Ярхо В. А.

Театр и военные действия. История прифронтового города

© Ярхо В. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

⁂

На большой сцене театра жизни не бывает маленьких ролей. Все время приходится импровизировать, разыгрывая пьесу собственной судьбы.

В. Ярхо

История одной находки

Исписанные шариковой ручкой разрозненные листки ученических тетрадей попали ко мне странным, затейливо-кружным путем. Они обнаружились в альбоме фотографий, некогда принадлежавшем одному из старейшин коломенской театральной сцены Василию Васильевичу Немову. После смерти хозяина альбом этот немало постранствовал по белу свету, едва не сгинув безвестно. Чудом выловленный на развалах блошиного рынка в Измайлово, куда он попал никому из ныне живущих неведомым путем, выкупленный и возвращенный в Коломну, он долго ждал своего часа.

Главным в нем всегда считались фотографии, запечатлевшие актеров Коломенского народного театра (КНТ) – в гриме и без, на сцене и за столом, с фрагментами афиш, видами города и прочими картинками прошлого. Теперь же прочитанные и расставленные по местам листочки рукописи, дополненные сведениями из иных источников, пожалуй, становятся главными, а фотографии превращаются в «иллюстративный материал» к ним.

Судя по тому, что рассказывал Василий Васильевич корреспонденту газеты «Коломенская правда» в ноябре 1979 года, он писал мемуары, которые предполагал передать литературно-художественному музею, затевавшемуся коломенской общественностью в ту пору. Да, видно, не успел все доделать, и далее набросков дело не пошло.

Тексты Василия Васильевича местами очень подробны, а где-то поверхностны. Далеко не все из того, что помнил Немов, он решился открыть потомкам. Не будем забывать, что жить Василию Васильевичу довелось во времена непростые, когда наивная откровенность могла увести «куда Макар телят не гонял», и уроки той суровой школы жизни он усвоил твердо. Порой рассказанное им вызывает сомнение, но «чистым Мюнхгаузеном» Василий Васильевич ни в коем случае не был. Любое из описанных им событий вполне подлежит проверке. Иное дело, что он не всегда мог быть его участником, и семьдесят лет спустя ему уже могло казаться, что читанное в газетах и слышанное от других происходило с ним самим. Эти моменты большей частью относятся к «петербургскому периоду» его жизни. Но во всем, что он сообщает о Коломне и коломенском житье, особенно в период Второй мировой войны, grand-père точен и скрупулезен, порой до занудливости. Что по нынешним временам особо ценно.

Часть 1

Младший жрец провинциального храма Мельпомены

75 лет тому назад в Петрограде

Самую густую «тень» Василий Васильевич наводил на историю своей семьи. Можно даже предположить, что та часть его записок, в которой он сообщал сведения о родне, просто утеряна, но более похоже на то, что Немов намеренно и очень скупо дозирует информацию. Дважды упоминает, что родился он в Санкт-Петербурге в 1893 году, но никак не объясняет, почему вскоре после его рождения семейство Немовых перебралось в село Горы Коломенского уезда Московской губернии, где Василий и прожил первые десять лет своей жизни.

О своем отце – Василии Елисеевиче Немове – Василий Васильевич сообщает, что тот служил солдатом в лейб-гвардии Преображенском полку, принимал участие в русско-турецкой войне 1877–1879 годов. Был награжден Георгиевским крестом за бои на перевале Шипка под командой генерала Скобелева[1]. Но более ничего. Только из ревизской сказки 1858 года[2] можно узнать, что Василий Елисеевич родился в 1855 году. Отец его, а стало быть дед Василия Васильевича, Елисей Ефимович, которому в 1858 году исполнилось 37 лет, был женат на Анне Корнеевне 32 лет от роду, и у них кроме Василия к моменту проведения ревизии были еще два сына и три дочери. Кроме того, у Елисея Ефимовича были братья и сестры, поминаемые в ревизских сказках, у тех свои семьи. Таким образом, мы узнаем, что происходил Василий Васильевич Немов из крепкого, разветвленного рода крестьян села Горы Коломенского уезда.

Служба в гвардейском полку Василия Елисеевича должна была окончиться в 1881 году. Судя по дате рождения, ему в 1875 году исполнилось 20 лет. К тому времени уже год как отменили рекрутские наборы и с 1 января 1874 года ввели всеобщую воинскую повинность. Призванные в армию служили по шесть лет, а во флоте семь лет. Чем занимался Василий Елисеевич в столице по выходе из полка, неизвестно. По какой причине семья Немовых вскоре после рождения сына в 1893 году перебралась из Петербурга на родину, в село Горы, никаких указаний не имеется.

Только в одном эпизоде Василий Васильевич мельком помянул о том, что у него была сестра. Но только одна сестра или несколько, были ли братья, об этом Василий Васильевич не пишет и не рассказывает. Так же и про матушку свою сообщает лишь в описании общего разговора, и совсем не много.

Записки В. В. Немова начинаются с его возвращения в Санкт-Петербург:

«В 1904 году приехал я в Санкт-Петербург из села Горы Коломенского уезда по письму своего дяди, чтобы устроиться на работу «к барину в казачки с отъездом за границу». Я опоздал на целый месяц, приехав вместо сентября в октябре. Мы ехали из села Горы с Сашкой Черняевым. Вез нас десятилетних в Питер «за одно» какой-то мужик из деревни Варищи, сговорившийся с родителями о вознаграждении.

Приехав с ним в Москву на Рязанский вокзал, пока переходили на Николаевский вокзал, увидали мы с Сашкой удивительную коляску, ехавшую без лошадей. В ней сидели четверо человек, по двое лицом к лицу, и один из них правил необычным экипажем при помощи какой-то рукояти посреди коляски. Мы все трое так и встали, засмотревшись на небывалую повозку.

Варищенский мужик, заботам которого нас с Сашкой поручили, купил нам по фунту горячей колбасы и по булке, сказав, что это нам в дорогу, до самого Питера должно хватить. Колбаса и булка показались нам необыкновенно вкусными.

В Питере дядя Миша встречал нас на Николаевском вокзале. Он стал меня ругать – зачем так опоздал с приездом – говоря, что лучше бы и не приезжал. В октябре в Питере были холодные утренники, а мы с Сашкой были в пиджачках «на рыбьем меху», а потому дрожали на холодном ветру, как котята. Московский поезд прибыл в столицу империи в 6 утра, когда еще не расцветало, на улицах горели газовые фонари.

Дядя взял у меня гостинцы, присланные матерью – горшок «русского масла» да два десятка яблок, узелок с моими пожитками, нанял за 30 копеек извозчика до Казанской улицы. В пролетке дядя Миша все бурчал на нас, что опоздали с приездом. Барин, к которому он собирался меня пристроить, соглашался ждать две недели, а теперь, поди, уже и уехал. Хоть дядя всю дорогу зудел и я от холода дрожал, но всю дорогу я любовался вилами столицы. Ехали мы сначала по Невскому проспекту, освещенному газовыми фонарями, которые как раз начали гасить фонарщики. В руках у фонарщика была длинная палка, которой он дергал цепочку фонаря наверху и тот гас. Фонарщик ходил от одного фонаря к другому, переходя проспект, постепенно продвигаясь от Николаевского вокзала.

Мы по Невскому доехали до Казанского собора, и там извозчик свернул в Казанскую улицу, остановившись у дома № 35».

Место жительства – самый центр столицы – указывает на многое. Прямо это не говорится, но из записок Немова ясно, что в доме № 35 по Казанской улице дядюшке Васи принадлежала большая квартира, комнаты в которой сдавались квартирантам. То есть родственники Немовых были хорошо обеспеченными людьми, чего нельзя сказать о родителях мальчика, отправивших сына «в люди». Желание «сплавить лишний рот» – верная примета бедности. Но этим Васю не попрекали. Вот что он пишет далее:

«Жена дяди Миши, тетя Поля, приняла нас хорошо, по-родственному. Она была наша, из Гор, а по фамилии Писарева. Ее моя мать сосватала со своим братом Михаилом Ивановичем Суверовым[3]. Дядя мой служил старшим швейцаром в гостинице «Старая Рига», что была в Новом переулке. Он очень сердился на меня за опоздание. Говорил, что время тревожное и что лучше бы меня отправить обратно. Но тетя Поля заступилась за меня, сказав, что ей со мною будет веселей. Она обещала, что будет всюду со мною ходить искать места «мальчика». Говорила, что у нас в Питере большое знакомство – одних дядей пять человек. Дядя Миша и тетя Поля были бездетными, а потому в конце концов дядя смягчился и не стал меня отправлять обратно в Горы. Только требовал во всем его слушаться, ничего без спросу не трогать и никуда из дому не уходить одному. Так я начал жить в родном мне Питере, где я родился в 1893 году.

Дядя ходил на дежурство в «Старую Ригу» к 9 утра и был на службе до полуночи. Сначала я везде ходил с тетей, но потом привык к большому городу и стал ходить один. Мальчик я был любознательный и с каждым днем уходил от дома в Казанской улице все дальше и дальше. Так постепенно я добрался до берега Невы, по набережной добрался до дворца, где каждое утро караулил солдат в парадной форме.

Церемония эта производилась под музыку военного оркестра. Проходили солдаты стрелковых полков, потом кавалерия, за ними конногвардейцы. Особенно я удивлялся уланам – у них на головах были очень маленькие каски с квадратиками, от которых спускались два шнурка, а каска держалась на ремешках, пропущенных под подбородком. У конногвардейцев на касках был двуглавый орел с распущенными крыльями, будто бы готовившийся взлететь. За конной гвардией церемониальным маршем проходили моряки, а за ними еще войска в разных мундирах и головных уборах, отличавшихся от остальных формой и расцветками. Постепенно я узнал, где находятся казармы всех участников разводов дворцовых караулов.

Так я три месяца слонялся по Питеру с утра до вечера, в компании с другими мальчиками. Все мне было интересно: Нева, дворец, военная музыка и даже музеи. Так наступил декабрь. На Неве встал крепкий лед, и по нему проложили узкоколейную железную дорогу, по которой от Зимнего дворца до Зоосада бегали поезда с маленькими вагончиками. Вдоль дороги на столбах были вывешены электрические фонари, и когда вечером их включали, то выглядело это чрезвычайно красиво. Поездка стоила 5 копеек, и я, сэкономив из даваемых мне тетей на еду 10–15 копеек, тратил пятачок на поездку в трамвайчике ледяной дороги.

Один раз, привычно уйдя из дому с самого утра, изрядно уже проголодавшись, бродил я по городу и около трех часов дня на Невском проспекте увидел толпы народу. По одежде судя, среди этих людей было много рабочих и студентов. В руках у них были лозунги и транспаранты, требовавшие смены власти. Причиной выступления было недовольство народа сдачей Порт-Артура[4], гибели крейсера «Варяг» и «Князь Суворов», подрыв флагманского броненосца «Петропавловск», гибель адмирала Макарова со всем штабом. Возмущало предательство генералов Стесселя и Кондратенко, которых требовали судить военным судом и даже расстрелять вместе с несколькими министрами царского правительства.

В праздник Богоявления 6 января 1905 года на Неве происходило водосвятие. В Исаакиевском соборе была отслужена обедня, а после нее торжественный выход всех присутствовавших к Неве, где напротив Зимнего дворца во льду была вырублена иордань, возле которой устроили временную часовню с золотым куполом. Мне удалось пробраться в Исаакиевский собор, где я примазался к хору певчих с левой стороны. Они приютили меня как умевшего петь – в родном селе Горы я пел в хоре, которым управлял Н. Н. Покровский[5]. После обедни, когда все министерство во главе с царем подходили к кресту, меня уже в соборе не было. Я выбрался из собора через боковой выход и через Александровский сад добежал до деревянного тогда Дворцового моста. Там уже было много народу, но я пробрался к самому краю, откуда было все хорошо видно, что происходит в часовне, куда на рысаках стало подъезжать разное начальство, потом прибыл сам царь в сопровождении градоначальника. Их приветствовали артиллерийским салютом. Всего ожидался 101 выстрел, который производила артиллерийская батарея, развернутая на той стороне Невы, подле Зоологического сада. Вдруг одна из пушек выпустила не салютационный, а боевой снаряд, который попал во дворец, там разорвался так, что посыпались стекла в окнах. Из часовни высыпали люди, бросившиеся в разные стороны. Одни бежали к дворцу, другие к дворцовому саду, где кучера ждали своих седоков. Паника поднялась жуткая. Раздался крик: «Казаки!», и все бросились с моста. Действительно на мосту показались казаки, которые стали бить плетьми народ. Мы, несколько человек, сойдя на лед, побежали к часовне водосвятия и там стояли, пока не улеглась паника. Домой я вернулся только к вечеру, рассказав дяде с тетей, как все было. Дядя стал ругаться, грозился отправить обратно домой и запретил мне выходить из дому на улицу…

Свидетельство о «Кровавом воскресенье»

Два дня пришлось просидеть «под домашним арестом», но 8-го января дядя Миша вдруг прибежал домой днем и сказал, что в гостиницу «Старая Рига» пришли люди из Охранного отделения и велели всем служащим, кроме нескольких человек, из гостиницы уходить. Дяде, как старшему швейцару, и еще нескольким служащим велели оставаться, но предупредили, что в гостинице будут располагаться агенты «охранки», и они будут при них. Так как неизвестно было, сколько это будет продолжаться, дядю отпустили домой собраться и предупредить родственников. Он предупредил, что, скорее всего, он будет дежурить несколько дней к ряду, а нам с тетей Полей велел утром 9 числа уходить в гости к родственникам Ярославцевым, жившим в Казачьем переулке. Прихватив с собой кое-какие нужные вещи, дядя Миша попрощался и ушел.

Утром пошли мы с тетей Полей к Ярославцевым и застали там гостившую у хозяев монашку, которая родом была из наших Гор. Она была родной тетей тети Поли. Очень монашке не нравилось то, что творится в Питере. Заодно ругнула она и мою мать, отправившую меня «постреленка» в город, где такие страсти творятся. Поругав то и се, монашенка та сказал тете Поле, что завтра же поедет домой и меня с собой возьмет. Но тетя ответила, что никуда меня не отпустит, потому что она обещала устроить меня на работу и свое слово, данное Евгении Ивановне (моей матушке), она сдержит[6]. После этих слов я облегченно вздохнул.

После обеда мы от Ярославцевых пошли домой и около 4 часов дня проходили по Гороховой улице. До моста через Фонтанку дошли спокойно, но ближе к мосту стал попадаться народ, ходивший с Гапоном к дворцу с петицией. Полиция стояла кордонами и требовала идти по тротуару, не скапливаться больше 3–4 человек и не заводить никаких разговоров. Мы с тетей шли молча и так дошли до Екатерининского канала, и там на Горбатом мосту вспыхнула потасовка – народ расправлялся с полицейскими в светлых шинелях, посланных для разгона митингующих. Полицейских сбрасывали через перила моста на лед. Упав, ударившись об лед, они кое-как поднимались и спешили спрятаться под мостом.

Мы едва протиснулись через сутолоку на Горбатом мосту и, дойдя до Казанской улицы, были остановлены кордоном военных. Тетя сказала офицеру, что мы живем на Казанской в доме № 35, и нас пропустили. Офицер посоветовал идти побыстрее и чтоб нигде не останавливаться.

– А то могут и подстрелить, – пояснил он.

Добравшись до дома, мы услыхали от жившей в нашей квартире курсистки и рабочего, снимавшего угол на кухне, ходивших к дворцу, что там положили множество народу, а Гапон куда-то сбежал. Всюду выставлены оцепления солдат, которые никого не пускают проходить.

Мне захотелось посмотреть, что происходит, и я тихонько выбрался из дому, сделав крюк через Вознесенский проспект, через Исаакиевскую площадь и Александровский сад, добрался до решеток Дворцовой площади, притаился в кустах и смотрел, как на ломовых извозчиках увозят тела убитых. Меня заметил патрульный солдат, подбежал и сказал:

– Ты что здесь делаешь? Я тебя пристрелю, шкет ты этакий!

С испугу я заплакал, и он, видя мои слезы, смягчился и сказал:

– Ну-ка марш отсюда, пока офицер не увидел! Вишь народу сколько застрелили? Смотри и запомни, что видел, да не болтай только. Ну, беги и не оглядывайся, Бог с тобой!

Дома я все рассказал тете Поле. Утром она не хотела меня отпускать на улицу, но удержать меня было невозможно. Пошел на Невский, а там шествие рабочих с питерских заводов, требовавших разгрома царского правительства, кричавших «Долой монархию», пели «Вы жертвою пали» и «Отречемся от старого мира». Несли транспарант из черной материи, по которой белым было написано «Смерть царю». Шествие встретили конные полицейские, которые врезались в толпу. Но их не испугались – полицейских стаскивали с коней и избивали. На подмогу полиции прислали казаков. Они принялись бить всех подряд нагайками. Гонясь за людьми, заскакали даже на паперть Казанского собора. Мне досталось по спине ногайкой, так что распоролся пиджак. В ответ я чем-то бросал в казаков. После этой бойни меня из дому не выпускала даже тетя Поля. У нас дома собралась вся родня, и тетя попросила дядю Сашу найти мне хоть какое-то место, чтобы определить меня на работу и мне некогда было бы бродить по улицам».

Творческая среда

По решению семейного совета Васю Немова определили на работу «мальчиком» к богатому мануфактурщику К. И. Татаринову. Хозяин положил год «испытательного срока», чтобы паренек «выучился делу». За это время жалования ему не полагалось – Вася должен был работать «за харч, одежу и науку». Даже «чаевые» – коли удастся таковые «сшибить» – должен был сдавать хозяину. Без спросу из магазина нельзя было отлучиться. И все же, несмотря на все строгости, Василий «прижился» у Татаринова. Мальчика, что называется, приметили.

Судя по тому, что Василий был отдан «в люди» десяти лет от роду и с той поры никакого упоминания об учебе не осталось, в его образовательном багаже была только начальная земская школа. Но мальчишка был шустрый, сообразительный. Легко схватывал, поддавался обучению, а главное в нем было заметно это желание к самосовершенствованию. По-видимому, за эти самые качества – шустрость и сообразительность – из мануфактурного магазина Василия «взяли в дом к хозяину» на должность «мальчика для услужения».

Господин Татаринов слыл меценатом. Дома у него собирались большие компании творческих людей, в числе которых бывали знаменитые композиторы и артисты – Николай Андреевич Римский-Корсаков, Александр Константинович Глазунов, Фёдор Иванович Шаляпин, Мария Гавриловна Савина, Вера Фёдоровна Комиссаржевская, Владимир Николаевич Давыдов, Константин Александрович Варламов, Юрий Михайлович Юрьев. В дружеском застолье они вели разговоры об искусстве, обсуждали новые спектакли, вспоминали прежние, хвалили одних, поругивали других, пародировали третьих. Случалось, устраивали домашние концерты. И хотя Ваське Немову на эти суаре ходу не было, он умудрялся тайком пробираться в соседнюю комнату, откуда мог видеть и слышать участников музыкальных вечеров, наслаждаясь их искусством. Пока что со стороны[7].

Пристрастившись к театру, подросший Василий особое предпочтение отдавал опере. Хозяин этому не препятствовал, и когда было можно, юноша ходил в Мариинский театра и театр Филармонического общества. Большую роль в жизни Василия Немова сыграл Народный дом на Выборгской стороне. Там был самый настоящий театр, на сцене которого ставили драматические спектакли и оперы любительские труппы. В Народном доме имелась обширная библиотека с читальным залом. Работали разнообразные кружки для взрослых и детей. Там читались лекции на самые разные темы. Занятия в Народном доме серьезно расширили кругозор юноши, а кроме того, он завел там весьма полезные для себя знакомства.

В театре Народного дома сложилась сильная оперная труппа, которой руководил Николай Николаевич Фигнер – оперный певец, друг Чайковского, первый исполнитель роли Германа в «Пиковой даме» и Ленского в «Евгении Онегине».

Оставив карьеру военного моряка, Фигнер поступил в Петербургскую консерваторию, откуда его изгнали за бесталанность и слабый голос, но он не сдался. Добившись субсидий частных благотворителей, Николай уехал в Италию, где учился в Неаполитанской консерватории. Дебютировал в 1882 году на сцене неаполитанского театра в главной роли оперы «Фауст» Шарля Гуно. Потом был Милан – опера «Фра-Дьяволо» Даниэля Обера и контракт на гастроли по театрам итальянской провинции. Пройдя эту «итальянскую апробацию» и приобретя уже кое-какую известность, Николай Николаевич гастролировал в Мадриде, Бухаресте и ряде других европейских городов, театры которых славились своими оперными постановками.

Наконец в 1887 году Фигнер с триумфом возвратился туда, где его отвергли, – он пел в Петербурге на сцене Императорской русской оперы. Его признали солистом и зачислили в штат труппы оперного театра. О прежних гонениях никто предпочитал не вспоминать. В 1895 году Николай Николаевич был увенчан званием солиста Его Величества. В 1912 году его произвели в «штатские генералы», пожаловав чин действительного статского советника. Из-за сахарного диабета Николай Николаевич принужден был оставить большую сцену, но вовсе уйти из столь милого его сердцу мира театра он просто не мог. Возглавив Народный дом на Выборгской стороне, Николай Николаевич управлял его оперной труппой любителей и сам порой не прочь был «тряхнуть стариной», выходя на сцену со своими подопечными.

В труппе Народного дома Вася Немов подвизался в хористах. Голосистого паренька приметил Фигнер, и между ними завязались отношения, которые Василий Васильевич называл дружбой, хотя скорее это было покровительство одного и ученичество другого. Они познакомились в 1910 году, когда Вася уже вступил в пору цветущей юности. Ему исполнилось 17 лет, и перед ним встал вопрос – что делать далее. Оставаться «мальчиком при доме» он не мог – вырос. Взрослая мужская прислуга уже выходила из моды – новый век диктовал свои правила. По торговой части он не пошел. Образованием молодой человек похвастаться не мог. На завод поступать было поздно – профессии учились с мальчиков. Ровесники Васи уже давно вышли из учеников, обжились среди фабрично-заводского люда, обзаводились семьями. Рядом с ними он бы выглядел чужаком-переростком. Да, видимо, не особо и хотелось ему руки пачкать – его манила сцена, и по-своему это был верный ход. Тогда для актеров и певцов образовательный ценз не требовался. Был бы талант и амбиция. Но, чтобы «прибиться к театру», нужно было «себя показать», а этому тоже надо было учиться. И такая возможность у него была! Благоволивший Василию господин директор Народного дома взялся обучать юного хориста разным актерским хитростям.

Будучи искушен в жизни театрального «закулисья», Николай Николаевич на правах старшего товарища рассказывал Василию о великих певцах, знакомил его с тонкостями театрального мастерства. В свою очередь Василий пробовал «показывать» фрагменты из произведений Гоголя, Тургенева, Островского, Толстого, Чехова. Получалось у него, как у всех начинающих, не очень хорошо, но Фигнер подбадривал, говорил, что труден первый шаг, а задатки есть. Отмечал богатую мимику, хорошую память, эмоциональность и наблюдательность, но указывал и на недостатки – слабость внутреннего перевоплощения, недостаточную индивидуализацию речи персонажей. Советовал работать над речью, голосом, глубже вникать в тексты пьес, смелее создавать свой сценический образ.

Господин директор свел паренька с хористом Народного дома Исаем Григорьевичем Дворищевым, носившим почти официальное звание «адъютант Шаляпина». В этом было много правды. Он и впрямь исполнял при знаменитом басе роль, схожую с адъютантской. Сын портного из черты оседлости, Исай начинал как певчий синагоги местечка Друя Виленской губернии. Войдя в возраст, он перебрался в Воронеж и там пристроился бутафором в местном театре. У него появился шанс «показаться», и голос Исая оценили, разрешив ему петь в хоре. Постепенно, занимаясь с такими корифеями жанра, как Леонид Собинов и Иосиф Томарс, он «вышел в солисты». Уехал из Воронежа в Казань, где поступил хористом в местную труппу, а в Самару его пригласили уже как солиста. Потом были Одесса, Харьков, Москва, Санкт-Петербург. Довелось ему выходить на одну сцену с Шаляпиным, и они крепко подружились. Пробовавший себя в качестве режиссера, Исай Григорьевич помог Фёдору Ивановичу в постановках его выступлений и так проявил себя, что без него Шаляпин уже никуда не ездил и нигде не выступал.

Утвердившись в столь важной роли «закулисного распорядителя» оперной звезды мирового масштаба, Дворищев сам уже на сцену не выходил, и, можно сказать, душу отводил, выступая в хоре Народного дома. Когда Фигнер познакомил его с Васей Немовым, помня себя «вот таким же, Исай Григорьевич стал покровительствовать юноше, открыв для него доступ на любые спектакли с участием Шаляпина. Ну и сам кое-чему учил его. Все помнившие Дворищева отмечали его отменные актерские данные. Если солист он был не особо выдающийся, то его игра на сцене очень запоминалась. Совсем немногие «оперные» играют на сцене, а не просто исполняют певческие партии в костюмах и декорациях.

Военная служба

Вся эта распрекрасная жизнь оборвалась летом 1914 года, когда началась Мировая война. Подлежавшего призыву «первой очереди» Немова, которому шел 21-й год, забрали в армию. Но ему и тут повезло – он попал в часть, находившуюся на Дальнем Востоке. Судя по косвенным данным, Василий Немов служил в артиллерийских частях Заамурского округа пограничной стражи. В своих записках он пишет о том, что попал в Харбин, где и прослужил первый год войны. Там же в записках упомянуто, что он служил в батарее, а это подразделение артиллерии, соответствующее пехотной роте.

Осенью 1915 года была сформирована 1-я Заамурская артиллерийская бригада, которую перебросили на Запад, включив в состав 9-й армии Юго-Западного фронта, командование которым в марте 1916 года принял генерал Брусилов. И опять в ход идет география – Немов упоминает город Каменец-Подольский, где ему довелось «тянуть армейскую лямку». По понятной причине он умолчал о визите в Каменец государя императора Николая Александровича, Самодержца Всероссийского, инспектировавшего войска перед готовившимся наступлением. А рассказать бы ему было что!

Вечером 28 марта 1916 года Николай II прибыл на личном поезде в город. На перроне его встречал почетный караул, приветствовали, обнажив головы, «отцы города» во главе с генерал-губернатором. Когда государь вышел на перрон, на звонницах городских церквей ударили в колокола. От православных храмов не отставали католические костелы и собор Армянской церкви. Не имевшие обычая колокольного звона иудеи не звонили, но в городских синагогах по случаю визита монарха свершались торжественные богослужения.

Утром 29 марта император и командующий в сопровождении свиты на нескольких автомобилях совершали объезд войск. Линия фронта проходила недалеко от города, и Каменец-Подольский неоднократно подвергался авиационным налетам. От бомб, сбрасываемых с немецких и австрийских аэропланов, пострадали многие здания города, и при проезде императорского кортежа по Каменцу можно было заметить, что некоторые дома так и стоят без стекол.

Части 3-й Заамурской дивизии, 9 и 11-го армейских корпусов выстроились на выгоне у дороги, ведущей к Голоскову и Проскурову. Скопление войск и движение автомобильного кортежа было замечено наблюдателем с поднятого противником аэростата. Австрийские аэропланы «Таубе» и «Альбатрос» пытались атаковать автомобили императорской свиты и выстроившиеся для встречи высочайших особ войска. Русская зенитная артиллерия открыла огонь по вражеским бомбардировщикам, не давая им возможность приблизиться и сбросить бомбы, а подоспевшие русские истребители «Ньюпор» заставили противника ретироваться. Это происшествие никак не отразилось на поведении государя. Казалось, он совершенно не замечал опасности, грозившей ему, и вернулся в Каменец, только завершив объезд частей.

На другой день, 30 марта 1916 года, состоялся парад 3-й Заамурской дивизии и 2-го армейского корпуса. Облаченный в форму полковника Павлодарского полка, с Георгиевским крестом на груди, подтянутый и стройный, Николай II, ловко и умело управляя конем, верхом объехал полки. Солдаты, винтовки которых находились в положении «на караул!», приветствовали его криками «ура!».

Потом части продефилировали церемониальным маршем. Парад принимали стоявшие на крыльце Мариинской женской гимназии император, генерал Брусилов и министр двора граф Фредерикс со свитой. Войска двинулись вниз по улице, прошли по Новоплановскому мосту, Старому городу и по селу Довжок. Прямиком с парада они отправились на боевые позиции, те самые, которые станут «исходным рубежом» в конце мая, когда начнется крупномасштабное наступление, вошедшее в историю под названием Брусиловский прорыв.

Карьерный взлет

В ходе тяжелейших боев, увенчавшихся грандиозной победой русского оружия, Василию Немову посчастливилось выжить. В декабре 1916 года 9-я армия с Юго-Западного фронта была переброшена южнее, в Румынию, правительство которой вступило в войну на стороне стран Антанты летом 1916-го. За несколько месяцев боевых действий румынская армия была разгромлена и под ударами австро-венгерских войск спешно отступала к русской границе. Так появился Румынский фронт русской армии, в состав которого попала и победоносная 9-я армия. Совместными действиями румынских и русских войск противник был остановлен на реке Сирет, фронт стабилизировался.

Штаб фронта находился в Яссах, где обосновалось и правительство Румынии, объявившее город временной столицей после того, как «австрияки» оккупировали Бухарест. Как «фронт встал», часть Немова отвели в тыл, расположив в окрестностях Кишинева, ставшего тыловой базой фронта. Там находились госпитали, склады, мастерские и иные службы обеспечения. Оттуда, из-под Кишинева, Немова штаб полка командировал в Москву для закупки канцелярских принадлежностей.

Почему выбор пал на него? Человек бывалый. Призван из столицы. Разбирается в железнодорожных маршрутах. Язык подвешен. Но, пожалуй, главное было то, что Немов с его-то «поставленным» голосом был батарейным запевалой, а когда в боях наступало затишье, он охотно пел для сослуживцев по батарее и дивизиону[8]. Запевалы и затейники всегда ценятся в военной службе. Они, что называется, на виду у начальства. Словом, Немова в полку знали и ему доверяли. Зима 1917 года ожидалась спокойная. На фронте затишье. Вот и решили послать его для закупок.

Так и вышло, что Февральская революция застала Василия Васильевича в Москве, куда он был командирован с Румынского фронта. В полк Немов вернулся, переполненный впечатлениями от событий, свидетелем которых стал. Привез с собой газеты, листовки разных партий. Его жадно расспрашивали про то, как да что там, в тылу, в Москве этой самой и в Петрограде,[9] когда война кончится, что там насчет земли???

Во многом неожиданно для себя рядовой Немов разом превратился в важную фигуру – стал человеком, который «сам все видел своими глазами, сам все слышал своими ушами». На волне этой популярности товарищи выбрали Василия в полковой Комитет. По тем временам Комитет был реальной силой, обладал властью и вмешивался в дела управления полком. Насколько вмешивался? Настолько, что командованию приходилось согласовывать свои действия с выборными «комитетчиками». Без их утверждения никакой приказ вышестоящего штаба нельзя было исполнять. Власть Комитета простиралась так далеко, что его представители, и Немов в их числе, «реквизировали в пользу солдат офицерскую кассу». На эти деньги решили заказать солдатам плащи. Для обеспечения сослуживцев вещевым довольствием Немов летом 1917 года был снова командирован в Москву, уже как выборное лицо, от полкового Комитета. Плащи он заказал, да пока они шились, много чего произошло. Кое-что заприметив еще по дороге, а потом, находясь в Москве, рассмотрев ситуацию внимательнее, Василий Васильевич поступил так, как многие тогда.

Туманный период биографии

Полувеком позже в газетном интервью он «напустил тумана». Дескать, воевал, участвовал в Брусиловском прорыве, а потом… в 1920 году дебютировал на коломенской сцене. В записках Василий Васильевич сообщает больше, но все равно путано. Одной строчкой. Пишет, что, пока шились плащи, он уехал в Горы, где примкнул к театральному кружку. И то сказать, как еще можно написать о мягко говоря «самовольном оставлении части»!? А говоря без выкрутасов, о дезертирстве. В военное время.

Но подождем бросать в солдата булыжники патриотических обвинений. Нужно ведь понимать, что война к тому времени всем обрыдла до последней степени крайности. Конца-краю ей видно не было, а тут революция. Лозунг Временного правительства «война до победного конца». Была предпринята попытка наступать летом 1917 года, чтобы добить немцев, истекавших кровью на двух фронтах, но наступление провалилось, войска понесли большие потери. Революционные партии с одной стороны, правые с другой яростно критиковали Временное правительство. В июле 1917-го большевики предприняли попытку вооруженного переворота в столице, но мятеж подавили силами гвардейских полков. Верхушку большевистской партии обвинили в связях с немецким Генштабом и в антигосударственной деятельности. Военная контрразведка петроградского гарнизона произвела задержания нескольких видных организаторов мятежа. По ее представлению были выданы ордера на арест Ленина и людей из его ближайшего окружения. Они скрылись, перейдя на нелегальное положение. Их объявили в розыск как германских агентов.

Газеты пестрили требованиями «навести порядок». Правительство обещало. Неудачу июньского наступления военное командование объясняло развалом военной дисциплины в армии, чему, по мнению высоких армейских чинов, не в последнюю очередь способствовали полковые комитеты. Ставший верховным главнокомандующим генерал Корнилов своим приказом восстановил в прифронтовой полосе смертную казнь для нижних чинов за отказ исполнять команды офицеров, ввел военную цензуру и предложил создать специальные лагеря для нарушителей дисциплины.

Почуяв прямую угрозу для себя как полкового «комитетчика», успевшего отметиться общественной активностью, Василий Немов почел за благо в свою часть не возвращаться. За дезертирство полагался расстрел, но для этого надо было его еще поймать. С фронта тогда бежали многие. В тылах царила неразбериха, характерная для времен больших перемен. Шансы у дезертиров были неплохие, если не делать глупостей.

Рассудив здраво, Василий решил, что искать его будут в первую очередь в Петрограде, откуда он был призван, а потому подался из Москвы совсем в другую сторону. Он надеялся первое время отсидеться в родном селе, а там видно будет. На жаргоне того времени это называлось «примениться к местности».

