решил не связывать себе руки и сохранить свободу действий. На этом и сошлись.

Наступление на Карельском перешейке будоражило воображение финнов, поскольку служило прелюдией к освобождению утраченных территорий, а символом его стало имя Виипури (Выборг). Эта миссия ложилась на 2-й и 4-й армейские корпуса.

Операция делилась на два этапа. На первом, прямо вдохновляясь результатами больших летних маневров 1939 года, действовал 2-й армейский корпус. Его правый фланг создавал передовой плацдарм на правом берегу Вуокси, чем оказывал помощь 4-му корпусу, а левый фланг 21 августа выходил на линию озеро Суванто – Тайпале. Так создавалась стартовая площадка для последующего рывка. Тогда в дело вступал 4-й корпус; опираясь левым флангом на передовой плацдарм на Вуокси, он стремился окружить защитников Выборга. Советские войска поначалу лишь отступали, по максимуму разрушая покидаемую ими территорию, и город вскоре оказался в окружении. В нем находились три дивизии; одна оставалась на месте, пока две другие контратаковали, чтобы отбросить финнов за Вуокси; контратаки были отбиты, и 25 августа финские войска взяли станцию Кямаря на железной дороге из Ленинграда.

В это же время правый фланг 4-го корпуса форсировал Выборгский залив и перерезал коммуникации с полуостровом Койвисто. Операция по окружению успешно завершилась; Выборг (Виипури) пал 29 августа. Лишь отдельным подразделениям удалось вырваться из разрушенного города.

Финны продолжили продвижение вперед как вдоль залива (2 сентября они заняли полуостров Койвисто), так и на остальной части перешейка, где в тот же день вышли на линию старой границы. На ней они остановились и стали готовиться к позиционной войне. Последний очаг сопротивления русских, остров Койвисто, смог продержаться два месяца.

Главная партия разыгрывалась в Карелии. Как мы видели, намечались два направления удара, с двух сторон Янисъярви, левый фланг армии должен был действовать восточнее озера, правый фланг – западнее.

Левый фланг начал наступление 10 июля в Корписельке; двигаясь на юг, он дошел до Ладоги и 16-го взял Салми на восточном берегу озера. Но советские войска, атаковав между озерами Толваярви и Суоярви, дошли до Лоймолы, создав мешок в финских порядках. Для выправления ситуации под командование генерала Хейнрикса была передана немецкая 163-я пехотная дивизия, и 21 августа Советы отступили.

Правый фланг с трудом продвигался в направлении Сортавалы. Подкрепления, переброшенные с юга, позволили советской стороне оказать упорное сопротивление. Поэтому 13 июля из сектора Вуокси – Пюхяярви был нанесен удар с целью отрезать Сортавалу, перерезав пуповину, связывавшую ее с югом. Скоро финны вышли к Ладоге у Лахденпохьи, и 11 августа в их руки попал железнодорожный узел Хийтола. Сухопутные пути коммуникации с Сортавалой были, наконец, перерезаны, вскоре после этого город пал, но его защитники были эвакуированы на судах Ладожской флотилии и направлены на Валаам и в Ленинград; слишком слабая финская авиация не смогла помешать этой переброске.

Эти операции успокоили Ставку в Миккели и до некоторой степени обезопасили важную железнодорожную линию Йоэнсуу – Контиомяки. Завершался первый этап, ход которого ярко показал технический характер войны и германское превосходство на поле боя. В Миккели не собирались останавливаться на достигнутом. Хотя цели собственно реванша были достигнуты, Ставка решила продолжить наступление в Восточной Карелии, синхронизируя его с немецким продвижением в Прибалтике: 28 августа пал Таллин, и в своем порыве к Ленинграду вермахт 8 сентября вышел к Ладоге возле Шлиссельбурга (по-русски Петрокрепость). Немцам была бы выгодна поддержка финнов, чтобы зажать Ленинград с двух сторон в тиски и затем безжалостно замкнуть их.

Поэтому германское командование попросило Маннергейма наступать на Ленинград с севера, перейдя через Свирь, и соединиться с немцами в районе Тихвина. Как известно, Маннергейм не хотел ничего предпринимать против Ленинграда: он приказал не переходить границу 1939 года и стоял на этом, несмотря на личную просьбу генерала Йодля от 4 сентября. Самое большее, на что он согласился, – это дойти до Свири, но не переходить ее. При этих оговорках он 27 августа отдал приказ о наступлении на Петрозаводск и Свирь.

Петрозаводск, столица Карело-Финской Советской Социалистической республики, является важным центром на западном берегу Онежского озера, через город проходит железная дорога Ленинград – Мурманск. Свирь – это река, текущая, примерно, с северо-востока на юго-запад между Онежским и Ладожским озерами, разделенными Аунусским (по-русски Олонецким) перешейком шириной 130 километров.

На Ладогу наступал 6-й корпус финской армии, занимавший правый фланг, в центре, до железнодорожной линии Суоярви – Петрозаводск, наступал 7-й корпус, на левом фланге группа Ойнонена. Им противостояла советская 7-я армия, четыре стрелковых дивизии которой занимали позиции между Ладогой и Сяямаярви, и одна дивизия против группы Ойнонена.

Цели были отмечены на карте: Свирь для 6-го корпуса, железная дорога на Мурманск для 7-го.

Они были достигнуты после падения Лоймолы.

6-й армейский корпус, преодолевая ожесточенное сопротивление, сумел создать плацдарм на южном берегу Свири. 7-й корпус после изнурительного марша достиг Онежского озера и вышел к Петрозаводску.

1 октября финские «освободители» вошли в частично разрушенный город; дорога на Мурманск была перерезана, что, впрочем, явилось относительным успехом, как отметил маршал Маннергейм, поскольку советская сторона располагала еще одной линией, идущей из Москвы в Архангельск на Белом море и соединенной с первой на севере, – участком Обозерская – Онега – Сорока.

Финны, обосновавшиеся в Восточной Карелии, все же должны были себя обезопасить от возможной атаки противника с северо-востока. Поэтому они оккупировали Маасельский перешеек между северной оконечностью Онежского озера и Сеесъярви, шириной около 40 километров.

Кроме того, они организовали оборону по берегу Онежского озера.

На другом фронте был решен вопрос с Ханко, хоть и не без потерь. В ходе военно-морских операций в Финском заливе на мине юго-западнее Ханко подорвался сторожевой корабль «Ильмаринен» и было потоплено несколько легких плавсредств.

Тем не менее красные сдали Ханко 2 сентября, без значительного сопротивления и без происшествий, если не считать, что при отступлении был потоплен транспорт «Сталин».

Со своей стороны, немецкие десантники овладели островом Осмуссар у эстонского побережья. Германская противолодочная флотилия разместилась в Хельсинки.

Таким образом, к началу зимы 1941/42 года цели Финляндии в войне были достигнуты, и даже сверх того. Фронт стабилизировался. Но начали вырисовываться военные и политические сложности.

Глава 2

Тучи

Военные сложности

Финны вели свою войну, немцы свою, с гораздо более масштабными целями. Так что было естественно, что на двух флангах Финского фронта, где действовали части вермахта, проявились разногласия.

Как мы помним относительно севера, маршал Маннергейм не сразу принял под свое командование немецкие войска, действующие в Лапландии. Тем не менее в начале октября фон Фелькенхорст попросил его об участии в ударе с общим направлением на Кандалакшу. Егеря Дитля нацелились на этот город, тогда как финский корпус выбрал бы себе целью стоящий на железной дороге Лоухи. Маршал отнесся к идее сдержанно и в конце концов решил устраниться. Несмотря на это, немцы в одиночку атаковали Лоухи, но потерпели неудачу. Настала зима, выдавшаяся очень суровой, и дело замерло на этой точке.

В декабре генерал Дитль, командующий в Лапландии, чья ставка находилась в Рованиеми, подготовил наступление против железной дороги на Мурманск, на участок, где она соединена с Архангельской железной дорогой, полагая, что финны двинутся на Сороку, порт на Белом море; операция должна была начаться в феврале. Отказ. Вермахт (Кейтель) одобрил проект и подал надежду на массированное участие авиации; новый отказ, основанный на убежденности в том, что советская сторона в своем желании освободить путь на Мурманск не станет делать различий между немцами и финнами, а Финляндия не желает влезать в вихрь мировой политики.

Генерал Эрфурт вновь предложил подчинить Маннергейму войска в Лапландии; отрицательный ответ, поскольку Дитль также командует и в Норвегии, а маршал Маннергейм не желает «брать на себя ответственность за меры, принятые германскими властями на норвежской территории, где немцы являются не братьями по оружию, а оккупантами, действующими по праву сильного».

Так что проект с Лапландией был оставлен; у командования имелись и другие заботы.

Вермахт действительно дошел до подступов к Ленинграду, и директива Гитлера от 21 августа предписывала взять город в плотное кольцо, для чего соединиться с финнами. По словам фельдмаршала фон Манштейна, немцы могли выставить 9 дивизий против советских 19 стрелковых дивизий и 2 танковых бригад. Так что финская поддержка была бы очень ценной. Ответ Маннергейма генералу Эрфурту было легко предсказать: с 1918 года он хотел, чтобы существование Финляндии не несло никакой угрозы Ленинграду, и, следовательно, он не примет участия в штурме; он, как и было договорено, ограничится тем, что дойдет до Свири.

Тем не менее немцы перешли через Волхов и попытались достичь Тихвина, где находятся крупные месторождения боксита (снова экономический интерес). От места впадения Свири в Ладожское озеро не более ста километров до Тихвина! Последовало новое обращение к Маннергейму; но он отклонил просьбу дойти до Тихвина, согласившись только на то, чтобы 163-я пехотная дивизия, стоявшая в резерве, была возвращена в распоряжение вермахта. Она действительно форсировала 16 октября Свирь, координируя свои действия с наступлением на Тихвин. Но в районе Волхова наткнулось на такое сопротивление, которое не смогло преодолеть, и вермахт остался на своих позициях.

Итак, и на севере, и на юге Финского фронта германские войска не смогли продвинуться вперед дальше изначально намеченных целей, и финны предоставили им действовать в одиночку, уклонившись от участия в операциях, не являвшихся частью их собственной войны, и, следовательно, не пожелав следовать планам своих партнеров.

Политические сложности

Отношения Финляндии с ее друзьями по Зимней войне, в частности с Великобританией, стали очень деликатными. Британское посольство в Хельсинки не закрылось; его присутствие очень стесняло немцев, возмущавшихся его деятельностью, так что Финляндии пришлось разорвать дипломатические отношения с Лондоном. Маршал Маннергейм написал, что сожалел об этом решении, оказавшемся фатальным.

Итак, в сентябре финны достигли всех целей, поставленных в начале войны, за исключением Ханко. 22-го Великобритания попросила Финляндию прекратить военные действия против Советского Союза и отвести свои войска за линию ее старой границы 1939 года, в противном случае она будет вынуждена относиться к ней, как к врагу. Ответ был вежливым по форме, но содержал отказ. Лондон настаивал и попросил установить прекращение огня с 5 декабря, а Черчилль обратился к Маннергейму с личным письмом, в котором подкреплял просьбу своего правительства напоминанием об их прекрасных отношениях в прошлом.

Хельсинки оказался в весьма деликатном положении, получив в целом соблазнительное предложение. Для его принятия требовалось, чтобы СССР взял на себя обязательство отказаться от наступательных действий. При этом следовало опасаться германских экономических санкций, последствия которых были бы крайне тяжелыми. Хельсинки ответил 4 декабря, что ведет оборонительную войну за свою безопасность. 6-го Великобритания объявила ему войну, и этот символический жест произвел в Финляндии сильное впечатление.

Жест был действительно символическим, потому что 24 декабря госпожа Коллонтай при посредничестве Швеции негласно прозондировала намерения Финляндии. Дать точный ответ было невозможно: хозяйкой судьбы Финляндии была Германия. Продовольственные трудности не закончились, а снабжение страны зависело от Германии, обладавшей огромной военной мощью, которую в случае непокорности она могла пустить в ход.