В Горах, где он, уехав еще мальчишкой, не был более десятка лет, про жизненные обстоятельства солдата Василия Немова знали только с его же слов. Выданная Комитетом и заверенная полковой канцелярией бумажка, удостоверявшая тот факт, что рядовой Немов командирован в Москву по служебной надобности, у него имелась. Искать его в дальнем углу Коломенского уезда никто не спешил.

Да и кому искать-то было? Полицию и жандармерию Временный комитет Государственной думы, взявший на себя функции управления страной, расформировал. Новая милиция, наспех собранная из студентов, гимназистов, чиновников и прочих дилетантов, не могла справиться с наведением порядка в Коломне, а уж до дальних сел и вовсе руки не доходили.

К тому же в России кипели политические страсти. Партии готовились к борьбе за власть на предстоящем Учредительном собрании. Все мысли были устремлены в будущее, о настоящем мало кто заботился, все откладывая на потом. Вот выберут правительство, закончится война, и тогда уж…

В этой мутной воде если и был риск попасться Василию Немову, то разве что случайно. Облавы на дезертиров время от времени проводили, но городским милиционерам поймать кого-то на селе было трудновато. «Своих» от «чужих» крестьяне прятали испокон веку. А местным милиционерам «там было жить», они это помнили крепко.

Словом, расчет оказался верен – вполне благополучно прокантовавшись в Горах три месяца, Василий дождался падения Временного правительства, свергнутого большевиками, после чего скрываться ему никакой нужды не стало. Однако… Именно с этого момента в биографии Немова растекается «белое пятно», которое простирается аж до 1920 года.

Чем Василий Васильевич занимался в эпоху «военного коммунизма» и Гражданской войны? Как зарабатывал хлеб насущный? Из всех подробностей об этом времени сам Василий Васильевич рассказывал, что в 1920 году он дебютировал на коломенской сцене, сыграв Аркашку Счастливцева в спектакле по пьесе «Лес» Н. Островского. В Красной армии Немов не служил, в Гражданской войне не участвовал. Про это, уж поверьте, в советское время помянули бы непременно. Такое являлось предметом гордости. Почему его – фронтовика с боевым опытом, артиллериста, по здоровью и возрасту вполне годного к строевой, – не мобилизовали в 1919–1920 годах, когда в Красную армию «гребли всех подряд», совершенно не ясно. Он про это ничего не сообщает. И про многое другое тоже. На фоне того, что и без него известно о тех временах – голод, бессолица[10], Гражданская война, карточная система, тиф, грипп-испанка, мобилизация, трудовая повинность, хронология бытия Василия Немова прорисовывается с большим трудом. Этакий пунктир биографии с долгими временными разрывами.

Дебют на сцене

Свой рассказ о сельском житье Немов начинает с того, что примкнул к театральному кружку при земской школе. Когда это произошло – сказать трудно. Только по ряду косвенных признаков можно предположить, что это случилось уже после Октябрьской революции, но не ранее 1920 года[11].

Можно сказать, он вернулся к родным пенатам. И вот тут обнаруживается интересный поворот сюжета. Когда Василий еще мальчиком бегал в эту самую школу, русский язык в ней преподавал Николай Николаевич Покровский[12], тот самый, который руководил и хором, в котором Вася выучился петь так, что смог пристроиться на левый клирос Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге.

После отъезда Васи Немова в Петербург жизнь в земской школе шла своим чередом. Причем одним только учением дела в ней не заканчивались. При школе сложился довольно серьезный театральный кружок, располагавший значительными средствами. Судить мы об этом можем не с чьих-то слов, а по подборке документов, составленных главным полицейским чином Горской волости урядником Шамраем, к которому необходимо было обращаться за разрешением, устраивая спектакль, концерт или спортивное состязание. Сам же урядник составлял отчет о том, как дозволенное им мероприятие прошло. Эта бюрократическая волынка отравляет насущное бытие, но всегда идет на пользу историкам, исследующим старину. И что же мы видим в делах господина полицейского урядника? А вот что! Силами горского Общества любителей хорового пения 22 февраля 1913 года в земской школе был поставлен спектакль по пьесам Коныгина «Жертва энтузиазма» и «Охота пуще неволи, или Хочу быть актером» И. Чернышева. Распорядителем дела по устройству спектакля выступал учитель земской школы Николай Николаевич Покровский. Билеты и афиши печатались в Коломне, в скоропечатне и литографии «Наследники П. В. Кулагина». Продан был 281 билет. За чай и закуску актерам, взятым в магазине Кузнецова в Озерах, уплатили 7 рублей 97 копеек[13]. За игру на гармони аккомпаниатору Семену Рязанкину уплатили 5 рублей, а за разбитое по ходу спектакля стекло в окне школы было внесено 63 копейки.

Это же общество давало спектакль в помещении земской школы 19 апреля 1913 года. Распоряжался снова учитель Покровский, пригласивший труппу заезжих актеров антрепренера Лилина-Якоби, а в качестве режиссера подвизался Сергей Перфильев. Господам артистам заплатили 25 рублей за игру. Да еще 24 рубля пришлось выложить за проезд труппы по железной дороге. От станции гастролеров на подводе вез Федор Карякин, а Иван Кондратов на другой телеге доставил реквизит. Музыкальное сопровождение снова обеспечивал игрой на гармонике Сергей Рязанкин, получивший от господина Покровского 5 рублей.

К тому времени, когда в Горах объявился рванувший с фронта Немов, театральным кружком руководила учительница Филиппова, которой отчаянно не хватало исполнителей мужских ролей. Дело дошло до того, что, ставя чеховского «Медведя», в роли старого слуги Луки пробовали выпускать на сцену женщину, богато одаренную природной статью. Ее пытались гримировать под мужчину, но выходило только хуже. Наклеенные усы и бакенбарды никак не гармонировали с внушительного размера бюстом.

В этом кружке подвизалась и сестра Немова, и по ее просьбе Василий суфлировал, подсказывая исполнителям текст. Видя всю нелепость положений в сценах с грудастым Лукой, вняв просьбам Филипповой и войдя в положение «господ любителей», Немов согласился сыграть в спектакле роль старого слуги. Ролька небольшая, характерная. Невеликого опыта Василия Немова на нее вполне хватило. Он сыграл «от души», и у него все получилось. Этот вполне локальный успех на сцене любительского театра в родном селе сильно повлиял на Немова, который, по его же словам, после этого Луки в «Медведе» уверился в своем таланте и просто-таки «заболел театральной игрой». Ему отчаянно захотелось стать актером.

Вот в это можно поверить стопроцентно. Очень может быть, давно зревшее в нем нашло выход. К тому же кроме актерского дара открылся у Василия талант организатора.

По горским меркам был Вася Немов «столичной штучкой», человеком, повидавшим многое. Очень скоро, оттеснив учительницу Филиппову, которой и кроме театра дел в школе хватало, стал Василий лидером театрального кружка, пополнившегося такими же, как он сам, «возвращенцами». Многие из тех, кто в прежние времена уходили из Гор в Москву или Коломну на заработки, возвращались обратно. В голодное и опасное время в селе прожить было проще.

Памятуя уроки Фигнера и Дворищева, Немов поставил спектакли по пьесам «Бедность не порок» и «В чужом пиру похмелье» Островского, «Крестьяне» и «Король жизни» Софьи Белой, «Перепуганные» Невеждина и еще какие-то, какие именно за давностью лет Немов уже и не помнил.

В то бедное на развлечения время такая театральная самодеятельность имела огромный успех. Параллельно с горской труппой Немов в соседнем большом промышленном селе Озеры, где было несколько ткацких фабрик, создал драматический коллектив, с которым смог поставить шесть спектаклей. О нем заговорили в уезде! Вскоре Василий перебрался в Коломну, поступил на Коломзавод, а вечерами занимался в театре при доме Красной армии. Самодеятельных артистов и режиссеров подкармливали – им полагался паек, что в то голодное время приходилось весьма кстати.

Коломенские любители искусств

Перемещение увлеченного театром молодого дилетанта из Озер в уездный город произошло вполне закономерно. Традиции любительского театра в Коломне сформировались задолго до революции и смены общественно-политической формации государства. В те поры люди совсем не творческих профессий – рабочие, служащие, торговцы, военные – не ждали, когда кто-то станет их развлекать. Сами выходили из положения. Умение хорошо петь или играть на каком-нибудь музыкальном инструменте было очень престижно. Гармошка, мандолина, балалайка, гитара, труба, кларнет или скрипка были во многих «простых» домах. Люди побогаче обзаводились своими пианино, а то и роялями.

Те, кто мог себе позволить, брали уроки у учителей музыки и вокала. Люди победнее и попроще учились сами, по всяким самоучителям. При школах, училищах, гимназиях, где обычно устраивались музыкальные кружки. Повзрослев, «виртуозили», уже совершенствуясь самостоятельно, кому как бог на душу положит.

Музыкантов и певцов привечали в компаниях, к ним проявляли благосклонность девицы. Умевшая петь и играть на инструментах девушка имела больше шансов удачно выйти замуж. Такие невесты особо ценились.

В общественных собраниях и в частных домах устраивались декламации и чтение новых пьес, опубликованных в журналах, «на голоса». Чрезвычайно популярен был тогда жанр «живые картины» – род статической пантомимы, когда несколько человек в декорациях и костюмах замирали в позах, копируя картины знаменитых художников или скульптурные группы. С живыми картинами успешно конкурировали любительские спектакли. Обычно это была летняя забава, особенность дачного сезона, когда устроить подобие сцены на свежем воздухе было проще. Зимой приходилось искать места в городских клубах, договариваясь со старшинами, сходится в домах, имевших просторные комнаты.

Люди творческие, увлеченные общими интересами, всегда стремятся сплотиться. Поэтому вполне закономерно, что еще на рубеже XIX и XX веков в селе Боброво, большая часть населения которого была так или иначе связана с Коломзаводом, возникли несколько кружков музыкантов, певцов, актеров-любителей. Для того чтобы поддержать эти благие начинания, на личные деньги основателя завода Аманда Струве и директора Антона Лессинга в Боброво выстроили то, что тогда было принято называть «Народный дом». Подобные общедоступные культурно-просветительские учреждения, род открытого для посещений клуба, тогда устраивали практически повсеместно. Народные дома были и государственные, и земские, и частные. Название их варьировались, но суть оставалась та же.

По проекту знаменитого московского архитектора Максима Карловича Геппенера в 1898 году на окраине села Боброво возвели большое деревянное здание с башенками, похожее то ли на замок, то ли на сказочный дворец. Место было выбрано с большим умом. С одной стороны до самой станции «Голутвин», зажатые между Рязанским шоссе и линией железной дороги, тянулись кривоватые улочки с переулочками старого села Боброво, а с другой стороны от заводского клуба ровными рядами, разбитые на правильные участки, выросли усадьбы и дома поселка, названного Новая стройка. Это была частная застройка рабочих завода, перебиравшихся на жительство в город из окрестных деревень. Строительство домов субсидировалось заводской администрацией, дававшей кредит на льготных условиях, помогавшей материалами и рабочей силой. Следы этой деятельности заметны до сих пор, и в XXI веке, – поставленные артелями заводских плотников дома простояли полтораста лет, и в них до сих пор живут потомки тех, кто строил «при хозяине»[14].

В здании, построенном по проекту Геппенера, имелась театральная сцена, большой зрительный зал с рядами кресел и балконом-галеркой. С тыльной стороны сцены находились гримерные комнаты и реквизиторская. К зрительному залу примыкали прекрасный буфет, курительная комната. В одном из крыльев дома помещалась вместительная читальня с библиотекой[15]. При входе расположилась гардеробная. Здание было подключено к системам водопровода, канализации и электрической сети Коломзавода. Котельная была своя, она обеспечивала паровое отопление зимой. Все это по тем временам было роскошью технического прогресса, воплощенными грезами Жюля Верна. В Коломне о таком могли только мечтать!

Какого-то единого названия у этого очага культуры не было. Называли его и Театром Струве, и Бобровским, Голутвинским театром, Театром Коломзавода, Театром народных развлечений. Как видно, во всех названиях слово «театр» превалировало, но не театром единым жив был этот клуб или Народный дом, называйте, как хотите. Там же, при Бобровском театре, базировалось КГО – Коломенское гимнастическое общество, сплотившее различные спортивные кружки и команды, выступавшие под его знаменами. Прямо возле здания Бобровского театра, недалеко от его крыльца, разметили первое во всей округе футбольное поле, и с 1906 года заводская команда выступала в первенстве города. Зимой на той же площадке бились в русский хоккей и устраивали каток. Вокруг этого места само собой возникло «гульбище» – место встреч и свиданий. То, что называется «променад».

При театре занимались два хора любителей пения, дававших концерты. Заводской духовой оркестр славился на всю округу[16]. Зимой в помещениях Бобровского театра после спектаклей устраивались танцевальные вечера, продолжавшиеся до двух часов ночи. Летом коломзаводские «духовики» играли на танцевальной площадке подле театра[17]. Заводской оркестр «держал марку», и кого попало в него не брали. Только по конкурсу, на освободившееся место. А чтобы попасть на конкурсное прослушивание, нужна была протекция знакомых, а лучше родственников, уже играющих в оркестре. И все же на особом положении был театр. Под благоденственной сенью клуба, всячески поощряемый к тому дирекцией завода, процветал драматический кружок из заводских любителей. Впрочем, в отличие от заводского оркестра с его семейно-клановыми традициями, правила приема в заводскую труппу были довольно демократичны. Кроме рабочих, служащих, техников и инженеров, занятых на заводе, не отказывали и «горожанам»[18]. Настоящей звездой труппы стал коломенский гимназист Доброхотов, «обладавший роскошным баритоном, демоническими кудрями и шаляпинской фразировкой». Таким этот молодец запомнился философу-неокантианту Фёдору Августовичу Степуну, отбывавшему в Коломне воинскую повинность и служащему вольноопределяющимся в 5-м мортирном полку[19]. На подмостках коломзаводского театра подвизался один из коломенских частных полицейских приставов[20] господин Энгелейко, чье имя сохранилось на нескольких афишах.

Спектакли давали по воскресеньям, и только за первый сезон 1899 года на сцене рабочего театра было поставлено 30 спектаклей разного жанра, посещение которых было платным. Цена билетов колебалась от 10 копеек на галерке до 1 рубля 65 копеек в первых рядах кресел партера. Зрители приходили в лучших нарядах – «себя показать, на людей поглядеть». Во время великого поста, когда нигде в России спектакли не игрались, в театре проводились народные чтения с показом «туманных картин» – аналога современных слайдов.

Служившие на заводе господа инженеры, техники, финансисты и управленцы были большей частью приезжими. Учились они в столицах и в крупных городах. До приезда в Коломну многие работали в европейских странах и в США. Словом, люди это были видавшие виды и располагавшие недурными средствами. Для собственных удовольствий они не скупились. По инициативе коломзаводских культуртрегеров было учреждено «Общество народных развлечений при коломенском машиностроительном заводе», от имени которого приглашали на гастроли артистов московских театров и заезжих знаменитостей.

Вот что нам сообщают афиши заводского театра в селе Боброво:

«В воскресенье 13 января 1913 года в помещении «Общества народных развлечений при коломенском машиностроительном заводе» артистами московских театров при участии известной артистки театра Незлобина Елизаветы Тимофеевны Жихаревой и артиста московского императорского Малого театра Михаила Францевича Ленина представлен будет спектакль «Огни Ивановой ночи», драма в 4-х действиях сочинения Зудермана, перевод Саблина.

Начало спектакля в 8 часов вечера. Играет оркестр под управлением Б. Е. Плуталова[21]»[22].

Спустя неделю после представления публике «Огней Ивановой ночи» – 20 января 1913 года, в помещении «Общества народных развлечений при Коломенском машиностроительном заводе» артисты московских театров с участием известных артистов московского императорского Малого театра К. И. Алексеевой, А. В. Васенина и театра Ф. А. Корша представили публике спектакль в жанре «дивертисмент».

В первом отделении сыграли 1 и 2-й акты грибоедовской пьесы в стихах «Горе от ума».

После антракта «давали» второе действие спектакля «Лес» Островского.

Костюмы были от костюмерной мастерской Михайлова в Москве.

Спектакль начинался в 8 часов вечера, а по его окончании по традиции были танцы, продолжавшиеся до 2-х часов ночи. Заблаговременно билеты можно было получить у Н. А. Золотарского. Играл оркестр «Общества народных развлечений» под управлением Плуталова[23].

Преемственность поколений

После революции традиции театральных постановок в Коломне утрачены не были, и едва только жизнь «немного вошла в берега», начались представления, дававшиеся в разных залах города. Первый спектакль комсомольского драмкружка «За власть советов» был поставлен в декабре 1920 года режиссером Е. Коганом. Примерно в ту же пору в Коломне и появился Василий Немов, но заметных ролей он тогда не играл. Для него это было время ученичества. Примой тогдашней труппы была А. В. Раевская, «инженю»[24] Ольга Бурмистрова, «первый любовник» И. Н. Бурмистров[25].

Сохранился отчет о летних гастролях этой труппы в Общественном саду, «при старом режиме» принадлежавшем Коммерческому клубу. В былые времена в этот сад бесплатно пускали только членов клуба, дам и девиц. Клубмэны платили годовые взносы, а дамы… ну, Господь с вами – какой спрос с дам? Они ведь, как райские птички, должны украшать дни суровой реальности мужской жизни, заполненной серьезными делами. Не состоявшим в клубе представителям сильной половины человечества приходилось выкладывать за посещение сада рубль, что было зверски дорого. На такие деньги можно было закатить пир горой в хорошем трактире – с водкой, пивом, закусками и тремя переменами блюд. Высокую плату старшины Коммерческого клуба устанавливали специально, чтобы отделить «чистую публику» от «швали». Тому, кто не мог выложить целковик[26] за вход, по мнению старшин, делать в саду было нечего. В том Коммерческом саду был летний театр, на сцене которого местные любители играли в очередь с заезжими профессионалами. Причем приоритет был за последними.

После революции Коммерческий клуб закрыли, его здание конфисковали[27], а клубный сад объявили общедоступным, но… плату за вход теперь брали со всех, не делая ни половых, ни классовых различий. И опять произошла сепарация, делившая публику на «чистых» и «нечистых».

Весной 1921 года закончилась эпоха «военного коммунизма» – 14 марта 1921 года на X съезде РКП(б) была провозглашена Новая экономическая политика, в рамках которой отменялась продразверстка, замененная продналогом, возвращались товарно-денежные отношения, производилась частичная реституция ранее конфискованных имуществ[28], разрешалась частная торговля, гарантировалась свобода слова.

Как только деньги снова стали эквивалентом стоимости и платежным средством, под натиском возродившейся коммерции ужасающая разруха постепенно отступила. В Коломне вели торг три сотни магазинов и лавок, множество торговых палаток. Процветали трактиры, пивные, закусочные, чайные, рестораны. По улицам ходили многочисленные лоточники, торговавшие «в разнос» папиросами, спичками, пирожками домашней выпечки, ирисками и леденцами «петушок на палочке» кустарного приготовления, всяким другим мелким розничным товаром. Кое для кого лоток с товаром был лишь прикрытием, а главный доход они получали от нелегальной продажи «марафета», как тогда называли кокаин, ставший также одним из главных символов того времени[29]. Большинство лоточников были совсем мальчишки, которых использовали, чтобы не выкупать у власти патента на торговлю. Взрослых за беспатентную торговлю ждали крупные неприятности, но с малолетних торгашей спрос был невелик – по закону их даже оштрафовать было нельзя, а потому особого рвения в борьбе с незаконной лоточной торговлей блюстители порядка не проявляли. Часто целые артели мальчишек-лоточников работали на какого-нибудь одного хозяина, анонимно владевшего розничной сетью.

Летними вечерами в поисках щедрых покупателей коломенские лоточники стекались к воротам городского сада, образуя там шумное торжище. Среди уличных торгашей это место считалось «фартовым» – там собиралась «чистая публика», не привыкшая мелочиться[30].

И вот как раз вскоре после введения НЭПа, летом 1921 года на летней сцене Общественного сада местная труппа давала спектакли, рецензии на которые, вполне может быть, написал прославленный литератор Борис Пильняк, в ту пору еще только «делавший себе имя», стремясь вскарабкаться на литературный Олимп. В 1921 году проживавшего в Коломне Бориса Андреевича насильственным путем «мобилизовали на трудовой фронт», понудив служить в местной газете, исполняя массу разных обязанностей в редакции. Характерной особенностью стиля Бориса Андреевича было категорическое нежелание подписывать газетные публикации своим именем[31]. И эти рецензии «как раз тот случай» – имя рецензента не указано, что наводит на определенные подозрения. Автор заметок строг, но справедлив, подвергая критике исполнителей и администраторов. Тогда это называлось «продернуть в прессе». Вот что он изверг на читателей:

Бобровский театр

ДК з-да им. Куйбышева, построенный в 1934 году. Между Бобровским театром и новым ДК Коломзавода расстояние всего лишь в квартал… и целая эпоха

Самодеятельный духовой оркестр театра Коломзавода до революции

Любительский оркестр Коломзавода в 20-х годах. Любопытно сравнить, как выглядели оркестранты-любители до и после революции.

Неаполитанский оркестр – участник концерта 1 мая 1918 года в «День Интернационала». Первое легальное празднование Первомая в Советской России

Участники концерта в годовщину Октябрьской революции 1918 года – ансамбль струнных инструментов, которым руководил А. С. Курлаев

Фотография из альбома В. Немова.

Оперная студия ДК з-да им. Куйбышева. Исполнители оперы «Евгений Онегин»

Фотография из альбома В. Немова. Спектакль «Любовь Яровая»

Фотография из альбома В. Немова. Спектакль «На дне»

Вокально-инструментальный коллектив ДК з-да им. Куйбышева.

В центре Ф.Н. Пападич и С.А. Курлаев

«12 июня в Коломне, в театре городского сада была представлена пьеса «Дни нашей жизни». Игра была вялая и не представляла художественного интереса. Спектаклю мешал шум от сильного дождя, бывшего в тот вечер. Не прекращавшийся ливень удержал в здании театра на некоторое время большое количество публики. При этом администрация театра поступила более чем странно, потушив электричество во всем саду и закрыв выход из сада. Злополучным посетителям коломенского храма Мельпомены пришлось в темноте и давке пробираться через какие-то задворки, превратившиеся в болота грязи»[32].

Около 1926 года при Бобровском театре Коломзавода сложился зачаток того театра, которому Василий Васильевич Немов посвятит остаток своей жизни. Во главе первого «драмколлектива Коломенского завода» стоял Камилл Леопольдович Гонтуар. Личность во многом загадочная и трагическая. Родился он в селе Рушоны Витебской губернии. Еще молодым человеком уехал в Бельгию. Почему? Неясно. Кем был по национальности? Тоже. Родился в черте оседлости, но, судя по имени и отчеству, не еврей. Скорее немец. Или француз. Может быть, эльзасец. Мировая война застала его в Бельгии. Воевал в рядах одной из армий Антанты против немцев. После революции приехал в Петроград с мечтой строить новый театр. Все эти сведения, кроме времени и места рождения, сообщаются Александром Исаевичем Солженицыным – Гонтуар персонаж второго тома «Архипелага ГУЛАГ» и пьесы «Олень и шалашовка», но как надежный источник прозу и драматургию Солженицына рассматривать нельзя. Разве что можно «иметь в виду».

Как Камилл Леопольдович попал в Коломну? Опять же неясно. Точно известно, что работал он бухгалтером в ГКО (городской коммунальный отдел) и жил по адресу: г. Коломна, Конная площадь, д. 8, кв. 12. У него было трое детей: Римма, Александр, Лев. В записках Немова о Гонтуаре имеется одно слово. Буквально одно. Единственное. Напротив его фамилии написано «пьянь». И все.

Сохранилась афиша:

«Театр металлистов, в Боброве 3 июня, в Коломне 4 июня 1930 г., постановка К. Л. Гонтуар и Б. В. Дмитриева. Сатирическая комедия в 3-х действ. (7-ми картинах) по роману британского писателя А. Хетчинсона того же названия».

В записках Немова об этом спектакле нет ни слова. Впрочем, как и о многом другом. Вступление в НЭП, электрификация, начало индустриализации – все это мимо. Впрочем, он писал не обо всем подряд, а о театре. Но тоже как-то скачками. О том, что в 1926 году из коломзаводского драмкружка родился «драмколлектив», мы узнаем совершенно из другого источника – публикации «От синей блузы к народному театру» в № 128 газеты «Коломенская правда» за 1961 год. И все же информационная синергия – использование разных источников сведений для познания – позволяет нам судить о событиях давней поры вполне объективно.

Умолчание же Немова имеет свое объяснение. Дело в том, что труппу коломенских театралов-любителей основательно «проредили» арестами. Многие коломенские «партийцы» попали за решетку в 1929 году во времена борьбы «с правой оппозицией в партии». Годом позже коломзаводских инженеров и техников «брали по делу металлистов». Это был отголосок «процесса Промпартии», в ходе которого провалы планов первых пятилеток свалили на заговор научно-технической интеллигенции, «связанной с французской разведкой». Некоторым из арестованных повезло – они попали в так называемые «шарашки» – конструкторские бюро и иные учреждения «закрытого типа» в составе ОГПУ-НКВД, где «отбывали сроки», занимаясь своим настоящим делом. Это был очень особенный вид привилегированной советской неволи, условия которой ни в коем случае нельзя сравнить с лагерными или тюремными порядками.

То, что арестованные в начале 30-х годов уже «сидели», спасло их, когда в 1937 году стартовал «Большой террор» и по тем же обвинениям, по которым их посадили, стали «шить расстрельные дела». В числе прочих под каток репрессий попал и Камилл Гонтуар, которого можно было «брать» за одни только имя-фамилию и особенности биографии. В «шарашку» он не попал. Судя по опубликованным спискам заключенных лагерей, находившихся в Томской области, Камилл Леопольдович сначала «мотал срок» в лагере. Его видели в театре лагерной КВЧ (культурно-воспитательной части), о чем, собственно, и писал Солженицын. Потом з/к Гонтуар «вышел на поселение» и где-то там, под Томском, «загнулся», или как там еще на лагерном жаргоне называли смерть заключенного…

Поддержка профессионалов

Несмотря на все странности и особенности, все тяготы и трудности того времени, когда им выпало жить, рабочие-театралы горели энтузиазмом. И их порыв был поддержан. В Коломну приезжали актеры и режиссеры московских театров, которые занимались с артистами-любителями, обучая их навыкам культуры сценического поведения, разводке мизансцен. Учили видеть пьесу целиком. Объясняли роль и значение декораций, важность символических предметов на сцене – вроде пресловутого ружья, висящего на стене в первом акте, которое непременно должно выстрелить в последнем. Им «ставили» осанку, жестикуляцию, пластику движения и дикцию. В них старались развивать индивидуальные особенности.

Московские профессионалы, наставлявшие коломенских неофитов, открывая им разные театральные премудрости, определили для Немова жанр «характерного героя». Он сыграл Тихона в «Грозе» Островского и Германа в «Разбойниках» Шиллера. В спектакле «Огни Ивановой ночи» по пьесе Зудермана Василий Немов играл пастора – роль не самую главную, но важную[33].

Не получая главных ролей, Василий Васильевич пробовал себя в режиссуре и после первых успехов стал совмещать актерство и постановки. Работал он быстро, актеры его хорошо понимали, и постановки Немова пользовались успехом у зрителей. На сценах летнего тетра «Эрмитаж», в разных клубах города и в Зимнем театре ДК, как стали называть старый Народный дом в Боброво, когда в 1934 году неподалеку от него, в новом квартале «директорских домов Коломзавода», по проекту известных московских архитекторов, авторов проекта московского планетария, Якова Корнфельда и Михаила Синявского построили новый коломзаводский Дворец культуры.

Это было двухэтажное здание со зрительным залом на 400 мест, располагавшимся амфитеатром. Сцена была механизирована и так устроена, что оставалось место для оркестра. Старенький Бобровский театр на его фоне выглядел довольно скромно. Так и задумывалось. Новое наглядно превосходило старое.

Город стремительно рос, соединяя рабочие поселки новыми кварталами. В 1929 году заводской поселок Боброво и Коломна соединились. Прежнее Рязанское шоссе превратилось в улицу Октябрьской революции, по обе стороны которой шла активная стройка. В период индустриализации завод разросся. В Коломну прибывали «новые кадры», их расселяли в новостройках. Новый Дворец культуры сочетал в себе великолепный концертный зал, театр и прибежище творческих студий. Старый Бобровский театр деградировал до уровня кинотеатра, места проведения собраний и иных общественных мероприятий. Иногда на его сцене выступали заезжие гастролеры. Но такое случалось нечасто.

Вдобавок возле нового ДК отстроили отличный стадион с трибунами и футбольным полем, а спортивный плац подле Народного дома засадили деревьями, кустами, устроили клумбы, превратив его в Сад Дворца, более известный среди местных жителей как «Бобровский сад» или просто «Бобры».

После потерь, понесенных в начале 30-х годов из-за серии арестов работников Коломзавода, причастных к постановке спектаклей, коллектив ДК получил сильное подкрепление. Из Полтавы на жительство в Коломну перебрался знаменитый музыкант, хормейстер, дирижер и композитор Фёдор Николаевич Попадич, перевезший семью с голодавшей тогда Украины поближе к Москве, где снабжение было получше. В Коломне у Попадича жила старшая дочь, вот вся семья и воссоединилась, обосновавшись в Подмосковье.

Выходец из многодетной семьи, Федя Попадич окончил церковноприходскую школу. За хороший голос и слух был взят в архиерейский хор. В 15 лет, когда «сломался» голос, он из хора выбыл и нашел работу на книжном складе. Работу он совмещал с музыкальным самообразованием – выучился играть на нескольких музыкальных инструментах. Особенно удачно у него получалось руководить хорами, и в советское время он совмещал творческую работу с преподаванием в музыкальном училище.

Принятый на работу в ДК Федор Николаевич занялся хором, собрав в него более 80 человек. Приложил он руку и к музыкальным постановкам. Сам дирижировал оркестром, готовил ноты, словом, «обеспечивал музыкальное сопровождение». Под его руководством в довоенную пору на сцене ДК ставили оперы «Евгений Онегин» и «Тихий дон», оперетты «Свадьба в Малиновке», «На берегу Амура» и «Взаимная любовь».

Возвращение новогодней елки

Особая статья в биографии Василия Васильевича Немова – устройство новогодних праздников. Не будет преувеличением сказать, что именно Немов и его сотрудники заложили основы традиций общественных новогодних праздников в Коломне. Как так получилось? Ну, это целая история, которую, к сожалению, все давным-давно позабыли.

Теперь в такое трудно верить, но факт есть факт – Новый год при советской власти стал праздником далеко не сразу. После Октябрьской революции 1917 года старые обычаи российской жизни краснознаменные культуртрегеры подвергли привередливой ревизии, признав большинство из них никуда не годными. Особенно это касалось праздников, связанных с церковным календарем или событиями имперской истории. Попытка заменить их новыми, наспех организованными, удалась не в полной мере. Успешно прижились, укоренившись в укладе советской жизни лишь два праздника – Октябрьской революции, в просторечии Октябрьская, и праздник «День Интернационала», позже переименованный в «День солидарности трудящихся всего мира», отмечавшийся 1 мая, отчего и прозванный в народе Первомаем, – чему были особые причины.

Во-первых, 7 ноября и 1 мая объявлялись нерабочими днями. Во-вторых, конечно, особенная, ничем неповторимая атмосфера праздника, с его массовыми и повсеместными демонстрации трудящихся, реющими над колоннами шествий знаменами и транспарантами, громом духовых оркестров. Митинги, концерты и торжественные собрания, приуроченные к праздничной дате. Иллюминация улиц. Большие домашние застолья, собиравшие родню и друзей. Поздравительные открытки. Подарки. Все эти события сильно выделяли Октябрьскую и Первомай из обыденной действительности.

В-третьих, и это было особенно важно для многих, обычно перед 7 ноября и 1 мая объявлялась амнистия. Тех, кого не считали «социально опасными», – осужденных по «бытовым и хозяйственным» статьям УК, а также уголовников, «твердо ставших на путь исправления», – отпускали на волю или сокращали им срок наказания. Так что и за решеткой, и на воле многие ждали очередную годовщину революции или день солидарности трудящихся с особой затаенной надеждой.

Новый год официально не праздновался. Но в начальный период советской власти частным образом, в кругу семьи, не возбранялось праздновать что угодно. Сам товарищ Ленин, живя в Горках, для детишек из окрестных деревень устроил новогодний праздник с нарядной елкой, гостинцами и всем чем положено, что запомнилось ему самому с детства. Но в конце 20-х годов начала набирать обороты политическая кампания, ставившая целью искоренить любые формы религии на территории СССР. Одной из жертв «Воинствующих безбожников» – организации, шедшей в авангарде «борьбы с религией», – стал Новый год и детский праздник вокруг нарядной елки. В новогодних вечеринках и украшенных елках партийные идеологи советской власти подозревали попытку скрытно праздновать Рождество, что рассматривалось в лучшем случае как «проявление мещанства», а в худшем – как противопоставление идеологии социалистического строительства. А это, знаете ли, была очень опасная формулировочка, применение которой могло увести туда, где елочек очень много, а всего остального совсем мало.

Спасти советских детишек от «религиозного дурмана» пытались, публикуя такие вот опусы: «Ребят обманывают, что подарки им принес Дед Мороз. Религиозность детей начинается именно с елки. Господствующие эксплуататорские классы пользуются “милой” елочкой и “добрым” Дедом Морозом для того, чтобы сделать из трудящихся послушных и терпеливых слуг капитала»[34].

В предпраздничные дни школьников выводили на демонстрации под лозунгами: «Родители! Не сбивайте нас с толку, не устраивайте поповскую елку!», «Мы с тобой враги попам, Рождества не надо нам!» и так далее и тому подобное. За празднование «поповской елки» школьников исключали из пионеров и комсомола. Уличенным в том же грехе взрослым грозило неприятнейшее объяснение в парткоме, а то и взыскание «по партийной линии». Времена такие были – с теми, кого подозревали в идейной ущербности, особо не церемонились.

Все изменилось как-то так вдруг и сразу, после того как газета «Правда» от 28 декабря 1935 года опубликовала небольшую заметку, озаглавленную: «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!», подписанную секретарем ЦК ВКП(б) и кандидатом в члены Политбюро ЦК товарищем П. П. Постышевым. Смысл заметки сводился к тому, что-де негоже отдавать буржуям и «всяким там» такой замечательный праздник, как Новый год. Надо, сохранив форму праздника, наполнить его иным идейным содержанием и праздновать самим на доброе здоровье.

Уже через три дня после этой публикации в «Правде» вся страна отмечала первый советский Новый год. Пока наскоро и неумело. Но традиции ночного новогоднего застолья сформировались очень быстро, хотя организовать их было не так просто. В то время, когда «реабилитировали Новый год», в стране еще действовала «непрерывка» – так называли систему непрерывной работы всех предприятий и учреждений.

Весной 1930-го постановлением специальной правительственной комиссии при Совете труда и обороны был введен единый производственный табель-календарь. В календарном году предусматривалось 360 дней и, соответственно, 72 «пятидневки». Остальные 5 дней было решено считать праздничными.

Все трудящиеся разделялись на пять групп – «желтую», «розовую», «красную», «фиолетовую» и «зеленую». Группа каждого цвета имела свой собственный «нерабочий» день[35]. Выходных дней стало больше – один через пять вместо одного в семидневную неделю, как раньше. Но многие супруги и родители, попав в разные «цветовые группы», у которых «нерабочие дни» не совпадали, практически перестали видеться друг с другом и своими детьми-школьниками. Работая и учась посменно, с разными днями отдыха, члены иных семей дома вместе не сходились целыми месяцами. Семейные узы и родственные связи стали распадаться. Отношения домочадцев, объединяемых «пропиской на одной жилплощади» и ведением «общего хозяйства», постепенно переходили в заочную форму. Не имея возможности общаться напрямую, люди все чаще использовали записки, оставляя их «на видном месте»[36].

Частично «непрерывку» отменили еще в 1931 году, но полностью от нее не отказались. Поэтому новогодняя ночь стала третьим праздником – наряду с Первомаем и ноябрьскими днями празднования годовщин Октябрьской революции, – когда у «разноцветных» советских людей появились повод и возможность собираться вместе, всей «большой семьей», за хорошо накрытым столом.

К празднику готовились загодя, подкапливая продукты, закупая сладости, подарочки, позволяя себе потратиться на что-то такое, чего потом, до другого Нового года, уже не покупали. Шампанское, например. Игристые вина стали символом новогоднего застолья. Чисто символическое присутствие бутылочки «шипучего» было обязательным, хотя большинство советских людей, не склонных к аристократическим привычкам, предпочитали «очищенное хлебное вино» и пиво. Но в новогоднюю ночь правила были особые, и им приходилось подчиняться, покупая вовсе не дешевое вино, чтобы разлить его в полночь по фужерам, которые тоже из серванта доставали едва ли не раз в год. Во всем заключалась некая радостная особенность, выделявшая новогоднюю ночь из всех остальных.

Выходным днем 31 декабря не объявляли, а потому веселая предпраздничная суета начиналась вечером, уже после работы. Разрешенную теперь елку нужно было купить или как-то иначе достать, а то и из лесу привезти, дома установить да надежно закрепить, чтобы не упала.

Елочные игрушки для ее украшения делали сами – промышленность их еще не производила в достаточном количестве, а если они и поступали в продажу, то стоили довольно дорого. Далеко не каждая семья могла себе позволить такую роскошь, как полный комплект всяких там фигурок, шариков и бус.

Обычно пару-тройку фабричных игрушек или чудом сохранившихся от «старых времен» елочных украшений дополняли разными домашними заготовками. Елки иллюминировали самодельными цветными свечками в специальных «блюдечках-розетках» с прищепками. Их крепили к веткам елки и зажигали в новогоднюю ночь, погасив общий свет. Получалось очень романтично, но чертовски пожароопасно. В Новый год у пожарных прибавлялось работы – несколько елок обязательно сгорали. Иногда вместе с домами или квартирами.

Чем еще украшали советские елки? Вырезанными из бумаги снежинками, гирляндами, склеенными из разноцветных бумажных колечек. Эта традиция сохранялась свято, особенно в детском саду и младшей школе, где детей усаживали готовить украшения недели за две до праздника. Навык этот очень потом годился во взрослой жизни, когда приходила пора украшать елки уже для своих детишек. В домах позажиточнее на елку вешали конфеты в ярких обертках и ярко-рыжие мандаринки, чудесно смотревшиеся среди зеленой хвои. Где победнее, там обходились фигурными пряниками, яблочками и орехами, завернутыми в «серебряную бумагу», как тогда называли фольгу. Смешавшиеся запахи ели и ее «съедобных» украшений создавали те самые, неповторимые в иные дни, «новогодние ароматы» в доме. Их потом вспоминали долгие годы «после детства».

Пока одни занимались елкой, другие готовили угощение и запасали напитки. Дело было у каждого. Все ощущали радостный душевный подъем ожидания необычного праздника. Последние часы года в кутерьме приготовлений летели незаметно. В двенадцатом часу садились за стол и выпивали «по первой-второй», провожая старый год. В полночь, ориентируясь по домашним часам, гасили свет, на елке зажигали свечи и при этой сугубо новогодней иллюминации поднимали тосты, желая друг другу всяких благ и здоровья в наступающем году. Выпивали, закусывали, пели и танцевали. Веселились до утра.

Как складывалась традиция

Общественные праздники на Новый год оформлялись как балы-маскарады, распорядителями которых становились Дед Мороз и Снегурочка, две главные маски, ставшие символами советских новогодних гуляний. Впрочем, этот дуэт сложился не сразу. Дед Мороз на общественных гуляньях появился, как только сняли запрет на праздник, а вот Снегурочка, эта странная, если не сказать больше, внучка Мороза, впервые явилась к елке, устроенной в Доме Союзов, в 1937 году. Годом раньше Деду Морозу ассистировала некая безымянная девочка в голубых одеждах. Новоявленная внучка сразу всем понравилась. Ее внесли в методичку по организации детских праздников, и пошло-поехало[37].

Елка 1940–1941 годов

В Коломне традиционным местом проведения публичных увеселений в предвоенное время стал новенький Дворец культуры паровозостроительного завода им. Куйбышева. Отреагировать на изменение политики партии по отношению к Новому году в 1935 году коллектив коломзаводского ДК не смог. Просто не успели. Да и не знали они тогда толком, как надо. Многое за два десятка «безновогодних лет» основательно подзабылось, а молодые люди так просто не знали, как это все делается. Прежде широко праздновали Рождество, а детская «елка» была праздником сугубо домашним, детским. Теперь же надо было, так сказать, все сделать шиворот-навыворот, заново создать общественные праздники и для детей, и для взрослых, лишив их любого религиозного подтекста. Задачка была не проста, но, как пелось в задорной советской песне «Марш энтузиастов»: «Нам нет преград ни в море, ни на суше!» С поставленной задачей работники культуры справились. Уже на следующий год все приготовили в преотличном виде.

На исходе декабря группа работников ДК, прихватив топоры и двуручную пилу, в санях, запряженных лошадками, поехала в лес, верст за 15 от города. Там выбрали и срубили большую ель – метров 10 высотой – и еще две елки поменьше. С этими трофеями поспешили вернуться в город.

Тем временем, пока из лесу везли елки, в самом Дворце культуры кипела работа по изготовлению игрушек. Как уже говорилось, после возвращения праздника к жизни в СССР наблюдался дефицит елочных украшений, а потому работники ДК под руководством А. С. Брызгалова сами изготовляли красную звезду, гирлянды, хлопушки и прочие яркие цветные предметы, которыми, как люди помнили по старопрежним временам, полагалось украшать елочные ветви.

Распорядителем подготовки к празднику и постановщиком новогодних представлений выступал Василий Васильевич Немов – режиссер и актер любительского театра. Он лично устанавливал и наряжал елку. Сам развешивал украшения и при помощи библиотекаря Норваткиной на верхушке ели укреплял самодельную красную звезду.

Это огромное волшебное новогоднее дерево, словно бы перенесенное Немовым и его помощниками из некоей сказки в советскую реальность, производило неизгладимое впечатление не только на детишек, но и на взрослых, как известно нам из записок Василия Немова.

Устройство новогодних праздников полагалось Немову, так сказать, «по должности», но Василию Васильевичу самому нравилась та атмосфера, которая возникала в предпраздничные новогодние дни, та радость взрослых и детей, которым он дарил праздник, чувствуя себя немножечко волшебником.

Часть 2

Звезда несбывшихся надежд

Положительные тенденции

Про то, как во Дворце культуры готовились встретить новый, 1941 год, как прошли детские праздники и балы молодежи, в той части записок, которые дошли до наших дней, не сообщается ровным счетом ничего. Но особой беды в том нет, потому что реконструировать события последнего этапа эпохи, известной нескольким поколениям советских людей под названием «предвоенное время», вполне можно, опираясь на другие источники. Остались подшивки газет, мемуары, опубликованы дневники и сборники писем. Несмотря на то, что эти свидетельства оставлены совершенно разными людьми, по прочтении их понимаешь нечто общее – наступающий 1941 год в СССР встречали весело, надеясь на то, что он будет еще лучше минувшего. Причин для такого оптимизма хватало с избытком.

Летом 1940 года эксперимент с «непрерывкой» в СССР был официально завершен, и с 26 июня страна вернулась к традиционному календарю с шестидневной рабочей неделей и одним общим для всех выходным днем.

В ночь с 31 декабря 1940 года на 1 января 1941 года советским людям было что поставить на праздничный стол. За год до «возвращения Нового года» – с 1 января 1935 года – после повышения цен, приблизившихся к так называемым «коммерческим», в стране отменили карточную систему распределения товаров. Набирало обороты производство отечественного пищепрома, народный комиссар которого, Анастас Иванович Микоян, в ходе деловой поездки по США в 1936 году закупил 17 крупных мясных комбинатов, 8 беконных фабрик, 10 сахарных заводов, 41 консервный завод, 9 кондитерских фабрик, 33 молочных завода, 11 маргариновых заводов, 178 хлебозаводов, 22 чайные фабрики. Для модернизации старых предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции приобрели новейшее оборудование и технологии.

На прилавках советских магазинов, торговавших съестными припасами, появились невиданные прежде «американские» продукты: вареная колбаса «мартаделла», названная в СССР «любительской», консервированный зеленый горошек, фруктовые соки, сосиски и сардельки… Новенькие хлебозаводы стали выпекать вкуснейшие «нарезные» батоны белого хлеба. Советские диетологи разработали так называемую «докторскую» колбасу… Много, много еще чего вкусного и вкусненького в короткие сроки, прямо-таки «из неоткуда» взялось, сразу став символами наступления «совсем новых времен».

Среди прочей съестной невидали настоящий фурор произвело американское мороженое «эскимо-пай» – эскимосский пирог. Насаженные на палочку глазированные шоколадом батончики сливочного мороженого в 1921 году запатентовали Кристиан Кейт Нельсон и Рассел С. Стовер. Технология производства была закуплена. Во время визита Микояна в Штатах закупили и дозировочные машинки, которые «делали эскимо» прямо на точке продажи[38]. По популярности «эскимосское мороженое» очень быстро сравнялось с другим «американцем» – мороженым сорта «пломбир», которое по американской технологии вырабатывалось промышленным способом в Москве, Харькове, Ленинграде и Киеве на хладокомбинатах, оснащенных закупленным в США оборудованием.

На улицах городов «пломбир» продавали из больших коробов на колесах. Металлические колбы с «пломбиром» внутри короба заваливали колотым льдом, поэтому в летнюю жару мороженое не таяло. Порция приготовлялась вручную, при помощи особого дозатора круглой формы, оснащенного поршнем. На дно дозатора клалась круглая вафля, обычной ложкой продавец брал «пломбир» из колбы, наполнял им дозатор[39], с помощью поршня выдавливал «шайбу» пломбира, сверху прилеплял другую вафлю и вручал покупателю. Вафли были нужны, чтобы не пачкать пальцы пломбиром. Их съедали вместе с мороженым, не оставляя никакого мусора. Характерной и неповторимой особенностью каждой порции было то, что на вафельках при запекании оттискивали имена – Таня, Петя, Клава, Соня, Вася и так далее. Возник даже такой обряд уличного гадания – если имя на вафельках «кругляша» совпадало с именем покупателя, то это считалось «к удаче».

По всей стране открывались «Гастрономы» – невиданные прежде магазины торговли продовольствием. Среди изобилия витрин – рыбной и мясной гастрономии, сыров, вин и прочего – особое внимание привлекали кондитерские отделы, а в них более всего поражали шоколадные конфеты. Они были разных сортов. Завернутые в красивые бумажки с картинками и узорами, которые тотчас стали собирать, как прежде марки. Конфеты продавали на развес свободно, без всяких там талонов, купонов и карточек, «только за одни деньги» и в неограниченном количестве. Цена шоколада, правда, «кусалась», но он был. Его видели впервые «после НЭПа».

Ну, очереди, конечно, появились. Цены подскочили. Временами пропадало из продажи то одно, то другое. Это объясняли скупкой для перепродажи[40], и власти ограничивали норму «выдачи в одни руки». Чтобы «добыть больше», в очередь ставили детей. Ограничений по возрасту для стояния в очередях не было – дети тоже считались «руками».

Однако ж, несмотря на все издержки, все-таки казалось, что стало лучше. В сравнении с недавними «голодными годами» так вообще замечательно. Тем более, что одной только государственной торговлей дело не ограничивалось.

Городские базары, называемые «колхозными рынками», радовали изобилием. Этот феномен, которым так любят козырять приверженцы советского строя, объяснялся очень просто. В колхозах денег не платили, с колхозниками рассчитывались «натурой» – сельхозпродуктами, доля которых определялась по количеству начисленных «трудодней». Налоги же с сельских жителей взимались наличными деньгами, за неуплату вовремя строго наказывали. Вот и несли селяне на городской базар все, что только производило свое хозяйство.

Несмотря на то что цены рынка были в два-три раза выше, чем в государственной и кооперативной торговле, мясо, птицу, рыбу и овощи горожане предпочитали покупать именно на рынках. Там товар был свежее и качественнее. Имелся выбор и можно было поторговаться, попробовать сбавить цену.

Каждое утро – очень рано, первыми поездами – из деревень в города приезжали крестьяне с бидонами и корзинами[41]. Они обходили дома и дворы, предлагая на продажу молоко, сметану, творог. По договоренности те же торговцы привозили и яйца, зелень, сезонные ягоды. Несмотря на разнообразие привозимых «деревенских» товаров, этих торговцев привычно называли «молочниками». Молоко и его производные были главным товаром, которым торговали круглый год.

Государственная торговля в категориях «качество», «цена», «свежесть» конкурировать с ними не могла. Да и не собиралась. Этот крестьянский «пригородный» промысел являлся частью многолетнего уклада жизни, казавшегося совершенно естественным. У многих городских семей особенные отношения с сельскими поставщиками завязывались на протяжении поколений. Нередко у «своих» селян горожане на лето снимали часть дома, «выезжая на дачу». Это было удобно и взаимовыгодно: крестьяне получали «живые деньги», а горожане, из тех, кто не имел возможности иметь собственное загородное пристанище, могли покинуть душный и пыльный город, чтобы пожить на лоне природы в «доме с прислугой», чувствуя себя едва ли не «господами старого времени»[42].

Прямо оттуда

В то самое, ставшее теперь легендарным «довоенное время» комиссионные магазины советских городов оказались просто завалены отличного качества вещами. До того – целое десятилетие «после НЭПа» – вещи не покупались, а «распределялись по ордерам». Одеждой, обувью, отрезами тканей премировали ударников труда. Не то чтобы «промтоварами» вообще не торговали – когда было что, то продавали, но бывало это не всегда… чаще как раз и не было товаров этих самых. В то время приоритет отдавался отраслям тяжелой промышленности, производившим вооружение, боевую технику и военные самолеты.

При тотальном дефиците каждая тряпочка ценилась. Вывешенное на дворе для просушки стираное белье приходилось караулить, чтобы не покрали с веревки. Одежду и обувь берегли. Носили все до последней возможности, неоднократно ремонтируя, штопая, перелицовывая, перешивая и перекрашивая. Опытные портные, сапожники, мастера по латанию калош, выкупив у местных Советов патенты на частную работу, «зашибали хорошую деньгу», реставрируя ношеную обувь и поновляя старые вещички.

Казалось, их процветанию пришел конец, когда в 1940 году вдруг появилось столько всего и сразу! Осенью 1939 года в состав СССР были включены области Западной Украины и Белоруссии, прежде принадлежавшие Польше, а потом страны Прибалтики, Бессарабия и Северная Буковина. Оттуда стали привозить ткани лодзинских текстильных фабрик, которые не видели с «до революции». Бостоновые и шевиотовые костюмчики. Пиджаки из твида. Модного кроя пальто, пошитые из английских тканей «молескин», в вельветовый «рубчик» или в «селедочную косточку»! Плащи-макинтош. Туфельки на каблучках! Галстучки, шляпки, сорочки. Дамские и мужские перчатки. Легкие платья, береты, жакеты и горжетки… Наручные часы разных марок. Духи-помады, тонкое шелковое белье, чулки… ой, да разве все упомнишь?!

Такую роскошь прежде видели разве что в «Торгсине»[43], да и то не такую, а приблизительно похожую. Конкуренцию «Торгсину» составляла контрабанда. Не кто-нибудь, а сам Маяковский, кипя благородным негодованием, обрушивался на модниц, покупавших жакеты, привезенные контрабандистами, яростно плюясь обрывистыми строками:

Знаю я – в жакетах в этих

на Петровке

бабья банда.

Эти

польские жакетки

к нам

провозят

контрабандой[44].

Но к исходу 20-х годов советские границы перекрывались все надежнее, связываться с контрабандистами становилось все опаснее. За провоз, хранение, продажу и покупку контрабандных товаров советские законы строго карали.

После ликвидации магазинов для торговли с иностранцами все «заграничное» стало стоить очень дорого. Кое-что привозили моряки и иностранные специалисты, работавшие на советских предприятиях. В Ленинграде, Одессе и портах Кавказского побережья что-то оставляли «приезжие по линии интуриста». Но подобный ввоз был каплей в море спроса, а потому все вместе это стало называться «дефицитными товарами», и цены на них так подскочили, что позволить себе купить «привозное оттуда» могли очень немногие. Это даже не называлось покупкой. «Дефицит» не покупали, а «доставали». И вот теперь все «это» приобреталось совершенно легально, через систему комиссионных магазинов. Можно было просто пойти и купить по более или менее приемлемой цене за самые обычные советские деньги. От такого голова радостно шла кругом!

Теперь никто не осуждал за желание нарядно одеться, выглядеть элегантно, как прежде, когда, бывало, на комсомольских собраниях решалось – а не проявление ли мещанства «брюки-дудочки» и галстук в полосочку!? Возникли новые моды. Поменялись вкусы. Это очень заметно по предвоенным фильмам – их персонажи и одеты не так, и ведут себя несколько иначе, чем в советских кинокартинах, снятых тремя-пятью годами ранее[45].

Тогда же появились пластинки с записями певцов-эмигрантов – Александра Вертинского и Петра Лещенко, специфического «цыганского репертуара», исполнителей чувственных и страстных аргентинских танго, с новыми мелодиями польских, румынских и прибалтийских джазовых оркестров.

Собственные патефоны, выпускавшиеся Коломенским патефонным заводом, приобрели уже многие, а вот пластинок не хватало. Завоз пластинок «оттуда» весьма существенно восполнил музыкальный дефицит и очень разнообразил досуг трудящихся.

Глубокий выдох

Имелся и еще один повод если не порадоваться, то хотя бы облегченно выдохнуть, провожая 1940 год. Много в нем случилось такого, чего, правду сказать, и не ждали. После того как в ноябре 1938 года «железный нарком» НКВД товарищ Ежов «был переведен на другую работу», возглавивший наркомат верный сталинец товарищ Берия снарядил расследование дел своего предшественника. Этим фактически был положен конец «Большому террору», невероятным по масштабу репрессивным акциям, производившимся согласно приказу наркома НКВД за № 00447 от 30 июля 1937 года и нескольким дополнявшим его. Все происходившее в это время советская пропаганда называла «ежовщиной», возлагая вину на бывшего наркома и его ближайшее окружение.

Специальная комиссия, ревизовавшая деятельность коломенского РО НКВД, проверив следственные дела 1937–1938 годов, пришла к выводу, что большинство из них было сфабриковано и фальсифицировано. Из 120 таких «дутых дел» 56 окончились смертными приговорами, приведенными в исполнение на Бутовском полигоне[46]. По результатам расследования начальник Коломенского райотдела НКВД Галкин и его помощник Терновский попали под следствие, в ходе которого Галкин признал, что дела фабриковались по отработанной схеме: «Протоколы допросов писались особой группой сотрудников в отсутствии обвиняемых. Другая группа сотрудников понуждала эти протоколы подписывать»[47].

Бывшего начальника районного отдела НКВД старшего лейтенанта Галкина военный трибунал войск НКВД Московского округа 28 января 1940 года приговорил к расстрелу. Однако при утверждении приговора Президиумом Верховного Совета СССР смертный приговор был заменен на 10 лет лишения свободы[48]. Помощника начальника Коломенского РО НКВД младшего лейтенанта госбезопасности Терновского военный трибунал войск НКВД Московского округа 28 мая 1940 года также приговорил к высшей мере наказания, замененной 10 годами лагерей[49].

Разоблачение «ежовщины» преподносилось и воспринималось как торжество справедливости. Тому кошмару, который творился полтора года, нашлось наконец-то внятное объяснение. Ведь в голове же не укладывалось! Как же так? Люди, знакомые с детства, кого ты «знал, как облупленных», сплошь и рядом оказывались врагами народа, злодеями, извергами, замышлявшими кошмарные преступления!

«Взятых по коломенским делам» судили в Москве «тройки» при областном управлении НКВД. Оттуда до Коломны доходили только приговоры. И согласно им получалось, что на территории Коломенского района сплели агентурные сети английская, немецкая, польская и японская разведки. Что, ставя перед собой диверсионно-террористические цели, часть населения района сплотилась в три (!!!!) тайные повстанческие группировки. Что затурканное «до последнего нельзя» коломенское духовенство якобы создало подпольную «церковно-монархическую организацию», ставившую перед собой далеко идущие планы по свержению советской власти.

В шпионаже, подготовке покушений на членов правительства, диверсий, актов саботажа и террора обвинялись фотографы, повара, сотрудники детских садов, возчики заводского хозяйственного двора, сторож разводного моста на Москве-реке и дворник детского туберкулезного санатория! Врачи, инженеры и конструкторы местных заводов, рабочие разных специальностей, пекари, кондитеры. Научный сотрудник краеведческого музея. Главный врач городской поликлиники. Старенькие попы и изгнанные из обителей монашенки, коротавшие свой век, пристроившись где кто и как смог…

Все это были люди мирных профессий, самых обыденных занятий и обывательского образа жизни. Но кроме-то них многие из арестованных являлись профсоюзными активистами, партработниками, а иные из казненных партийцев имели «дореволюционный партстаж», подвергались арестам, «при царе» отбывали тюремные сроки и ссылки[50]! Как можно было поверить в их виновность, причастность, скрытность, двурушничество?! Да, но… поди-ка попробуй не поверь! За такое того гляди и самого… Потому-то и маялись душой.

Вот и представьте теперь, как «отлегло» у всех, когда арестовали и осудили руководителей местного райотдела НКВД, а имя страшненького Николая Ивановича Ежова, чьи сатанинские приказы они исполняли, перестали упоминать в газетах и вообще где бы то ни было. В этом исчезновении из публичного пространства того, кого еще так недавно, трясясь от страха, славословили на каждом углу, наученные горьким опытом советской жизни люди увидели верный знак тому, что и самого товарища Ежова… того. Как и когда, известно не было, но что «того», никто не сомневался.

До широких народных масс, через прессу и выступления на собраниях, довели сведения о разоблачении коварных врагов, пробравшихся в карательные органы и занимавшихся вредительством. Это они погубили множество ни в чем не повинных советских людей. Их разоблачили и наказали. Провели чистку кадров. Теперь можно было жить дальше, конечно, соблюдая определенную осторожность. Язык не распуская.[51]

Блаженство неведения

Вот, собственно, всему этому и радовались люди, садившиеся за столы поздним вечером 31 декабря 1940 года. Им, поднимавшим заздравную чарку, казалось, что жизнь идет правильным путем, все устраивается к лучшему и всех их ждет счастье. Ну, если уж не прямо вот и счастье, то уж, во всяком случае, отсутствие бед, что само по себе совсем не худо!

Перед самым Новым годом в местной газете «Коломенский рабочий» опубликовали подборку писем старшеклассников, делившихся своими мечтами о будущем. Ученик 9 класса школы № 3 Борис Благовещенский написал так:

«Каждый прошедший год оставляет у меня много хороших впечатлений, а наступающий дарит надеждами. Я знаю, что наступающий год будет еще более лучшим и счастливее, чем предыдущий. Новый 1941-й год для меня замечателен тем, что я перехожу в 10-й класс средней школы, а по окончании его я пойду служить в Красную армию. Мысли о службе в рядах Красной армии постоянно волнуют меня. Хочется, чтобы этот счастливый в моей судьбе день наступил поскорее. Вот почему с чувством волнующей радости я встречаю каждый новый год.

Я уже 9-й год учусь в школе и каждый провожаю отличными оценками по всем предметам. Первую половину этого учебного года я окончил кругом «на отлично». Наступают зимние каникулы. Они принесут много развлечений и радости. Постараюсь организовать свой отдых так, чтобы физкультурой и спортом закалить и укрепить свое здоровье, набраться новых сил для продолжения учебы в новом году».

Ученица той же школы № 3 Зоя Сурина изъяснялась с детской простотой и непосредственностью:

«Мне очень радостно встречать новый 1941-й год, потому что для меня он будет не менее счастливым, чем 1940-й. Первое полугодие я окончила очень успешно, на круглые «отлично». Думаю, и во втором полугодии учиться «на отлично». В дни каникул буду помогать маме по хозяйству, читать книги, кататься на коньках и лыжах, а когда придет время занятий, снова возьмусь за учебу с еще большим упорством и настойчивостью».

Ученик 8 класса школы № 7 Владимир Кожанкин был серьезный парень, уже вполне определившийся с выбором жизненного пути:

«Наступает новый год. Я хочу, чтобы он был еще лучше, чем прошлый 1940-й. В 1940-м году я перешел в 8-й класс и как член агрономического кружка при доме пионеров стал кандидатом на поездку на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. В наступающем году я выращу улучшенные сорта помидоров и сладкую культивированную вишню «Владимировку». У себя в саду я уже в этом году проводил много интересных опытов. Уже с 7-го класса готовлю себя к поступлению в Тимирязевскую академию и буду агрономом. Я очень увлекаюсь агрономией, особенно плодоводством и думаю, что выполню свои заветные мечты».

Ему буквально вторила десятиклассница Леся Смирнова:

«В 1941-м году у меня открывается большая дорога жизни – я кончаю школу и обязательно поступлю в ВУЗ. Хочу быть инженером, строить машины для нашей советской родины. Много предстоит сложностей: экзамены, самостоятельная жизнь, углубленная учеба. Но все это я ожидаю с радостью и готова перенести любые трудности, только чтобы иметь возможность работать на заводе инженером. Вот почему я с такой радостью ожидаю новый год – год больших для меня событий. Но я знаю, что страна заботится о детях, заботится обо мне, о моем воспитании и знаниях и ждет от меня ответа за свою заботу. Мой ответ любимой родине будет отличная учеба».

Неожиданное ожидавшееся

После новогодних праздников жизнь в 1941 году покатилась своим чередом, месяц за месяцем, пять кряду, а потом пошел и шестой – июнь месяц 1941 года. Никто ни сном ни духом не чуял, что вот-вот-вот случится чудовищная катастрофа, которая разнесет вдребезги всю эту только что вроде бы устоявшуюся жизнь.

Не то чтобы о возможности скорой войны не думали… Наоборот! О грядущей «Большой войне» разговоры велись практически все то время, как закончилась Гражданская война и советская власть установилась достаточно прочно. Только в разные годы воевать готовились с разными врагами, а потому несколько раз кардинально меняли стратегические планы и их составителей.

Изначально предполагалось, что победа социализма в России является лишь первым этапом мировой революции. Неслучайно на гербе СССР был изображен земной шар, запечатленный коммунистическим символом – перекрещенными серпом и молотом. Планы грядущей войны под лозунгами «освобождения трудящихся всего мира» совершенно не скрывались. Эти декларации являлись основой коммунистической пропаганды, как в стране, так и за ее рубежами.

Международная организация Коминтерн из своей московской штаб-квартиры направляла действия коммунистических и «стоявших на коммунистической платформе» партий разных стран. На VI Конгрессе Коминтерна, проходившем в Москве с 1 июля по 1 сентября 1928 года, один из руководителей Советского государства, член Политбюро ЦК ВКП(б) Алексей Иванович Рыков в речи перед закрытием Конгресса говорил: «Коминтерн рожден войной. Коминтерн одержал не одну крупную победу. Если буржуазия спустит с цепи фурию войны, то пролетариат – в конечном счете – овладеет миром! Коминтерн в ответ на нападение на СССР сомкнет свои ряды для революции, для Гражданской войны, для победы диктатуры пролетариата».

В Манифесте[52] Конгресса к мировому пролетариату говорилось: «Коминтерн призывает рабочих и крестьян всех стран приготовиться к превращению новой грядущей всемирной войны во всемирную социалистическую революцию»[53].

Помощи иноземных «братьев по классу» в военное время отводилась особая роль. Предполагалось, что мобилизованные в армии капиталистических стран вооруженные европейские пролетарии воевать с СССР не захотят из чувства «классовой солидарности». Под воздействием пропаганды агентов Коминтерна они восстанут, откроют фронты. Лавина наступающей Красной армии ворвется в Европу, круша разрозненные очаги сопротивления, пройдет до Атлантического океана. После победы на Европейском континенте должны были возникнуть…

Что именно, толком никто и не знал. Было время, когда всерьез прорабатывалась концепция конфедерации социалистических республик, объединенных в Соединенные Социалистические Штаты Европы (ССШЕ). Позже пошли разговоры о том, что прежние буржуазные страны должны просто войти в состав СССР как союзные республики. Послевоенное будущее Европы виделось по-разному, в зависимости от политической конъюнктуры конкретного момента[54]. Окончательное решение будущего стран и народов Европы откладывали «на потом»[55]. Сначала надо было победить в войне.

Без малого два десятка лет партийная пропаганда твердила про могучую Красную армию, стремительную авиацию и надежный советский флот, которые непременно победят любых врагов, разгромив их наголову. Иных источников информации подавляющее большинство населения СССР было лишено, а потому этот вербальный прессинг вселял в людей убежденность в том, что уж коли войны так на сяк не избежать, то воевать придется где-то там, в дальних странах. Дело обойдется малой кровью, а завершится все непременно блестящей победой…

Неудачи сражений на полях Гражданской войны в Испании, гремевшей на Пиренейском полуострове с 1936 по 1939 год, и тяжелые потери Красной армии во время Зимней войны с Финляндией, понесенные с ноября 1939 по март 1940 года, огорчали и настораживали. Однако же восторги реляций о победах над японцами в боях у дальневосточного озера Хасан и на реке Халхин-Гол в Монголии и молниеносном «Освободительном походе» на Польшу в 1939 году перевешивали. Бескровное отторжение у Румынии областей Бессарабии и Северной Буковины летом 1940 года, успешные военно-дипломатические маневры в Прибалтике вселяли надежду на то, что вот так же, как-то так потихоньку-полегоньку все устроится без больших жертв и серьезных испытаний.

Главного советские идеологи добились – уверенные в быстрой и яркой победе, люди не боялись «Большой войны». Иные даже жаждали ее, ожидая захватывающих военных приключений, ярких впечатлений и полагавшихся за боевые заслуги наград.

Лучше всего эти иллюзии воплощает финальный момент знаменитого фильма «Тимур и его команда», вышедшего на экраны в 1940 году и сразу ставшего бешено популярным в широких народных массах, особенно среди юношества и молодежи. Сюжет фильма венчает сцена ухода на некую, не указано точно, какую именно, войну мобилизованного в армию инженера автомобильного завода Георгия Гараева. Молодой человек неяркой внешности в мешковатом летнем костюме, до того лишь пару раз ненадолго появлявшийся на экране в проходных сценах фильма, облаченный в новенькую форму воентехника 1-го ранга, что приравнивалось к воинскому званию старшего лейтенанта, разом превращается в центральную фигуру, главного героя, вокруг которого строится основное действие. Прежние главные герои – Женя Александрова, Тимур и вся его команда – отходят на второй план, становятся фоном, свитой. Люди, прежде на инженера-автомобилиста никакого особого внимания не обращавшие, теперь с музыкой, пением и танцами сопровождают ставшего воентехником Гараева до железнодорожной станции. В этом спонтанном карнавале не чувствуется даже маленького намека на беспокойство, что на войне-то Гараева могут убить или искалечить, что он может оказаться в плену или вообще пропасть без вести. Сама атмосфера проводов на праздник войны этих мыслей не допускает. Мужчины и юноши восхищенно смотрят на идущего воевать соседа. Девушки томно машут платочками вслед. Мальчишки отчаянно завидуют и свежеиспеченному воентехнику и его племяннику Тимуру, у которого такой замечательный дядя.

Но ожидаемой, «как в кино», войны не случилось. Грянула война другая, совершенно неожиданная! Коллекция мемуаров и частных воспоминаний подтверждает множество раз сказанное, написанное, изображенное в художественной литературе и отраженное в кинофильмах. Можно с полной уверенностью констатировать: летом 1941 года война обрушилась на СССР нежданно-негаданно, как снежная лавина с гор на спящую долину.