В отношениях с вермахтом и в контактах с правительством рейха маршал Маннергейм стремился показать, что Финляндия хочет сохранить свободу действий. Насколько можно судить по его сдержанности в отношении «партнеров», делал он это с правильным пониманием чувства национальной гордости и интересов страны. Будучи реалистом, он видел слабости немцев и потому старался сохранять дистанцию в отношениях с ними. Он уже в сентябре 1941 года убедился в их неподготовленности к ведению войны в лесу и в недостатках их зимней экипировки. Также он знал, что советская сторона извлекла уроки из опыта, полученного в войне против Финляндии, и теперь превосходит Германию в лесной войне. А поскольку он знал достоинства русского солдата, то не разделял едва ли не единодушный оптимизм о скором завершении войны. Генерал Эрфурт писал, что после остановки наступления на Тихвин маршал Маннергейм счел проигранной партию немцев под Ленинградом. В январе 1942 года он задумался о возможном поражении Германии, потерпевшей неудачу под Москвой.

Конечно, легко быть пророком, когда событие произошло. Но один точный факт подтверждает то, что позднее будет написано в мемуарах маршала Маннергейма. В начале ноября 1941 года я еще находился в Стокгольме; часть Франции была оккупирована, немцы далеко углубились в территорию СССР, общий исход войны казался неясным. В то время мне стало известно об одном шаге Маннергейма, неофициально обратившемся к нашему послу с одним вопросом; вопрос был простым: «Каким будет отношение Франции к Финляндии после победы союзников?» Для него исход войны был очевиден, и он полагал, что, несмотря на переживаемые трудности, Франция еще скажет свое слово. Возможно, он вспомнил 1918 год, когда Франция порвала с Финляндией из-за помощи, получаемой и принимаемой той от Германии? Но факт остается фактом, и он может послужить ключом к пониманию политики, которую в дальнейшем будет вести Финляндия.

Глава 3

Зима

Зима 1941/42 года выдалась суровой не только для бойцов на фронте, но и для мирных жителей. К трудностям, созданным холодом, добавлялись вызванные положением с продовольствием, осложнившимся более чем когда-либо с ограничениями, бившими по населению. В этой связи Маннергейм в своих мемуарах отмечает ситуацию с советскими пленными. Ограничения, накладывавшиеся на них, были, возможно, более суровыми, чем для нонкомбатантов, и правительство обратилось с просьбой о помощи к Красному Кресту, делегация посетила лагеря, в которых содержались 47 000 пленных, и финскому правительству было выделено продовольствие, необходимое для улучшения их рациона. Это оказалось заметным подспорьем.

Были и другие причины для озабоченности.

Православное население оккупированных территорий Восточной Карелии долгое время считало себя русскими и, несмотря на один язык с финскими карелами-протестантами, вовсе не мечтало ни о каком «освобождении», пусть даже от большевиков; даже прежнее шведское владычество не смогло их ассимилировать, и приобретенный менталитет никуда не исчез. Поэтому они лишь терпели оккупацию, не принимая ее. Вместе с тем советское радио вело активную пропагандистскую работу среди финских военнослужащих, вещая медовым тоном, каковой умело принимать при случае, и смогло посеять в некоторых умах на разных уровнях сомнения в их скорой победе и исходе войны вообще. Почти все финны верили, что война против СССР будет молниеносной, как против Польши, Франции и на Балканах. Пришло время расставаться с иллюзиями. Германская армия потерпела поражение под Москвой, наступление на Мурманск было остановлено; после Пёрл-Харбора в войну вступили США. Все эти разочарования подтачивали боевой дух финнов, и уже начали появляться сомнения. Усталость от войны, усталость от экономических трудностей вызывали всеобщее недовольство, усиливавшееся от бездействия на фронте, начинавшего уже тяготить.

Все взоры обратились к Миккели, ожидая свободного, даже жестокого объяснения, потому что было известно, что маршал Маннергейм ни с кем не церемонится. Как отмечает генерал Эрфурт, редко какой главнокомандующий во время войны был до такой степени обременен политическими, экономическими и социальными проблемами, добавлявшимися к заботам чисто военным. Маршал, хорошо осведомленный о настроениях солдатской массы, знал также и чем дышит страна. Поэтому он, в согласии с правительством, хотел облегчить легшие на нацию тяготы, тем более что цели войны были достигнуты. Но ему приходилось считаться с немцами, и мы увидим, как негативно это повлияло на события.

Первой задачей стала реорганизация армии.

Он начал ее в ноябре 1941 года с переформирования дивизий в бригады четырехбатальонного состава, надеясь, что данная реформа:

– позволит демобилизовать и отправить по домам солдат старших возрастов;

– дать национальной экономике рабочие руки;

– сделать мобильнее тактические соединения.

В результате старшие возрасты были демобилизованы, что очень высоко оценило общество. Маннергейм также ввел для фронтовиков режим отпусков от нескольких суток до трех месяцев.

Вторая задача заключалась в преодолении кризиса в наземном транспорте, вызванного нехваткой персонала и прекращением морских перевозок в связи с замерзанием портов на Ботническом заливе. Финляндия обратилась к Германии с просьбой о поставках грузовиков и подвижного состава для железных дорог. Поставить грузовики оказалось проще, чем паровозы и вагоны, адаптированные для финской колеи, аналогичной советской, то есть более широкой, чем в остальной Европе (Испания не в счет). В конце концов и здесь появились подвижки.

Но главное – война продолжалась; приказ был удерживать Восточную Карелию и на строго определенных условиях взаимодействовать с германской армией. А та боролась в России и на Украине как с противником, так и с климатом, который доставлял ей огромные проблемы.

С ноября я на своем стокгольмском наблюдательном пункте услышал слухи о русской зиме, а заодно мне рассказали о проезжающих транзитом через Швецию эшелонах, битком набитых немецкими солдатами, отморозившими себе руки и ноги, потому что у них не было подходящей одежды: меховых сапог, перчаток и шапок. Разумеется, пострадали не только тела, но и боевой дух.

В то же самое время мне передали содержание разговоров, которые вели в Хельсинки призванные из резерва молодые офицеры немецкого флота, уже уставшие от войны; в них звучали нотки отчаяния и сильной ненависти к режиму.

Обо всем этом в Хельсинки знали, и это побуждало к осторожности в отношениях с «партнерами».

Но финская армия вела войну и должна была оставаться в состоянии готовности, несмотря на то что на фронте в целом наблюдалось затишье.

Поэтому в ноябре 1941 года были разработаны два генеральных плана, один для Карельского перешейка, другой для Олонецкого (Аунусского); два оборонительных плана для двух этих ворот в Финляндию.

Согласно первому создавалась линия ВТ[43] от Финского залива до Тайпале, другая линия проходила по Свири. В начале 1942 года было внесено дополнение с тем, чтобы обеспечить дополнительную защиту Маасельскому перешейку. Под защитой этих укреплений Миккели смог приступить к частичной демобилизации, о которой писалось выше.

С учетом данных изменений, структура финских вооруженных сил стала следующей: группа Карельского перешейка (генерал Охквист);

Карельская армия, разделенная на Южную, или Аунусскую, группу (генерал Эш) и Северную, или Маасельскую, группу (генерал Лаатикайнен).

Оккупированные районы Восточной Карелии были объединены в один округ, управляемый военной администрацией, разместившейся в Петрозаводске. Таким образом, военная и управленческая функции были разделены. С финской точки зрения, все было упорядочено. Но финны были не одни, и вермахт толкал их на авантюру.

Тем временем советские войска проявили активность, впрочем ограниченную, на Маасельском перешейке.

У финнов сложилось впечатление, что они усиливаются севернее Медвежьегорска. Генерал Хейнрикс, назначенный начальником Генерального штаба, отправился в Германию узнать о тамошних веяниях и изложить идеи Миккели. Его поразило, как на германское командование подействовали поражение и потери под Москвой; тем не менее не могло быть и речи об отказе от продолжения борьбы.

Маршал Маннергейм, со своей стороны, посетил в Рованиеми штаб генерала Дитля в связи с планами наступления на линии Мурманска, в которых он, как мы видели, отказался участвовать; он сообщил, что его ахиллесова пята – это Свирь и что в первую очередь он хотел бы оборонять берега Онежского озера.

Как мы видим, финское командование, не пытаясь выйти из игры, все же пыталось сохранить независимость в отношениях с немцами.

Зима близилась к концу; началась оттепель, и советские войска предприняли атаки на Свири и в районе Кестинки. Последний находился под немецким командованием. Атаки были отбиты, и фронт вновь стабилизировался.

Скоро должен был открыться еще один фронт – морской.

Маршал Маннергейм не скрывал своей заинтересованности в возвращении островов Финского залива, оккупированных СССР, и его усилия были направлены на достижение этой цели.

Основная операция была подготовлена 9 марта против Суурсаари из Котки, ближайшей к этому острову базы. У немцев сил было недостаточно, и дело поручили финнам. Атаку назначили на 26 марта. Несмотря на затруднения, вызванные неровным льдом, три батальона в сильную снежную бурю атаковали остров в ночь на 27-е и, сломив ожесточенное сопротивление советских войск, овладели им 28-го. 1 апреля перед финскими и германскими частями капитулировал остров Тютерс (Тютерсари). Красные, чьи контратаки завершились безрезультатно, удерживались только на Лавансаари.

Глава 4

Позиционная война

Немцы, испытывая величайшее уважение к финскому солдату, тревожились из-за сдержанности по отношению к ним маршала Маннергейма и оценивали степень сложности вовлечения его в свою игру. Они осыпали его знаками внимания, но этот аристократ по рождению умел сохранять голову холодной.

Самое поразительное из событий этого ряда произошло в связи с его 75-летием, 4 июня 1942 года: Гитлер лично прибыл его поздравить в местечко, расположенное рядом с озером Саймаа, где он находился. В своих мемуарах маршал изложил речи своего гостя; тот, разумеется, говорил о войне и Финляндии. По его словам, боевые действия показали неготовность вермахта и танков к войне в зимнее время и поэтому они не смогли показать себя в полной мере, как было летом. Для Маннергейма здесь не было ничего нового, он сам в этом давно убедился. Также Гитлер жаловался на Италию, которая висела на нем тяжелым балластом. Затем вернулся к Финляндии и напомнил, что в ноябре 1940 года Молотов заявил в Берлине, что Советский Союз не может терпеть постоянную психологическую угрозу, которую представляет собой Финляндия, – об этом Маннергейм догадывался. Наконец, Гитлер изложил аргументы в пользу своей политики в отношении СССР и закончил, с большой горечью признавшись, что никогда не догадывался, какой огромный военный потенциал у СССР.

Маршал Маннергейм посетил Гитлера с ответным визитом 27 июня. Разговор шел только о войне. Гитлер проявлял особый интерес к военным возможностям Финляндии. Видимо желая соблазнить своего гостя блестящими перспективами, он нарисовал ему оптимистическую картину ситуации в Ливии, где действовал Роммель, и объявил о скором двойном наступлении: на Ленинград и на Кавказ.

Эти визиты наделали много шуму, их комментировали в разных столицах. США, в частности, полагали, что Гитлер оказывал на Маннергейма сильное давление, чтобы Финляндия отказалась от своей относительно независимой позиции и безоговорочно примкнула к Германии, чтобы перекрыть маршруты для союзных конвоев, проходившие по Крайнему Северу. Опасения США оказались напрасными, и Финляндия не изменила свою политику.

Возможно, на американцев произвели впечатление некоторые меры, принятые на севере немцами, например, прокладка железной дороги от Хюрюнсалми до Тайвалкоски и особенно реорганизация их фронта в Финляндии в начале лета 1942 года:

– расширение базы в Ивало;

– разделение войск на три участка:

Лоухи (Горный корпус),

Кандалакша (163-я и 169-я пехотные дивизии),

Мурманск (2-я и 6-я горные дивизии).

Выбор трех городов – Лоухи, Кандалакша и Мурманск – в качестве названий участков был символичен, поскольку они находятся на железной дороге, идущей из Ленинграда, и их имена заставляли разыграться воображение, по меньшей мере, у штабистов.

Финские участки начинались южнее трех вышеперечисленных, первым из них был Ухтинский участок. Но для генерала Дитля реорганизация означала возможность действовать, и он задумал новую операцию: при поддержке финнов выйти к Белому морю; после обсуждения вопроса о руководстве данной операцией вопрос был снят, и проект не получил продолжения.

После Сталинградской битвы и высадки союзников в Северной Африке немцы стали куда менее уверены в себе. Похоже, командиров, действовавших на Крайнем Севере, преследовал страх перед еще одной высадкой: между Нарвиком и Тронхеймом, в сочетании с советским наступлением на Лапландию и усилением партизанских действий, очень чувствительных с лета. Все это вынуждало их проявлять большую осторожность в течение зимы 1942/43 года.

Со стороны финнов, несмотря на стабилизацию фронта и внешнее затишье позиционной войны, начало проявляться беспокойство. Каждый знает, что такая форма войны не приводит к решительному результату и является попросту паузой между двумя периодами маневренных действий. Поэтому маршал Маннергейм, знавший историю, с величайшим вниманием следил за развитием событий.

Воздушный налет на Хельсинки в ноябре 1943 года показал степень слабости противовоздушной обороны столицы, и он обратился к немцам с просьбой обеспечить эффективную защиту от вражеских самолетов. Для него не осталось незамеченным то, что этот налет, за которым последовали многие другие, в ходе которых было повреждено здание посольства Франции (в 1943 г.), возможно, являются предвестником активизации действий советской стороны. Кстати, неспокойно было и в районе Ладоги. Что там готовилось? Трудно угадать, а попытка финнов произвести разведку боем ничего не дала. А в начале 1943 года советские войска взломали оборону немцев под Шлиссельбургом и прорвали блокаду Ленинграда. Основываясь на этих признаках, маршал Маннергейм предположил, что скоро фронт на Карельском перешейке приобретет такую же важность, какую он имел в ходе Зимней войны.

Финны испытывали нервозность; после капитуляции Паулюса в Сталинграде многие офицеры уже не верили в немецкую победу и с тревогой спрашивали себя, что будущее приготовило их армии. После Сталинграда тон советской радиопропаганды изменился, стал агрессивнее, и это тоже внушало беспокойство.

В общем, союзники перехватывали инициативу, немецкие «партнеры» оказались вынуждены думать в первую очередь о себе. Финляндия чувствовала, что оказывается в пугающей изоляции, и подсчитывала свои потери. К осени 1942 года 32 000 убитых, 32 000 раненых, 4000 пропавших без вести (цифры генерала Эрфурта). Маршал Маннергейм переживал за своих солдат. Но что же делать? Усилить медицинскую службу? Еще раз подумать, лучше ли бригадная организация армии, чем дивизионная? Это мало что меняло.

Надо было искать другой выход.

Теперь перед хельсинкскими правителями встала эта проблема.

Глава 5

Выйти из войны

1943 год. Никакого решения не предвидится, в долгосрочной перспективе победа Германии кажется проблематичной. Мы намеренно делаем акцент на этом пункте, поскольку он стал ключевым в финской политике. В поисках решения 3 февраля в Миккели, в Ставке маршала Маннергейма, было собрано совещание, на котором присутствовали Рюти, Таннер и Вальден. На повестке дня один вопрос: общая оценка положения. Вывод: в мировой войне наступает переломный момент, и Финляндия, которая ничего больше не может получить, должна воспользоваться первым же представившимся случаем, чтобы из нее выйти. По этому вопросу отмечено полное единодушие.

Но как? Это трудно, потому что Германия еще сильна и ее реакция в случае выхода Финляндии непредсказуема и, вероятно, будет силовой.

На этом и остановились, но мнение уже было сформировано, и каждый в душе проголосовал за мир. Теперь нужно было как-то подготовить общественность и начать с народных представителей.

9 февраля, то есть всего через неделю после совещания в Миккели, состоялось закрытое заседание парламента. Выступал полковник Паасонен, которого мы уже встречали во время Зимней войны. Он был военным атташе в Париже, а теперь возглавлял разведывательное управление Генерального штаба. Он превосходно знал ситуацию и обладал редким талантом говорить ясно и убедительно. Он намеревался тронуть умы слушателей аргументами, способными поразить массы и использоваться для широкой публики. Он не стал рассказывать депутатам о положении на Финском фронте, а делал упор на возможной участи Германии: потери вермахта огромны, рано или поздно на Западе будет открыт второй фронт; должна ли Финляндия связать свою судьбу с судьбой Германии? Вывод: надо искать пути к заключению мира.

Первый шаг сделан. Второй будет сделан несколько дней спустя, 15 февраля: Рюти переизбран президентом республики и сформировано новое правительство, решившее завершить войну; в него вошли Рамсей, получивший министерство иностранных дел, и генерал Вальден, сохранивший портфель министра обороны.

Тенденции, выраженные в Миккели и в палате депутатов и разделяемые членами правительства, не остались незамеченными правительствами других стран. Они явно стали причиной, по которой 20 марта посольство США дало знать, что Госдепартамент готов предложить свои добрые услуги, чтобы помочь Финляндии заключить мир.

Имея в своем активе эту поддержку, Рамсей отправился в Берлин изложить положение Финляндии своему германскому коллеге Риббентропу. Задним числом этот демарш оценивали с ироничной снисходительностью. Действительно, Рамсей, человек прямой, явно не созданный для уловок и хитростей Вильгельмштрассе[44], рассчитывал найти в Риббентропе щедрый душевный порыв, который позволил бы достичь соглашения. Поэтому он сразу попросил Германию вывести свои войска из Финляндии, чтобы развязать своему северному партнеру руки. Ответ был таким, какого и следовало ожидать: Германия требует от Финляндии дать обязательство не вступать в переговоры с Советским Союзом без ее согласия. Иными словами: никакого сепаратного мира – формулировка, которой Хельсинки всегда старался избегать и которая узаконивала бы германское владычество. Но это не всё: Риббентроп непременно хотел, чтобы президент Рюти прибыл в Берлин изложить мотивы своей просьбы. Этот отработанный до совершенства прием – замена национально ориентированных деятелей на тех, кто были преданы Германии, – гитлеровский режим уже успешно применил в случаях с Австрией, Чехословакией, Венгрией.

Началось большое объяснение между «партнерами»: Финляндией и Германией.

Невозможно было что-либо ответить Риббентропу, не узнав мнения маршала Маннергейма, который уехал в Швейцарию отдохнуть и поправить здоровье, подорванное тяготами последних лет. Он проезжал через Берлин и встретился с послом Финляндии Кивимяки, весьма пессимистично настроенным после визита Рамсея и ожидавшего резкой реакции, если поведение Финляндии вызовет недовольство. Маршал продолжил путь в нейтральную страну, где встретился со многими лицами, рассказавшими ему о ходе войны и новых веяниях. 9 мая он вернулся в Хельсинки, проникнувшись общим мнением о том, что шансы Германии слабы, как никогда. Тем временем персонал посольства США покинул Финляндию 22 апреля. Возможно, это событие произвело большое впечатление на членов правительства, споривших после возвращения Рамсея, стоит ли подчиняться требованиям Риббентропа. Первая реакция была сказать «нет», но, поразмыслив, кабинет склонился к тому, чтобы их принять, о чем Вальден рассказал своему другу Маннергейму, когда тот вернулся в Финляндию. Маршал не согласился. Опираясь на свой авторитет и информацию, полученную в Швейцарии, он изложил основания, по которым не следовало ни в коем случае связывать себя с Германией, и в конце концов его послушались. Таким образом, Риббентроп не получил ответа.

Он не услышал ни «да», ни «нет», но немцы не заблуждались насчет Финляндии и приняли в отношении нее «отталкивающее» поведение, по выражению маршала Маннергейма, в том смысле, что прекратили поставки ей продовольствия и сократили поставки горючего и масла.

Проявление досады, продлившееся, кстати, всего лишь месяц. Но гармония была разрушена.

Несмотря на отъезд персонала посольства США из Хельсинки, дипломатические отношения с Вашингтоном могли продолжаться. Так, возможности заключения мира были обсуждены сотрудниками посольства Соединенных Штатов и финской делегацией в Лиссабоне. Финны взяли на себя обязательство огромной важности: не сражаться против американских войск, если те высадятся в Норвегии и оттуда придут в Финляндию, что было равносильно выходу из войны, потому что американцы действовали бы в связке с Советами.

Совсем рядом, в Стокгольме, тоже проходили встречи. В июле 1943 года госпожа Коллонтай попросила бельгийского посла принца де Крои стать посредником и передать финнам, что СССР готов рассмотреть условия перемирия и мира, если Финляндия возьмет инициативу на себя. Первый призыв не мог долго оставаться без ответа. Возможно, Советы желали замириться с финнами, чтобы сосредоточить все свои силы против немцев, мощь которых все еще оставалась грозной. Наконец, демарш был сделан.

Летом красные перешли в наступление и начали продвигаться на запад; западные союзники высадились в Италии. Правительство Муссолини теперь контролировало только север страны, и весь германский блок трещал по швам. Финляндии предстояло пережить все последствия ударов, начинавших сотрясать Берлин.

10 октября 1943 года Гитлер потребовал от Финляндии признать возглавляемое Муссолини правительство Северной Италии. Отрицательный ответ, должно быть, вызвал раздражение фюрера. Он и так уже сильно жаловался на «партнеров», и его дурное настроение прорвалось наружу в деле с эстонскими беженцами.

Это были молодые люди, которые с весны 1943 года бежали по морю из Эстонии в Финляндию, спасаясь от немцев, оккупировавших балтийские республики и превративших их в Рейхскомиссариат Остланд. Финляндия посчитала, что не может отказать в приеме представителям братского народа. Но оставить их у себя означало бы бросить вызов немцам. В конце концов их взяли в армию и зачислили в особую часть.

Этот инцидент испортил отношения между Германией и Финляндией, из чего немцы приостановили действия по укреплению ПВО Хельсинки, чего так хотел Маннергейм, и не оказали финнам помощи поставками горючего.

Наконец Германия поняла, что грубостью и резкостью, в частности в дипломатических и политических акциях, она ничего не добьется, только обозлит финнов; она решила сменить тактику и попробовать более мирный метод.

В том же октябре генерал Йодль прибыл в Финляндию с миссией убеждения. Он судил объективно, как друг, желающий своему партнеру добра и изучающий вместе с ним открывающиеся возможности. Первым делом он попытался успокоить его относительно положения Германии: в Северной Италии создана линия обороны, о которую разобьются атаки союзников; на Западе бояться нечего; десант, если его и высадят, будет сброшен в море, и он даже пойдет на пользу, потому что после его разгрома высвободятся войска, которые можно будет перебросить на Восточный фронт.

Разумеется, на Балтике после неудач под Ленинградом и общего отступления к Риге ситуация сложная; но никаким планам, способным вызвать неудовольствие Финляндии, не был дан ход[45]. Ах, эта дорогая Финляндия! Йодль думает только о ее счастье! Он знает о контактах ее представителей с целью заключения перемирия и мира и прекрасно понимает чувства, которыми руководствуются финские руководители. Но куда их это заведет? Ведь страна знает, какая участь постигла в 1940 году балтийские государства: советизация, сопровождавшаяся депортациями!

Казалось, еще немного, и он воскликнет: «Ну же, будьте благоразумны!» Тем не менее он не стал завершать встречу на минорной ноте. Он искал решение. Например, можно принять то, что Финляндия перейдет на сторону западных союзников, что позволит ей впоследствии продолжать борьбу против Советского Союза, когда Запад и СССР столкнутся между собой. У нее также имеются возможности перейти в военном отношении на советскую сторону и, вероятно, извлечь из этого выгоды. Но он, Йодль, сомневается, что финский народ примет такое решение, противное чести и счастью. Что же тогда делать, кроме как оставаться боевым товарищем Германии? И с этими добрыми словами генерал уехал.

Однако следующие одна за другой победы Красной армии к концу 1943 года вызвали сильные нехорошие предчувствия в Финляндии, где никто не хотел слышать вой сирен, звучавший все чаще и чаще. А потому не следует удивляться, что в ответ на предложение, сделанное в июле госпожой Коллонтай, Финляндия в середине ноября проинформировала выполнявшую классические функции посредника Швецию о своем желании заключить мир. Госпоже Коллонтай, предложившей финскому представителю отправиться в Москву, Хельсинки вновь выразил готовность начать переговоры на основе возвращения к границам 1939 года с некоторыми исправлениями.