Плохой вечер хорошего дня

Многих работников Коломзавода известие о начале войны застало на общественном пикнике, в просторечье называемом массовкой. Рано утром того рокового воскресенья множество народу с патефонами, гитарами, волейбольными мячами, неся одеяла, корзины с напитками и закусками, перейдя по понтонному мосту Москву-реку, устроились на бережке возле Парфентьевского луга, раскинувшегося аккурат напротив родного Коломзавода.

Люди купались, выпивали и закусывали, загорали, играли в волейбол, танцевали под патефон. Ходили к знакомым в гости, от одной компании к другой, что давало веский повод выпить еще, пошутить, спеть хором. На много лет участникам той массовки 22 июня 1941 года запомнилась особенная забава. Кто-то притащил на гулянье огромное гусиное яйцо, которое никак не могли разбить. Мужчины пробовали сжимать его руками «на спор», кидали «кто выше, кто дальше», а удивительное яйцо все не разбивалось и не разбивалось.

На берегу Москвы-реки было людно, солнечно, радостно, дурашливо и беззаботно. Только ближе к обеду от компании к компании пошел слух о том, что по радио что-то говорили «про войну». Что именно говорилось, никто не знал, но гулянье испортилось. Люди стали собираться, потянулись к мосту, чтобы поскорее вернуться в город. Но дома им тоже толком никто ничего не мог сказать. Радио тогда было далеко не в каждой семье. Большей частью вернувшимся с пикника передавали слухи.

Рассказывали, что с утра уличные репродукторы транслировали обычные для воскресенья радиопередачи, но потом трансляция прервалась и было объявлено, что в полдень ожидается некое важное правительственное сообщение.

К указанному часу возле укрепленных на столбах уличных репродукторов собрались толпы народа. В 12 часов 15 минут прозвучало выступление В. М. Молотова[56].

С трудом справляясь с волнением, путая ударения в словах «граждане» и «гражданки», нарком иностранных дел, сообщил слушателям, что войска Германии вторглись на территорию Советского Союза и в приграничных районах идут бои.

Выступление Молотова закончилось в 12 часов 25 минут. Некоторое время люди еще стояли, ожидая продолжения или каких-то пояснений. Но воскресные трансляции возобновились, и далее радио передавало легкую музыку – главным образом фрагменты невероятно популярных тогда оперетт. Потом более часа транслировали радиопостановку по повести Лескова «Очарованный странник». Никаких дополнительных сообщений и разъяснений так и не последовало. Постояв, послушав и немного посудачив, люди постепенно разбрелись по домам.

Вечер первого дня войны прошел в смутных сомнениях. За последние годы военные действия в приграничных областях вспыхивали не так уж и редко[57]. Удивить этим было трудно, а масштаба происходившего в те часы еще никто не представлял. Озадачивало главным образом, почему война с немцами-то? Ведь с ними подписан договор о ненападении!

Только за неделю до того – 14 июня 1941 года – ТАСС[58] «дало отпор проискам английских империалистов» после того, как правительство Великобритании проинформировало руководство СССР о намерении Третьего рейха в ближайшее время напасть на Советский Союз. В заявлении ТАСС подобные действия были названы «грубой провокацией» и «попыткой поссорить двух надежных союзников». Советские газеты бурно негодовали на коварство и подлость британцев, утверждая, что союз СССР и Рейха нерушим в обозримом будущем[59]… и вдруг нате вам: «германские войска атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города»! Как же так-то?!

Инерция мирного времени

С утра в понедельник 23 июня 1941 года, как обычно, советские люди пошли на работу. Всюду на предприятиях и в учреждениях проходили митинги, но выступавшие на них больше сыпали лозунгами да клятвами верности родной партии и Советскому правительству, призывая сплотиться вокруг них. Высказывали твердую убежденность в несокрушимости Красной армии и очень искренне возмущались коварством немцев, посмевших нарушить договор. Но о том, что же все-таки случилось на границах, говорили скупо и очень путано. Войну войной старались не называть. Больше оперировали термином «провокация фашистских заправил», но и при этом обходились без конкретики, без имен тех, кого имели в виду.

Слишком сильно было еще упование на то, что это не всерьез, что, может, как-то там вскоре само собой «рассосется». Вот за год до того договорились же с финнами. Почему ж теперь с немцами не договориться?! Ведь и в сообщении Молотова, и в выступлениях на митингах особо подчеркивалось, что нападение произошло без объявления войны. То есть формально войны-то и нет! А раз так, то, может, все происходящее – это какое-то недоразумение? Роковое стечение обстоятельств? Недопонимание сторон? Или провокация стремящихся к власти генералов германского Генштаба, поставивших политическое руководство Третьего рейха перед фактом вторжения? Вот они там у себя разберутся, дипломаты встретятся на нейтральной территории со всеми полагающимися ритуалами международных отношений, все обсудят, выяснят и договорятся о прекращении огня, отводе войск, размежевании территорий и оплате издержек.

Из газет и радиопередач понять что-то было затруднительно. С утра в понедельник 23 июня по радио прозвучала первая сводка штаба Верховного Главнокомандующего. В ней говорилось, что атаки вооруженных сил Германии были отбиты на всем протяжении границы от Прибалтики до Черного моря. Лишь на некоторых небольших участках немцам удалось вклиниться в советскую оборону на 10–20 километров. На другой день, 24 июня, известили о пленении пяти сотен немецких военнослужащих, о пятидесяти одном сбитом самолете. Если судить по этим известиям, дело явно шло к разгрому агрессора!

Лучше всего настроения тех первых дней войны отражает заметка известного коломенского журналиста и литератора Николая Мхова[60] «Коломна сегодня», опубликованная в № 150 газеты «Коломенский рабочий» 26 июня 1941 года:

«Первые дни вторжения заклятого врага не нарушили обычного распорядка жизни, не поколебали спокойствия граждан. Уличная жизнь граждан не изменилась. Все так же многолюдно. Все те же автобусы, переполненные пассажирами. Так же спешат на работу служащие учреждений и рабочие заводов. Воздух заполнен радиомузыкой, песнями, приятным голосом диктора.

Но есть признаки войны, сказывающиеся даже и на этом уверенном спокойствии: заметна некоторая настороженность, какая-то внутренняя напряженность. Всюду – в учреждениях, в сквере, в магазинах, в садах, в кино, где так охотно проводят вечера коломенцы, – все так же, как всегда, как было до войны. И вместе с тем все по-другому. Все дышит настороженным спокойствием силы, той силы, готовой в любую минуту обрушиться сокрушительным ударом на врага. Силы, которая говорит о том, что всё и все готовы к защите своей социалистической Родины».

В конце июня детские сады выехали на дачи. Школьники отправились на вторую смену в пионерские лагеря. Предприятия работали в привычном режиме. На стадионе «Дзержинец» разыграли финал кубка города по футболу – 8 июля коломзаводская команда «Металлист», в составе которой молодежь заменила призванных в армию игроков «основы», разгромила команду клуба им. Ленина с неприличным счетом 7:1. Правда, в каком составе выступали соперники «Металлиста», газетная заметка, сообщавшая об этой игре, не уточняла, а найти тех, кто видел этот матч, теперь уже невозможно.

На страницах «Коломенского рабочего» все еще писали о водном празднике ОСВОДа[61] на Москве-реке, о шлюпочном походе юных осводовцев по Оке до Каширы с ночевками на берегу, рыбалкой и купаниями. Публиковали объявления о продаже «небольшого дома» в поселке Боброво, по адресу: «ул. Путевая, дом № 8, напротив ж/д депо». Коломенская фабрика игрушек рапортовала о расширении ассортимента и объявляла о наборе сотрудников рабочих специальностей, призывая обращаться по этому вопросу в отдел кадров фабрики по адресу: ул. Москворецкая, дом № 10.

Инерция мирного времени внешне сохранялась во множестве житейских мелочей. Вот только та самая напряженность, которую подметил Николай Мхов, стала постепенно перерастать в тревогу.

Большая суматоха переезда

Несмотря на неожиданность всего произошедшего, общая растерянность прошла довольно скоро. Уже 23 июня заработали механизмы мобилизационных планов, составленные задолго до начала войны. Именно с этого дня – 23 июня 1941 года – начинаются регулярные дневниковые записи Василия Васильевича Немова, к тому времени ставшего директором Зимнего театра коломзаводского Дворца культуры.

Когда началась война, Немову было уже 46 лет. Его не призвали в армию по возрасту и состоянию здоровья. Он остался в Коломне и по роду своих обязанностей принужден был вести всякую документацию, что впоследствии и помогло ему составить свои записки, сообщающие о последнем полугодии 1941 года много интересных подробностей.

В первый же день войны во Дворец культуры явилась комиссия горисполкома, предъявившая предписанием Исполкома горсовета № 54 о сдаче по мобилизации здания и передаче его имущества эвакогоспиталю № 1873. В комиссию вошли представители горздравотдела, горкома, коммунального отдела и только что назначенный начальником эвакогоспиталя военврач. Директор коломзаводского ДК товарищ Доронин был мобилизован в армию, и ему присвоили звание политрука, определив на должность комиссара госпиталя. При передаче Дворца культуры политрук Доронин выступал в качестве приемщика, а сдатчиком был Василий Васильевич Немов. Акт о передаче ДК составили в двух экземплярах.

В ночь с 23 на 24 июня команда солдат местного гарнизона стала выносить из ДК все ненужное госпиталю. На машинах-полуторках книги библиотеки Дворца культуры отправили в клуб им. Бессонова. Музыкальные инструменты, ноты, костюмы театра и часть декораций отвезли в Зимний театр, как стали с 1934 года называть деревянный Народный дом общества полезных развлечений Коломенского завода, выстроенный на рубеже веков. Требующий ремонта инвентарь складировали в Летнем театре[62]. С 25 июня в ДК начался ремонт, приспособление здания для госпиталя. Вход в него разрешался только по пропускам, выписанным госпитальным начальством.

Через неделю после начала войны в помещениях Зимнего театра ДК разместились призывной пункт и медкомиссия, освидетельствовавшая призывников и мобилизованных.

Здание театра в Боброво было деревянное. Его окружали такие же деревянные строения – Летний театр, эстрада, буфет и танцплощадка, обнесенные сплошным деревянным забором. Да к тому же вблизи от театра находилась школа № 12 и много частных домов, также выстроенных из дерева. Представители пожарной инспекции и ПВХО[63], осмотрев 12 июля 1941 года здание театра и постройки вокруг него, отметили их «захламленность», для исправления выявленных недочетов дали срок «до конца месяца».

По требованию ПВХО и пожарной охраны надлежало очистить чердак театра, убрав оттуда торфяную крошку, засыпанную туда для утепления еще при постройке здания в конце XIX века. В качестве платы за труды всем, кто работал на очистке чердака, разрешалось забирать торф домой. Сколько смогут унести. Это привлекло к работам целые семьи, бесплатно запасавшиеся топливом на зиму. Народу набежало множество, и всего за пару часов чердак был очищен. Потом о такой щедрости руководство театра пожалеет, но в тот момент никто же не думал, что война продлится до зимы!

Сомкнувшиеся ряды

Коллектив Дворца культуры в первые недели войны разделился. Директор Доронин и часть технических работников – слесарь и электрик – остались при госпитале, занявшем помещения ДК. Так любившая помогать Немову наряжать новогодние елки заведующая библиотекой Норваткина уволилась и уехала на родину. Библиотекаря Нелли Баратц арестовали органы НКВД[64].

Костяк творческих работников Зимнего театра составили хормейстер хора Фёдор Николаевич Пападич, худрук оркестра народных инструментов Сергей Александрович Курлаев[65], руководитель вокально-оперной студии Мария Фёдоровна Мельникова[66]. Администраторские обязанности Василий Васильевич Немов взвалил на себя.

Директору Зимнего театра требовалось распределять помещения для занятий хора, оркестра народных инструментов и вокально-оперной студии, устраивать драмколлектив и изостудию. Духовой оркестр «обеспечивал музыкальное сопровождение» разных мероприятий, выступая с репертуаром «военного времени», и ему тоже нужно было где-то репетировать и держать инструменты.

Ценой невероятных усилий эту головоломку смогли решить, и все творческие коллективы ДК работали по плану, составленному еще в мирное время на три декады вперед.

А ведь оставалось еще и кино! Кинозал Зимнего театра был единственным на всю округу, а потому отменять киносеансы никто права не давал. Ежедневно в два часа дня начинался детский, а в пять, семь и девять часов вечера – взрослые сеансы. Что показывали? Да все по теме, близкой людям, – звуковой фильм «Суворов» о полководце, который «давал прикурить» врагам России. Кинокартину «Шел солдат с фронта» по повести Катаева «Я сын трудового народа», в которой раскрывается тема классовой борьбы на Украине в 1918 году и сражений против немецких оккупантов, что на тот момент было очень актуально. Фильм «Всадники», посвященный той же тематике, и «Щорс» – также о борьбе украинских пролетариев и трудового селянства против немцев, панов и петлюровцев.

Симфонический оркестр ДК з-да им. Куйбышева

Ансамбль детской музыкальной студии ДК з-да им. Куйбышева под руководством С. А. Курлаева возвращается с концерта в цехах Коломзавода 27 июня 1941 года

Фотография из альбома В. Немова. Спектакль «На дне». В роли Андрея Бубнова – Василий Немов. 1941 год

Зрителям очень нравилось, как во всех этих фильмах разгромленные немцы, роняя оружие, смешно дрыгая руками и ногами, панически бегут, падают, вскакивают и снова бегут, а их настигает красная кавалерия, и лихие всадники рубят, рубят, рубят врагов. Ради одних этих кадров стоило ходить в кино.

Из этой череды выбивался фильм «Танкисты», снятый в популярном до войны жанре военно-политической фантастики «ближнего прицела». В предвоенное время такое «военное» направление в приключенческой литературе и кино было чрезвычайно популярно.

Вышедшую в 1939 году киноленту «Танкисты» вполне можно назвать рекламой танкостроения и танковых войск СССР. Сюжет условен, незатейлив и странен, как и положено рекламной продукции. По приказу «верховного правителя» непонятно какой страны-державы некий генерал Бюллер планирует операцию, в ходе которой подчиненные ему войска должны перейти границу, внезапным ударом захватить крупный участок советской территории и уничтожить город Красноармейск. Однако советские танкисты нарушают эти планы. Форсировав реку, они контратакуют, понуждая агрессоров к капитуляции. Такой виделась грядущая война в 1939 году, когда снимали фильм.

Из невоенного кино летом 1941 года показывали совсем новый тогда фильм «Сокровища Ценского ущелья», снятый грузинскими кинематографистами. В нем рассказывалось об увлекательных приключениях советских геологов в Кавказских горах.

Судя по запискам Немова, в июле – августе 41 года на сцене Зимнего театра продолжился показ спектаклей оперной студии – давали «Тихий дон» и «Родина зовет». Играли оперетты «Свадьба в Малиновке», «На берегу Амура» и трехактную оперетту Каца «Взаимная любовь», которую перед самой войной Немов поставил вместе с дирижером Пападичем. Драматический репертуар состоял из спектаклей «Любовь Яровая» и «На дне», к постановке которых также приложил руку Василий Васильевич.

Довоенный репертуар держали благодаря тому, что все ведущие исполнители ролей работали на Коломзаводе и «по броне»[67] не были мобилизованы в первые дни войны.

В вокальных и музыкальных кружках ДК спешно осваивался новый песенный репертуар. Главной песней, непременно исполнявшейся при всяком выступлении, стала «Священная война». Как пишет Немов:

«Всякий раз, когда исполнялась песня “Вставай, страна огромная!’’ в зале ее подхватывали и все вставали. У многих при этом текли слезы из глаз. На зрителей и на самих исполнителей слова и музыка этой суровой песни оказывали чрезвычайно глубокое воздействие».

В те же дни работники Зимнего театра и участники самодеятельности сформировали небольшие агитбригады, выступавшие в воинских частях, госпиталях, перед работниками завода. Там, где очень требовалось подбодрить людей.

С «детскими рассказами» в стиле Рины Зеленой на сцену выходила Тоня Шпынкова. Огромной популярностью у слушателей пользовалась солистка женского хора Терехова, чьи вокальные данные позволяли выступать с репертуаром Лидии Руслановой. Свои концертные номера исполняли хор, вокально-музыкальная студия и ансамбль русской народной песни.

Зрителям нравились представления «Живой газеты», возродившие традиции «Синей блузы» – невероятно популярного жанра, сложившегося в низовых комсомольских организациях. Представления «синеблузников» являлись синтезом гимнастики, акробатики, танца, политической частушки и рифмованных скандирований с элементами фарса. По жанру «Синяя блуза» была ближе всего к сильно политизированному социальному водевилю, во многом основанному на импровизациях.

Первую коломенскую труппу «Синей блузы» в 1922 году составили комсомольцы коломзаводского ФЗУ[68]. Тогда горевшие энтузиазмом коломзаводские «синеблузники» ежедневно (!) выступали в красных уголках цехов завода с самыми злободневными материалами. От них крепко доставалось бюрократам, начальству разного уровня, прогульщикам, нарушителями трудовой дисциплины. Песенки, частушки, пародии, сценки, скетчи из репертуара «Синей блузы» исполнялись в особой манере. Пение, декламация и шуточные диалоги сопровождались физическими упражнениями, что придавало выразительности словам. На протяжении часа и более артисты «Синей блузы» находились в постоянном движении.

Часто «Блузу» привлекали «для обеспечения культурной программы» отчетно-выборных собраний коломенского комсомольского комитета, заводского комитета профсоюза и других организаций. Предварительно ознакомившись с докладом, отчетами секретаря ВЛКСМ или председателя завкома, «синеблузники» готовили очередное выступление, заостряя внимание главным образом на недостатках. Иногда, чтобы еще сильнее обострить ситуацию, «Синюю блузу» выпускали до того, как начинались прения по докладу. Их представления очень нравились. Их ждали. Молодым и дерзким актерам-любителям устраивали овации.

Творческая группа «Блузы» гастролировала по общежитиям города. Выбирались и на село. Иной раз им приходилось в осеннюю слякоть и зимнюю вьюгу шагать, чтобы представить крестьянам коротенький доклад, а потом начинался гвоздь программы – «Живая газета»[69].

По мере того, как «синеблузники» взрослели, уезжали на учебу, обзаводились семьями, становились квалифицированными рабочими и инженерами, на «Синюю блузу» у них уже не хватало времени. Им на смену пришло новое поколение самодеятельности, со своими затеями. Казалось, «Синяя блуза» навсегда осталась там, в 20-х годах… Однако ж в военную пору, когда надо было при минимуме средств добиваться максимального эффекта, «Блуза» возродилась. Оказалось, что ее помнят. Ей рады. Ее ждут[70].

В 1941 году постановками «Бригад на злобу дня» руководил Немов, сам когда-то бывший «синеблузником». Как писала газета «Коломенский рабочий»:

«Казалось бы, устаревшая форма “Живой газеты’’ более непригодна, но агитколлектив ДК машиностроительного завода создал новую своеобразную “Живую газету’’ (руководитель В. Немов). На интересном злободневном сатирическом материале коллектив создал пользующийся успехом среди рабочих репертуар, прибегая к разным формам подачи – коллективной декламации, пению, художественному слову»[71].

Представления «Синей блузы», основанные на энергичной импровизации, пришлись очень кстати в тот непростой момент. Концерты «Живой газеты» стали так популярны, что коллектив агитбригады, поставив выпуск «номеров» на поток, за три первых месяца войны 43 раза выступил перед зрителями.

Все это было чрезвычайно важно! Казалось бы, какие там спектакли, какие могут быть гастроли, песни с танцами, когда война идет!? Но именно поэтому и нужно было давать людям что-то такое, что возвращало бы их к нормальной, человеческой, а не к военной жизни. Под гнетом негативных впечатлений человек очень быстро звереет, превращаясь в опасное животное, руководствующееся одним только инстинктом выживания, вся жизненная философия которого выливается в простенькую формулу «умри ты сегодня, а я завтра». С этим уже сталкивались во время Гражданской войны, после которой с десяток лет потом случались «эксцессы», так и просившиеся в учебники судебной психиатрии.

Практика жизни показала, что для людей любые формы искусства важны именно в критические, напряженные моменты. Тот, кто упускает это из виду, как правило, терпит поражение в борьбе. Понятие «волшебная сила искусства» вовсе не пустой набор слов! Тайну воздействия театра, музыки, кино и декламации на человеческую душу, на психику индивида не разгадал никто. Но то, что все это положительно влияет на сознание человека в трудные времена, было доказано самой жизнью многократно.

Исполнять куплеты, лихо отбивая чечетку, выступать с сатирическими миниатюрами, петь хором народные песни и поднимать на ноги людей, пришедших на концерт, исполняя «Священную войну», было совсем не просто в те дни. Ведь самодеятельные и профессиональные актеры, певцы, музыканты, собравшиеся под крышей Зимнего театра ДК завода им. Куйбышева, и те, кто обеспечивал их выступления, жили там же и так же, как их слушатели и зрители. Они все видели. Все знали. И, тем не менее, находили в себе силы выйти к людям, делая их чуточку лучше, немного бодрее. Насколько им было непросто все это проделывать, становится ясно, когда знакомишься с реалиями той поры. Для этого не нужно особых усилий. Достаточно раскрыть газеты, выходившие летом 1941 года.

Сила веры и надежды

На второй неделе войны прошел слух, будто немцы взяли Минск, и поначалу-то в это плохо верилось[72]. Ведь сводки Совинформбюро продолжали сообщать о «боях на Минском направлении»! В газетах утверждалось, что на Минском направлении отбито наступление крупных танковых частей противника и…

«В результате контрудара наших войск на этом направлении разгромлен крупный штаб противника. Убит один генерал, захвачены оперативные документы. На другом участке направления нашими частями уничтожено до 40 танков противника».

Вечерняя сводка и вовсе сообщала о победе: «На Минском направлении войска Красной армии продолжают успешную борьбу с танками противника, противодействуя их прорыву на восток. По уточненным данным, в боях 27 июня на этом направлении уничтожено 300 танков 39-го танкового корпуса противника»[73].

Сводка от 1 июля о положении дел на Минском направлении утром извещала лаконично: идут бои с пехотой противника, пытающейся прорваться к первому эшелону танков. Зато вечерняя сводка ободряла доброй вестью:

«На Минском направлении ударами дальней авиации разгромлена колонна мотопехоты. Отрезанные от баз и пехоты немецкие танковые части оказались в крайне тяжелом положении под огнем артиллерии Красной армии»[74].

Минское направление впервые не упомянули в утренней сводке от 6 июля. И больше в сообщениях Совинформбюро о боях за Минск ничего не писали. Так, без всяких специальных заявлений, стало ясно – столица Белоруссии взята врагом, и многие тогда призадумались: «А как же тогда все эти остальные: “Отбили, нанеся огромные потери противнику… На отдельных участках фронта… Незначительно продвинулись?’’ Стоит ли верить?»

Впрочем, тогда еще надеялись, что отступление Красной армии временное. Возможно, даже намеренное, стратегически задуманное для того, чтобы, заманив немцев поглубже на советскую территорию, ударить по ним с флангов, окружить и уничтожить. Как само собой разумеющееся ожидалось некое «мощное контрнаступление на одном из участков фронта», восстание немецкого пролетариата[75], перелом в ходе кампании и скорая победа.

Сила веры в то, о чем привыкли слышать, была такова, что в те летние дни военкоматы едва справлялись с наплывом добровольцев, желавших принять участие в «европейском походе», неся освобождение трудящимся. Взрослые, не глупые вроде бы люди всерьез рассуждали о том, что не в сентябре, конечно, но уж «к октябрьским праздникам точно» наши войдут в Берлин, война закончится, победители под гром оркестров с триумфом возвратятся к родным пенатам.

Подростки, которых «не хотели записывать в армию», очень тужили из-за того, что война началась так рано! Печалились, что родились уже после Гражданской, по малолетству «пропустили» Испанию, бои у озера Хасан и на Халхин-Голе, Финскую войну и теперь вот не успеют повоевать с фашистами.

Казалось, вот-вот, сейчас, только развернутся войска РККА во всю свою невероятную мощь, да ка-а-к дадут по фашистам! А «простые немцы» как начнут массово переходить на нашу сторону с оружием в руках…

Подобные настроения пытались подогревать, публикуя известия, «сработанные» по лекалам довоенной пропаганды. В газетах писали, что пленные немецкие солдаты рассказывают, как их спешно по железной дороге перебросили из гарнизонов Франции, не говоря, куда везут. В бой якобы погнали под угрозой расстрела из пулеметов в спину, а то, что они на советской земле, эти бедолаги поняли только оказавшись в плену.

В сводке Совинформбюро от 29 июня абзац отвели под историю о том, как на третий день войны – 25 июня 1941 года – «где-то под Киевом» совершил посадку немецкий бомбардировщик Ю-88 из состава 54-й эскадрильи. Экипаж самолета – унтер-офицер Ганс Герман, уроженец Бреславля в Средней Силезии, летчик-наблюдатель Ганс Кратц из Франкфурта-на-Майне, старший ефрейтор Адольф Аппель, уроженец Брно в Моравии, и радист Вильгельм Шмидт из Регенсбурга – бомбить Киев не пожелал. По общему согласию летчики избавились от бомб, побросав их в Днепр, и, приземлившись на каком-то поле, сдались местным крестьянам. Пилоты-перебежчики подписали обращение к немецким летчикам: «Братья летчики и солдаты, следуйте нашему примеру – бросайте убийцу Гитлера и переходите скорее в Россию!»[76]

А еще через три дня появилось сообщение о перелете другого экипажа «Ю-88» из 1-го звена 1-й группы все той же 54-й эскадрильи. Представитель экипажа бортмеханик Пауль Гофбауэр призвал товарищей обратить штыки против Гитлера и уверял, что с пленными в Советской России обращаются хорошо[77].

Однако ж усилия пропагандистов, сочинявших подобные опусы, пропали даром. Советские граждане быстро выучились узнавать истинное положение дел очень простым способом. В книжных магазинах скупили все географические карты европейской части СССР, и по ним сводки Совинформбюро разгадывали, как кроссворды, отыскивая названия городов, рек и областей, упомянутых диктором. Или уже не упоминаемые. Результаты подобных изысканий выглядели крайне удручающе! Пометки на картах наглядно демонстрировали, что линия фронта упорно ползла на восток, а контрнаступления все не было, и пролетарии немецкие что-то никак не восставали.

Косяком пошли извещения о гибели тех, кто служил в армии или был призван в первые дни войны. К осени 1941 года люди стали панически бояться писем в конвертах. Ведь обычно из армии приходи самодельные «треугольники», а в казенных конвертах присылали извещения о гибели родных. Их тут же окрестили «похоронками». Почтальонов теперь ждали с затаенным страхом, гадая – что в этот раз принесет?

Многие ушедшие воевать в первые месяцы так просто «пропали без вести». То ли погибли, то ли оказались в плену, то ли еще куда-то делись – до сих пор выяснить не могут. Все складывалось как-то совсем не так, как предполагалось прежде.

Меры ограничения потребления

В первые недели войны у сберкасс стояли огромные очереди. Люди забирали вклады и закрывали счета. В магазинах скупалось все, что могло «полежать». Макаронами, крупами, мукой, сахаром, солью, спичками, керосином, мылом запасались впрок. Полки магазинов быстро опустели, а подвоза не было. Собственно, и торговать стало нечем.

Оставаться сторонним наблюдателем власть не могла, и уже 29 июня в газете «Коломенский рабочий» появилась заметка «Пособники врагов», в которой к столбу общественного позора пригвоздили уличенных в скупке продуктов и товаров:

«В боевые дни борьбы с озверелыми фашистами трудящиеся нашей страны направляют все силы к тому, чтобы всемерно укрепить фронт. Сейчас каждый гражданин должен проявлять особую бдительность и вести решительную борьбу с дезорганизаторами тыла, спекулянтами и паникерами, вольно или невольно помогающими своими действиями врагам народа.

Вот гражданка А. Клокова, проживающая на Бобреневской улице в доме № 18, “запаслась’’ 30 кг крупы, 18 кг сахара и другими продуктами. Л. Кудинова, проживающая в Советском переулке, в доме № 21, “запаслась’’ 50 л керосина, С. Галкина (Старо-Кирбатская улица, дом № 90) припрятала 32 кг соли, 30 кг крупы. Явная спекулянтка А. Спирякина, проживающая по ул. Труда, д. № 18, приобрела 180 м мануфактуры, а А. Книсевская приобрела 12 разных платьев, 8 пальто и 4 пуховых платка. Все они привлечены к ответственности по законам военного времени»[78].

У арестованной гражданки Барановой при обыске в доме нашли 30 кг сахара, 23 кг сухарей, 111 м мануфактуры, 11 пар обуви, 6 пар калош, 39 катушек ниток, костюмы, мыло и многое другое. Семья Барановых состояла из трех человек. На пару с мужем арестованная зарабатывала 700 рублей в месяц.

На вопрос: «Зачем вам делать такие “запасы’’?» Баранова ответила: «На всякий случай». Но ей не поверили. Предъявив обвинение в спекуляции, гражданку Баранову арестовали. Ее соседкой по камере стала оборотистая Акулина Ключевская, которая умудрилась проворачивать многоступенчатые коммерческие операции, умело извлекая прибыль из ситуации, которую советские газеты окрестили «торговой паникой». Мадам Ключевская скупала в Коломне продукты и вывозила их в Воронежскую область для продажи. На деньги, вырученные от торговли съестными припасами, Акулина в Воронеже закупала шерстяные шали по 100 рублей за штуку и везла их на продажу в Коломну, где продавала по 400 рублей за шаль. После ареста во время обыска у Ключевской нашли 32 кг пшена, 20 кг пряников, в большом количестве сахар, много промтоваров. Суд приговорил обеих спекулянток к пяти годам лишения свободы[79].

Чтобы немного унять панику, в газете опубликовали утешительный материал об изобилии колхозного рынка, буквально заваленного мясом, яйцами, молоком, творогом, картошкой, зеленью и ранними овощами. Про вещи также не забыли! В заметке «Изобилие товаров»[80] населению объявляли:

«В универмаг Коломторга поступили для продажи в большом количестве мужские костюмы, пальто, много мануфактуры, чулок, трикотажных, шерстяных и бумажных детских и дамских изделий. “Сейчас прекратились очереди за промтоварами’’, – заявил заведующий магазином т. Ханзель»[81].

Однако почему-то оптимистичным заметкам верили плохо, и лихорадочная скупка продолжалась. Дело было даже не в желании запастись чем-либо. Опыт уже перенесенных в ХХ веке невзгод подсказывал острую необходимость срочно вложить наличные деньги хоть во что-то, имеющее цену – в продукты, вещи, в метры жилплощади, ювелирные изделия, – пока инфляция и дефицит товаров не превратили платежные средства в простые бумажки. На казенном языке судебных протоколов это называлось «паникерскими настроениями».

Умение крутиться

Чтобы прекратить торговую панику, в июле 1941 года власти ввели «карточное распределение отдельных видов товаров»[82]. В газете «Коломенский рабочий» от 30 июля 1941 года было опубликовано извещение о выдаче карточек на август месяц. Их выдавали в самый день публикации с полудня до 20 часов и на другой день с 9 до 20 часов. В пригородах пункты выдачи карточек разместили в школах, а горожанам предлагалось явиться за карточками в горкоммунотдел, располагавшийся по адресу: ул. Красногвардейская, дом № 3. Для получения карточек домовладельцы должны были предъявлять домовые книги, а квартиранты паспорта с отметкой о прописке на жилплощади в городе Коломна.

На рабочую карточку полагалось от 800 г. хлеба, служащим – 500 г., на детскую карточку приходилось 400 г. в сутки[83]. Столько же полагалось тем, кто не работал, так называемым «иждивенцам». Все продовольственные товары имели свои нормы, но хлеб был главным. Остальное постольку-поскольку.

Тут следует особо подчеркнуть: продукты не выдавались, а выкупались – карточка давала право купить, но не гарантировала выдачу. Людей «прикрепляли» к определенным магазинам, где они могли совершать покупки. За деньги и по карточке, но не «в своем магазине» купить ничего было нельзя.

Существовала целая система замены товаров, «приравненных» один к другому, в пропорциях, определенных нормативами. Так, например, подсолнечное масло могли заменить рапсовым или хлопковым, но тогда на карточку отпускался больший объем замененного товара против заменяемого. По меркам военного времени такая замена была выгодна. Масло оно и есть масло, а вкус там, цвет и запах, это все было не так важно. Не тот момент, чтобы привередничать. Позже радовались, когда по «жировым карточкам» давали и рыбий жир вместо тюленьего.

Нужный товар надо было еще застать в магазине, к которому прикреплен, подгадав, когда завезут. Чтобы отоварить карточки, приходилось отстаивать огромные очереди. Их еще со времен лихолетья революции и Гражданской войны называли «хвостами». Место в таком «хвосте» занимали задолго до открытия магазина. То, «за чем стояли», могло закончиться, прежде чем доберешься до прилавка. Магазин мог закрыться. Мог начаться авианалет или еще что-нибудь случиться. В военное время всякое могло произойти, а если карточки оставались неотоваренными, просроченными, это было ужасно обидно: имея право получить еду, оставаться голодным.

«Хвосты» жили своими законами. Простаивая в них часами, люди волей-неволей общались, заводили связи и знакомства, кооперировались в команды «своих», чтобы сподручнее было действовать. Порой между соседними «очередниками» вспыхивали романы, которые иногда перерастали в нечто большее[84].

Появился целый промысел «занимателей», которые, заняв место в очереди, готовы были уступить его за небольшую плату[85]. Часто на это шли «иждивенцы», у которых и карточки были «тощие», и денег на выкуп продуктов не хватало. Зато имелось свободное время. Вот они и приспосабливались, как могли. Очень при этом рисковали. В «хвостах» стояли люди нервные, подверженные порывам стадного чувства, с обостренной жаждой справедливого распределения благ. «Влезшего» в очередь могли и побить. Драки в очередях были совсем не редки. Часто ссорились из-за всякой ерунды вроде неосторожно брошенного слова.