Дело было серьезным и несколько рискованным, потому что следовало думать о возможных последствиях для продовольственного снабжения, в значительной степени зависевшего от Германии. Поэтому следовало заручиться содействием Швеции в том, чтобы заменить Германию в случае прекращения поставок оттуда.

Риббентроп, пронюхавший о стокгольмских беседах, пришел в ярость. Он вновь поднял остававшийся в подвешенном состоянии вопрос о признании правительства Муссолини и в меморандуме, язвительно критикующем попытки зондирования возможности заключения мира, потребовал прекращения ведущихся переговоров и обещания не заключать сепаратного мира, о чем уже шла речь ранее.

Дипломатическое будущее было мрачным, военное не меньше. На первый план вышло укрепление линии Карельского фронта. В ноябре было принято решение создать оборонительную линию ВКТ[46], от Виипури до Тайпале, совпадающую с третьей линией обороны перешейка, а также линию, названную У, восточнее Сортавалы, вдоль реки Ууксу на Олонецком (Аунусском) перешейке. Был подготовлен план эвакуации долины Вуокси. В Верховном командовании генерала Талвелу, отвечавшего за связь с немцами, заменили генералом Эстерманом и отозвали в Ставку; очень скоро он примет важный пост командующего войсками на перешейке. Но немцы увидели в данной перестановке признак новой ориентации финской политики.

1943 год заканчивался в тревогах, полных мрачных предчувствий.

Глава 6

Переговоры и бои

В начале февраля 1944 года советские войска форсировали по льду озеро Пейпус[47], вступили в Эстонию, достигли южного берега Финского залива и сняли блокаду с Ленинграда. Угроза Карельскому перешейку вырисовывалась отчетливее, и, чтобы ее парировать, маршал Маннергейм начал передислокацию крупных сил: снятые с Петрозаводского и Ухтинского участков танковая и 3-я пехотная дивизии были направлены на перешеек, где уже размещенные войска проводили работы по созданию линии обороны.

Еще не закончилась зима с ее затишьем в боевых операциях; генерал Дитль, в зону ответственности которого теперь входила Ухтуа, генерал Эш, стоявший за Свирью и державший свой штаб в Кандалакше, генерал Талвела на перешейке наблюдали и ждали. На данный момент ничего нового.

Совсем иной была картина на дипломатическом фронте, и мы с вами увидим, как финны на протяжении полугода вели параллельно переговоры с Советами с одной стороны и с немцами с другой.

Советы

В последних числах января 1944 года США настоятельно потребовали от Финляндии продолжить беседы, начатые при посредничестве Швеции, и первой сделать шаг в этом направлении. Президент Рюти собрал специальное совещание, чтобы выработать решение. Обсуждение пришло к выводу, что Германия проиграла войну и что советские войска могут со дня на день прорвать фронт. Следовательно, необходимо договариваться, и быстро. Был задан вопрос, подчинятся ли офицеры любому полученному приказу, даже если речь пойдет о боевых действиях против немцев; ответ утвердительный. Значит, рассмотрены были все варианты.

В таких условиях Паасикиви отправился в Стокгольм на встречу с госпожой Коллонтай. Можно себе представить, с каким чувством они предстали друг перед другом. Госпожа Коллонтай была слишком умным и искушенным политиком, чтобы не понимать поведение Финляндии в ходе второй войны, а Паасикиви слишком хорошо знал Советы, чтобы не сомневаться, что дуэль будет жесткой: оба были превосходными фехтовальщиками, ничего общего с каким-нибудь Риббентропом; и я уверен, что втайне они испытывали странное притяжение друг к другу.

Нет смысла добавлять, что о поездке Паасикиви стало известно немцам, которые с этого момента уже не строили иллюзий относительно дальнейшего поведения финнов.

Итак, Паасикиви спросил госпожу Коллонтай, каковы условия мира, выдвигаемые ее правительством, и узнал, что это как минимум границы 1940 года, установленные Московским договором, и интернирование немецких войск в Лапландии. Ответ требовалось дать 18 марта.

В момент беседы, очевидно с целью продемонстрировать твердость намерений советской стороны, Хельсинки был подвергнут массированной бомбардировке.

23 февраля совет в Хельсинки рассмотрел оба требования: границы и интернирование. Если на первое, в крайнем случае, можно было согласиться, то подчиниться второму было немыслимо до того момента, когда будет достигнута договоренность о прекращении огня, потому что Финляндия не могла одновременно воевать на востоке против Советов и в Лапландии против немцев, располагавших значительными ресурсами в живой силе и технике.

За этот случай уцепился парламент, и в конце концов условия были отвергнуты, о чем проинформировали Швецию. Тем не менее ее король Густав надеялся на то, что в конце концов переговоры завершатся успехом. У него была единственная мечта: мир во всем мире, и он в весьма дружеской, неформальной форме высказал ее, когда я явился к нему с прощальным визитом в связи с тем, что покидал свой пост. «Когда же это все закончится?» – сказал он мне. Увы, ему приходилось подождать еще.

Соединенные Штаты подталкивали в том же направлении, что и Швеция, то есть к немедленному началу переговоров, и Финляндия решилась запросить уточнения по второму требованию, тому, что касалось немецких войск в Лапландии. В ответ она 20 марта просто получила приглашение отправить своего представителя в Москву; Паасикиви и Карл Энкель выехали 25-го. С Паасикиви мы уже знакомы. Энкель был дипломатом, бывшим послом в Париже, бывшим министром иностранных дел; он возглавлял финскую делегацию на мирных переговорах 1919 года и занимался заключением перемирия в 1940-м. Таким образом, оба представителя были хорошо подготовлены к предстоявшей им работе.

В Хельсинки потянулись дни тревожного ожидания и страхов. Высказывались предложения эвакуировать мирное население с перешейка и из городов, которые могли подвергнуться атаке. И все ждали. Делегация вернулась 1 апреля.

Предварительные условия для любых дальнейших переговоров:

– граница 1940 года (Московский договор) в качестве основы;

– интернирование или изгнание из Финляндии немецких войск до конца апреля;

– репарация в 600 миллионов долларов, выплачиваемая товарами в течение пяти лет.

Два последних условия в глазах финнов были неосуществимы, и переговоры застыли на мертвой точке.

Изоляция Финляндии усилилась, потому что ухудшились отношения с немцами.

Немцы

Генерал Хейнрикс поехал в Зальбург, в немецкий штаб, чтобы узнать о намерениях вермахта. Ему было сказано, что Германия продолжит помогать Финляндии и снабжать ее оружием, если получит твердые заверения в том, что это оружие никогда не попадет в руки Советов. Генерала также попросили повлиять на финскую прессу, чтобы она прекратила свои нападки на Германию.

Пока что никакой злости и досады, как в разговорах относительно флотилии торпедных катеров и крейсера «Принц Ойген» на Аландских островах. Шли «деловые беседы» между военными.

Но политика теперь играла главную роль. Все наблюдатели отметили, какое место в Финляндии занимает внутренняя политика; смена кабинета, особенно в военное время, приобретает значение, которое ни от кого не может ускользнуть.

Весной 1944 года царила растерянность; намечалась общая перетряска в верхах. Рюти был готов уйти, освободив место маршалу Маннергейму, который стал бы президентом республики или, в крайнем случае, премьер-министром. Маннергейм отказался от обоих постов: он слишком занят на фронте, где началось крупное наступление красных.

В этой обстановке неуверенности и колебаний случился театральный эффект: 22 июня в Хельсинки прибыл Риббентроп. Обходительный тон, бывший в ходу среди военных, оставлен. Гитлеровский министр потребовал, чтобы Финляндия обязалась не заключать сепаратного мира.

На следующий день, 23 июня, Хельсинки узнал, что Кремль требует капитуляции финской армии, теснимой на всех участках фронта.

Встала проблема. Если отвергнуть требование Риббентропа, это означает конец поставкам оружия, боеприпасов и продовольствия, это неотвратимая капитуляция. После долгих обсуждений маршал Маннергейм предложил, чтобы обязательство взял на себя лично президент республики, не связывая правительство. Еще возможны крупные поставки снаряжения, благодаря чему удастся стабилизировать фронт, чтобы получить более выгодные позиции на неизбежных переговорах о мире, – таким козырем пренебрегать нельзя.

Перед дилеммой: договор с Риббентропом или капитуляция на советских условиях, Маннергейм рекомендовал правительству договор, чтобы перед новыми переговорами с СССР стабилизировать трещавший фронт. Он надеялся, что взамен на это соглашение Германия окажет масштабную помощь: несколько эскадрилий «Штук»[48], десять пехотных дивизий, оружие, противотанковые орудия и т. д. Это необходимо было срочно, очень срочно, чтобы подольше выстоять на полях сражений.

Итак, подчиняясь необходимости, договорившись внутри правительства, что только президент будет связан подписью, Рюти поставил ее 26 июня, согласившись с тем, что Финляндия не подпишет мира, не одобренного Германией.

«Пакт Риббентропа» подвергся критике, что нормально. Президент заключил его, думая о стабилизации фронта. Как сказал президент Кекконен на похоронах Рюти в 1956 году, характеризуя этот его поступок: «Что бы он ни сделал, он сделал это ради блага страны».

Столь ожидаемая военная помощь оказалась весьма незначительной: одна пехотная дивизия, бригада самоходной артиллерии, кое-какое противотанковое вооружение и боеприпасы. Однако и она была полезна.

Отношения с Германией оставались запутанными. Немецкий посол в Хельсинки фон Блюхер рассказывает, что в июле Берлин тайно задал ему вопрос: способны ли тысяча решительных человек взять власть в Финляндии и установить в ней преданное Германии правительство вроде квислинговского[49]. Блюхер ответил отрицательно, ссылаясь на финский менталитет, враждебный диктатуре любого толка; это стало бы политическим крахом, заявил он. Тогда Риббентроп напрямую обвинил его в том, что за девять лет пребывания в Финляндии он не сумел навербовать эту тысячу человек!

Еще один элемент дискомфорта в финскую армию внесла волна жестоких репрессий, прокатившаяся по Германии после покушения 20 июля на Гитлера: впечатление, произведенное на многих, было настолько катастрофическим, что была скомпрометирована сама идея германо-финляндского боевого братства.

Битва

Она должна была стать самой грандиозной и ожесточенной, потому что штурм советской армией финских и немецких позиций отличался редкой мощью.

Главным театром военных действий стал, как и в 1940 году, Карельский перешеек. На западе его оборонял 4-й армейский корпус (генерал Лаатикайнен) в составе 2-й и 10-й пехотных дивизий, на востоке – 3-й армейский корпус (генерал Сииласвуо) в составе 15-й пехотной дивизии и 19-й бригады. В резерве командования, на второй линии (линии ВТ), стояли кавалерийская бригада, 3-я и 18-я пехотные дивизии. Между Виипури и озером Сайма, на линии ВКТ, стояла танковая дивизия. Численность сил, оборонявших перешеек, составляла примерно половину от тех, что были в Зимней войне, штаты дивизий были менее раздуты, чем тогда. Однако командование, рассчитывавшее на то, что укрепленные оборонительные линии остановят противника, было настроено сдержанно-оптимистически.

Трудно было сделать лучше с учетом того, что пришлось выделять войска и на новую линию У в Восточной Карелии.

Советские войска после перегруппировки проявляли активность, но без больших результатов. Финский штаб полагал, что ему противостоят отведенные на отдых части, и не слишком беспокоился. Правда, из предосторожности, увольнительные были отменены.

В июне советская армия перешла в наступление на двух направлениях: на перешейке и в Восточной Карелии.

Наступление на перешейке вдоль Финского залива началось 9 июня 1944 года, после мощной авиационной и артиллерийской подготовки.

Финский Генеральный штаб оценивал силы наступающих в 20 пехотных дивизий, 4 танковые бригады, 4 полка самоходной артиллерии, концентрация артиллерийских орудий составляла от 300 до 400 стволов на километр, не считая 1000 бомбардировщиков.

11-го маршалу Маннергейму пришлось отступить на линию ВТ и перебросить на перешеек войска с Саллайского и Карельского участков, а также обратиться к немцам с просьбой об авиационной поддержке и скорейшей присылке боеприпасов.

Теперь бои развернулись перед линией ВТ, которую красные, используя подавляющее численное преимущество, атаковали 13 июня. Их атаки были отражены на всех участках, кроме одного, где они вклинились на пять километров.