«Отоваривание» карточек быстро превратилось в целое искусство, которым владели далеко не все. Еды остро не хватало. «Карточные» нормы с их «заменами» обеспечивали лишь минимум возможного, чтобы люди оставались «работоспособными». Но не сытыми. И это постоянное чувство «несытости» ужасно давило на психику, трансформируя личность человека. Следы пережитого недоедания потом проявлялись долгие годы. У некоторых странности поведения за столом, в обращении с продуктами сохранились до конца жизни[86].

Песковские дневники

В июле 1941 года Коломенский район накрыла волна беженцев, покинувших Москву после первых налетов немецкой авиации. Люди боялись повторения того, что творилось годом раньше, во время «битвы за Британию», когда английские города подверглись массированным, чудовищным по жестокости бомбардировкам люфтваффе. Эти бомбовые удары обращали жилые кварталы в руины, а счет погибших и искалеченных людей, не имевших к армии никакого отношения, шел на десятки тысяч.

Многие москвичи были уверены, что фашисты для деморализации населения столицы обязательно пустят в ход химическое оружие. Эти опасения возникли не на пустом месте. Газеты почти в каждом номере писали о необходимости иметь дома противогазы, уметь ими пользоваться, правильно их хранить и всегда быть готовыми к внезапной газовой атаке. Читателей наставляли, как и где при объявлении химической тревоги следует укрываться, каким способом сохранять продукты от воздействия отравляющих веществ, как оказывать первую помощь отравленным и прочим премудростям химической войны, чем, собственно, и нагнетали психопатию страхов.

Ведь стоило только начать печатать инструкции по борьбе с зажигательными авиабомбами, как почти сразу же после того «зажигалки» посыпались на крыши московских домов. Вот и с газовыми бомбами ждали того же. Если все время учат, как спастись при сбрасывании на город химических бомб, значит, власти что-то такое знают и ждут таких бомбардировок. Не просто же так людей пугают!

В дневнике заведующего литературным отделом «Совинформбюро» Александра Николаевича Афиногенова появляется такая запись:

«Дети должны быть вывезены до 12–13 июля. Я отсылаю своих недалеко, в Озеры, хотя все писатели услали жен и детей под Казань, а кое-кто в Ташкент. В эти дни обнаружилась человеческая трусость и слабость – именитые люди, ордена им дали, премии, а они ходят бледные, и единственный их вопрос – когда сдадут Москву, и как далеко придется нам бежать, и как бы им словчиться и убежать первыми…»[87]

Дачный поселок Пески в Коломенском районе тогда принял многих покинувших столицу интеллигентов. Поблизости от железнодорожной станции – между собственно поселком и Погостом Старки на берегу Москвы-реки – большой участок леса был отдан под дачи художников.

Там в 1939 году построил дом художник Евгений Евгеньевич Лансере. Сын знаменитого скульптора, брат знаменитой художницы Зинаиды Серебряковой, племянник еще более известного художника Бенуа, Евгений Евгеньевич и сам был знаменитостью. Академик живописи, заслуженный деятель искусств, он возглавлял правление кооперативного товарищества № 109 «Советский художник».

Дом в этом поселке стал для семейства Лансере надежным оплотом в тревожные дни войны, особенно в первый ее период, когда в Москве стало и голодно, и холодно, и небезопасно. К началу войны художнику было уже 66 лет, но, хоть возраст и сказывался, Евгений Евгеньевич был весьма деятелен, много работал и не утратил цепкую ясность ума. В своем дневнике он зафиксировал множество всяких, вроде бы мелких, но таких важных подробностей, которые редко найдешь в иных источниках сведений.

В записях лета 1941 года очень чувствуется общее настроение той поры:

«24 июня. Сегодня ночью, приблизительно в 3.30 первый налет немцев. Если бы был молод, сказал бы «как интересно»! Вообще настроение, конечно, подавленное, и в правой стороне затылка боль. Спускались все в котельную, потом узнали, что это маневры.

В воскресенье вечером[88] Наташа с Юрой[89] приехали поздно, пришлось идти пешком до Воскресенска – 12 километров – не было поезда. Юра сказал: «Еще вчера утро было такое хорошее»… Это общее чувство!

В Комитете искусства предложили делать эскиз плаката на патриотическую тему.

Сегодня ясно, что нашим надо оставаться в Песках. Вечером был Юон[90]. Конечно, такое же настроение – все кончено и надолго.

9 июля. Я приехал в Москву. Какое здесь всеобщее паническое настроение в связи с эвакуацией детей и некоторых учреждений – в том числе Комитета искусства.

За неделю, проведенную в Песках (весел и этим обязан моему чудному Олёчку[91], без нее, конечно, никогда бы не стал строить), заметно лучше стал себя чувствовать и физически, и душевно, так что здешние московские знакомые уже кажутся особо мрачно смотрящими на будущее».

В те же дни совсем поблизости от семейства Лансере, но совершенно не знаясь с ними, поселились у друзей на даче Марина Ивановна Цветаева и ее сын Георгий Эфрон по прозвищу Мур. Юноша нравный, парижанин по воспитанию, Мур вел дневник, замечательный именно тем, что он воспринимал все происходящее вокруг как «русскоговорящий иностранец», а не как советский человек. Его русский язык прекрасен. Взгляд цепок и остер. Самоцензуре Мур не был подвержен совершенно. Поэтому и читать его дневники сколь занятно, столь и полезно.

Молодого человека измучила не самая дальняя дорога, уводившая от Москвы вглубь мало ему знакомой исторической родины. Жара, переполненные неудобные поезда, громоздкий багаж, – все это раздражало. Только к вечеру 13 июля Мур, Марина Ивановна и чета пригласивших их Кочетковых[92] добрались до песковской дачи. Но раздражение прошло, и юноша открыл для себя много плюсов в русской деревне – воздух, приволье полей, Москва-река с пляжами. Есть где погулять. Отмечал, что плоховато с едой. В Москве было лучше.

Буквально на другой день после приезда, 14 июля, Мур пошел купаться и едва не утонул в Москве-реке. Течение там быстрое, а пловец из парижанина был так себе. Его спас Александр Сергеевич Кочетков.

Заполняя дневник, Георгий Эфрон отметил то, мимо чего не глядя прошли многие мемуаристы той поры. В тот самый день, когда он порядком нахлебался московорецкой водицы, Мур записал:

«Событие – первостепенное: англо-советское соглашение, в котором предвидится общая борьба против Гитлера и, с другой стороны, говорится, что ни Англия, ни СССР не подпишут отдельного мира с Рейхом, без предварительного согласия с договаривающейся стороной…»

На другой день он развил мысль:

«15 июля… В сущности, очень хорошо, что есть этот союз с Англией. Шикарно то, что в школе, с друзьями, повсюду, с самого начала этой войнищи я говорил, что враг всего мира – нацистская Германия, что англо-американцы – порядочные люди и что де Голль защищает Францию и т. д. Так вот им, на х… тем, кто мне говорил обратное, комсомольцам, которые слепо следовали газетным лозунгам, принимали все в буквальном смысле, не имели никакого политического опыта и не умели читать между строк. Жалкие типы!»

Очарование русской природы недолго поддерживало настроение. В Песках молодец захандрил. По записям заметно, как он томится своими первыми взрослыми желаниями и полной невозможностью их реализовать. Все знакомые девочки остались в Москве, а в Песках компании он себе не нашел:

«16 июля. Folie. Скука и сплошной бред. Что я здесь, собственно говоря, делаю? Общество матери и двух старух[93], интересующихся кошками, – красота! Из рук вон плохое питание: гречневая каша, похлебка, черный хлеб. С утра до ночи идиотские разговоры о еде, о пустяках. Особые таланты интеллигентов в деревне – говорить только о глупостях.

…Все меня раздражает, а мать в особенности. Идиоты! Понравилось здесь, а! Идиоты, не достигшие за многие годы жизни ничего больше, чем житье на лето в Песках, с плохо организованным питанием и благодушными разговорами! Все это меня бесит. Нет, для деревни я не сделан. Чертовски хочется в Москву. Всё дело в людях. А люди здесь – идиоты…

…Мать боится газов и бомбежек, я хочу в Москву».

Стенаний «В Москву, в Москву» в дневниках Мура хватило бы на трех сестер Прозоровых, во всех четырех действиях чеховской пьесы.

Он очень боялся, что его мобилизуют и пошлют работать в колхоз, что запретят эвакуацию:

«18 июля. Вновь очень неприятные, зловещие новости и перспективы. Мать сегодня встретила одну дачницу, Нину Павловну, которая retour de Moscou. Нина Павловна сообщила, что взят Смоленск, что в Москве ожидаются бомбардировки. Смоленск – в 250 км от Москвы. Потом еще одно: она говорит, что домоуправления посылают подростков 15–16 лет копать[94]. А мне – 16 лет. А матери – конечно, du pain sur la planche[95]. Строит глупейшие планы, панические перспективы и т. д. И еще эта идиотия с паспортами, которые даже еще не отправили в Коломну для прописки. Хотя пока они еще здесь, и можно их взять… Завтра должен приехать Александр Сергеевич. Мне страшно хочется в Москву. Хоть в бомбардированную».

Мечта Мура сбылась – утром 21 июля он, Марина Ивановна и Александр Кочетков выехали в Москву, где в Союзе писателей стали формировать группы отправлявшихся в эвакуацию. Семейный тандем Цветаевой-Эфрона вернулся в Москву, чтобы уехать еще дальше от нее. Но это парадоксальное решение не спасло их. Ни мать в глуши Татарии в 1941-м. Ни сына в 1944-м на фронте, проходившем по белорусской глухомани. Впрочем, не их одних.

Поразительнее всего то, что спасение было буквально рядом! В Коломне, в собственном домике, жили две сестры Сергея Иосоновича Шевлягина[96], мужа старшей сестры Марины Цветаевой, Валерии Ивановны. И Марине Ивановне это было хорошо известно. О коломенском муже Лёры, как называли в семье Валерию Ивановну, Цветаева писала из Парижа в Грасс Вере Николаевне Буниной, которая с Лёрой училась в Екатерининском институте.

Хорошо образованные, пожилые интеллигенты «старого закала», сестры Шевлягины не отторгли бы дальних родственников, в трудный год поделились бы последним. В городе их знали, они принимали участие в революционном движении, становлении советской власти, имели заслуги.

Но увы. Между сводными сестрами Цветаевыми близости не было. По приезду Марины Ивановны из Парижа они лишь коротко переговорили по телефону, без всякой теплоты. Возможность поселиться у родственников Лёры не рассматривалась Мариной Цветаевой даже как вариант. А Мур, наверное, об этом и вовсе ничего не знал.

Часть 3

Война у порога

Городская вооруженная сила

Летом 1941 года в Коломне формировался истребительный батальон НКВД[97]. Подобные добровольческие военизированные формирования создавались на основании постановления Совнаркома СССР от 24 июня 1941 года «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами в прифронтовой полосе». В городах и районах Подмосковья они появлялись повсеместно.

С 28 июня 1941 года в состав ИБ НКВД № 52 записывали граждан, годных к строевой службе, считавшихся военнообязанными, но не подлежавших первоочередному призыву в действующую армию[98]. Изначально таковых набрали четыре взвода, которых на роты делить не стали.

Бойцы истребительных батальонов считались нештатными сотрудниками НКВД – не получая денежного вознаграждения, они жили по домам, днем работали, а вечерами собирались, чтобы заниматься военной подготовкой, нести патрульную и караульную службу. По сути были воссозданы под другим названием ЧОН – части особого назначения – времен гражданской войны. Все изменилось после того, когда решением Государственного комитета обороны от 28 августа 1941 года истребительные батальоны были переведены на казарменное положение личного состава. Люди числились «за предприятиями и учреждениями», но на работе и на службе уже не появлялись. Местом дислокации батальона был учебный комбинат – комплекс зданий в стиле конструктивизма, возведенный на самой городской окраине, тогда почти в чистом поле[99]. Под казарму отвели пятый этаж основного корпуса, мало приспособленный для этих целей, но время было военное, а значит, приходилось терпеть и приспосабливаться, проявляя смекалку. Фактически именно после перехода на казарменное положение и изменения штатов батальон превратился в полноценную боевую единицу.

Численность личного состава батальона достигла 259 человек. Их разбили на две роты, по три взвода в каждой. Внешне бойцы истребительных батальонов отличались от служащих РККА и войск НКВД. Вещевым довольствием их обеспечивали исходя из местных возможностей. Выдали пилотки и хлопчатобумажные гимнастерки войск НКВД «с открытой планкой и треугольными петлицами крапового сукна с малиновыми выпушками». А вот брюки… Брюки у рядового состава батальона были произвольного кроя. Одни носили обычные, широкие, на выпуск. Другие – «гражданские бриджи». Цвет допускался любой, только не очень яркий. И обувью каждого обеспечили по мере возможности – одни ходили в армейских ботинках, другие в яловых сапогах. Это уж кому что перепадет. Стричься наголо не заставляли – прически носили произвольные, но с обязательно коротко стрижеными висками и затылком. Допускались усы, но аккуратные, без излишеств. А вот бороды категорически не разрешались – подбородок и щеки командирам, политработникам и бойцам батальона следовало брить начисто.

На вооружении батальона состояли четыре станковых и три ручных пулемета. Основным видом оружия была винтовка-трехлинейка, а для упражнений в стрельбе использовали мелкокалиберные винтовки. Всего винтовок насчитывалось 295 единиц. Командный состав был вооружен четырьмя пистолетами. Патронов к этому оружию имелось 90 540 штук. Также в арсенале батальона числилось 137 бутылок с зажигательной смесью и 435 гранат[100]. На первых порах истребительному батальону поручалась патрульная служба, охрана постов, пикеты на дорогах вокруг города – проверка документов проходящих и досмотр транспорта.

Эвакопункт

В сентябре 1941 года в Зимний театр Коломзавода пришли военные, объявившие о необходимости подготовки помещений для приема раненых. В театре собирались развернуть госпитальный эвакопункт для разгрузки военно-санитарных летучек (ВСЛ) – поездов, на которых раненых вывозили из полевых госпиталей. Обычно ВСЛ формировались из 10–12 переоборудованных товарных вагонов. Каждая такая «летучка» привозила до 300 раненых.

Зимний театр стоял совсем близко к железной дороге, вмещал много народу, к нему вели удобные подъездные пути для автомобилей и гужевых повозок. Санитарные транспорты прибывали на запасной путь, отведенный от основных путей, метрах в 50 перед зданием фабрики-кухни, которая практически примыкала с тыльной стороны к театру, а фасадом выходила на железную дорогу. Раненых выгружали в тополиных аллейках перед фабрикой-кухней. Оттуда переносили на носилках, а тех, кто мог идти, отводили в театр. Как пишет Немов:

«Большое участие в деле разгрузки эшелонов и ухода за ранеными принимали женщины из кружков художественной самодеятельности Рахматулина, В. М. Терехова, М. Серикова и многие другие».

После первичного осмотра раненых частично развозили на санитарных машинах по городским госпиталям, частично оставляли в театре. Сюда же из коломенских госпиталей доставляли нуждавшихся в длительном лечении, которое в Коломне по каким-то причинам было невозможно. Тех, кого при сортировке оставили на эвакопункте в театре, и привезенных из госпиталей грузили в ВВСП – временные военно-санитарные поезда, составленные из четырех специально оборудованных вагонов, где могли оказывать медицинскую помощь по пути следования эшелона к месту назначения. К ним прицепляли обычные вагоны-теплушки, часть которых приспосабливали для перевозки тяжелораненых на специальных носилках с пружинами и ремнями, компенсировавшими тряску.

Часть раненых с эвакопункта в Зимнем театре попадали в ПСВП – постоянные санитарно-военные поезда. Это были настоящие госпитали на колесах. Их формировали из 15–18 переоборудованных цельнометаллических пассажирских вагонов. В составе поезда был вагон-операционная, вагоны-лазареты, кухня, мастерская, вагоны для персонала, вагоны для инфекционных больных, каптерка, цистерны с водой и все прочее, что необходимо. Такие поезда шли в дальний тыл, доставляя раненых в большие стационарные госпитали городов Урала, Сибири и Средней Азии. В них раненых не просто везли или перевязывали, а уже лечили и, если требовалось, оперировали.

В дни прибытия «санлетучек» или отправки санитарных транспортов в глубокий тыл Зимний театр был переполнен народом. Чтобы скрасить ожидание, отвлечь и хоть чуточку облегчить страдания раненых, коротавших время в ожидании отправки (либо в госпиталь, либо с эшелоном дальше), сотрудники театра устраивали для них и медиков специальные кинопоказы. Репертуар был не бог весть какой, но люди были благодарны и за это. Для многих эти сеансы были вообще последним кино в жизни…

Несмотря на то, что Зимний театр Коломзавода по мере военных нужд превращался то в сортировочный пункт госпиталей, то в призывной участок, то в пункт сбора мобилизованных на работы, самодеятельные артисты не прекращали своих выступлений, давая концерты в госпиталях, на заводах и в самом театре. Ничего нового в таких условиях создать не удавалось, но выручал довоенный репертуар.

Завод перешел на «двухсменку». Работали не по 8 часов в три смены, как в мирное время, а в две, по 12 часов. Члены драматической труппы ДК – активные работники завода – были заняты сверх всякой меры на производстве, а потому отыграть полноценный спектакль уже возможностей не было. Выход нашли, «давая фрагменты». Особенно нравились публике отрывки из оперетт, которые Немов ставил до войны. Он сам выходил на сцену – исполнял веселые арии, танцевал, разыгрывал с несколькими партнерами и партнершами скетчи.

Эвакуация

До войны Коломенский завод производил паровозы, тепловозы, дизели, подводные лодки типа «Щука» и многое-многое другое. Поскольку с началом войны завод был передан из Наркомата тяжелого машиностроения в Наркомат танковой промышленности, изменился и профиль производства. Нужно было наладить выпуск броневых башен и деталей ходовой части легких танков Т-30. Так же для нужд фронта выпустили 500 бронеколпаков толщиной 50 мм, имевших узкую амбразуру. Их устанавливали над ячейками огневых точек. Эти колпаки с виду напоминали огромные каски с узкой прорезью-амбразурой. Сверху такие бронеколпаки, прикрывая огневую точку, отлично защищали от осколков, пуль и ударов взрывной волны стрелков, зарывшихся в землю. На танкоопасных направлениях в Подмосковье были выставлены 2200 противотанковых «ежей», сваренных на Коломзаводе из разрезанных на части железнодорожных рельсов и балок-швелеров.

В первой декаде октября завод уже производил по 12–15 танковых бронекорпусов в день и должен был перейти на производство боевой машины в целом, но фронт слишком близко подошел к Москве, и решено было эвакуировать Коломзавод в Киров, чтобы там вновь запустить производство на базе завода НКПС им. 1 Мая.

В цехах Коломзавода спешно демонтировали станки и оборудование – их грузили в вагоны и на баржи, готовя к отправке в Киров. То, что увезти не могли, разрешали разбирать рабочим по домам. Также без всякой платы раздавали работникам завода картофель, морковь и свеклу, остававшиеся на двух баржах, пришвартованных у заводской пристани на Москве-реке.

Когда в Киров стали отправлять семьи рабочих, они со своим домашним скарбом ожидали очереди посадки в вагоны в помещениях театра. В такие дни Зимний театр, набитый людьми под завязку, больше напоминал вокзал. Чтобы в вагонах-теплушках[101] оставить больше места для людей, был введен лимит на вес и объем багажа. То, что эвакуирующимся не разрешали взять с собой, оставляли в театре или бросали прямо возле путей. Место в теплушке эвакуационного эшелона ценилось дороже любого барахла! Брошенные при посадке узлы, сундуки и чемоданы подбирали те, кто оставался в городе. Свою добычу они тащили на «толкучку», где меняли «перепавшее» главным образом на еду и водку. Не пропадать же добру! А так хоть кому-то польза.

Толкучка возникла стихийно, как следствие общего бедствия. Рыночные цены военной поры взлетели, а наличность на руках у людей быстро теряла покупательную способность. Денежные отношения все чаще заменял примитивный обменный торг, по принципу шило на мыло. На рынке так торговать не разрешалось, однако ж… Как говорят в народе, вода дырочку найдет. Альтернативой колхозным рынкам стал толкучий рынок, или попросту толкучка, он же «Хитрый рынок», возникший у городской окраины, на пустыре, напротив Петропавловского кладбища. Это дикое торжище собиралось по субботам и воскресеньям. Там продавалось и менялось все, что можно было продать или обменять. Сюда приносили нажитое, найденное, подобранное, выпрошенное, краденое. На «Хитром рынке» лишних вопросов не задавали. Всеми делами там заправляли барыги-перекупщики и спекулянты. В толпе торгующих и покупающих промышляли воры-карманники, аферисты всех мастей и прочий уголовный элемент.

От хорошей жизни на толкучку не ходили. Только где ж ее тогда было взять-то, эту самую хорошую жизнь в военную пору?! Поэтому и шли. Несли кто лишнее, кто последнее. Уезжавшие в эвакуацию меняли громоздкие вещи на продукты. Покупали или выменивали что-то такое, что можно было потом, коли нужда припрет в эвакуации, «толкнуть» на какой-нибудь тамошней толкучке.

Отправка театрального имущества

С начала октября 1941 года в завкоме Коломзавода находился секретарь ЦК профсоюзов работников тяжелого машиностроения И. В. Тимофеев[102]. В разгар эвакуации заводского имущества в Киров тов. Тимофеев с удивлением узнал, что в театре ждут распоряжения завкома об отправке имущества, и отдал соответствующую команду. Приказано было паковать имущество в ящики и везти их к вагонам, которые стояли на заводском дворе напротив конторы. Имущество ДК и театра нужно было поместить в вагон, в котором вывозился спортивный инвентарь физкультурного общества. Договорились, что тов. Тимофеев прикажет изготовить на заводе 10–15 ящиков, которые погрузят без задержки.

Действительно, уже на следующий день, утром 19 октября из модельного цеха завода в театр привезли первую партию ящиков. Их сколачивали наспех из толстых половых досок, из-за чего они выходили очень тяжелыми. В одну подводу таких ящиков помещалось пять штук.

Прежде чем приступить к упаковке, работники театра сформировали комиссию, которая дотошно контролировала работу по подготовке имущества[103]. Хрупкие предметы заворачивали в шторы и старые скатерти. Отдельно укладывали костюмы, театральный реквизит, музыкальные инструменты. Киномеханик Смирнова и ее ученик Вова Гусев разобрали новый киноаппарат ТОМП-4 и уложили его части в отдельный ящик.

Рабочие театра Зайцев и Филиппов заколачивали ящики, а бухгалтер Григорьев контролировал весь процесс, тщательно фиксируя, что куда положено. Опись имущества, упакованного в ящики, составлялась в двух экземплярах. Акты подписывали Федор Николаевич Пападич и Василий Васильевич Немов. Каждый ящик нумеровался, и на каждый из них был составлен акт с описью уложенного. Такая тщательность сказалась на темпах упаковки.

Когда в театр заглянул товарищ Тимофеев, чтобы посмотреть, как идут дела, он, увидев, что культработники возятся с какими-то описями и протоколами, стал подгонять их, говоря, дескать, не надо никакой комиссии, надо быстрее все укладывать и отправлять ящики на погрузку в вагон.

Но Немов вступил с ним в спор, спросив:

– А что будет после войны, когда спросят, куда делось имущество? Мы укладываем вещи и списки составляем под копирку в двух экземплярах, сдаем их в завком с распиской о приеме.

Весьма недовольный тщательностью упаковки, так замедлявшей процесс погрузки, Тимофеев ушел из театра на завод, где его ждала еще масса эвакуационных дел, распорядившись напоследок:

– Отправляйте скорее в вагон № 579999 и не задерживайте!

Работники ДК продолжили упаковывать в ящики инвентарь, за который отвечали. Так, ящик за ящиком, пронумеровали от № 1 до № 33 и 22 октября их сдали в вагон № 579999.

Ракетная установка

ПУАЗО

Из всего намеченного к отправке не смогли погрузить только пианино известной немецкой фирмы Rönisch. Оно само по себе весило около 200 кг. Упакованное в ящик, сколоченный из толстых досок, пианино кое-как довезли до места погрузки, но вручную поднять в вагон не смогли. Роскошный инструмент так и остался в Коломне[104].

Всего к 22 октября в вагон № 579999, стоявший на заводе напротив главной конторы, сдали «33 места груза», о чем был составлен специальный документ:

«Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт в том, что на основании распоряжения секретаря ЦК ВРСТМ тов. Тимофеева и заместителя председателя завкома Коломзавода тов. Алешина нами произведена упаковка вещей, принадлежавших Дворцу культуры. Согласно распоряжению, вещи упаковывались в первую очередь ценные, но мелкие. С 19 октября 1941 года на 22 октября всего упаковано 28 ящиков и шкафов. На каждый ящик составлена опись с № 1 по № 28 включительно. Все упакованные ящики и шкафы по распоряжению завкома т. Алешина и Фиклушина были на подводах отвезены на завод для погрузки в вагоны.

При упаковке ящиков и шкафов присутствовали председатель правления Колачев, худрук Пападич, завхоз Немов, бухгалтер Григорьев, костюмерша Кутузова, рабочие Фиметов, Зайцев и Корешков».

Один экземпляр этого акта поступал предзавкому тов. Алешину, второй Немову[105].

Прифронтовая зона

Зримой приметой военного времени в Коломне стали регулярные налеты немецкой авиации. Обычно армады бомбовозов люфтваффе прилетали ближе к вечеру. Пытаясь прорваться к Москве, миновав линию фронта и прифронтовую зону, они шли с западных направлений, держась Оки, и как раз над Коломной совершали разворот, ложась на «московский курс». Штурманы люфтваффе направляли пилотов вдоль Москвы-реки и железной дороги, которые использовались как ориентиры.

При приближении вражеских самолетов сигнал воздушной тревоги подавали сиренами и паровозными гудками. По приказу местной власти население, жившее в частных домах, еще в августе накопало узких «траншей-щелей», в которых прятались, если далеко было бежать до бомбоубежища. Жители многоквартирных домов спускались в подвалы. Так было первое время. Однако ж, пообвыкнув да присмотревшись, люди перестали покидать дома, здраво рассудив, что в огороде или погребе, если уж накроет бомба, так все одно не спасешься, а от осколков дом укроет надежнее. Если же бомба разнесет большой дом, то выбраться из подвального бомбоубежища, сверху заваленного тяжелыми обломками кирпичных стен, бетонных конструкций и бревен, будет невероятно трудно. Опять же опасались пожара и лихих людей, повадившихся во время налетов «чистить» дома и квартиры, когда жильцы убегали прятаться. К тому же старым городом немецкие летчики не очень интересовались, а военные и промышленные объекты в Коломне защищала часть ПВО Московского военного округа.

С июля 1941 года в Коломне дислоцировался 257-й отдельный зенитно-артиллерийский дивизион (ОЗАД), которым командовали капитан Безруков и политрук Захаров[106]. По штатному расписанию дивизион был приблизительно равен пехотному батальону: 30 офицеров, 60 сержантов и старшин, 200 рядовых красноармейцев. Личный состав был разделен на четыре батареи, взвод связи и управления, взвод боевого обеспечения, транспортный отдел, взвод разведки, хозяйственный взвод, ремонтное и медицинское отделения. Под руководством товарища Захарова, возглавлявшего политотдел части, работу среди красноармейцев вели три младших политрука. К дивизиону был прикомандирован представитель особого отдела армии.

Четыре дальнобойных 85-мм орудия 52К первой батареи занимали позиции вокруг вокзала станции «Голутвин» и во дворе локомотивного депо. Каждую пушку обслуживал расчет, состоявший из командира и шести «орудийных номеров». Унитарный снаряд пушки 52К весил 9,2 кг, силы его порохового заряда хватало на то, чтобы забросить боевую часть весом в 660 г на высоту до 10 км при дальности 15 км.

Для наведения дальнобойных орудий на цель использовался ПУАЗО – прибор управления артиллерийским зенитным огнем – сложный механический и электрический вычислитель, работать с которым могли только хорошо подготовленные специалисты. При стрельбе по высотным целям, особенно если вели заградительный огонь по самолетам, скрытым облаками, ориентируясь на звук моторов, без ПУАЗО ведение огня оказалось бы пустым расходом снарядов. Время подлета к цели снаряда, выпущенного пушкой 52К, могло достигать 30–35 с. Учитывая скорость движения самолета, требовалось вычислить точку, в которой предположительно снаряд мог разорваться максимально близко от самолета, поражая его осколками[107].

Расчет ПУАЗО состоял из девяти бойцов. При боевой работе они окружали прибор со всех четырех сторон. У одной из стенок ПУАЗО наводчик по азимуту, глядя в окуляр азимутального визира, вращал маховик наведения по азимуту[108], стараясь удерживать цель на вертикальной линии визира. Таким образом, в приборе непрерывно вырабатывались координаты «текущего азимута». Рядом с ним установщик высоты, работая маховиком, находящимся справа от азимутального визира, устанавливал на специальной шкале против указателя полученную с дальномерного поста высоту полета цели. У соседней стенки прибора один оператор, совмещавший боковое упреждение, вращал маховик, добиваясь того, чтобы в окне, находящемся выше маховика, диск вращался в ту же сторону и с той же скоростью, что и черная стрелка на диске. По соседству действовал другой оператор, который, совмещая упреждение по дальности, вращал свой маховик, добиваясь такого же движения диска в соответствующем окне.

С противоположной стороны от наводчика по азимуту и установщика высоты работали сразу три человека. Один из них – наводчик по углу места цели, – глядя в окуляр визира угла места и вращая маховик, совмещал горизонтальную линию визира с целью. Одновременно у этой панели прибора работал оператор, который, вращая два маховика одновременно, совмещал вертикальную и горизонтальную нити с одной и той же указанной ему точкой на диске параллаксера[109]. Он учитывал «базу» – расстояние от ПУАЗО до огневой позиции, а также скорость и направление ветра. Наконец третий номер с этой стороны работал на шкале установки взрывателя. Вращая маховик, он совмещал указатель шкалы с кривой, которая соответствовала скомандованной высоте.

У четвертой стенки прибора работали еще двое. Один из них вращал маховик совмещения угла возвышения, а другой – маховик совмещения времени полета снаряда. Оба они совмещали указатели со скомандованными кривыми на соответствующих шкалах.

Данные, которые расчет ПУАЗО вводил в прибор, поступали с дальномерного поста, оснащенного комплексом «Луна», в состав которого входил радиодальномер «Стрелец», разработанный в 1939 году. С его помощью определяли местоположение бомбардировщика на расстоянии в 30 км, с точностью до 160 м.

На орудиях батареи были установлены приемные устройства, связанные кабелями с ПУАЗО, от которого расчеты орудий получали «показания», становившиеся основой наведения на цель. Приборы эти назывались «принимающий азимут», «принимающий угол возвышения» и «принимающий взрыватель». Кроме того, на каждом орудии имелся еще один прибор – механический установщик взрывателя, связанный механической передачей с «принимающим взрыватель».

Номера орудийного расчета[110], находившиеся у «принимающих» азимут и угол возвышения, все время следили за стрелками своих приборов. Вращая маховики поворотного и подъемного механизмов орудий, они совмещали нулевые риски шкал с указателями стрелок. Когда показатели сходились, это означало, что орудие направлено так, что при выстреле снаряд полетит в ту точку, где, по вычислению ПУАЗО, должна произойти встреча боевой части с самолетом.

Первый номер расчета – наводчик – совмещал на механизмах наводки показания, приходившие от ПУАЗО[111]. Он подавал команду «выстрел», так как именно наводчик на тот момент обладал сведениями о самом оптимальном моменте для стрельбы. При скорости воздушного боя передача данных командиру, получение от него приказа и исполнение «съедали» время. Цель могла изменить положение.

Второй номер – заряжающий – открывал затвор, принимал от подносчика снаряды, вкладывал их в казенник, закрывал затвор и по команде производил выстрел.

Третий орудийный номер – установщик бокового упреждения и прицела при работе орудия «основным способом» (то есть по ПУАЗО) – непрерывно читал вслух с прибора установки дистанционных трубок зенитных снарядов, называл цифру, которую установщики ключами выставляли на трубках, производящих подрыв БЧ на заданной высоте. При наличии на орудии установщика взрывателей непрерывно совмещал стрелки на приборе, «принимающем взрыватель».

Четвертый орудийный номер – совмещающий угол возвышения и вертикального упреждения. Находясь с левой стороны орудия, отвечал за вертикальную наводку ствола. Но сам как таковую наводку не осуществлял, так как либо совмещал «механические» стрелки с «электрическими» стрелками при работе по ПУАЗО, либо совмещал по лимбу[112] вертикальной наводки свой указатель с указателем, которым управлял наводчик. Фактически он только поднимал и опускал ствол в необходимое положение, которое ему задавал кто-то другой. При необходимости вносил в установку прицела свои поправки.

Пятый и шестой орудийные номера расчета – установщики трубок – доставали из ящиков снаряды и особым ключом устанавливали скомандованное им значение на дистанционной трубке снаряда. Подготовив его, они подавали снаряд заряжающему, тот досылал снаряд в ствол, замок автоматически срабатывал, запирая ствол. И орудие было готово произвести выстрел. При наличии на орудии установщика взрывателей работают с ним, а не ручными ключами. Для увеличения темпа стрельбы эта часть расчета увеличивалась за счет привлечения 2–3 дополнительных «номеров» из состава других подразделений дивизиона.

Две батареи 257-го дивизиона были вооружены скорострельными пушками 61-К калибра 37 мм, очень эффективными при стрельбе по целям, идущим на высотах менее километра. Снаряд орудия весил 730 г, а темп стрельбы этих пушек был очень высок. Их заряжали обоймами унитарных снарядов. Причем в заряжающее устройство можно было вставлять новые обоймы прежде, чем израсходуют предыдущую. То есть стрелять из такой пушки можно было не прерываясь на перезарядку, что очень ценно в ходе быстротекущего боя со скоростной целью на малой высоте.