На побережье они прорвали финскую оборону и продвинулись на пятнадцать километров.

15-го они подошли к проходу между Виипури (Выборгом) и Вуокси, несмотря на то, что в центре перешейка продолжалось упорное сопротивление. 16-го Миккели отдал приказ отойти на новую линию ВКТ, которая была занята следующим образом:

4-й армейский корпус между Финским заливом и Вуокси (40 километров): 3 пехотные дивизии и две бригады;

3-й армейский корпус прикрывал речной путь Вуокси – Суванто – Тайпале (80 километров): 2 пехотные дивизии и одна бригада; резерв: танковая дивизия и 10-я пехотная дивизия.

Ожидались подкрепления из Восточной Карелии: 17-я пехотная дивизия была уже в пути, 6-я и 11-я грузились в эшелоны, чтобы проделать четырехсоткилометровый путь. Все было пущено в ход, чтобы продолжать борьбу.

События ускорились. 20-го советские войска успешно действовали между побережьем и Вуокси. 21-го пал Виипури. Это стало болезненным ударом для финского духа, но сопротивление не ослабло, и за Виипури был устроен новый оборонительный рубеж. Напомним, что как раз в это время в Хельсинки прилетал Риббентроп; маршал не хотел капитулировать и искал помощи – отсюда обязательство Рюти.

Слабым местом ВКТ был участок возле Тали, восточнее Виипури, пригодный для применения танков. Именно там 25-го числа десять дивизий пошли на прорыв и севернее Тали вклинились в финскую оборону на четыре километра в глубину. Образовалась брешь шириной в шесть километров; тем не менее фронт не рухнул, и на остальной линии ВКТ противник был остановлен.

Но русские упрямы; теперь они взялись за острова в Виипурийском (Выборгском) заливе, которые заняли 1 и 2 июля. В следующие дни они собрали морские силы рядом с побережьем и в течение трех суток пытались высадить десант; в конце концов 7 июля он был отражен пехотой и береговой артиллерией.

4 июля советские войска предприняли атаку на Вуокси и 9-го форсировали ее, предварительно ликвидировав финский передовой плацдарм южнее этой реки. Они широко развили наступление на север и восток, которое заглохло с 20-го.

Похоже, советское командование было довольно достигнутыми результатами, потому что не усиливало натиск, и фронт на перешейке стабилизировался. Правда, сейчас главный удар Красная армия наносила в Прибалтике.

Что же касается немцев, силы которых иссякли, они потребовали возврата им 129-й пехотной дивизии и бригады самоходной артиллерии, переданных в распоряжение Финляндии. Оба соединения были им возвращены в конце июля.

В Восточной Карелии ситуация тоже была не блестящей. Против советских одиннадцати пехотных дивизий, шести бригад, многочисленных танков, мощной авиации финны смогли выставить всего четыре пехотные дивизии и две бригады. 16 июня они вынуждены были отступить, а 18-го оставить передовой плацдарм на Свири. Теперь основные бои разворачивались в районе Ладоги, где советские войска при поддержке речной флотилии высадились севернее места впадения в озеро реки Свирь. Финны вынуждены были оставить позиции на Олонецком (Аунусском) перешейке и отвести, не без труда, свои части на линию У, между Питкярантой и озером Лоймола. Они дошли туда 10 июля и довольно легко произвели перегруппировку. Не став уходить в оборону, они на фронте Лоймола – Толваярви – Иломантси дерзко контратаковали и, вопреки всем ожиданиям, остановили советское наступление.

Поразительный парадокс, но отход из Восточной Карелии разбудил воинские добродетели финского солдата.

Фрондер, плохо приспосабливающийся к позиционной войне на чужой территории, легко начинал выражать недовольство собственным начальством, никого не щадя в периоды относительного затишья. Теперь началось отступление с жестокими боями, под бомбежками, дезорганизующими транспорт и снабжение, так не похожее на легкую прогулку 1941 года, без серьезных преград; теперь надо было бороться, снова бороться, и у солдата появилась злость. Он дошел до границы, он защищает свою страну, свою землю; никаких громких слов, никаких дискуссий. Он чувствовал, что находится дома, а «те» хотят взломать дверь в этот дом; моральный кризис остался в прошлом, он снова был готов к драке.

Маршал Маннергейм в своих мемуарах спрашивает, почему Советы наступали в 1944 году в Финляндии, хотя большая победа в Прибалтике была бы для них выгоднее. Ведь они должны быть уверены в желании Финляндии выйти из войны и знали, что ни при каких обстоятельствах она ничего не предпримет против Ленинграда. То есть это был второстепенный фронт. Так в чем дело? Маршал полагает, что это был маневр СССР, желавшего быть уверенным, что на этом фронте у него развязаны руки перед тем, как вновь установится равновесие.

Возможно, Красная армия, раздосадованная неудачами в Зимней войне, хотела стереть их из памяти и штурмом взять город Выборг, чье имя стало символическим.

Как бы то ни было, к концу июля обе стороны закреплялись на новых рубежах, и на фронте наступило затишье. В Хельсинки все умы занимала внутренняя политика.

Глава 7

Мир с СССР и война с Германией

28 июля Рюти сообщил маршалу Маннергейму о намерении сложить с себя обязанности президента республики и попросил заменить его. Маршал согласился, чтобы «вывести страну из войны», как он написал. Сделать ему это было проще, чем несколькими неделями ранее: в тот момент его войска отступали под натиском противника, а СССР требовал капитуляции. Сейчас ситуация на фронте, не будучи хорошей, все-таки стала не такой плохой, что делала его позицию на переговорах не такой уж проигрышной. Итак, Маннергейм был избран президентом республики; за четверть века до того он был назначен регентом Финляндии, и тогда тоже стоял вопрос о переговорах с восточным соседом!

Главными задачами нового правительства, сформированного 8 августа под председательством Анти Хакцелля, было заключение мира, информирование о том немцев и принятие некоторого количества мер предосторожности на случай резкой реакции с их стороны.

Как раз в это время в Миккели приехал Кейтель; Маннергейм воспользовался случаем, чтобы сказать ему, что Финляндия хочет иметь свободу рук, чтобы как можно успешнее действовать в собственных интересах. И Кейтель понял, что она непременно хочет выйти из войны. Она действительно хотела и делала это без опасений после того, как получила от Швеции заверения, что та после ее разрыва с Германией в течение шести месяцев будет покрывать финские потребности в продовольствии.

Маннергейм мог действовать свободно и 25 августа через шведов запросил Советский Союз, на каких условиях могут быть возобновлены мирные переговоры.

Ответ: разрыв любых связей с Германией, выдворение германских войск из страны в двухнедельный срок; в противном случае – их интернирование (их было около 200 000 человек).

Эти условия были одобрены Великобританией и Соединенными Штатами.

Априори, они были приемлемы, поскольку не требовали капитуляции и давали срок для ухода немцев. Поэтому финская делегация отбыла в Москву, где была достигнута договоренность о прекращении огня с 4 сентября.

Одновременно в отношении немецких властей были предприняты три демарша.

Финский посол в Берлине Кивимяки 26 августа дал знать Вильгельмштрассе, что новый президент Финляндии не считает себя связанным обязательством своего предшественника Рюти относительно заключения сепаратного мира.

Маршал Маннергейм написал личное письмо Гитлеру, чтобы проинформировать его о своем решении заключить мир и заверить, что никогда не повернет оружие против Германии.

2 сентября послу рейха в Хельсинки были сообщены условия перемирия, в частности: разрыв отношений с Германией, вывод ее войск в двухнедельный срок.

Тем временем делегация, в которую входили К. Энкель и генералы Вальден и Хейнрикс, ознакомилась в Москве со всеми условиями перемирия. Предварительные беседы с госпожой Коллонтай позволяли предугадать основные из них. Помимо условий относительно немцев, это были:

– возврат к границам 1940 года (Московский договор);

– уступка Петсамо и прилегающей территории;

– замена Ханко Порккалой в качестве порта, сдаваемого СССР в аренду;

– репарации в сумме 300 миллионов долларов (а не 600 миллионов, как предполагалось раньше), выплачиваемые товарами в течение шести лет.

Второстепенные условия: отвод в пятидневный срок войск на границу 1940 года; демобилизация в двухмесячный срок армии до штатов мирного времени, подписание конвенции после этой даты; использование Советским Союзом финских портов и аэродромов в течение войны. Выполнение всех пунктов контролируется СССР. Подписание немедленное.

В Хельсинки собрался Совет министров, на заседание которого пригласили экспертов. Генерал Айро высказал мнение, что финская армия сможет продолжать сопротивление не более трех месяцев; полковник Паасонен подчеркнул, что при нынешней военной ситуации крупное советское наступление в Финляндии маловероятно, поскольку основные усилия СССР на севере направлены на Прибалтийские страны. Впрочем, изменение приоритетов возможно в любой момент.

В конце концов Хельсинки согласился и подписал. Виипури вновь стал советским и в очередной раз потерял свое финское название; гражданское население эвакуировалось из Порккалы, как четырьмя годами ранее из Ханко; все было сделано в десять дней.

Вернулся мир. С начала Зимней войны Финляндия потеряла 85 000 человек убитыми; 220 000 было ранено или стали инвалидами. Вновь все усилия были направлены на восстановление и возрождение экономики. Но сначала необходимо было решить проблему с немцами, вставшую во всей остроте.

Гитлер и Риббентроп сказали, что Финляндия предала их и что они не намерены с ней церемониться. Разумеется, Гиммлер попытался навербовать среди финских солдат добровольцев для службы в вермахте; впрочем, у него ничего не получилось.

3 сентября, то есть накануне официального прекращения огня, в Миккели было заключено соглашение о выводе немецких войск. На юге никаких сложностей не возникло: 303-я бригада, направленная на усиление финских войск, покинула Хельсинки 9-го. Но в Лапландии все было не так!

После гибели в авиакатастрофе генерала Дитля его заменил генерал Рендулич, прибывший с Балкан и едва начавший входить в курс дела. Он узнал, что переговоры его предшественника с Маннергеймом в момент первичного зондажа возможностей заключения мира, касавшиеся судьбы немецких войск, не привели ни к чему конкретному. Теперь он оказался зажатым в угол, и все должно было решиться к 15 сентября. Тем временем финская транспортная служба уведомила его, что, начиная с 14-го, ею не будут предоставляться никакие транспортные средства. Германский штаб увидел в этом недружественный акт – результат советского давления – и захотел уладить дело.

Он был уверен, что перед финнами встала сложная психологическая проблема: несмотря на желание строго следовать условиям перемирия, им будет неловко сталкиваться с теми, с кем они бок о бок сражались в течение трех лет.

Что делать Рендуличу? Ему было затруднительно эвакуировать в двухнедельный срок свою 20-ю горную армию, то есть девять дивизий и вспомогательных частей, из-за больших расстояний и слабого развития транспортной сети. В его распоряжении 200 000 человек, не расположенных сносить грубое обращение с собой. Пока что он начал укрепляться в Лапландии. 2 сентября он навестил Маннергейма и поделился с ним своими заботами и тревогами относительно возможного вооруженного столкновения между финнами и немцами, столкновения, которое, по всей вероятности, стало бы очень жестоким во всех смыслах.

Маршал вызвал генерала Эрфурта и попросил его ускорить вывод войск. Генерал заявил, что согласен, но на деле демарш не принес никакой пользы. Финский Генеральный штаб не без оснований опасался своих бывших партнеров и приказал 6-й пехотной дивизии, стоявшей на перешейке, отправиться в Оулу, в тыл армии Рендулича.

Разумная мера, потому что немцы уже давно проработали варианты на случай, если им придется покинуть страну и воевать с финнами; ими были разработаны два оперативных плана, названные «Бирке» («Береза») и «Тан-не» («Сосна»). «Бирке» для армии в Лапландии, на случай ее отхода в Норвегию; «Танне», главная роль в исполнении которого возлагалась на военно-морской флот, имел два варианта; «Танне Запад», предполагавший оккупацию Аландских островов, и «Танне Восток» с оккупацией Суурсаари.

Тем не менее Генштаб рассчитывал на то, что эвакуация пройдет без проблем, и старался, чтобы она не отставала от графика. Личный состав и техника должны были направиться из Лапландии либо прямиком в Германию через порт Кеми, либо в Норвегию.

3 сентября был отдан приказ о подготовке к выходу в море германских судов из портов Финляндии; вокруг Аландских островов и в Ботническом заливе шныряли подлодки, что побудило Швецию закрыть, насколько это было возможно, свои территориальные воды.

В Кеми кипела работа, последний транспорт должен был покинуть порт 21 сентября: этим путем отправлялись 8000 человек, здоровых, больных и раненых, а также более 40 000 тонн грузов и 700 машин (цифры генерала Эрфурта).

Эвакуация в Норвегию должна была проходить по плану «Бирке», исполнение которого назначалось на 6 сентября. План затрагивал три корпуса: 19-й на Мурманском фронте, 36-й на Ивалойском и 18-й в тылу. Предусматривалось три дороги:

– по побережью, от Петсамо до Киркенеса для 19-го корпуса;

– центральная, из Ивало в Инари и Карасйоки для 36-го корпуса;

– западная, из Рованиеми в Муонио и Скиботн, для 18-го корпуса.

Войска имели возможность опираться на две укрепленные позиции, строительство которых с 1 июля вели на всякий случай 5000 рабочих организации Тодта[50]; самая сильная была в Ивало.

Рассуждая логически, нужно было просто применять этот план, и все прошло бы благополучно. Сложности создал Гитлер, который, завороженный петсамским никелем, желал во что бы то ни стало сохранить его. Сначала он предписал заменить на шахтах Колосйоки финских рабочих немцами, потом отдал приказ защитить немецкие интересы оружием. Это была первая зарубка на достигнутом соглашении, повод для недовольства и тревоги финнов.

Еще одна причина для недовольства: с первых чисел сентября войска в Лапландии принялись грабить и разорять места, через которые проходили.

Финны, которым не хотелось силой выпроваживать бывших «партнеров», пришли в ярость. Для них больше не существовало психологической проблемы, и они принялись выгонять тех, кого отныне считали незваными гостями.

Это оказалось непростым делом, потому что должно было осуществляться параллельно с демобилизацией армии. Однако для контроля за выводом немецких войск были сформированы три группы, готовые в случае необходимости вмешаться:

– первая группа (6-я пехотная дивизия и танковые силы), генерал Лагус, восточнее и южнее Рованиеми;

– вторая группа (3-я пехотная дивизия и одна бригада), генерал Паяри, в районе Кемийоки;

– третья группа (11-я пехотная дивизия), генерал Хейсканен, вдоль норвежской границы в направлении Муонио.

Одна дивизия оставалась в резерве в Торнио.

Первая и третья группы двинулись на немцев, которые отступили, минируя дороги и разрушая дома, что затруднило преследование, и без того сложное из-за перебоев с поставками.

В конечном счете никаких стычек. Однако ненадолго возник еще один повод для беспокойства: красные неожиданно перешли границу возле Суомуссалми, но, к счастью, остановились и не пошли дальше.

А вот возле Ледовитого океана немцы отказались покидать места добычи никеля и принялись возводить укрепления недалеко от Петсамо. При тогдашнем положении Германии совершенно непонятно то ожесточение, с каким они цеплялись за пункт, удержать который было невозможно, а обладание которым давало очень слабую экономическую выгоду! Разумеется, советская сторона смотрела на происходящее совсем иначе; Красная армия перешла в наступление и прорвала оборону немцев перед Петсамо.

В конце концов Гитлер разрешил 21 октября отход в направлении Норвегии вдоль берега Ледовитого океана, после разрушения добывающих предприятий; немцы вывозили все, что могли, но все-таки бросили немало ценной техники и снаряжения. Всего, с 1 по 30 ноября, в Норвегию придут 50 000 солдат, 6000 грузовиков и более 2000 легковых автомобилей. Финские войска следовали за немцами, не вступая в соприкосновение.

Совсем иначе обстояли дела со второй группой, в Кемийоки. В конце сентября немецкий корпус все еще цеплялся за Кеми, где ему нечего было делать, потому что эвакуация из этого порта завершилась еще 21-го числа, и своим присутствием раздражал финнов. Раздражение усилилось, когда во второй половине сентября началась операция «Танне Восток» (см. выше), создавшая новое напряжение в германо-финских отношениях. К тому же левая пресса развязала яростную антинацистскую кампанию. В этой нервозной атмосфере финское командование решило действовать военной силой и высадить войска в тылу основной немецкой группировки в Кеми. Непогода заставила отложить намеченную операцию, и в конце концов высадка состоялась на острове Рейття, возле Торнио. Начались бои за этот город, при поддержке местного населения. 8 октября Кеми был взят финнами, которые, преследуя противника, 16-го заняли Рованиеми. Немцы, отброшенные к северу, сосредоточили силы у Инари, после того как 4 ноября потеряли Ивало. Тем не менее финнам не удалось окончательно изгнать их со своей территории; они будут оккупировать кусок финской земли на крайнем северо-западе страны вплоть до конца апреля 1945 года. Что же касается советской армии, она совсем немного перешла границу на Крайнем Севере, возможно в качестве символического жеста, и совершила воздушный налет на Петсамо.

В Финском заливе операция «Танне Восток» началась 14 сентября. Ее смысл трудно понять, поскольку обладание Суурсаари не представляло интереса для флота, изгнанного с обоих берегов Финского залива. Тем не менее она состоялась, к огромному стыду ее организаторов.

В ночь с 14-го на 15-е немцы высадили на остров первую волну десанта, который легко продвигался вперед; оказывавшееся ему сопротивление было чисто формальным. Но 16-го сопротивление стало жестче и получило поддержку советской авиации. Вторая волна штурмующих не смогла высадиться на землю; все было кончено, пришлось отступать. Полный провал ненужной операции.

Демобилизация финской армии, проводившаяся в полном порядке, в соответствии с графиком, завершилась в конце 1944 года. Советская контрольная комиссия из восьмисот человек, возглавляемая Ждановым, с осени находилась в Хельсинки, чтобы наблюдать за исполнением. Нетрудно себе представить, что далеко не все из этих восьмисот человек были военными и что комиссия оказывала политическое давление.

Действительно, она добилась роспуска Шюцкора и организации «Лотты». 1 января 1945 года в финской армии в строю остались всего 32 000 человек.

В вихре событий конца 1944 года, пронесшихся над воюющей Европой накануне крушения Германии, среди всех этих тем, волновавших сердца, устранение Финляндии не произвело большого шума.

Как бы то ни было, оно стало успехом союзников, в первую очередь СССР, потому что западные державы знали, что им нечего бояться с ее стороны. Оно явилось разочарованием для немцев; но для объективности следует привести свидетельство генерала Эрфурта, который, находясь при маршале Маннергейме, наблюдал за происходящим. Он признаёт, что Финляндия не могла поступить иначе, кроме как выйти из войны, и никто, кроме Маннергейма, с его способностями приспосабливаться к обстановке, не мог довести дело до успешного финала. Хотя он испытывает горечь, он сохраняет объективность, к которой не примешивается горечь обиды.

Глава 8

После войн

Размышления

Продолжительный период войн завершился, Финляндия претерпела много бедствий, но вышла из него с достоинством. Она не была оккупирована противником; ее нейтралитет был признан. Она заплатила за собственные ошибки, главной из которых до 1939 года было то, что она недостаточно заботилась о своей обороне; она пострадала из-за отсутствия сотрудничества между Скандинавскими странами, главной причиной которого было то, что она и Швеция не смогли прийти к согласию; она стала одной из главных жертв краха Лиги Наций.

Она вела, одну за другой, две войны против одного и того же противника, в обстоятельствах, вызывающих очень разные оценки.

Характер законной самообороны Зимней войны затронул чувствительную струну мирового общественного мнения, вызвав сочувствие к Финляндии. Напротив, рассудочный характер войны-реванша, хотя она и входила в логику событий, вызвать симпатий не мог. Мы чувствуем мотивы первой, но лишь понимаем мотивы второй.

А что о них думали участники, победители и побежденные?

Об этом можно составить представление, сравнив их литературу об этих войнах.

Советская литература выражает официальную точку зрения: шла борьба за защиту социалистического Отечества против империалистов; меры, принятые в 1939 году перед войной, были направлены лишь на обеспечение безопасности границ; Майнильский инцидент – финская провокация и т. д. Показательны рассказы политических комиссаров на этот счет. Вообще, советские авторы излагают события в деталях, когда те говорят в свою пользу, а если занимаются самокритикой, используют умолчания, но только для того, чтобы сделать выводы, опять-таки благоприятные для себя. За редкими исключениями полная тишина о неудачах, грубых ошибках, высшем командовании. О неудаче или поражении можно догадаться, когда речь заходит об обороне.

Совсем другое дело финская литература, в которой свобода выражения не ограничена и дала смесь критических обзоров, сарказма, юмора и эмоций с очень человечным реализмом. Разница тона отражает различия в менталитете.

Однако в обоих случаях мы находим общие моменты: в рассказах о рукопашных схватках, о страданиях под огнем, в холоде, в ночи, в блиндажах, в рассказах о храбрости бойцов, о применяемых ими хитростях, об их находчивости или спокойствии. Рассказ о взятии советскими солдатами дота на Вуокси столь же захватывающий, как и рассказ о прорыве финнами в Восточной Карелии, и читатель, знакомясь с ними, легко может вспомнить свои впечатления от «Деревянных крестов»[51] или «На Западном фронте без перемен».

Произведения рядовых участников событий имеют весьма ограниченную ценность в глазах руководителей. По их мнению, война должна учить. Так, Советы многому научились за время Зимней войны, особенно первого ее периода. Научились вести войну в лесу, научились приемам, в дальнейшем пригодившимся им против немцев: тактике действий мелкими группами со специальным снаряжением, будь то армейские подразделения или партизаны. Удивительно, что они не изменили тактику использования танков. А ведь уже Польская кампания позволила отметить новые возможности и новые, ранее неизвестные способы их применения. Как в Восточной Карелии, так и на перешейке пехота «приклеивалась» к танкам, которые тем самым лишались какой бы то ни было возможности совершать самостоятельные операции на дальние расстояния. Могут заметить, что характер местности и климат не способствовали таковым операциям; это не всегда верно, но, даже когда географические условия позволяли, танки не нарушали предписанных норм – пережитков устаревших методов войны 1914–1918 годов. Гудериан преподаст им суровые уроки.

Многих удивляет относительная умеренность условий, навязанных финнам Советским Союзом в 1940 и 1944 гг., и можно задаться вопросом, почему Финляндия не стала сателлитом СССР, как многие другие страны, и даже почему не вошла «в братскую семью» социалистических республик, как Прибалтийские государства и Молдавия. Здесь стоит заметить, что, за исключением редких периодов, власти Москвы или Санкт-Петербурга никогда не пытались ассимилировать и русифицировать Финляндию. Возможно, отголоски этого правила сработали в наше время. Возможно, в Москве не забыли, что после Октябрьской революции Финляндия не захотела поддержать генерала Юденича, армия которого рвалась к Петрограду. Точно так же там могли оценить поведение маршала Маннергейма, отказавшегося совместно с немцами наступать на Ленинград. Все это возможно. Надо подумать и о том, что в 1940 году Советский Союз стремился завершить войну как можно скорее, не потеряв при этом лицо, не подведя союзников и не вызвав беспокойства Германии, которая могла увидеть в его действиях нежданную угрозу для пакта Сталина – Риббентропа.

В 1944 году СССР стремился к победе над Германией, а в планах на послевоенное устройство намеревался сдвинуть восточную границу Германии подальше на запад, а себя окружить стеной из восточноевропейских сателлитов. Вновь присоединив три маленькие балтийские республики, он обеспечивал себе господство на Балтике; из предосторожности он обустроился в Порккале, чтобы удерживать линию Порккала – Нарва. Финляндия ему не мешала, тем более что он отрезал ей выход в Ледовитый океан, забрав район Петсамо с его никелем; Советский Союз не опасался никаких сюрпризов, проявляя великодушие и умеренность. Финляндия заплатила по счетам и теперь без задней мысли могла посвятить себя решению стоящих перед ней задач.