В каждой батарее было по четыре орудия 61-К. Их размещали там, где вероятнее всего противник мог использовать штурмовики или пикирующие бомбардировщики, снижавшиеся до предельных высот при заходе на цель. По два орудия одной из батарей прикрывали железнодорожные мосты через Москву-реку и Оку.

Два расчета с орудиями второй батареи развернули боевые позиции прямо на футбольном поле стадиона «Зенит» Государственного артиллерийского ремонтно-опытного завода (ГАРОЗ)[113] на Окском проспекте, ровно посредине между заводом и железнодорожной станцией. Расчеты скорострельных пушек прикрывали подходы к станции «Голутвин» со стороны Оки, территории ГАРОЗ, и поджидали в засаде штурмовики, выходившие после пикирования на мост и окскую переправу.

Занятно то, что орудия этой батареи, можно сказать, «вернулись домой». До войны скорострельные зенитки калибра 37 мм производили на коломенском ГАРОЗ, который для вящей секретности в открытых документах называли завод сельскохозяйственных машин им. К. Е. Ворошилова, а в документах Наркомата вооружений СССР – завод № 4. Теперь изделия[114] этого предприятия защищали небо над родным заводом и городом.

Расчеты батареи крупнокалиберных зенитных пулеметов располагались на крышах цехов Коломенского машиностроительного завода. Подвоз боеприпасов и питания на позиции дежурных расчетов осуществляли грузовики ЗИС-5. Кроме того, у транспортного отдела дивизиона были трактора, которыми передвигали и транспортировали тяжелые дальнобойные орудия, установленные на четырехколесных металлических платформах. Хозвзвод и склады имущества находились при казармах на Бочмановском шоссе, неподалеку от стадиона «Зенит». Штаб 257-го дивизиона разместили возле вокзала «Голутвин» в деревянном двухэтажном здании, где прежде находился родильный дом[115].

Для обеспечения функционирования всех служб дивизиона была необходима надежная связь. Ее обеспечивали бойцы подразделения управления, в распоряжении которых имелось 5 радиостанций и 80 телефонных аппаратов с внушительным запасом телефонного кабеля[116]. При штабе находился пункт телефонной и радиосвязи, свои радисты работали на постах наблюдательных пунктов (НП), от которых к ближайшим огневым позициям шли телефонные линии.

Пространство над городом и районом разделялось на сектора. В каждом секторе находился свой НП, расчеты которого вели не только визуальное наблюдение при помощи биноклей и иных оптических приборов, но и вслушивались, фиксируя шумы моторов в небе. В журнале боевых действий 275 ОЗАД[117] указаны позывные НП 257-го дивизиона в окрестностях Коломны: «Тула», «Брянск», «Егорьевск», «Вышка», «Ока», «Ураган». Они чаще других упоминаются в донесениях, зафиксированных в журнале боевых действий. Но где находились эти НП, теперь сказать трудно. Можно лишь предположить, судя по направлению, что НП «Егорьевск» дислоцировался в селе Дарищи. Скорее всего, пост располагался в руинах храма Святителя Николая, закрытого в 1938 году. Больше подходящих зданий в том селе нет.

Диверсанты-наводчики

Обычно боевая работа зенитчиков начиналась в сумерки, когда эскадры немецких бомбардировщиков пытались прорваться к Москве. Едва они появлялись в зоне поражения, зенитчики 257-го дивизиона открывали огонь, не позволяя противнику прицельно бомбить защищаемые объекты. В темнеющем осеннем небе начиналось феерическое представление воздушного боя, поглазеть на которое выбирались осмелевшие коломенские обыватели.

По мере продвижения немецких самолетов к Москве небо расцвечивалось вспышками разрывов зенитных снарядов, трассерами очередей зенитных пулеметов, лучами прожекторов, а иной раз и огненным метеором сбитого бомбардировщика, валившегося с небес на землю. Увидев это «падение денницы», невольные зрители кричали от радости, но поводы для таких криков бывали редки.

Но зенитчикам приходилось вести бой не только в поднебесье, но и на земле. В журнале боевых действий дивизиона 257-го ОЗАД есть такая запись:

«17.10.41. 1 час. Дарищи. Парщиков доложил: обстрелян наш НП. Ведется перестрелка. Принял Гетман. Сообщено Хапёрскому. 1 ч. 10 мин. Нападающие скрылись в лесу. Организовано окружение. Парщиков. 1 ч. 12 мин. Приказано командиру 3-й батареи немедленно снарядить 12 вооруженных бойцов и выслать их на ДКП (дивизионный командный пункт)»[118].

В ту ночь была попытка прорыва бомбардировщиков Ю-88. Не исключено, что атака на НП в Дарищах была спланированной акцией. В журнале боевых действий несколько раз отмечалось, что при появлении вражеских самолетов в зоне ответственности дивизиона с земли им подавали сигналы зелеными и красными ракетами. Иногда ракетами сигналили и с самолетов.

Что все это означало, ведущим журнал известно не было, а рассуждать отвлеченно не позволял формат заметок. Они лишь дают основание утверждать, что осенью 1941 года в окрестностях Коломны скрывались и действовали несколько диверсионно-разведывательных групп противника, одной из задач которых было наведение самолетов на цели с земли. Поэтому, помимо своих прямых задач по ПВО, 257-й ОЗАД как воинская часть, контролировавшая определенную территорию вдоль железной дороги, станцию и ее окрестности, обязан был проводить противодиверсионную работу.

Орудийные и пулеметные расчеты использовать для патрулирования было нельзя. Бойцов службы огневого обеспечения тоже. Они постоянно находились в готовности по сигналу боевой тревоги занять свои посты. При объявленном «положении № 2» им запрещалось покидать расположение части. А когда объявлялось «положение № 1», артиллеристы, пулеметчики и команда обеспечения дежурили на позициях по боевому расписанию. Их силами обеспечивалось несение караульной службы на боевой позиции, у складов боеприпасов, охрана автомашин, тракторов, ремонтной базы.

Функции патрулирования территории возлагались на работников штаба, медиков, личный состав хозяйственного взвода, политруков и бойцов транспортного отдела, свободных от несения основной службы.

На вокзале станции «Голутвин» и на прилегающей территории действовали патрули оперативного батальона 189-го стрелкового полка 12-й дивизии НКВД и посты 58-го истребительного батальона. Патрульные группы 257-го ОЗАД контролировали железнодорожную линию от станции «Голутвин» до моста через Оку, напротив Щурово, где караульную службу несли бойцы расчетов скорострельных пушек, защищавших мост. Патрули проверяли документы у всех, кого встречали в районе железнодорожной линии. Тех, кто не имел документов, удостоверявших личность, или подозрительно себя вел, задерживали и доставляли в штаб дивизиона, где «особист» проводил опрос и, если считал нужным, направлял задержанных в комендатуру.

Хорошо поставленная служба дала результат. Патруль в составе лейтенанта Гетмана, сержанта Науменко и младшего сержанта Трояна в ночное время на путях перегона Голутвин – Щурово задержал самого настоящего диверсанта, разбиравшего рельсовые пути, подсвечивая себе фонариком.

Исход

Однажды в октябре 1941 года немецкий самолет-разведчик пролетел над Коломной белым днем. Все силы ПВО были сконцентрированы у заводов, мостов и станции, а исторический центр города оставался совершенно неприкрытым с воздуха. По мнению командования, защищать там было нечего – застроенные старыми домами жилые кварталы да руины кремля вряд ли могли привлечь внимание немцев.

То ли пытаясь провоцировать активность средств ПВО, чтобы выяснить их наличие, то ли действительно куражась, ощущая свою полную безнаказанность, немецкий пилот совсем низко прошел над городским рынком, заложил вираж над коломенским кремлем, вернулся и дал пулеметную очередь по людям. Возникла паника, все побежали кто куда, а летчик сбросил над головами перепуганных людей листовки и улетел восвояси. В листовках немцы сулили скоро прийти, призывали арестовывать комиссаров и совработников. Самое ужасное было то, что написанное в листовках очень походило на правду. Ситуация складывалась критическая. Любой имевший глаза и уши видел – немец не бахвалился. Он реально грозил.

По ночам от щуровской переправы через Оку, по Рязанскому шоссе, шли измученные красноармейцы, выходившие откуда-то из-под Тулы. Они мрачно пророчили: «Немца ждите в Коломну завтра!»

Сами они, пройдя Коломну насквозь, переходили Москву-реку по плашкоутным мостам и уходили куда-то по дорогам, тянувшимся через дремучие леса на Егорьевск или Владимир. Куда именно они уходили, никто в Коломне не знал. Главным для людей было то, что Красная армия куда-то уходит, а они остаются.

Город накрыла волна беженцев. В своих записках Немов пишет, как в октябре и ноябре по Рязанскому шоссе – как раз мимо Зимнего театра – направляясь к переправам через Оку, шли вереницы машин. Спешили переправиться, уйти за реку, на Рязань или в объезд Рязани, как можно глубже в тыл, подальше от гула фронтовых орудий, налетов, собственных страхов.

Бензина остро не хватало. Многие автомобили вставали по обочинам – их нечем было заправить. Горючее покупали за огромные деньги. Говорили, что бензин меняли на золото. Через Коломну «своим ходом» уводили целые табуны породистых лошадей. Заметно было паническое бегство евреев. Этот факт в записках Немова отмечен особо. Слухи о зверских расправах с еврейским населением оккупированных областей Украины и Прибалтики уже просочились через линию фронта. Страх гнал целые семьи, часто уходившие с детьми и скарбом просто «куда глаза глядят», только бы подальше от немецких айнзацкоманд и отрядов местных пособников-юдофобов.

В городе стали заметны приметы подготовки к обороне. Возле Зимнего театра саперы рыли позиции для дальнобойных орудий большого калибра, а на углу возле школы № 9 и домов 281–283 по улице Октябрьской революции их уже разместили, развернув в сторону села Протопопово, возле которого издревле была переправа через Оку. Предполагалось вести навесной огонь по берегу с закрытой позиции, если немцы попытаются форсировать реку. В самом театре собирались те, кто ходил на оборонные работы: копать окопы в окрестностях Коломны, устраивать лесные завалы.

Сжигались архивы советских и партийных учреждений. Главным пунктом уничтожения документов стала котельная при большом универсальном магазине Коломторга, во времена НЭПа принадлежавшего Ханзелю. Туда, «к Ханзелю», свозили все самое важное из того, что надлежало спалить, и сжигали под контролем сотрудников райотдела НКВД. В переполненных топках сгорало не все, и листы обгорелой бумаги, вылетевшие через трубу котельной, ветер разносил по всему городу[119]. Горелая бумага объясняла горожанам много больше, чем сводки Информбюро и газетные статьи.

О чем рассказывала бабушка

Среди прочих особенностей военного времени Василий Васильевич Немов зафиксировал ряд слухов, оказавшихся чрезвычайно живучими. До сих пор, как некую «военную сказку», коренные коломенцы передают из уст в уста, что «старики рассказывали». Как в 1941 году немцы в листовках, сбрасываемых над Коломной с самолетов, якобы заверяли председателя горисполкома Хапёрского в том, что бомбить Коломну не будут, потому что, дескать, «Коломенский завод строили немцы Струве, они Гитлера родственники и похоронены при церкви на заводе, а потому завод совсем не тронут». К этому присовокупляли «абсолютно точные» уверения в том, что наступающие немцы, обращаясь непосредственно к Хапёрскому, предлагали сдавать Коломну добровольно, без боев[120].

Имя Алексея Михайловича Хапёрского совсем не случайно мелькало в тревожных разговорчиках осени 1941 года. В Коломне этот человек был, как говорится, на виду. Он родился в 1895 году в селе Боброво Коломенского уезда, в семье рабочего. Трудовую жизнь начал с пятнадцати лет, работая модельщиком на машиностроительном заводе. В 1915 году призвали в армию. На родину вернулся уже после революции. Завод тогда агонизировал, и до 1919 года Алексей был безработным. Когда производство стало восстанавливаться, устроился на завод модельщиком.

В 1927 году Алексея Хапёрского избрали в завком профсоюза. Затем Алексей Михайлович был председателем Коломенского центрального рабочего кооператива, управляющим Коломенским отделением Мосснабсбыта, управляющим коммунальным трестом города, исполнял обязанности директора столовой патефонного завода. В 1938 году Хапёрский стал председателем исполкома горсовета.

Предположение о том, что председатель исполкома коломенского горсовета мог бы «сдать город без боя», являлось полным бредом. Внимание на фигуре Алексея Михайловича Хапёрского сконцентрировалось большей частью потому, что он был зримым представителем власти – как председатель горсовета, член Городского комитета обороны и начальником МПВО, Алексей Михайлович объявлял воздушную тревогу. Люди старшего поколения хорошо помнили внушительный голос Хапёрского, который с «левитановской» интонацией обращался к жителям Коломны по радио: «Граждане, говорит Хапёрский! Внимание, внимание! Воздушная тревога!»[121]

Пояснять, кто такой Хапёрский, никому в Коломне было не нужно. Вот поэтому он и превратился в того, кто якобы мог распорядиться судьбой Коломны и договориться с немцами о сдаче города без боя. Хорошо, что сотрудники НВКД не придали этой болтовне большого значения, а не то быть бы одной бедой больше.

Зафиксированный Немовым миф «о коломенской родне Гитлера» имеет несколько вариаций. Так, коренные жители Щурово – это пригород Коломны на другом берегу Оки – до сих пор (!) пересказывают историю о том, как осенью 1941 года немцы с самолета сбросили листовки, в которых будто бы говорилось о том, что Щурово бомбить и обстреливать не будут. Все от того, что Гитлер доводился племянником хозяину Щуровского цементного завода[122]. До 12 лет Адольф рос в Щурово (!), в имении у дядюшки (!), а потому, дескать, дорогие ему с детства места не пострадают. Вот представьте себе. Обычно к этому присовокупляют нечто вроде:

«Бабушка, когда жива была, говорила, что она, девочкой еще, сама слыхала от одной тетки, с которой познакомилась в очереди за керосином, как одному ее знакомому кум рассказал, что ту самую листовку какие-то мужики ему прочитали, а потом они ту бумажечку пустили на самокрутки и всю скурили».

Но и это не стало пределом фантазий! Шепотком поговаривали про то, как вдоль Оки шныряли немецкие разведчики, которые, встретив местных жителей, обращались с ними весьма корректно. Дескать, старушка одна шла по лесной дороге, несла узел. Шла это она себе, значит, шла, уморилась старая. Присела отдохнуть на пенек. Глядь, а из-за дерева-то выходит немец. Офицер. И молвил он ей русской речью, что, мол, не имейте беспокойства, мамаша, никого не тронем, все будет «зер гут»! Помог бабке закинуть узел за спину и на прощанье дал ей буханку белого хлеба.

Болтали, что-де какому-то мужику в поле с пролетавшего над ним немецкого самолета сбросили пачку папирос. Передавали «на ушко» рассказ, слышаный вроде бы от солдата, бывшего в окружении и попавшего к немцам в плен.

«Командиров, политруков и евреев сразу отделили и увели куда-то. Остальных пленных красноармейцев загнали они, значит, в какой-то сарай, – сипел в ухо собеседника рассказчик, – заперли их там на ночь и часового поставили у двери. Утром приказали всем раздеться. Они думали: все, каюк, расстреляют. А им велели помыться, выдали чистое белье, накормили и отпустили, сказав напоследок, что с простыми русскими людьми они не воюют, а только хотят истребить жидов и комиссаров да разогнать колхозы»[123].

А вот это уже не просто болтовня! Это неизвестно какой по очереди импровизированный пересказ содержания немецких листовок, сброшенных с самолетов как раз осенью 41 года. Их подбирали не только в Подмосковье. Дневник ленинградской жительницы Любови Васильевны Шапориной[124], пережившей блокаду, фиксирует такой факт:

«22 сентября (1941). Сегодня Вася читал очередную (!) немецкую листовку: “Мир угнетенному народу! Мы ведем войну с комиссарами и евреями. Сдавайтесь, а не то вы все погибнете под развалинами своих домов. Вы в железном кольце!’’ Какой-то grand guignol[125]. Кому нужна наша гибель под развалинами Ленинграда? Наша жизнь по советской расценке много дешевле тех бомб, которые на нас потратит Германия. Эти листовки явно предназначены для создания паники в населении и в почти, по слухам, безоружном войске».

Самовнушение

Пересказ немецких пропагандистских материалов, переплетающийся с порожденными глубинным народным сознанием фантазиями на военно-политические темы, по сути своей – заклинания. Заговаривание себе зубов. Самовнушение. Эти записанные слухи и разговорчики по-своему большая редкость. Все приведенные выше фантастические нелепости отражают страх и растерянность, овладевшие людьми. В этих мифических сказаниях отчетливо просматривается исступленное упование на то, что коли немцев не победить и не отбиться от них, так можно же будет как-то там с ними договориться.

Мечты-мечты несчастных, перепуганных, как дети, взрослых людей, потерявших ориентиры, не знавших, что будет. Людей, по утрам со страхом, через занавески на окнах, осторожно выглядывавших на улицу, чтобы определить, не пришли ли ночью немцы. Маявшихся сомнением: что говорить, как поступать, чтобы ни в чем не заподозрили «эти», пока они еще здесь, и не пострадать от «тех», если они все-таки придут? Вот и цеплялись за упование на «немецкий завод», подле которого жили и на котором работали. Очень хотелось верить в цивилизованность немцев, в то, что шли они не за их собственными, а за совсем другими, чьими-то совершенно чужими жизнями. От ужаса неизвестности и не в такое поверишь…

Лучше всех настроение тех дней выражено всего несколькими предложениями в реферате краеведа Николая Пирязева, пережившего то страшное и странное время:

«Жутко было жить и работать в страхе оккупации врагом и в страхе доносительства “товарищей’’. Это была правда, жуткая, страшная правда войны. И замазывать, забывать все это, умалчивать, обольщаясь конечной победой, было бы неправильно, нечестно. Нужно говорить и помнить об этом»[126].

Следует заметить, что россказни, записанные в 1941 году Немовым и Воронковым в окрестностях Коломны, вовсе не уникальны. Всякого рода вариации про «наших немцев», про «особенные места», про привязанность лично Гитлера к ним и прочее в таком роде ходили по всей прифронтовой территории. Только наполнение, так сказать, колорит менялся. Когда летом 1941 года шли оборонительные бои на Ленинградском направлении и фронты еще не встали, сомкнувшись кольцом блокады, среди питерских обывателей ходили разговорчики о том, что город-то, как ни крути, немецкий. «Санкт-Петербург» изначально. В нем немцев жило больше, чем где бы то ни было в России. Немецкие дома, заводы-фабрики, корабельные верфи фирмы «Сименс и Гальске», много еще кой-чего в городе осталось от немцев. У владельцев всего этого есть наследники. Так не станут же немцы уничтожать свое собственное немецкое имущество немецкими же бомбами и снарядами! Настоящим перлом в груде таких слухов выглядит утверждение, что вроде бы как Гитлер решил подарить Петербург своей дочери (!), а потому разрушать его не велел.

Искусствовед, сотрудница Русского музея и Эрмитажа, Мария Сергеевна Коноплёва в своем дневнике пишет[127]:

«3 сентября (1941). Хозяйки в очередях “по секрету’’ передают друг другу, что нужно заготовить продуктов не то на пять, не то на восемь дней. Потому что так “пишет Он[128] в своих листовках, что Ленинград бомбить не будут, а просто займут’’. Это тоже сведения из немецких листовок, которым охотно верят и которые обсуждаются. Противно слушать этих обывателей-шкурников, которым все равно: жить ли “под Сталиным’’ или “под Гитлером’’, лишь бы были полны продуктовые магазины и исчезла военная угроза их “драгоценным’’ жизням».

Помянутые Коноплёвой немецкие листовки, сбрасываемые с самолетов, действительно сулили гуманное обращение с населением города. В дневнике Любови Шапориной[129] отмечено: «С начала войны немцы все время бросают листовки. Первые были самого радужного содержания:

“Жители Ленинграда, никуда не уезжайте, бомбить не будем!’’ Теперь (22 сентября) бабы в очередях это вспоминают. Говорят: “Гитлер нас обманул!’’».

Но тогда же – после первых обстрелов и бомбежек Ленинграда – возникло целое поветрие переселения на Васильевский остров. Этот район исторически считался «немецким», и в сознании обывателя колом засела идея о том, что немцы «по своим» стрелять не станут, а, стало быть, жители «Васьки» будут спасены от бомбежек и артобстрелов.

Блокадная зима повыбила эту дурь из голов тех, кто выжил. Но и теперь (ТЕПЕРЬ ЕЩЕ, ДО СИХ ПОР!) нет-нет, да и прозвучит рассказик о том, что-де маршал Маннергейм запретил своим финнам штурмовать и обстреливать из дальнобойных орудий любимый им город, в котором он провел молодость, служа в русской гвардии. Потому что, дескать, по слухам, осталась в Петрограде его первая любовь. Некая балерина, выступавшая на сцене Мариинского театра. И благородный рыцарь-маршал не хотел причинять ей беспокойство. Никакие рассуждения о том, что финны были остановлены защитниками города на дальних подступах, а обстреливать Ленинград им было не из чего по неимению дальнобойной крупнокалиберной артиллерии, тем, кто хочет верить в рассказы про доблестного и благородного маршала, который «воевал против «красных», но врагом русским не был», убедительными не кажутся.

Губительный дурман самообольщенья

Самой значительной трагедией, в которой слухи и мифы 1941 года сыграли роковую роль, стали сентябрьские события в Киеве, где среди обывателей невесть откуда появилось мнение о том, что «богатые американские жиды выкупили еврейскую общину Киева у немцев».

Сражение за Киев продолжалось с июля по сентябрь. Все это время велась плановая эвакуация промышленных предприятий и населения. Возможность выбраться из города была, даже когда враг подошел совсем близко. Но все это время среди еврейского населения шелестели тихие разговорчики о том, что советской пропаганде не стоит верить, что все эти россказни о юдофобии нацистов – не более чем происки комиссаров, которые хотят как можно больше людей снять с места и угнать в тыл, чтобы там заморить на непосильных работах.

Магии людской молвы не поддались «советские евреи». Инженеры, врачи, учителя и прочие «грамотные» остаться не пожелали. Да, наверное, и не могли. Национальность, партийность, общественное положение не давали им никаких шансов выжить под властью оккупантов. Сыграл свою роль и интеллект, инстинктивно отторгавший всякую «местечковость». При подходе немцев к Киеву они вместе с семьями массово снялись с мест и покинули город, бросив все, что не могли унести в руках. Да, им было ужасно тяжело и очень-очень страшно уходить неведомо куда. Но они воспользовались этим шансом и спаслись.

В Киеве остались главным образом те, кого называли «мешпуха» – традиционная городская община. Эти люди слушали стариков и всякого рода «знатоков жизни», твердивших: – Ну и видели мы тиех немцев у Киеве в 1918 годе… Ну и що? Обычные себе люди, говорящие на немного попорченном идиш. Культурный народ. При их порядок был, дай бог каждому!

Дефицит объективной информации извне вкупе с утратой доверия к советским источникам сведений породил «особое мнение». Дескать, придут немцы, установят старые порядки – и заживем, «как при раньше».

– Куда-то ехать, а нажитой майонтек[130] оставить? – рассуждали обыватели. – Бросить киевскую квартиру со всею обстановкою и прочими бебихами? Бабушку с собой потащим невесть кудой и грудного младенца тоже возьмем? Далеко же мы с ими уедем!

Даже скептики и те пытались найти хорошее в ужасном:

– Ну, может быть, на первых порах немцы даже и посодют кого-то из наших, если уж их так не устраивают наши носы… Но всех-то не пересажают! Им же воевать надо, а не нас караулить…

И вот на унавоженной подобными рассуждениями почве, уже после занятия Киева немцами, пророс слух о том, что-де какие-то богатые иноземные соплеменники где-то с кем-то там договорились, и немцы решили обменять киевских евреев на своих пленных или получить за них то ли нефть, то ли грузовики, то ли съестные припасы. А может, и все сразу. Главное, что людей теперь вывезут из Киева, чтобы спасти от погромов.

А погромы-то действительно уже были… Сразу после ухода из города Красной армии по Киеву прокатилась волна грабежей магазинов, складов, учреждений, квартир и домов. Тогда погибли первые евреи.

Никто особо не удивился и не испугался, когда 27–28 сентября на стенах киевских домов, заборах и столбах появились объявления, в которых на украинском, русском и немецком языках говорилось:

«Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Доктеривской улиц (возле кладбища). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян».

Ознакомившись с этим воззванием, многие даже обрадовались, решив, что все идет как надо! Тем более что девять киевских раввинов обратились к единоверцам, уверяя их: «После санобработки все евреи и их дети, как элитная нация, будут переправлены в безопасные места…» Это заявление киевских раввинов понудили сделать чины зондеркоманды «4А» из состава айнзацгруппы «С». Не знавшие таких подробностей киевские обыватели еврейской национальности впали в состояние, которое у православных называется дьявольским прельщением. Это когда человек отказывается воспринимать любую информацию, которая противоречит тому, что ему приятно, льстит, возвышает в собственных глазах.

Ну а что? Велят взять одежду, продукты, деньги и ценности. Значит, куда-то повезут. Куда? Никто точно сказать не мог, а предполагали всякое. Все сходились на том, что лучше б всего в США или Аргентину, но сомневались, потому что слишком хорошо бывает редко. Предполагали, что, скорее всего, по железной дороге повезут к портам, а там морем отправят то ли в Палестину, то ли в Уганду, то ли в южноафриканский Йоханнесбург[131]. Эти рассуждения – след сионистской пропаганды начала ХХ века, когда активисты разных переселенческих организаций призывали создать «национальный очаг» за пределами Европы. Неопределенность направления исхода и неясность цены вопроса даже придавали этому всему особый шарм. Расплывчатость предположений, таинственность происходящего возбуждали, подпитывали работу фантазии. Это было чертовски приятно осознавать, что где-то на свете есть некая огромная еврейская сила, которая может всех вытащить из любой передряги[132].

Подогревали подобные настроения проинструктированные немцами чины только что созданной украинской полиции, дворники и управдомы, проводившие учет евреев. Они говорили: «Население настроено против вас, и в ваших интересах придется вас отселить».

В это верили. За это цеплялись в надежде[133]. Когда толпы евреев уже шли по киевским улицам к месту сбора, а оттуда дальше, по направлению к Бабьему Яру, их пытались вразумить. Прохожие окликали знакомых, говоря:

– Куда идете? Там стреляют![134]

Им отвечали:

– Ай, да бросьте, не морочьте голову! Люди говорят, що нас поведут на станцию Сырец[135], где стоят поданные для нас вагоны. Мы сегодня же и уедем. Не надо нам завидовать…

Веря одним только невнятным слухам, нескончаемым потоком люди сами, без всякого конвоя, шли туда, куда изверги велели им прийти, неся с собой самое ценное. Вели с собой детей, дорогой, словно сказку, рассказывая и себе, и им про то, как вот они сейчас сядут в поезд и навсегда уедут из этих страшных мест. Как славно они заживут потом в прекрасном далеком краю, где нет ни голода, ни бомбежек, ни погромов… И приводили их в Бабий Яр…

Меры по пресечению

Против излишне впечатлительных, болтунов-сплетников, поддавшихся панике, дезертировавших и прочих создававших хаос в ближайшем тылу воюющей армии применялись драконовские меры «поддержания порядка». Еще летом, когда только-только набирал свою губительную силу такой особый жанр народного творчества, как передача «верных слухов», 6 июля 1941 года был принят указ «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения», подписанный председателем Президиума Верховного Совета СССР Михаилом Ивановичем Калининым.

По этому указу граждан, уличенных в помянутых указом грехах, надлежало арестовывать и отдавать под суд военного трибунала, который за такие провинности, судя по степени вины подсудимого, карал лишением свободы на срок от 2 до 5 лет. Но это если только распространители слухов просто неосторожно что-то сболтнули. Если же их действия имели хоть какие-нибудь последствия, то наказание за это полагалось гораздо более строгое. Как показывал опыт применения этого законодательного акта, палитра наказаний для распространителей слухов простиралась вплоть до роковой «высшей меры социальной защиты», как тогда несколько витиевато называли смертную казнь «через расстрел».

Все эти меры пресечения беспорядков были применены в Коломне, когда до города дошли слухи о знаменитой «московской панике», вспыхнувшей 16–17 октября 1941 года. Глазами очевидца это выглядело так:

«После принятия решения об эвакуации с 16 октября московские предприятия закрывались, а сотрудников рассчитывали. В городе началась паника и мародерство. В конечном итоге 19 октября Москва была объявлена на осадном положении. По улицам ходили патрули и расстреливали уличенных в грабежах. Я в эти дни успел съездить в Москву. Меня поразила тишина. Уличные громкоговорители, прежде транслировавшие радиопередачи и музыку, молчали. Редкие прохожие шли молча и сосредоточенно. Над улицей Кирова (теперь – Мясницкая) кружился пепел – жгли документы…»

Это фрагмент интервью уроженца подмосковного города Раменское Владимира Алексеевича Войцекяна[136], в 2020 году поделившегося своими воспоминаниями о событиях 1941–1942 годов. Далее об октябрьских днях 1941 года Войцекян рассказал следующее:

«Паника затронула и наш город. Фабрика “Красное знамя’’ была подготовлена к взрыву, начальство стало понемногу разбегаться. Какой-то чин, живший в соседнем доме, подогнал автобус и стал грузить в него свое барахло. Но как раз в это время стоявшей у магазина очереди за хлебом было объявлено, что хлеба не будет, потому что его не на чем привезти из хлебозавода. Разъяренные женщины кинулись к автобусу, повыбрасывали из него все вещи и заставили шофера ехать на хлебозавод. А я решил, что буду вредить немцам, если они придут. Для начала я сфотографировал карту СССР, а отпечатки собирался тайно развешивать в виде листовок, чтобы показать, что наша страна непобедима[137]. Многие жители стали избавляться от политической литературы. В нашей школе были уничтожены школьные документы, включая классные журналы и метрики учащихся»[138].

В качестве примера борьбы с распространителями слухов в Коломне опубликовали заявление военного прокурора, извещавшего, что «бывший заведующий горздравотделом Вертоградов за распространение ложных слухов, сеющих тревогу, предан суду военного трибунала»[139]. Это известие очень многих задело. Невропатолог Петр Алексеевич Вертоградов был хорошо известен в городе. У него многие лечились. Доктор был одним из инициаторов открытия в Коломне медицинского техникума. Он создал психоневрологическую больницу, возглавлял несколько медицинских учреждений. Словом, среди коломенских медиков Вертоградов являлся фигурой более чем заметной. Горздравотдел он возглавил с 1 сентября 1941 года, то есть в самый тяжелый момент, когда многие коломенские врачи были мобилизованы в армию, а в самом городе спешно создававшиеся военные госпитали требовали помощи медицинских администраторов.

Сколь можно судить по тому, что известно сегодня, в вину Петру Алексеевичу вменяли факт отправки семьи в глубокий тыл. Он 15 октября 1941 года организовал отъезд родных в Оренбургскую область, в далекий город Бузулук, сам же остался, продолжая исполнять возложенные на него обязанности. Когда его спрашивали о семье, он не скрывал того, что, не желая рисковать жизнями жены и дочери в такой непонятной ситуации, за благо почел вывезти их подальше от всех опасностей, полагая, что до оренбургской глухомани немцы, скорее всего, не дойдут. Эти-то слова и стали предметом обвинений. Кто-то дал знать «куда следует» о том, что заведующий горздравотделом семью отправил за Волгу и уверяет всех, что немцы победят, но за Волгу не пойдут. Осенью 1941 года эти слова представляли собой «состав преступления». Через три дня – 18 октября – за доктором пришли.

Следствие длилось около двух недель, а 5 ноября военный трибунал, руководствуясь положением указа Президиума Верховного Совета СССР от 6 июля 1941 года, приговорил гражданина Вертоградова Петра Алексеевича к лишению свободы сроком на два года, без поражения в правах. В самый разгар сражений под Москвой з/к Вертоградов был этапирован в колонию НКВД № 13 под городом Алапаевском в Свердловской области[140].

Тревожные ночи, беспокойные дни

В это время дневники художника Лансере заполняются отрывочными замечаниями. Видно, что нервы у всех напряжены, люди растеряны, не понимают, как лучше поступить – остаться и ждать, ехать… Да, ехать. Но куда? В Москву? Или наоборот – подальше от Москвы? В Азию или только в Поволжье?

Всего на дачах в поселке Пески поселилось в ту осень 120 человек. Это установили, когда поселковые власти стали упорядочивать выдачи продуктов и провели своеобразную перепись населения. Наверное, кто-то из «дачников» тоже вел дневники, но на сегодняшний день доступными оказались только записи Лансере, что само по себе не мало. Они позволяют день за днем наблюдать жизнь Коломенского района в самое непростое время, каждое свидетельство о котором нынче на вес золота.

В начале октября записи Евгения Евгеньевича фиксируют ночные авианалеты. Минуя хорошо защищенные зенитчиками мосты под Коломной, станцию и депо «Голутвин», немцы бомбили железную дорогу, станции, находившиеся ближе к Москве, где не встречали заградительного огня.

Первые фугасные бомбы на Пески были сброшены ночью 9 октября. Потом бомбили снова и снова[141]. С немецкого самолета сбросили листовки, в которых предупреждали о какой-то невероятной по силе бомбардировке, но ни в ночь с 14-го на 15-е, ни с 15-го на 16-е совсем не бомбили, а днем немцы не прилетали. Опасались истребителей. И вот 16 октября Евгений Лансере записал:

«Суббота. Ночь прошла спокойно, часов в 10 выходили на опушку – посмотреть, нет ли в сторону Москвы зарева; нет, бесшумные разрывы зениток, но не сильнее, не чаще обычных, летних. Морозное утро, на солнце тепло. Выстрелы далекие…

…Слухи очень неопределенные; ясно, что огромная паника в Москве. Поезда – эшелоны с беженцами. Многие слышали звук очень многих самолетов ночью. И днем их много, но чьи? Бомб не было, не было и стрельбы в Коломне. Всякие рассказы о листовках, слухи о том, что наших потеснили на Наро-Фоминском направлении, о взятии Каширы… Но не верим».