Внутренние дела

После заключения перемирия прошли всеобщие выборы. Их особенностью стало разрешение участвовать, данное коммунистам, которые им, разумеется, воспользовались и добились большого успеха. Причины его крылись в нищете, наступившей после продолжительного военного периода, определенном недовольстве в обществе, помноженном на общий фрондерский дух, равно как и в престиже Советского Союза, побеждающего Германию, долгое время считавшуюся непобедимой. Добавим, что социал-демократы и аграрии блокировались с коммунистами, создав своего рода Народный фронт, направленный против правых партий. Однако сформировать кабинет было поручено беспартийному Паасикиви. Он оказался в очень деликатном положении, поскольку вынужден был отдать пост министра внутренних дел коммунисту, а тот, ни с кем не посоветовавшись, выдал советской стороне беженцев из Прибалтийских республик – что стало впоследствии причиной расследования. За Паасикиви плотно наблюдала контрольная комиссия Жданова. Но он должен был сплотить весь народ вокруг своего курса, подчиненного в первую очередь строгому исполнению условий перемирия и подготовке к подписанию мирного договора.

Вновь возникла сложная проблема беженцев, которых насчитывалось более 400 000 человек. В 1940 году за нее только взялись, но окончательно решить не успели. Приходилось возвращаться к ней вновь. Основой могли стать майские законы 1945 года. Базовый принцип, принятый в 1940 году, не изменился: выплатить беженцам денежную компенсацию и облегчить их ресоциализацию раздачей обрабатываемых земель или лесных участков, поскольку больше половины из них были сельскими жителями. Впрочем, право на земельную собственность можно было обменять на акции совладения в многоэтажных жилых домах.

Первоначально было подано 46 000 прошений о выделении земли, из которых более 36 000 были удовлетворены передачей обрабатываемых земельных участков (от 6 до 15 гектаров), участков для обработки и строительства жилья (наделы от 2 до 6 гектаров), участков под жилье (2 гектара), под строительство и рыбные ловли. Десять тысяч семей, сумевшие ресоциализироваться собственными силами, отказались от своих прав. В целом правительство предоставило беженцам миллион гектаров, в том числе около 800 000 га лесов, выделенных из государственного фонда, земельными собственниками, кооперативами и, в незначительном числе, земледельцами. Все завершилось в 1958 году.

Также беженцы получили финансовую компенсацию в виде проиндексированных государственных облигаций и бесплатных акций предприятий; выплат наличными было очень немного. Необходимые средства дал закон на имущество между 1941 и 1950 годами.

По возможности беженцев из одного района старались селить рядом, что позволяло им сохранять традиции и менее остро переживать изгнание. В целом они быстро нашли работу и вернулись к нормальной жизни. Проблему сочли решенной в 1949 году, и организации помощи были распущены; все вопросы стали решаться в соответствии с обычными правилами.

Еще одним серьезным и болезненным моментом стало применение условий перемирия к зачинщикам войны. Можно было до бесконечности спорить о справедливости и уместности подобного определения, и финские юристы выдвигали массу аргументов в пользу того, что оно противоречит действующему законодательству. Но все решало право сильного, и 13 сентября 1945 года был принят особый закон, закон с обратной силой действия, чтобы можно было приступить к исполнению. Главную роль сыграло личное участие маршала Маннергейма; он сделал все возможное, чтобы избежать вероятных столкновений, и сумел добиться того, чтобы его право помилования распространялось на осужденных по этому закону так же, как и на осужденных по обычным уголовным делам.

Создавалось впечатление, что Москва сводит счеты и что главной ее жертвой станет Таннер, предмет особой ненависти СССР, не столько в качестве поджигателя войны, сколько по идеологическим мотивам. Его приговорили к пяти с половиной годам тюрьмы. Он был не единственным; президент Рюти получил десять лет каторжных работ, Кивимяки, бывший посол в Берлине, пять лет тюрьмы; были осуждены еще пять министров. Суд продолжался три месяца. Осужденные реально отбывали наказание, но Рюти получил в 1949 году помилование по состоянию здоровья, а остальных освободили после отбытия, приблизительно, половины срока; так, Таннер и Кивимяки вышли на свободу в 1948 году, и это политическое следствие перемирия мало-помалу отошло в глазах общественного мнения на второй план.

Важнейшим обязательством оставалось возмещение причиненного вреда в виде военных репараций, выплачиваемых товарами на сумму в 300 миллионов долларов. В первую очередь следовало определить цены поставляемых товаров: советская сторона брала за основу цены 1938 года. Однако с тех уже довольно далеких пор они выросли почти в два раза, так что 300 миллионов долларов, предусмотренные конвенцией, составляли 600 миллионов в ценах 1945 года. Последовали долгие переговоры; Советы пошли на некоторые уступки, и соглашение было достигнуто.

Товары, о которых шла речь, должны были на 60 % быть продукцией металлургической промышленности, на 40 % – деревообрабатывающей. Поставлялись крупные и мелкие суда, буксиры, ледоколы. Что, между прочим, вызвало необычайный рост металлургической и судостроительной промышленности. Но, поскольку война принесла большие разрушения заводам, верфям и мастерским, правительству пришлось закупать за границей машины и промышленное оборудование; покупки стали возможны благодаря кредитам, предоставленным Швецией и Соединенными Штатами; в первый мирный год эти закупки составили 80 % всего импорта.

У советской стороны имелись и другие претензии. Она требовала передачи ей всех немецких авуаров в Финляндии, равно как возвращения военных трофеев и имущества, эвакуированного с отошедших к ней территорий, занимая по второму пункту ту же позицию, что и после Московского договора 1940 года. Переговоры, выплаты; тяжелое бремя для финской экономики. Настолько тяжелое, что шестилетний срок, первоначально определенный для выплат репараций, был в январе 1946 года увеличен до восьми лет.

Промышленный подъем, ставший следствием необходимости скорейшего выполнения обязательств по репарационным поставкам, оказался недолгим: казалось, он сулит продолжительный период процветания, но этого не случилось. И когда репарации были выплачены, хельсинкскому правительству пришлось заняться конверсией чрезмерно бурно развивающейся промышленности с соответствующими социальными последствиями принимаемых мер. Но кризис был преодолен, и наступила эра процветания.

Здоровье маршала Маннергейма оставляло желать лучшего. Он посчитал, что дело, ради которого он был избран президентом республики, выполнено, и проявил мудрость, уйдя 4 марта 1946 года в отставку и уехав в Швейцарию. Его преемник, Паасикиви, был избран президентом 9 марта. Премьер-министром он назначил Мауно Пеккалу, левого социалиста, директора Центрального бюро лесного хозяйства.

Первым важным актом правительства Паасикиви стало подписание в Париже в феврале 1947 года мирного договора с союзниками, который, подтверждая условия перемирия, закреплял независимость страны. Для обороны своей территории и поддержания внутреннего порядка Финляндия имела право содержать армию в 34 000 человек в сухопутных войсках, 4500 человек и тоннаж в 10 000 тонн в военно-морском флоте, 3000 человек и 60 боевых самолетов в военно-воздушных силах; никакого наступательного вооружения вроде подводных лодок, радиоуправляемых боевых машин и ядерного оружия.

Непосредственным результатом заключения договора стало прекращение деятельности контрольной комиссии. Одно из политических следствий войны было устранено.

Гораздо более важным вопросом, стоявшим перед Финляндией, были отношения с Советским Союзом. Правительство было очень смущено, когда в феврале 1948 года Сталин предложил заключить договор о ненападении, аналогичный тому, который он уже заключил со своими сателлитами. Это был деликатный момент, когда приходилось соблюдать особую осторожность. Финляндия, оставшаяся в одиночестве перед лицом своего былого противника, решительно отказалась брать на себя какие бы то ни было обязательства, могущие ущемить ее независимость, и, по договору, подписанному в апреле, обещала только отражать попытки любого агрессора использовать ее территорию для нападения на СССР; интервенция советской армии допускалась только по официальной просьбе финской стороны. Договор обязывал стороны проводить консультации в случае угрозы агрессии; наконец, он предполагал укрепление экономических и культурных связей между двумя странами.

Финляндия выкрутилась довольно успешно и, чтобы избежать столкновений с Москвой, скрупулезно выплачивала возложенные на нее репарации. Все шло бы нормально, если бы новые серьезные проблемы не создали финские коммунисты. Кремль всегда очень щепетильно относился ко всему, что касалось коммунистов в других странах, а происходившее с финскими задело его за живое.

В 1948 году в связи с угрозой коммунистического переворота были усилены меры безопасности. Ничего не случилось, утверждают даже, будто бы сам министр внутренних дел предупредил правительство о неизбежности переворота по сценарию, напоминающему пражский[52]. Министр этот, хоть и являлся коммунистом, в первую очередь считал себя финном. Впрочем, в мае он подвергся резкой критике за то, что тремя годами ранее выдал СССР беженцев из Прибалтийских республик. Вследствие этих событий разразился кризис в финском Народном фронте, который распался перед июльскими выборами. Результатом стала потеря коммунистами большого числа мест в парламенте, а правительство Фагерхольма, пришедшее к власти, лишило их занимаемых высоких постов.

Как это ни удивительно, но серьезной реакции Москвы не последовало, если не считать некоторых проявлений недовольства.

Финляндия упрямо продолжала проводить свою собственную политику, укрепляя нейтралитет и выполняя взятые обязательства. В 1952 году она выплатила репарации; ее разногласия с СССР были окончательно урегулированы в сентябре 1955 года, когда Советы вернули ей Порккалу.

Отныне, освободившись от обязанностей, она могла входить в выгодные для себя союзы и организации. Так, она вступила в Северный совет, интересный для рынка труда, а в 1961 г. присоединилась к Европейской ассоциации свободной торговли в качестве ассоциированного члена. В общем, она самым удачным образом сохраняла равновесие между Западом и Востоком.

Маршал Маннергейм не дожил до полного политического и экономического возрождения своей страны, он умер 27 января 1951 года. Его смерть вызвала в Финляндии всеобщую печаль, потому что эта фигура была определяющей в истории нации, начиная с 1918 года, и выделялась на фоне других политических деятелей. В 1942 году он получил звание маршала Финляндии, и это достоинство придало новый вес его мнению; оно увеличило его престиж в глазах финского народа, который видел в нем не только военного вождя, но и человека, озабоченного экономическими и социальными вопросами, короче – большого аристократа и крупного государственного деятеля.

И все же особые заслуги он снискал именно на военном поприще. В последний раз цитируя генерала Эрфурта, скажем, что он великолепно проявил себя в час испытаний и мастерски справился с ними; каждый присоединится к этому мнению.

Мы, французы, отметим сходство линии поведения, избранной им в 1918 и в 1943–1944 годах. Он никогда не хотел порывать с нашей страной или даже сделать нечто, за что мы могли бы его упрекнуть. Даже когда для нас наступили тяжелые времена, он не изменил своего отношения и, как в 1918 году, пророчески смотрел в будущее. Мы должны это признать и поблагодарить его.

Эпилог

Я еще много раз бывал в Финляндии, но находился там всего по несколько дней.

Вскоре после войны в поезде из Турку в Хельсинки путешественник физически ощущал советское присутствие. При въезде в зону Порккала советские солдаты занимали посты в обоих концах вагонов; на окна опускались шторы, чтобы никто не мог видеть происходящее вдоль железнодорожных путей. Конечно, это были детские предосторожности, которые, однако, нервировали. Все вернулось в норму, когда оккупанты покинули Порккалу.

Точно такое же ощущение неловкости я испытал, проезжая в 1949 году через Выборг, потому что наш самолет совершил незапланированную посадку. В городе больше не разговаривали ни на финском, ни на шведском, только на русском. Не осталось ничего финского, никаких следов, способных напомнить о прежней его жизни. Точно такое же чувство я испытал, когда, опять-таки случайно, попал в Кёнигсберг, ставший Калининградом: в городе Канта больше не говорили на немецком! Полная русификация после присоединения к Российской Советской Федеративной Социалистической республике. То же самое имело место в недолговечной Карело-Финской Советской Социалистической республике со столицей в Петрозаводске; начав так идиллически, она в один прекрасный день была поглощена Советской Россией (РСФСР).

Всякий раз, когда я приезжал в Финляндию после 1945 года, я ощущал внутреннюю радость. Радость от новой встречи с героическим гордым народом, чья честность в политике может послужить образцом и некоторым куда более влиятельным в геополитике народам.