«17 октября. Отдаленная канонада, но где-то далеко… Сенсационная новость: якобы по радио передали – прорыв фронта у Москвы. В Москве и Коломне расчет рабочим и служащим… Бегство начальства с заводов. Переполненные поезда из Москвы и, главное, заседает Политбюро, все, кроме Сталина, за объявление Москвы открытым городом[142]. Несколько позднее уже слух, что прорыв на Москву с северо-запада и уже часть танков вошла в город. Конечно, этому не верим. Много летают, но как будто наши; бомб нет.

21 октября. Очень отдаленные выстрелы. Мимо гонят стада совхозных коров в леса. Одно стадо третьи сутки стоит рядом, пользуемся и берем по 15 литров молока по 2 рубля. Один из совхозов, Нецепинский, говорят, разграбили крестьяне: вполне естественно – «народное добро» – 17-й год еще не забыт. Сами усердно внушали. На станции (Пески) много солдат – без ружей; говорят, что из-под Тулы. Им выдают хлеб, поэтому огромная очередь…»

26 октября. Через Черкизово[143] воинские части идут на Егорьевск. Плохо питаются. Замученные. Все думают о страшном будущем. Все мрачно и безнадежно. Вернувшиеся из Москвы говорили о тревожных, ужасных ночах в Москве».

Волна паники докатилась и до Коломны. Поддавшись этим настроениям, работники конторы Щуровского известкового завода ударились в бега, спеша убраться куда подальше в тыл, где-то отсидеться, «пока все не кончится». Все произошло спонтанно, без подготовки. Их остановили еще в пределах Коломенского района на первом же пункте проверки документов, вернули в город и передали суду военного трибунала[144].

На Коломенском машиностроительном заводе возникла «буза»[145], как исстари заводчане называли беспорядки рабочих. Чтобы пресечь «бузу» в самом начале, директор завода приказал начальникам цехов и мастерам действовать предельно жестко, поступая с нарушителями трудовой дисциплины по законам военного времени. Местная газета публиковала заметки особого рода:

«За дезертирство с трудового фронта был уволен с завода и предан суду военного трибунала комендант двора Соболев. За срыв работ и дезорганизацию производства уволили и отдали под суд военного трибунала строгальщика Ильина и самовольно оставившего пост работника охраны Корешкова», «сварщика Кондакова трибунал осудил за дезорганизационные действия и дебош на производстве»[146].

Даже на хлебокомбинате, за рабочие места на котором в голодную военную пору надо бы было держаться «до синих пальцев», и там паника сгубила поддавшихся ей. За распространение ложных слухов, за дезертирство с трудового фронта директор хлебокомбината уволил и предал суду военного трибунала сторожа Левенову, рабочих комбината Разумову, Новичкову и Заманину[147].

Хлебный вопрос

С хлебом, надо сказать, стало совсем непросто. И самому директору хлебокомбината следовало бы задать немало самых неприятных вопросов. Сами посудите. Сторож треста столовых Николай Тихонович Фомин, кладовщик завода им. Куйбышева Сергей Тимофеевич Фомин и не имевшая определенных занятий Домна Михайловна Огурцова, проживавшая на Конной площади в доме № 8, были арестованы милицией за то, что на рынке продавали хлеб по 12–15 рублей за буханку. Их дело передали в суд, приговоривший спекулянтов к пяти годам лишения свободы[148].

Но вот вопрос: откуда же у них взялся хлебушек-то этот самый, ставший предметом незаконного торга? Это ведь не просто был какой-то там хлеб, а буханочный. Такой выпекали только на комбинате. И продавали его только по карточкам. Так откуда же такой товар появился у спекулянтов? Про это пресса умалчивала, но догадаться нетрудно. Из-за забора того самого хлебокомбината. Больше-то этим буханкам, продававшимся вдесятеро выше госцены, взяться было неоткуда.

Как именно крали хлеб, также известно. Штука в том, что выпекание теста – процесс сложный, зависящий от многих факторов, и результат его не гарантирован. На выпечку кладется процент брака, а фактически точное товарное количества хлеба выясняется только после счета, который производится при укладке в лотки. До этого вынутый из печи горячий хлеб, пока он стынет, остается несчитанным, и сколько его, никто точно не знает. Если, особо «не зарываясь», красть по несколько горячих буханок да действовать организованно, группой, связанной круговой порукой, то никто никогда не поймает. Самая большая сложность – это вынос, но и тут есть все возможности. Весь периметр забора караулами не перекроешь, да и самих караульщиков можно заинтересовать, предложив долю доходов.

Занятно было упоминание военного прокурора о таком факте: суду военного трибунала предали трех торговцев молоком – М. Ф. Шувалова, И. М. Брыкова, И. Ф. Сметанина, которые на рынке отказывались принимать деньги, требуя платы за свой товар хлебом. Их должны были судить за нарушение правил торговли[149].

Но наказать всех было решительно невозможно. Отказ принимать деньги осенью 1941 года отмечается практически повсеместно. В дневнике литературоведа и переводчика, доктора филологических наук Леонида Ивановича Тимофеева записано:

«6 ноября (1941) пришло письмо из Саратова[150]. Там огромные очереди. Мясо – 190 рублей килограмм. Совершенно нет дров. Очевидно, идет небольшая эвакуация в Среднюю Азию. Говорят об эпидемии в Ташкенте. В самых разных районах продовольственный кризис. В Москве на рынках мясо, картофель, молоко за деньги не дают, только меняют на хлеб. Например, один килограмм картофеля на один килограмм хлеба!»[151]

О специфике торговли съестными припасами той первой военной осенью рассказывает и Владимир Алексеевич Войцекян:

«Положение с едой было плохое. Многие продавали часть хлебного пайка на рынке и на эти деньги покупали что-либо другое – картошку, крупу и прочее. Всего этого было, конечно, недостаточно, и голод ощущался постоянно. Я думаю, что ничто так не унижает человека, как чувство голода. Рынок в то время размещался между платформами “Раменское’’ и “Фабричная’’. Во время войны он расширился до огромных размеров, и торговля шла уже вдоль железной дороги до платформы “42 км’’. На рынке можно было купить все: продукты, папиросы, махорку, вино, одежду, часы. Люди, которым было нечего есть, продавали последнее имущество, а те, у кого были продукты, могли покупать все, что им нужно. Я помню, как за хороший бостоновый костюм один гражданин отдал мешок картошки, то есть по рыночным ценам – 5000 рублей».

Прифронтовая зона

Наступление немцев превратило Коломну в прифронтовой город. Коломенский район относился к 7-му сектору охраны тыла, где действовали особые законы военного времени, регламентируемые строгими приказами, отданными не кем-нибудь, а самим Лаврентием Павловичем Берией. Штаб 7-го сектора охраны тыла в Коломне находился в одном из зданий эвакуированной патефонной фабрики по адресу: ул. Савельича, дом № 16. Этому штабу подчинялись сотрудники районного и городских отделов милиции, оперсостав районного отдела НКВД, личный состав оперативного батальона 189-го стрелкового полка 12-й дивизии НКВД и 52-го истребительного батальона НКВД, сформированного из работников разных предприятий и учреждений города.

Стрелковый батальон НКВД той осенью был расквартирован в здании клуба им. Ленина на Бочмановском шоссе, до войны принадлежавшем заводу № 4 или ГАРОЗ им. Ворошилова. Батальон состоял из трех рот и пулеметного взвода. Общая численность личного состава 389 человек. На вооружении состояло 332 винтовки, 59 пистолетов и револьверов, 8 станковых и 18 ручных пулеметов, 960 гранат и 94 бутылки с зажигательной смесью.

В городе патрулировали улицы и охраняли порядок 2 взвода – 74 стрелка с винтовками и 4 пулеметных расчета. Всего 81 человек. По стрелковому взводу были выставлены в трех заслонах у сел на перекрестках больших проезжих дорог в Коломенском районе[152].

В помощь стрелкам-чекистам отряжал свои наряды коломенский истребительный батальон. Батальон выставлял малочисленные пикеты – по 4–5 человек – в крупных селах поблизости от города. По пятерке «истребков» охраняли московрецкие разводные мосты у сел Бобренёво и Парфентьево, которые от Коломны только отделены рекой.

Перед подразделениями стрелкового батальона НКВД и 52-го ИБ НКВД ставились задачи пресечения всех возможных явлений, разлагавших тылы воюющей армии. Главной бедой того времени стали уголовники, дезертиры и «окруженцы», выходившие в советский тыл сами по себе, толпами или поодиночке, часто не имея документов.

Дезертировали чаще всего призванные в армию, которых еще не зачисляли в ряды РККА. Из них формировали колонны, по тысяче человек, которые пешим ходом выводили в глубокий тыл. Из Коломны обычно шли на Рязань, а потом и еще далее. Иные колонны призванных так добирались до Сызрани, Чебоксар, а то и Уфы.

В призывной повестке указывалось, что продуктов призывникам нужно было взять на три дня. Но с едой той осенью было уже плоховато, много собрать в дорогу не могли, а идти приходилось не три дня, а несколько недель. Шли в своей одежде и обуви. Дорогой их не кормили – они же нигде на довольствии не числились, – в лучшем случае давали кипяток. Не выдержав голода и трудностей пути, иные призывники подавались в бега, полагая, что коли они присяги еще не принимали, так им «ничего не будет». Отсидятся немного, там, может, и война кончится, а с нею, глядишь, и вся советская власть. А коли власть и останется в каком-то там виде, то после военного краха, может, никому и дела не станет до тех, кто из Коломны вышел и никуда не дошел! Мало ли в те дни вот так исчезло людей по самым разным причинам! До сих пор не могут понять, куда они подевались[153].

Вся штука в том, что расчет этот был верен только отчасти! Если бы все это происходило в прифронтовой зоне, куда вот-вот могли войти немцы, тогда могло бы и получиться. Но эти дезертиры бежали из колонн, уходивших в глубокий тыл, и пробирались они, как правило, обратно домой. Редко было кому из них куда-то еще податься. Поздней осенью и зимой в лесу не высидишь. Родня, если у кого где-то и была, не больно-то обрадовалась бы невесть откуда свалившемуся на голову «нахлебнику», который к тому же «был в бегах». Вот и брели к родным порогам, а в пути их вылавливали разного рода заслоны комендатур и охранных частей. Тех, кто все же добирался до Коломны, выискивали патрули ИБ, оперативники милиции и НКВД.

Судьба пойманных дезертиров очень разнилась. Одних просто направляли для пополнения частей[154], других по приговору суда не как дезертиров, а как уклонистов от призыва отправляли в лагеря. Но некоторым беглецам особенно не повезло – нескольких человек, пойманных в Коломне поздней осенью 1941 года, «для острастки» расстреляли у стены Петропавловского кладбища, с той стороны, где прежде хоронили «инородцев», а теперь находится мемориальный сквер с аллеями[155].

Патрули истребительного батальона, стрелки НКВД и милицейские наряды охотились за уклонистами от исполнения трудовой повинности – законодательно закрепленной обязанности по выполнению общественно полезного труда. Обычно повинность возлагалась на трудоспособных граждан, не занятых на оборонных предприятиях – мужчины в возрасте от 16 до 55 лет и женщины от 16 до 45 лет. Их могли привлекать к любым видам работ без оплаты, всюду, где возникнет в том потребность. В Коломне граждане, обязанные исполнять трудовую повинность, направлялись в рабочий батальон, переведенный на казарменное положение. Зачисленным в батальон покидать его расположение без увольнительных записок не разрешалось. За самовольный уход из батальона отдавали под суд.

Уклонявшиеся от трудовой повинности рабочие граммофонного завода Абрамов Александр Трофимович, Ильинский Иван Семенович и Сидорова Анастасия Федоровна были приговорены военным трибуналом на пять, три и два года лишения свободы соответственно.

Устроившая скандал «уклонистка» Александра Алексеевна Ильина, «в недопустимо грубой форме» высказавшая уполномоченному горсовета, известившему ее о привлечении к трудовой повинности, все, что она думает по этому поводу, была арестована и предана суду военного трибунала, осудившего ее на восемь лет лишения свободы[156].

Механик машиностроительного завода Елисеев «за гнусную антисоветскую агитацию» по приговору военного трибунала был расстрелян.

Гражданина Шипкова отдали под трибунал за попытку самовольного вселения в пустующую квартиру эвакуированных работников Коломзавода[157].

Согласно сводке оперативно-следственной работы по 7-му сектору охраны тыла Московской зоны всего за период с 13 октября по 15 ноября 1941 года в Коломне и Коломенском районе было задержано 186 человек. Из них после проверки отпустили 74 человека, под следствием остались 60 задержанных. В военный трибунал передали 52 дела. По приговору трибунала 19 человек казнили, 48 осудили на сроки от 6 до 10 лет, 7 человек на сроки от 3 до 5 лет[158].

Неожиданный союзник

После череды военных поражений лета-осени 1941 года было потрясено само основание главного советского политического мифа о «светлом будущем». Если прежде все писанное в газетах, слышанное по радио или сообщенное руководством устно принималось безоговорочно, как истина в первой и последней инстанции, то в ту страшную пору любые сведения, полученные из источников, контролируемых властью, у немалой части населения доверия не вызывали. Они интерпретировались, толковались, рассматривались применительно к ситуации. Собственно, это и порождало слухи, усиливало разброд и шатание, нагнетало панические настроения. Такое состояние тыла, превращавшегося в зыбкое болото, на котором нельзя найти надежной опоры, ставило под угрозу и фронт, усугубляло без того невероятно сложное положение дел советского государства.

И вот в то самое время, когда все стало так смутно и страшно, прозвучал голос, воззвавший к защите Отечества. Не государства, не политического строя, а Родины, которая едина и для христианина, и для мусульманина, для иудея и атеиста. Такую высокопатриотическую позицию заняла оболганная, ограбленная, измордованная репрессиями и издевательствами Русская Православная Церковь. Эти слова были еще тем важны, что прозвучали они не из уст «начальства», а произнесли их отверженные властью социальные изгои, от которых как раз и ждали «удара в спину». Вместо тайных призывов к расправе над безбожниками вдруг с церковного амвона прогремело громогласное обличение супостата, идущего на Отечество не для того, чтобы освободить угнетаемых или воздать должное за напрасные обиды, и даже не для того, чтобы поработить, а чтобы истребить, окончательно уничтожить, стереть с лица земли.

Обращаясь к людям, священство взывало к патриотическому чувству, к осознанию того, что живот свой положившие за Отечество, претерпевшие страдания от ран и болезней приносят высокую жертву искупления греха, исполняют свой долг, имеющий высший, часто неясный человеческому уму смысл. И эти слова слышали! Они объясняли все лучше любой газетной передовицы, любого выступления на митинге.

По свидетельству тех, кто тогда жил, во время войны последняя оставшаяся действующей в Коломне к 1941 году Богоявленская церковь каждый день бывала полна народу. Набивались так плотно, что поднять руку, чтобы перекреститься, было невозможно. Служил в Богоявленской церкви единственный престарелый о. Иоанн Розанов[159], последний коломенский священник, выживший после репрессий и «безбожных пятилеток»[160].

Критический момент истории

Накануне 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции защищавший коломенское небо 257-й зенитный дивизион перешел на режим повышенной боевой готовности, чтобы не допустить немецкого налета, не дать шанса сорвать парад советских войск на Красной площади. Но причины объявления повышенной готовности держались в глубокой тайне. Настолько глубокой, что волей-неволей, сопоставив даты календаря с нагнетаемой командованием жутью полнейшей секретности, офицеры дивизиона и красноармейцы сами о многом догадались. Строгости дошли до того, что дежурным по штабу дивизиона офицер-особист запретил делать записи в журнале боевых действий, что в принципе противоречило правилам несения службы в боевых условиях. Если уж махнули рукой на такое, то, значит, готовится что-то особенное. Тут уж к гадалке не ходи!

Судя по сохранившимся записям журнала, 5 и 6 ноября 1941 года коломенский штаб МПВО несколько раз объявлял воздушную тревогу. Наблюдательные пункты 257-го ОЗАД фиксировали наличие шумов моторов вражеских бомбардировщиков, шедших выше облаков. По ним открывали заградительный огонь. Но с 6 по 9 ноября никаких записей вообще не производилось.

По воспоминанию капитана Розина, служившего в дивизионе, перед зенитчиками поставили боевую задачу – «Положение № 1». Расчеты орудий и зенитных пулеметов находились на позициях по боевому расписанию, а тыловые службы проводили усиленное патрулирование территорий.

При этом НП выдавали одни и те же данные: «В воздухе все спокойно!» В тот день погода была нелетная – низкая облачность, снегопад. Когда радист штаба дивизиона поймал радиотрансляцию о параде в Москве на Красной площади, связисты продублировали трансляцию по всем телефонным линиям, сходившимся в штабе, чтобы люди могли ощутить свою причастность к этому историческому событию, вселявшему в советских людей гордость за свою страну и уверенность в силах ее армии.

В Коломне ни парада, ни традиционной в такие дни демонстрации трудящихся проводить не стали. Вместо этого провели радиомитинг. Выступал председатель Городского комитета обороны Плужников, директор завода им. Куйбышева Рубинчик, стахановка пирочинского колхоза им. Парижской коммуны Савинова[161]. Содержание их речей пересказывать не имеет смысла. Общий посыл – «Победим, несмотря ни на какие преграды!» – совершенно очевиден.

Категория отверженных

Однако же праздник прошел, а война продолжалась. Из Коломны в Киров уходили последние эшелоны с отъезжавшими в эвакуацию людьми. Все оборудование уже отправили. Рабочие кадры и основной инженерно-технический состав выехали следом. В ноябре осталось вывезти из Коломны семьи уже эвакуированных работников, еще остававшихся администраторов, членов завкома и профкома, которые и организовывали эвакуацию.

На железнодорожной ветке, шедшей к заводу от станции «Голутвин» через сквер «Зеленый садик», напротив магазина № 1[162] с 10 ноября 1941 года стояли два вагона. В один из них грузились «счастливчики» – завкомовцы и их родственники со своим скарбом. Командовал погрузкой В. Г. Ломтев. Обратившимся к нему Немову и Пападичу, просившим выделить им и их семьям места в вагонах, товарищ Ломтев сказал, что эти вопросы находятся в компетенции предзавкома Шумова – он утверждает списки отъезжающих. Тогда Немов и Пападич пришли к Шумову и попросили взять сотрудников театра в Киров. Но председатель завкома резко ответил: «Мы работать едем, а не петрушек показывать!»

Просителям отказали в самой оскорбительной из всех возможных форме. Ушли они, не зная, что предпринять, чуть не плача от обиды. Дорогой решили между собой: пока еще поработаем, а потом видно будет. Но что там им могло «быть видно», если бы пришли немцы? Они были уверены, что их, как советских работников культуры, фашисты непременно повесят. Всерьез обсуждали возможность ухода из города в лес. Зимой. Как и куда именно? До конца они так и не решили[163]…

В тот же день бухгалтер Григорьев, придя с завода в театр, сказал: «Я был в завкоме. Мне велели выдать всем вам расчет с двухмесячным пособием с 1 декабря. Меня с семьей берет завком. Еду в эвакуацию. Везу с собой все документы Дворца культуры и деньги».

Тогда Немов потребовал от него расписку на получение документов, и Григорьев выдал ее:

«Финансовые документы Дворца культуры Коломзавода с 1 ноября 1941 года отправлены в Киров. 10 ноября 1941 года. Бухгалтер Дворца культуры А. Григорьев. Удостоверил завтеатром Немов».

Бухгалтер выплатил всем сотрудникам выходное пособие в размере двух месячных окладов и объявил, что все могут быть свободны. В Коломне оставались «бесправные», как они себя называли: Немов, Пападич, Курлаев, Мельникова, киномеханик М. И. Смирнова. Получив расчет, работники культуры разом лишались не только постоянного заработка, но и карточек. Из рабочих и служащих они превращались в иждивенцев, которым полагались совсем крохи. Надо было что-то срочно предпринимать.

Сразу же после получения расчета Немов пошел в заводской комитет профсоюза. Там он застал председателя завкома Алешина и хорошо его знавших членов завкома. Выслушав Немова, члены профсоюзного комитета предложил ему продолжить исполнять обязанности директора Дворца культуры, и Василий Васильевич изъявил на это согласие. Был составлен протокол:

Станция Голутвин

«Протокол заседания завкома завода им. Куйбышева от 10 ноября 1941 года.

Присутствовали: Алешин, Гуськов, Терентьев, Цветков, Ильин.

Слушали: о назначении председателем правления Дворца культуры.

Постановили: назначить временно исполняющим обязанности председателя правления Дворца культуры тов. Немова Василия Васильевича».

Так как все финансовые документы увозил в эвакуацию Григорьев, Немов составил документ об открытии текущего счета в Госбанке, но оказалось, что Коломенское отделение банка уже несколько дней не работало – его сотрудников и документы эвакуировали.

Тогда Василий Васильевич обратился с просьбой назначить бухгалтером вместо уезжавшего Григорьева счетовода Н. А. Дееву, а ему выдать документ, разрешающий самостоятельно вести финансовые дела.

Сначала его подняли на смех:

– Какие такие дела? Банк же закрыт, и денег нет, – говорили ему, – все это зря!

– Ничего не зря, – отвечал Немов, – будем кино показывать, будут и деньги!

Решив, что в этом есть резон, завкомовцы сделали в протокол заседания такую приписку:

Слушали: о предоставлении права подписи на чеках и других денежных документах Дворца культуры.

Постановили: предоставить тов. Немову Василию Васильевичу право подписи чеков и других денежных документов Дворца культуры».

Так Зимний театр 10 ноября 1941 года обрел финансовую самостоятельность.

В ту же ночь, с 10 на 11 ноября 1941 года, Немову позвонил тов. Черепнин из горсовета и сообщил, что из Дворца культуры госпиталь № 1873 передислоцируется в Тулу, где скопилось много раненых.

Оставленное госпиталем здание Дворца культуры Немову было предложено принять, перевезя туда имущество из Зимнего театра. Вернее, то, что еще осталось после эвакуации. Но когда утром 11 ноября Василий Васильевич пришел к Дворцу культуры, то оказалось, что в здании уже разместился штаб какой-то части. В вестибюле стоял караул. Чтобы согреться, солдаты-караульные прямо на полу разложили костер из паркетных дощечек. Принять дворец Немов не смог. Его даже не пустили внутрь.

Специальная операция

Несколько дней спустя после знаменитого парада на Красной площади начальнику Коломенского РО УНКВД МО старшему лейтенанту госбезопасности Коробкову и начальнику Щуровского отделения милиции Николаю Васильевичу Шивалину было приказано сформировать отряд для выполнения специальных заданий в тылу противника. Времени на подготовку группы дали только три дня, поэтому из 60 кандидатов отобрали 17 наиболее физически крепких и подготовленных бойцов, уже умевших стрелять и бросать гранаты.

Погрузив в машины оружие, боеприпасы и продовольствие, бойцы отряда Шивалина 15 ноября 1941 года в 8 часов утра выехали из Коломны в Серпухов, куда прибыли около полудня. Из Серпухова коломенский отряд был направлен в Лопасненский район[164] и недалеко от станции Муковкино вышел к исходному рубежу.

Там концентрировалось несколько таких отрядов из Москвы и разных мест Подмосковья. Они должны были совместно принять участие в операции под общим руководством командира партизанского отряда Угодско-Заводского района товарища Карасева. Планировалось нападение на штаб 12-го армейского корпуса немцев, находившийся в 100 км за линией фронта.

По данным разведки, гарнизон, на который должны были напасть подмосковные партизаны, насчитывал до 4000 человек. В сводном отряде, готовившем нападение, было только 320 бойцов. Рассчитывали на внезапность нападения и четкость взаимодействия.

Минуя сплошные полосы немецкой обороны, лесами, отряд под командованием Карасева пересек условную линию фронта. Пройдя около 100 километров по территории, занятой противником, 18 ноября диверсанты достигли окрестностей Угодского Завода, разбив лагерь в густом дубовом лесу, от которого до райцентра было не более 10 км.

В самом Угодском Заводе у партизан остались агенты, связь с ними держал заместитель начальника местного РО НКВД Лебедев. Ближе к вечеру 19 ноября в город отправился сам командир отряда с небольшой группой разведчиков. К окраине Угодского Завода подошли уже в потемках. Около городского кладбища они разделились – Карасев и трое разведчиков остались среди могил, а медсестра Конькова из отряда Бабакина и двое разведчиков пошли в город.

Девушка была одета по-городскому и свободно прошла по улицам. На нее не обращали внимания. К дому «Лизы», агента партизан, у которой квартировали трое немецких офицеров, Конькова подошла беспрепятственно. Сопровождавшие Конькову партизаны пробирались дворами, огородами, стараясь не показываться немцам на глаза.

Встретившись с «Лизой», Конькова узнала от нее подробности жизни гарнизона и вместе с разведчиками вернулась к кладбищу. Оттуда разведывательный отряд ушел в дальнюю дубраву, где сосредоточились главные силы партизан.

Еще через три дня – до рассвета 23 ноября – в Угодский Завод снова пошла разведгруппа. Отряд под командованием партизана Исаева остался на окраине, а в город опять пошла Конькова. Получив от Лебедева адреса его людей, она обошла агентов, собрав важные сведения о месте расквартирования подразделений немецкого штаба, тайной полевой полиции и военно-полевой жандармерии, расположении различных складов, наличии огневых средств и автотранспорта противника. Также ею были получены сведения, что с 18 часов в Угодском Заводе начинает действовать комендантский час, прекращается всякое движение гражданских лиц по улицам. Весь гарнизон до двух часов ночи не ложится спать, находясь в боевой готовности. Кроме данных, полученных от агентуры, Конькова, пройдя по территории Угодского Завода, лично установила, где находятся бензохранилище, ремонтная база бронемашин, автопарк грузового и легкового транспорта и казармы, где были расквартированы основные силы гарнизона[165].

Основываясь на этих данных, было решено напасть в ту же ночь. Людей разделили на 9 групп, поставив каждой свою задачу. Чтобы лучше опознавать в темноте командиров групп, на головном уборе и левом рукаве каждого из них были прикреплены белые повязки. Паролем было слово «Родина», отзывом – «Москва». Напасть решили после 2 часов, когда у караулов снизится бдительность. Сигналом к атаке должны быть две зеленые ракеты[166].

В 23 часа сводный отряд, оставив в лагере лишнее снаряжение и одежду, в составе восьми групп сосредоточился в лесу, в 800 м от Угодского Завода. Перед выступлением к намеченным объектам командиром партизанского отряда Карасевым была поставлена задача и проведены беседы с каждой группой в отдельности. Особое внимание было обращено на необходимость решительных и смелых действий, а также на опознавательные знаки и правильное пользование паролем для предупреждения выстрелов по своим.

Коломенскому отряду, пополненному людьми из отряда Карасева, был поручен захват здания бывшего райотдела НКВД и сберкассы, где располагались подразделения штаба, а также атака склада ГСМ. После 2 часов ночи, под прикрытием темноты, отряд небольшими перебежками приблизился к населенному пункту и залег. В 2 часа 25 минут отряды скрытно подобрались еще ближе и залегли в 10–15 метрах от домов и строений окраины города. Когда в небо взметнулись две зеленые ракеты, отряд бросился в атаку. Загремели выстрелы, полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Каждая группа, действуя самостоятельно, пробивалась к своим объектам. Немцы открыли пулеметный огонь, непрерывно освещая местность белыми ракетами. Миномет, расположенный в парке, стал бить по центру Угодского Завода.

Коломенские бойцы ворвались в здание бывшего райотдела НКВД, где располагался кабинет высокого немецкого военачальника. В генеральском кабинете стоял сейф. Открывать его времени не было. Тогда милиционер Михаил Рамбовский – редкий здоровяк двухметрового роста – поднял этот самый сейф и потащил его к выходу. Он нес его до самого исходного рубежа. Там, поставив сейф на землю, от перенапряжения Михаил упал без чувств. Кода его привели в сознание, Рамбовский попробовал снова поднять сейф. Он даже не смог оторвать его от земли! Нести в лес сейф не стали – раскурочили его на опушке. Там оказались документы, да такие важные, что их спешно отправили в Москву.

Коломенцы помогли людям Карасева добить гитлеровцев, засевших в здании райисполкома. В том бою автоматная очередь срезала коломенского милиционера Теклюка, служившего начальником паспортного стола Щуровского отделения. Карасева, командира отряда, ранили в запястье, впоследствии ему пришлось ампутировать руку.

Немцы довольно быстро пришли в себя. Они заняли оборону, а потом стали контратаковать. После трехчасового боя, потеряв 18 человек убитыми и 8 ранеными, сводный отряд, выполнив задачу, организованно отошел, а потом, оторвавшись от преследования, скрылся в лесной чаще. Направляемые опытными проводниками из числа местных жителей, лесными тропами партизаны вышли к линии фронта. В лесах, где боевые действия не велись, эта линия была весьма условной, поэтому, пользуясь разрывами рубежей противника, также лесами, отряд вышел к своим. В условленном месте их ждали. Там сводный отряд разделился. В районе шоссе Серпухов – Москва коломенскую группу забрали грузовики, доставившие их в Коломну.

Возможная подоплека

О большом успехе объединенного партизанского отряда сообщало Советское информбюро, а 30 ноября 1941 года была опубликована статья в «Правде», в которой рассказывалось о том бое. Наиболее отличившиеся в этой смелой операции были представлены к правительственным наградам.

В своей книге «Воспоминания и размышления» Маршал Советского Союза Г. К. Жуков упоминает об этой операции:

«В ожесточенной схватке, продолжавшейся около трех часов, был полностью разгромлен штаб немецко-фашистского корпуса, уничтожено 600 солдат и офицеров, сожжено более 80 грузовиков и 23 легковых автомобилей, 4 танка, броневик, взорваны склады ГСМ и продовольствия, разгромлены автомастерские»[167].

Этот какой-то особенный интерес к атаке на Угодский Завод позволил возникнуть предположению, что, кроме видимой части партизанской операции, была и другая, менее очевидная, но более важная. По одной из версий нападение на штаб немецкого корпуса партизан было лишь отвлекающим маневром. Главной целью операции был выход особой «московской группы» под командой капитана-пограничника Жабо к деревне Стрелковка близ Угодского Завода, где жили родственники маршала Жукова, не успевшие эвакуироваться[168].

По воспоминаниям самого маршала Жукова, в Стрелковке оставались его мать, сестра и четверо ее детей. Родственники военачальника такого ранга, оказавшись в руках врага, могли стать объектом политической игры, использоваться для шантажа. Правда, маршал утверждал, что он успел вывезти родных прежде, чем Стрелковку и Угодский район захватили немцы. Но в тех же мемуарах Георгий Константинович очень подробно описывает, как инструктирует Жабо, отправлявшегося в тыл к немцам:

«Владимир Владиславович Жабо родился в Донецке в 1909 году. Кадровый офицер-пограничник, он отличался большим мужеством и храбростью. Мне его рекомендовали как исполнительного и решительного командира. Я принял его лично. В. В. Жабо понравился мне своей готовностью идти на любое ответственное дело. Как уроженец тех мест, где отряду предстояло действовать, я знал хорошо местность, где дислоцировались соединения 12-го корпуса противника, и дал ряд советов, как лучше выполнить поставленную задачу. Операция была успешно выполнена».

Между капитаном-пограничником и маршалом Жуковым дистанция в чинах и положении огромна. И время было самое горячее: Гудариан подошел к Кашире, Жуков готовил контрудар. В ту пору атаковать штаб 12-го корпуса в 100 верстах за линией фронта никакого смысла не было. Тем более странным кажется, что для такой локальной партизанской акции командира готовил лично командующий. Это если только не учитывать опасность для семьи Жукова. Столь тщательная подготовка атаки на Угодский Завод в дни, когда решалась стратегическая задача разгрома немцев под Москвой, пожалуй, и впрямь была вызвана необходимостью спасти мать, сестру и племянников маршала, стоявшего во главе войск, выведя их из немецкого тыла.

Есть и косвенное указание на то, что дело было именно так. Участники нападения на Угодский Завод вспоминали, что при подготовке атаки отряд разбили на девять групп. Девять… а в отчетах об операции говорится о восьми. Девятая группа в 100 человек из числа бойцов московского Отряда особого назначения, которой командовал капитан Жабо, на марше отстала, и из тыла немцев выходила отдельно от всех[169].

Как полагается, для вывода членов семьи маршала и была разработана эта операция. Пока партизаны громили немцев в Угодском Заводе, из Стрелковки спешно вывели «кого нужно». Такая версия была высказана, но документально никак не подтверждена. Но, как бы то ни было, коломенские милиционеры с честью выполнили порученные им задания, проявив себя в бою с врагом как опытные и стойкие бойцы, что для нашего повествования важнее всего остального.

Отсутствие должного напора

В середине ноября, пользуясь тем, что мороз сковал землю, сделав проходимым самое пропащее российское бездорожье, немцы начали новое наступление, охватывая Москву с двух сторон. С юга, в обход отчаянно оборонявшейся Тулы, 2-я танковая армия Гудериана пошла на Каширу, и фронт опять пополз к Коломне, приближаясь на 10–15 км каждый день.

Понять что-либо из сводок официальных сообщений было невозможно, но и без того ясно было, что бои идут где-то рядом. Горожане явственно слышали фронтовую канонаду, а ночью в той стороне, откуда доносился грохот артиллерийских дуэлей, небо расцвечивалось огненными сполохами.

Кризис военной ситуации наступил 25 ноября, когда немцы подошли к Кашире на расстояние 8 км. Судьба города висела на нитке. Эта нитка была свита из русского упорства и остервенения военного времени, но новый атакующий бросок мог ее перерубить. И тогда…

По свидетельству генерала Белова: «Между Зарайском и Коломной не было вообще никаких войск». Прорыв под Каширой мог стать последним аккордом страшной военной кампании 1941 года. Выход к Зарайску – Коломне, перекрытие железнодорожного сообщения и соединение немецких войск под Ногинском – вот какие задачи ставились перед армией Гудериана.