Радость оказаться, пусть на короткий срок, среди этого народа, который, вопреки собственным недостаткам, вопреки природе, заставляющей его тратить много сил на выживание, сумел подняться и вырасти духовно. Народ, у которого после «Калевалы» было много великих писателей, таких как Киви и Рунеберг, у которого в уже ушедшем поколении были такие великие мастера, как скульптор Аалтонен, писатель Силланпяя, композитор Сибелиус. Среди, повторюсь, героического и гордого народа, сумевшего завоевать себе достойное место в мире.

Народа, с которым я познакомился, когда во время Зимней войны он сражался и воевал под синим крестом на своем знамени.

Приложения

Приложение 1

Сравнение вооружения финской и советской дивизии

Приложение 2

Вооружения, отправленные союзниками в Финляндию

(Цифры, опубликованные в «Фигаро»)

Приложение 3

Состав экспедиционного корпуса

Первый эшелон (высадка в Нарвике)

Второй эшелон

3 британские дивизии по 14 000 человек каждая.

Герб Финляндии

Автор (слева) с двумя французскими врачами

Маршал Маннергейм в Миккели

Генерал Талвела

Маршал Тимошенко

Карельский пейзаж

Лапландский пейзаж

Хельсинки в 1939 году

Диверсанты в лесу

Группа диверсантов после возвращения с задания в советском тылу

Финский солдат на фоне подбитого советского танка

Разрушения в Ханко

Финские солдаты в Виипури (Выборг) рядом с руинами вокзала

Замок Виипури, сохранившийся среди развалин города

Примечания

1

Автор намекает на термин «странная война», которым называли период осени 1939 – весны 1940 г., когда война между франко-английским блоком и гитлеровской Германией была объявлена, однако активные боевые действия на Западном фронте не велись. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2

Линкор ВМФ Франции. Строился на верфи Бреста. Заложен в 1935 г., спущен на воду в 1939 г. и вошел в строй летом 1940 г.

3

То есть длина такая же, как у Франции: порт Дюнкерк расположен на севере Франции, город Перпиньян на самом ее юге.

4

В российской историографии оно носит название Второго Роченсальмского сражения: 28–29 июня (9—10 июля) 1790 г. Русский флот потерпел в нем сокрушительное поражение.

5

Принц Фридрих Карл Гессен-Кассель-Румпенхейм (1868–1940), женатый на принцессе Маргарите Прусской (1872–1954), сестре Вильгельма II. Избран на финляндский престол в начале октября 1918 г., но после поражения Германии в Первой мировой войне уже в середине декабря того же года отрекся от престола.

6

Фрунзе М.В. Статьи и речи. М.: Воениздат, 1936. С. 420.

7

Дарлан Франсуа (1881–1942) – адмирал флота (1939), Главнокомандующий французскими ВМС.

8

То есть в Министерство иностранных дел, расположенное по адресу: набережная Орсэ, д. 37. В обиходе министерство часто называют по его адресу.

9

Ярцев Борис Аркадьевич (настоящая фамилия Рыбкин; 1899–1947) – сотрудник советской внешней разведки, с 1936 г. глава легальной резидентуры в Хельсинки, работал под дипломатическим прикрытием.

10

Литвинов Максим Максимович (1876–1951) – нарком иностранных дел СССР в 1930–1939 гг.

11

Фон Блюхер. Мемуары. (Примеч. авт.)

12

Переговоры завершились неудачей из-за неготовности западных держав заключить серьезное и равноправное соглашение с СССР о союзе против гитлеровской Германии. Британская и французская делегации даже не имели полномочий на подписание договора.

13

Таннер. Зимняя война.

14

Таннер. Зимняя война.

15

Квартирмейстер – унтер-офицерское звание во французском военном флоте, соответствующее сержанту в сухопутных войсках.

16

Схипхол – аэропорт Амстердама.

17

Виктор Поль-Эмиль (1907–1995) – французский этнолог, путешественник и писатель.

18

Стуги – хижины, домики. (Примеч. авт.)

19

Раблезианский – в духе Ф. Рабле, т. е. язык, которому свойственны не всегда пристойные («ниже пояса») остроты и каламбуры. Видимо, здесь автор намекает на созвучие названия финского поселка Гранкулла, которое по-французски произносится «ГранкюлаY», с французскими словами «Grand cul» (Гран кю) – «большая задница».

20

Департамент, включающий в себя Париж и его ближайшие окрестности.

21

Очевидно, автор имеет в виду войну в Алжире (1954–1962), которую Франция вела против местных повстанцев, добивавшихся независимости страны, являвшейся на тот момент французской колонией.

22

Имеется в виду советско-французский договор о взаимопомощи, подписанный в Париже 2 мая 1935 года.

23

Боши – презрительная кличка, данная немцам французами. Особенно популярна была во время Первой мировой войны.

24

Автор имеет в виду эпизод французских революционных войн, имевший место близ острова Тексель в Нидерландах: 23 января 1795 г. французский 8-й гусарский полк атаковал оказавшийся скованным льдом голландский флот. В результате было захвачено 14 линейных кораблей противника.

25

См. Приложение 1.

26

27 июля (7 августа).

27

Каид (caїd) – на французском жаргоне «главарь банды», «босс», «пахан».

28

В Приложении 2 представлен список отправленных вооружений. (Примеч. авт.)

29

Банж Шарль Валерьен Рагон, де (1833–1914) – полковник французской армии, конструктор легких 80-мм артиллерийских орудий.

30

Гамелен Морис Гюстав (1872–1958) – Главнокомандующий французской армией в начале Второй мировой войны.

31

С момента возникновения немногочисленные тогда танковые подразделения во Франции придавались кавалерийским частям – и те и другие были наиболее мобильными и маневренными. Традиция связи кавалерия – танковые войска сохранилась и позже; даже воинские звания танкистов были как в кавалерии, а подразделения назывались эскадронами, а не батальонами, как, например, в Красной армии.

32

Очевидно, отсылка к словам В.И. Ленина: «Политические события всегда очень запутаны и сложны. Их можно сравнить с цепью. Чтобы удержать всю цепь, надо уцепиться за основное звено» (Политический отчет Центрального комитета РКП(б) 27 марта 1922 г. на XI съезде РКП(б). ПСС, 5-е изд. Т. 45. С. 109).

33

Линия Мажино (по имени военного министра Андре Мажино) – система долговременных фортификационных сооружений, возведенных в 1926–1936 гг. во Франции на границе с Германией.

Линия Зигфрида (также Западный вал) – система долговременных укреплений, возведенная на западе Германии в 1936–1940 гг.

34

В 1941 г. командующий Юго-Западным фронтом в войне с Германией; погиб во время битвы за Киев. (Примеч. авт.)

35

Повод к войне (лат.).

36

См. Приложение 3. (Примеч. авт.)

37

В своей работе «Россия в войне» А. Верт пишет, что в речи, произнесенной в конце марта, Молотов объявил следующие цифры: советские потери 48 447 убитыми и 158 000 ранеными; финские потери, приблизительно, 60 000 убитыми и 25 000 ранеными. (Примеч. авт.) [Как пишет современный российский исследователь Советско-финской войны, «…если подойти более объективно к последним данным о числе погибших в „финскую войну“, то Красная армия в целом потеряла погибшими на фронте или умершими от ран и болезней в тылу по итогам войны 87 506 человек»; «…в Финляндии тоже существуют определенные расхождения в подсчетах погибших. Так, есть конкретные данные о том, что всего за время войны в Финляндии погибло несколько больше – 24 114 человек. В это число вошли солдаты, убитые на фронте, – 23 157 человек и гражданское население – погибшие в тылу 957 человек» (Барышников В.Н. Финская война. М., 2023. С. 404). – Примеч. пер.]

38

Столь эвфимистично автор называет катастрофический разгром Франции Германией в ходе краткосрочной кампании (10 мая – 25 июня 1940 г.). Французы и их союзники англичане и бельгийцы были полностью разбиты, большая часть страны оккупирована, в южной, «свободной», зоне установился прогерманский режим маршала Ф.А. Петена.

39

СНС (SNS) – аббревиатура финского названия Suomen-Neuvostoliiton rauhan ja ystдvyyden seura.

40

Иначе: Пакт трех держав – союз, заключенный 27 сентября 1940 г. в Берлине между представителями Германии, Италии и Японии. Договор предусматривал разграничение сфер влияния между его участниками. В дальнейшем к нему присоединился еще ряд государств (Болгария, Румыния, Венгрия, Словакия, Хорватия).

41

25 марта 1941 г. югославское правительство подписало протокол о присоединении к Тройственному пакту. Буквально на следующий день в стране начались массовые беспорядки, а 27 марта группа офицеров совершила государственный переворот, свергнув прогерманское правительство регента принца Павла. Гитлер расценил переворот как проявление враждебности к рейху и приказал подготовить вторжение в Югославию. Операция Германии и ее союзников против Югославии началась в ночь с 5 на 6 апреля, а уже 17 апреля наголову разгромленная Югославия подписала безоговорочную капитуляцию.

42

Автор имеет в виду броненосный крейсер французского ВМФ «Жанна д’Арк», спущенный на воду в 1899 г., вошедший в строй в 1903 г. и в 1929 г. выведенный из состава флота и некоторое время после этого служивший учебным кораблем. То же имя получил затем легкий крейсер, находившийся в составе французского флота в 1930–1964 гг.

43

Ваммелсуу – Тайпале.

44

Вильгельмштрассе – улица в Берлине, где находилось Министерство иностранных дел Германии.

45

Фельдмаршал фон Манштейн, командующий группой армий «Юг» на Украине, рассказывает, что в это время в разговоре с Гитлером он попросил подкреплений, снятых с Северного фронта. Гитлер ответил, что не может этого сделать без риска спровоцировать измену Финляндии. (Примеч. авт.)

46

Виипури – Купарсаари – Тайпале.

47

Русское название – Чудское озеро.

48

Юнкерс Ю-87 «Штука» (нем. Stuka; Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик) – одномоторный двухместный (пилот и задний стрелок) пикирующий бомбардировщик и штурмовик.

49

Квислинг Видкун (1887–1945) – норвежский политический и государственный деятель, глава правительства Норвегии во время оккупации страны Третьим рейхом в период Второй мировой войны. Расстрелян по приговору норвежского суда.

50

В Третьем рейхе – военно-строительная организация, названная по имени своего начальника, Фрица Тодта; занималась возведением укреплений, строительством и ремонтом шоссейных и железных дорог, мостов, действовала как в Германии, так и на временно оккупированных территориях.

51

Роман французского писателя Ролана Доржелеса о Первой мировой войне (1919), номинировавшийся на Гонкуровскую премию.

52

В феврале 1948 г. в столице Чехословакии прошли массовые антиправительственные манифестации, на улицы были выведены вооруженные отряды компартии. На сторону коммунистов перешли некоторые другие левые партии. Президент Бенеш дал отставку существующему коалиционному кабинету и 27 февраля сформировал новое, полное преобладание в котором получили коммунисты. Эта дата считается днем установления в Чехословакии коммунистического режима.

Content

Мариус Пельтье
Финляндия в противостоянии Советскому Союзу. Воспоминания военно-морского атташе Франции в Хельсинки и Москве

Предисловие

Часть первая Зимняя война (1939–1940)

Глава 1 Отъезд

Глава 2 Французское адмиралтейство

Глава 3 В вихре событий

Глава 4 Затишье

Глава 5 Союзники

Глава 6 Советская реорганизация

Глава 7 Февральское наступление

Глава 8 Конец

Часть вторая Московское перемирие (1940–1941)

Глава 1 Жизнь продолжается

Глава 2 Осложнения

Глава 3 Русские и немцы

Глава 4 Путь к войне

Часть третья Вторая война (1941–1944)

Глава 1 Реванш

Глава 2 Тучи

Глава 3 Зима

Глава 4 Позиционная война

Глава 5 Выйти из войны

Глава 6 Переговоры и бои

Глава 7 Мир с СССР и война с Германией

Глава 8 После войн

Эпилог

Приложения

Приложение 1 Сравнение вооружения финской и советской дивизии

Приложение 2 Вооружения, отправленные союзниками в Финляндию

Приложение 3 Состав экспедиционного корпуса

Примечания