Конечно, никто в Коломне и понятия не имел про то, что действительно творится под Каширой. Слышали отголоски боя, артиллерийскую канонаду, гадали: что-то будет? Тем временем на подступах к Кашире инженерный батальон минировал танкоопасные направления. На окраине города заняли позиции расчеты 352-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона, готовившиеся бить по танкам врага прямой наводкой из своих зениток. Спешно окапывались бойцы сводного отряда курсантов школы младших лейтенантов и сержантской школы 49-й армии. В самой Кашире готовились к уличным боям истребительные батальоны, сформированные большей частью из комсомольцев-старшеклассников.

Город бомбила немецкая авиация, и горожане были уверены, что до сдачи Каширы оставались часы. Во всяком случае, именно такую весть принесла в Зимний театр экспедитор Ольга Кошелева, ездившая в Воскресенск на кинобазу за фильмами. Она рассказывала, что, когда получала ленты, начальнику кинобазы позвонил из Каширы директор тамошнего кинотеатра и спросил:

– Что мне делать? Немцы уже заходят с одного конца в Каширу! Так что же, мне продолжать показывать кинокартину или закончить?

Начальник базы спросил:

– А какая у тебя картина?

Тот ответил:

– «Чапаев»…

Тогда начальник ответил:

– Продолжай показывать. Пускай полюбуются![170]

Однако опасения директора кинотеатра были напрасны – слухи о вхождении в город немцев оказались вздором. К трем часам дня их передовые части заняли деревню Пятницкое, и нанеси они удар тотчас же, Каширу было бы не удержать. Нечем было остановить сотню танков Гудериана, подкрепленных частями моторизованной пехоты. Но в тот день с утра из штаба, находившегося в деревне Суково, в Каширу прибыл генерал Белов, командовавший оперативной группой, в состав которой входили кавалерийский корпус, две стрелковые дивизии, танковая бригада, два отдельных танковых батальона и полк гвардейских минометов, которые фронтовики называли «Катюшами».

Оценив ситуацию, генерал Белов приказал спешно перебросить под Каширу наиболее мобильные части, имевшиеся в его распоряжении, – танки и кавалерию. Техника подвела – танкисты застряли у переправ через речки и глубокие овраги в Зарайском районе, а вот лошадки в который уже раз выручили Красную армию.

Пока немцы ждали подкреплений и подвоза горючего, в пятом часу вечера 25 ноября к городу успели подойти от Серпухова части кавалерийского корпуса, совершившие марш в полсотни километров. Спешившиеся кавалеристы тотчас же заняли линии обороны на окраинах города, что явилось для противника неприятным сюрпризом. Не зная толком, кто и в каком количестве пришел в Каширу, атаковать заметно усилившегося противника, «зарывшегося» в мерзлую землю за минными полями, немцы не рискнули. Время ими было упущено – к Кашире стали подходить стрелковые части группы генерала Белова. Через два дня, подтянув силы, Белов контратаковал, отодвинув боевые порядки противника по всей линии фронта, тем самым стабилизировав ситуацию[171].

Ошеломляющая врага дерзость

В Зарайске к обороне готовился истребительный батальон № 58, сформированный в основном из рабочих и служащих местной обувной фабрики. Отрядом командовал Михаил Мефодьевич Моргунов, долгие годы работавший на фабрике[172]. Комиссаром отряда был уроженец села Щурово Зарайского уезда[173] Виктор Иванович Антипов.

Именно Антипов писал политдонесения, которые теперь превратились в ценнейший исторический документ, рассказывающий о непростом времени осени-зимы 1941 года без прикрас. Вот, что в те дни сообщал комиссар Антипов по инстанции:

«С 15 октября до конца ноября 1941 года истребительный батальон № 58, неся охрану порядка тыла Московской зоны в г. Зарайске и районе, вел борьбу с дезертирами, шпионажем, дезертирами тыла, паникерами и другими вражескими элементами. С 24 октября по 9 декабря силами батальона было задержано 322 человека – дезертиров, а также вышедших из немецкого окружения, из немецкого плена, лиц без документов и других. Среди задержанных имелись и немецкие шпионы. В частности, двое задержанных, назвавшихся – один старшим лейтенантом и командиром взвода, другой комиссаром артдивизиона – оказались немецкими шпионами[174].

Батальон № 58 имел заставы в селах Чернево, Алферьево, в совхозе им. Кагановича, селах Кобылье, Печерники, Б. Белыничи и в г. Зарайске».

В ноябре немецкие части вторглись в пределы Зарайского района, а сам город Зарайск подвергался бомбардировке с воздуха. На бойцов истребительного батальона, сформированного из уроженцев Зарайского района, хорошо ориентировавшихся на местности, имевших в окрестных селениях родню и знакомства, армейское командование возложило службу разведки. В политдонесении комиссара батальона зафиксированы следующие события:

«28 ноября 1941 года по заданию командира 9-й бронетанковой бригады батальона направил в тыл врага 12 разведчиков, бойцов истребительного батальона. Хотя до конечных пунктов назначения никто из разведчиков не смог дойти, тем не менее разведка принесла ценные сведения, которые были использованы командованием.

При выполнении этого задания бойцы Волков и Маршев – оба в гражданском платье и без оружия – при возвращении из разведки неожиданно наткнулись на противника и были захвачены в плен. Через несколько часов после задержания тов. Маршев сумел из плена убежать и прибыл в распоряжение батальона. Волков до сих пор из плена не возвращался».

На другой день после неудачной попытки произвести разведку немцы атаковали село Алферьево, где размещался штаб армии, который возглавлял генерал-майор Терешков, и 2-е отделение зарайского истребительного батальона, которым командовал командир взвода Воробьев, прикрывало отход работников армейского штаба. В том бою без вести пропали два бойца, а еще двое бойцов, посланные в разведку Воробьевым до атаки немцев на Алферьево, не вернулись, и что с ними произошло, осталось неизвестным.

После потери Алферьево руководство батальона отправило в тот район разведгруппу из восьми человек. Не дойдя до села 4 км, разведчики попали под плотный огонь немцев и вынуждены были вернуться.

В тот же день немецкая пехота численностью до батальона, переправившись через реку Осетр, вошла в село Никитское, от которого до Зарайска было только 6 км. Из Никитского немцы отправили в сторону Зарайска разведку на мотоциклах, которая у моста через речку Акстинку наткнулась на пост 58-го истребительного батальона.

В засаде у моста сидели Павел Алексеевич Вилков и трое бойцов, вооруженных винтовками, противотанковыми грантами и бутылками с зажигательной смесью. Заметив немцев, бойцы открыли огонь, а мотоциклисты, не ввязываясь в бой, отошли и вернулись в Никитское.

Ситуация была такова, что на следующий день немцы могли одним броском по хорошей дороге за полчаса преодолеть расстояние, разделявшее город и село. Тогда бой с ними пришлось бы вести на окраинах, а то и на улицах Зарайска, а так как силы были неравны, то исход этой борьбы был бы заранее предрешен.

Оценив положение, командование истребительного батальона решило нанести упреждающий удар, атаковав противника на исходном рубеже. Для этого из наиболее подготовленных и физически крепких бойцов батальона отобрали 17 человек, в том числе двух милиционеров, прежде служивших в Никитском, хорошо знавших свое село. Главным критерием отбора в диверсионную группу было умение ходить на лыжах, что позволяло быстро подобраться к объекту атаки. Отряд возглавил лейтенант артиллерийского дивизиона Бакшеев, который в ночь на 2 декабря повел 17 лыжников, одетых в специально пошитые для них белые маскхалаты, в боевой рейд.

Им удалось незаметно подобраться к селу и снять часовых, что обеспечило внезапность нападения. Двигаясь по улицам Никитского, лыжники атаковали заранее намеченные объекты, забрасывая грантами дома, в которых спали немцы, и расстреливая из винтовок и ручного пулемета тех, кто выскакивал на улицу и пытался оказывать сопротивление. Так они прокатились по селу, без потерь выйдя к окраине, противоположной той, с которой они зашли.

Паника у немцев продолжалась недолго. Опытные фронтовики быстро сгруппировались и устремились в погоню за диверсантами, но напоролись на заслон. Пулеметчик отряда Григорий Соболев, заняв позицию у околицы Никитского, прикрывал отход товарищей. Прицельным огнем ручного пулемета он отсек преследователей от группы, а когда немцы подошли ближе, забросал их гранатами, убив двоих, после чего скрылся в ночных потемках и вскоре догнал отряд в лесу[175].

Ночная диверсия отряда 58-го ИБ НКВД дезорганизовала ряды немецкого авангарда, и атаки на Зарайск с позиции в Никитском так и не последовало. Даже разведку в окрестности немцы уже опасались высылать.

Через три дня после ночного рейда на Никитское, готовясь к контрнаступлению, армейское командование приказало провести новую разведку позиций противника силами 58-го истребительного батальона. Отобрав трех надежных ребят, комбат Моргунов и комиссар Антипов отправили их в район станции Узуново, приказав выяснить расположение немцев, наличие у них танков и мотомеханизированных частей, наличие артиллерии.

Разведчики шли без оружия, одетые, как обычно одеваются небогатые горожане и крестьяне. Им дали лошадь, которую запрягли в сани-розвальни, чтобы двигались быстрее и осмотрели территорию побольше. В села, занятые немцами, приказали не заходить, а только наблюдать.

В рейд отправились ночью. К утру, обогнув деревню Чермошня полями, разведчики выехали к Узуново, где был гарнизон немцев. Танков и машин у них не заметили, отправились дальше. Подъезжая к селу Малынь, они напоролись на автоколонну отходивших немцев. Свернув с дороги, укрылись на первом же попавшемся дворе. В избе, куда они зашли, было несколько испуганных женщин, которые ничего толком не знали. Из окна избы разведчики наблюдали за колонной, подсчитав число машин, прикинув количество солдат в них. Пропустив колонну, они снова сели в сани и поехали к Зарайску, но, не проехав и сотни шагов, наткнулись на немцев – одна машина сломалась, а вторая остановилась, чтобы помочь шоферу. Толпившиеся на обочинах солдаты и возившиеся с двигателем шоферы на проезжавших мимо них троих мужиков в санях не обратили внимания, и разведгруппа, благополучно миновав их, через несколько часов добрались до города, где и рапортовали командирам о том, что видели в расположениях немцев[176].

В зоне поражения огнем

В последние дни ноября, перед отъездом в Киров, директор завода Ефим Эммануилович Рубинчик[177] собрал у себя комендантов коломзаводских домов[178], не забыв и про заводской театр. Узнав, что все его работники получили расчет, Рубинчик вызвал Немова и спросил: «Почему вы не уехали в Киров?» Тот рассказал, что им с Попадичем ответил товарищ Шумов, когда они просили взять их в завкомовские вагоны. Выслушав его, Рубинчик очень удивился, но в то же время не скрывал, что рад такому обстоятельству. Он просил не оставлять театр до последней возможности и продолжать работать, обнадежив такими словами:

«Берегите театр. Зарплату с первого декабря будете получать в ЖКО[179]. Я не верю в то, что враг возьмет Москву и Коломну».

С этой новостью Немов поспешил в театр. Собрав всех своих сотрудников, рассказал о том, что слышал от директора. Обсудив план работы, они решили, что уж коли остаются «до последней возможности» в Коломне, то нужно проводить киносеансы и выступления агитбригад в госпиталях и цехах.

А война-то продолжалась! В Коломне отчетливо слышался гул фронтовой артиллерийской канонады. Немецкая авиация активно бомбила прифронтовые города. Над Каширой вилась авиационная «карусель» – пытаясь прорваться к Каширской ГРЭС, мостам через Оку и к железнодорожной станции,[180] немецкие самолеты заходили на цель по очереди, делали круг и снова пытались прорваться через заградительный огонь советских зенитчиков.

Если небо в районе Каширы обороняли 352-й ОЗАД и 445-й авиационный истребительный полк Московского корпусного района ПВО, то весь остальной край вниз по течению Оки был фактически лишен какой-либо защиты от нападения с воздуха.

Пользуясь полнейшей безнаказанностью, авиация фашистов бомбила скопления советских войск в прифронтовой полосе. Атаковали переправы через Оку возле города Озёры, совершали налеты на железнодорожную ветку Озёры – Коломна, бомбя и обстреливая с воздуха из пулеметов железнодорожные составы.

До Озёр немцам осталось пройти 25 км. До Редькино и того меньше. Но, даже оказавшись в ближнем тылу фронта, местные текстильные фабрики продолжали работу «по оборонному заказу» – озёрский комбинат выпускал хлопчатобумажные ткани для пошива обмундирования и бязь для солдатского белья, а редькинская фабрика выпускала марлю и бинты. Немцы бомбили поселок Редькино и фабрику, но не попали. Промахнулись. Бомбы разорвались в Оке, не причинив вреда.

Но совсем рядом с Редькино один из «стервятников Геринга»[181] потопил баржу, шедшую по Оке с грузом и эвакуированными из Калуги людьми. После прямого попадания бомбы баржа в считаные минуты пошла на дно, увлекая за собой убитых, раненых, оглушенных и опаленных взрывом. Даже приблизительного количества жертв этой трагедии до сих пор никто не знает. Люди выехали из Калуги, а к месту назначения не прибыли. Потерялись в дороге. Обычное дело для военного времени. Тогда что-то выяснять было некогда, а потом уже и не у кого.

Страшные последствия имел авианалет, совершенный люфтваффе на город Озёры 24 ноября 1941 года. Немецкий бомбардировщик сбросил девять бомб на центр города, целя в хлопчатобумажный комбинат «Рабочий». Штурман-бомбардир отбомбился очень прицельно, попав в здания цехов, дом профкома и корпус хирургического отделения городской больницы, стоявшей поблизости от комбината. Остальное сделали удары взрывных волн и осколки.

Бомбежка вывела из строя цеха комбината, частично разрушила больничный корпус. На фабрике, прямо на рабочих местах, погибли шестеро работников – молодые люди в возрасте от 15 до 36 лет. Еще сотни полторы рабочих комбината, медиков, случайных прохожих были ранены и контужены[182].

После осмотра повреждений комбината комиссией, прибывшей из Москвы, учитывая ситуацию, складывающуюся на фронте, директору «Рабочего» приказано было начать эвакуацию оборудования предприятия. Как выразился «представитель Москвы»: «Озёрам осталось жить десять дней, и нужно срочно эвакуировать оборудование на восток»[183].

В авральном режиме стали снимать самое ценное – электромоторы. Потом взялись за станки. Успели загрузить 74 вагона и отправили их в Красноярск, но на 12-й день – 10 декабря 1941 года – эвакуацию отменили. Оборудование, уже прибывшее в Красноярск, не разгружая, теми же эшелонами отправили обратно. Кое-что перехватили еще в пути. Сборка и отладка станков, восстановление зданий и прочие работы потребовали времени. Комбинат возобновил работу только в 1942 году и далеко не в полном объеме. Так что своего немцы добились – налет 24 ноября вывел из строя большое предприятие, напрямую работавшее для нужд армии. Такова цена «открытого неба» во время войны.

Через три дня после налета на Озёры досталось и Коломне. Об этом сообщалось комиссару внутренних дел Союза ССР генеральному комиссару государственной безопасности тов. Лаврентию Павловичу Берия:

«Утром 27 ноября сего года авиация противника бомбила Коломну. Сброшено большое количество бомб. В городе имеются разрушения и жертвы. Значительная часть бомб не взорвалась. Одна из сброшенных бомб взорвалась через 30 минут у здания горотдела НКВД. Авиация противника подвергла бомбардировке Луховицы (райцентр Московской области) и железнодорожную станцию Подлипки. В районе станции Подлипки разрушена телефонно-телеграфная связь протяженностью около трех километров.

Заместитель наркома внутренних дел Союза ССР И. Серов. 27 ноября 1941 года»[184].

Налеты на Коломну стали регулярными. Вернее, целью был не сам старый город, а железнодорожный узел и прилегающие к нему районы с их промышленными предприятиями, оставшиеся без прикрытия ПВО.

Последняя относящаяся к Коломне запись журнала боевых действий 257-го ОЗАД произведена 11 ноября 1941 года. Следующая запись – от 24 ноября – сделана уже в Иваново. Судя по дальнейшим записям, после 16 декабря дивизион передислоцировался в Подберезье, а в январе 1942 года 257-й ОЗАД встал под Яхромой, взяв под охрану гидросооружения канала «Москва – Волга». То есть документально точно установлено, что дивизион ПВО, охранявший объекты в Коломне, из города ушел в середине ноября 1941 года.

Лишь в январе 1942 года в списке воинских частей, расквартированных в Коломне, упомянут 207-й ОЗАД корпуса ПВО 33-й армии, занявший казармы на Бочмановском шоссе. В то же время в Коломне находился зенитный дивизион 401-й стрелковой дивизии, части которой в тот момент были расквартированы в разных частях города. Судя по всему, зенитчики стрелковой дивизии даже не были развернуты в боевые порядки. Они просто «стояли» на Полянской улице.

Что же до 207-го ОЗАД, то, когда он попал в Коломну, неясно. Части 33-й армии в декабре сражались под Наро-Фоминском. В январе, принимая участие в контрнаступлении Западного фронта, эта армия освобождала Боровск, Верею и вышла к Вязьме, где в ходе боев оказалась окружена. Сражаясь в окружении, 33-я армия, потеряв более 10 000 человек, в мае 1942 года вырвалась из «котла» и соединилась с основными силами. Когда в Коломну прибыл 207-й ОЗАД 33-й армии, разворачивался ли он здесь на огневых позициях, вставал ли на боевое дежурство – сведений о том нет.

Вполне может быть, что в ноябре-декабре 1941 года все части ПВО перебросили ближе к линии фронта, когда настала критическая ситуация под Москвой и любая артиллерия использовалась для борьбы с танками. Тем более что дальнобойные зенитные орудия отлично показали себя в этом деле! Имевшие высокую начальную скорость снаряды калибра 85 мм, выпущенные пушками 52К, уверенно пробивали броню всех типов немецких танков, производившихся до 1943 года.

За примерами далеко ходить не надо – огнем орудий 52К 352-го ОЗАД, защищавшего Каширу, была остановлена колонна бронетехники «больше 50 силуэтов», двигавшаяся по шоссе к городу. Немецкую пехоту, пытавшуюся обойти позиции зенитчиков, накрыли картечью и обстреляли из крупнокалиберных зенитных пулеметов, заставив «откатиться на исходные рубежи».

Этот огонь и вызвал ту самую заминку, остановив немцев, ждавших подкрепления, поддержки артиллерии, авиации или еще чего-нибудь, чтобы «разобраться» с упорными и опасными зенитчиками, выводившими из строя технику и косившими пехоту. За это время к Кашире подошли кавалеристы генерала Белова.

В ноябре 1941 года главное было отразить атаку танковых клиньев, тянувшихся к столице. Оборона тыловых объектов прифронтовой зоны от воздушных налетов стала не так и важна. В начале и в середине ноября немецкие самолеты Коломну и окрестности не бомбили[185]. Невысокая активность немецкой авиации в районе Коломны отмечена в журналах боевых действий зенитчиков. Во второй половине ноября и начале декабря, то есть после ухода из Коломны 257-го ОЗАД, судя по сводкам НКВД, Коломну и Луховицы бомбили чуть ли не каждый день. Массовых налетов не было. Чаще упоминаются один-два бомбардировщика[186].

Зато крепко досталось подмосковному Воскресенску, промышленному городу в 30 км от Коломны. На железнодорожной станции Воскресенск скопилось несколько эшелонов, и прознавшие об этом немцы нанесли массированный удар – 2 декабря несколько бомбардировщиков обрушили бомбы на вагоны с боеприпасами и цистерны с горючим. Составы загорелись, и спасти их удалось только благодаря решительным действиям бойцов батальона войск НКВД по охране коммуникаций. Они сумели расцепить вагоны, отогнав вручную те из них, которые горели, сбить пламя и частично разгрузить их. Все это время люди находились в опасной зоне – в случае подрыва эшелона с боеприпасами от станции Воскресенск и ближайшего поселка мало что осталось бы.

В дневнике Немова особо отмечены события 5 декабря 1941 года, когда немецкий самолет зашел на цель и сбросил бомбы у хлебозавода, возле мельницы и элеватора, на линии железной дороги. Город мало пострадал – лишь одна бомба упала во дворе дома № 285 по ул. Октябрьской революции.

На другой день, 6 декабря, одиночный немецкий бомбардировщик атаковал станцию Голутвин и ее окрестности, сбросив свой смертоносный груз совсем рядом с Зимним театром. Бомбы легли у линии железнодорожной дороги. Одна из них упала «у трубы под железнодорожной линией». Гражданка Шабакова, шедшая на работу, пряталась под той самой трубой, и взрывной волной ей оторвало голову. За железнодорожной линией взрывами бомб убило лошадь, запряженную в повозку, тяжело ранило возчика. Большая бомба взорвалась рядом с заводом, между домами на улице Партизан, не причинив никому особого вреда, но напугав изрядно.

Поддержка контрнаступления

С наступлением зимы бойцов 52-го коломенского истребительного батальона экипировали, одев и обув, как смогли. От Комитета обороны города батальон получил 43 пары ношеных валенок и 25 телогреек и ватных шаровар. Остальное добывали сами. Кое-как оделись в зимнее. О единообразии формы и речи не шло. Зато бойцам выдали автоматы. Не всем, конечно, по одному на взвод, но все-таки. Готовясь к зимним боям, личный состав истребительного батальона активно занимался лыжной подготовкой. Под руководством мастера спорта СССР лыжника М. А. Лбова совершались переходы по 15–25 километров. Людей учили на лыжах спускаться и подниматься на склоны, ходить через лес.

Через две недели такой подготовки из состава батальона был сформирован отряд, в который вошел 81 человек. Они выступили 19 декабря 1941 года в направлении Тарусы для проведения операций в районе Старо-Калужского шоссе[187]. На автобусах их доставили к линии фронта, которая тогда пролегала недалеко от Серпухова. Пользуясь разрывами фронта, диверсанты проникли в немецкий тыл, но из-за сильного снегопада вынуждены были остановиться.

Поздно вечером 21 декабря отряд прибыл в район села Городенько, но на месте выяснилось, что немцы под ударами наступавшей Красной армии из этих мест отошли. Чтобы войти в прямой контакт с противником, нужно было пройти не менее 30 км. Продуктов у отряда оставалось на сутки-двое.

Идя следом за немцами, разведка отряда установила, что в селах Залужье, Роща, Мосенки и Голодня стоит батальон немцев. Разведывательная группа под командованием Бодашкина и Епишина выступила в час ночи 26 декабря. Под Мосенками, где располагался штаб немецкого батальона, группу Бодашкина заметили, осветили ракетами и обстреляли из автоматов. Несмотря на это разведчики, подойдя на 50–70 м к противнику, открыли ответный огонь, бросили несколько гранат. Группа Епишина обстреляла село Голодню. Обе группы вернулись без потерь.

Около 16 часов 27 декабря группа автоматчиков под командой В. Б. Калинина совершила рейд в село Полухино, где стоял взвод немцев. Выбив противника, бежавшего в повозках и на верховых лошадях, бойцы отряда вошли в село. Там остались три брошенные машины, груженные снарядами, подвода с продуктами, отобранными у населения, два мотоцикла, семь верховых лошадей, 50 мин, 300 снарядов, несколько тысяч патронов, винтовка, 250 ручных гранат.

После этих перестрелок немцы, оставив небольшое прикрытие, ночью ушли, а утром отошли и заслоны. Бойцы батальона вошли в оставленные села около 9 утра 28 декабря. В селе Голодня немцы бросили 3 легковые машины и 8 грузовых, 350 гаубичных снарядов, 10 бочек бензина, 2 мотоцикла, 35 ящиков патронов, 425 ручных гранат и одно тяжелое орудие. В Мосенках наши бойцы захватили штабные документы.

Первая военная елка

В последние дни декабря 1941 года Василия Васильевича Немова вызвал к себе исполнявший обязанности председателя заводского Комитета профсоюза Павлович, который обратился к директору театра за помощью в одном важном деле:

«Я достал в ОРСе ящик печенья, конфет и прочие сладости для детей фронтовиков. Но у дирекции завода и завкома нет денег, а гостинцы нужно выкупить. Так что вот и просим тебя, Василий Васильевич, оплатить покупку!»

В руках у Немова и впрямь тогда собралась весьма немаленькая сумма денег. Оставшиеся в Коломне киномеханик Марина Ивановна Смирнова со своим учеником, сыном врача Вовкой Гусевым, при помощи старшего киномеханика «Москино» Силаева восстановили кинопроектор, давно списанный, как «старая марка». При помощи этого аппарата показывали кинофильмы для раненых эвакопункта, для солдат, останавливавшихся в театре на отдых[188].

Когда же здание Зимнего театра было свободно, там давали платные киносеансы. Это было единственное на тот момент доступное развлечение для горожан и приезжих, а потому, несмотря на все невзгоды военной поры, народ валом валил в кино. Люди в зрительном зале сидели одетыми. Некоторые покуривали «для тепла», скрывая огоньки папиросок в ладони, выпуская дым в рукав. Люди старались «надышать в помещении», чтобы было потеплее.

У театра была своя котельная, но здание театра отапливалось только в дни эвакуации раненых и освидетельствования вновь мобилизованных. Уголь и торф иногда давал завод, выделяя по полтонны на месяц. Приходилось экономить. Вот когда работники культуры потужили о том, что летом раздали торф, вынесенный с чердака по требованию пожарной инспекции!

За топливом ездили сотрудники театра – сами грузили и сами выгружали. От редкой топки лопались трубы верхней и нижней проводки, заливая фойе и зрительный зал кипятком, окутывая их паром. Слесарей-ремонтников на заводе осталось немного, да и они были заняты ремонтом прибывавших с фронта подбитых танков. Ремонтировать трубы приходилось самому директору. Сначала Василий Васильевич просто заматывал разрывы тряпками, а потом один из слесарей научил его «чеканить» трубы. Выучился он этому делу так, что новые разрывы происходили не на «зачеканенных» местах. Чиненые трубы только слегка шипели.

Истопником в театре работала Ольга Кошелева – экспедитор, доставлявшая киноленты с кинобазы в Воскресенске. То есть на ней было и тепло, и репертуар. Порой по дороге ей приходилось попадать в передряги военного времени. Бывало, что из-за бомбежек линии железной дороги поездом доехать ей удавалось только до станции Пески, а оттуда Кошелева шла до Коломны пешком, неся коробки с лентами в заплечном мешке. Она знала – ее ждут! Люди хотят кино.

Волшебство киноискусства

Репертуар кинопоказа в Зимнем театре формировался «игрой случая» – что удавалось достать, то и смотрели. Из Воскресенска Кошелева приносила главным образом «Боевые киносборники» – агитационные киноальманахи, состоящие из нескольких новелл. Большие фильмы на военную тематику снимать возможности не было, но кинематографисты нашли выход. Они стали «доснимать» популярные фильмы, вводя в них тему начавшейся войны.

Первой ласточкой подобного рода агитационного кино стал короткометражный фильм «Чапаев с нами». Свою вставку в финал невероятно популярного фильма братьев Васильевых режиссер Владимир Петров[189] доснял без всяких зазоров. Никаких швов не заметно! Вот Чапай строчит из пулемета. Вот Василий Иванович на берегу Урала, входит в воду и под огнем врага плывет, плывет, плывет… и… и… и… выплывает! То, на что зрители так надеялись с 1934 года, пересматривая множество раз этот фильм[190], в 1941 году наконец-то свершилось!

Комдив выходит из воды. Его встречают всадник и танкист, накидывают на мокрого Василия Ивановича бурку, подводят ему коня. Он немного раздраженно спрашивает у бойцов: «Ну чего тут у вас? Опять немцы поперли? – и своим неповторимым голосом, с той самой узнаваемой «чапаевской» интонацией, от которой у зрителей мурашки восторга бежали по спинам, командует: – По коням!»

И дальше под кинохронику довоенного парада на Красной площади Василий Иванович двигает мощную речь, в которой выражает уверенность в победе, призывает «бить поганую фашистскую харю», посягнувшую на распрекрасную жизнь советских людей. Ну и все такое, как положено.

Эта восьмиминутная агитка вышла на «Ленфильме» 31 июля 1941 года. А следом, уже 2 августа, вышел «Боевой киносборник № 1». В нем объединили три новеллы, условно связанные сюжетами. Первая из них, «Встреча с Максимом», являлась продолжением трилогии о рабочем-революционере Максиме, очень популярной в 1930-х годах[191]. Конечно, Максима народ любил несколько меньше, чем Чапаева (влюбленность в Василия Ивановича было совершенно запредельная), но все же и Максим был персонаж вполне узнаваемый. Его песенка «Крутится, вертится шар голубой» давно стала народной. Словом, свой парень, которому можно верить.

И вот снова финал фильма: Максим, руководящий национализированным банком, прямо в коридоре Смольного получает лично от товарища Сталина приказ бросить финансы и идти воевать с немцами. Отвалив напоследок родной Выборгской стороне вдобавок к уже данному миллиону еще восемьсот тысяч рублей, Максим затягивает ремешок с висящей на нем пистолетной кобурой, надевает кожанку и отправляется на фронт.

Тут фильму и конец, но в киносборнике Максим соскакивает с экрана прямо в зрительный зал кинотеатра, где показывают третий фильм трилогии «Выборгская сторона», и обращается к публике в зале с зажигательной речью, призывая бить фашистов. Подробности излишни. В финале выступления Максим предлагает посмотреть беспокойные сны Гитлера. Вспыхивает экран. Люди видят карикатурного Гитлера, заснувшего в кресле. Магия кино позволяет проникнуть в сны фюрера, которого терзают кошмары, состоящие… из фрагментов советских кинофильмов. То видится ему битва на Чудском озере из кинокартины «Александр Невский», где тевтонских рыцарей рубят русские богатыри. Следом, прямо из фильма «Щорс», является ему видение того, как в 1918 году немецких оккупантов гонят красные партизаны-украинцы. Потом привиделся нервному Адольфу сам Наполеон, этот уже без всякого кино, сам собой, прибыл с книжкой мемуаров, из которой он зачитывает фрагменты, разъясняя причину своих неудач в России, намекая на то, что с русскими воевать дело опасное. Гитлеру страшно, советским людям смешно. Новелла называется «Сон в руку».

Стрелкины проделки

Боевые киносборники в СССР снимали до 1943 года, и тогда они оказались очень к месту. Короткие. Простые. Доходчивые. Правильной идейной наполненности. Вселяющие оптимизм и дарящие надежду. Что не менее важно – дающие работу режиссерам, сценаристам, актерам, операторам и прочим работникам киноиндустрии.

К созданию «Боевых киносборников» причастны Сергей Герасимов, Леонид Трауберг, Григорий Козинцев, Лео Арнштам, Юрий Герман, Борис Барнет, Леонид Юдин, Григорий Александров, Алексей Каплер. В них активно снимались звезды советского кино: Сергей Мартинсон, Зоя Федорова, Николай Крючков, Алексей Дикий. Цвет советского кино!

После первой «пробы сил в новом жанре» Борис Чирков сыграл в новелле другого сборника военного повара Антошу Рыбкина, персонажа, который вполне затмил старого любимца Максима. По мотивам новеллы киносборника в 1942 году сняли полнометражный фильм, который так и назвали – «Антоша Рыбкин». И роли второго плана в нем исполнили Николай Крючков, Марина Ладынина, Георгий Шпигель – актеры, состоявшиеся задолго до войны. Звезды советского экрана.

Режиссер-орденоносец Григорий Александров снял один из самых поразительных «Боевых киносборников», а его супруга Любовь Орлова сыграла в нем роль не совсем обычную. Ни до, ни после ничего подобного этот семейный тандем не позволял, но тогда было можно. «Боевые киносборники», может быть, впервые за все время существования СССР предлагали зрителям английское кино. Документальные ленты кинохроники, снятой английскими военными операторами, с прямым переводом на русский язык закадрового сопровождающего текста. Практически в каждом «Боевом киносборнике» 1941 года одна новелла была английской.

В ленте «Аск-аск» (о действиях расчетов английских зенитчиков) часть фильма – учебная мультипликация, наглядно показывающая, как зенитчики, защищающие Лондон, обстреливают вражеские самолеты, находящиеся вне пределов прямой видимости. Но не одной войной жили защитники лондонского неба. В фильм вошли сцены, снятые в клубе военного лагеря. Голос за кадром поясняет, что позиции зенитчиков, как правило, находятся на большом удалении от городов, и, чтобы не скучать, парни находят себе занятия сами. Молодые симпатичные ребята в военной форме играют в бильярд и дартс, пьют пиво из высоких бокалов. Один играет на пианино, двое сидят за шахматной доской. Заслышав сигнал тревоги, солдаты бросают все и бегут на боевые позиции. Только увлеченный пианист на мгновение задерживается и уже стоя доигрывает модную мелодию, но, так и не доиграв, убегает вслед за товарищами.

В разные «Боевые киносборники» вошли подборки английских кинохроник: «Лондон не сдается», «Женщины воздушного флота», об англичанках, служащих в королевских ВВС, «Английские зенитчики».

Для советского зрителя это было… прямо трудно и подобрать какой-нибудь пример для сравнения. Ведь еще только 14 июня 1941 года газеты Советского Союза в пух и прах расчихвостили «английских империалистов», которые (вот ведь гады такие!) своими провокационными заявлениями о готовящемся нападении на СССР пытались внести раздор между СССР и Третьим рейхом. А 9 сентября письмоносица Дуня Петрова по прозвищу Стрелка в исполнении Любови Орловой, перепорхнув из кинофильма «Волга-Волга» в «Боевой киносборник № 4», произносит зажигательную речь, суть которой сводится к тому, что в своей борьбе народы СССР не одиноки: «С нами передовые могущественные страны мира – США и Англия! – выкликает Стрелка. – Могучий британский флот воюет с нами против Гитлера!»

Во как! Передовые могущественные страны… Могучий британский флот… Кто бы мог подумать!? Про такое не скажешь даже, что «сказка стала былью». За три месяца до этого заявления Дуни-Стрелки подобное и пригрезиться не могло. Такие грезы еще в субботу 21 июня 1941 года сочли бы антисоветской агитацией, за что могли «припаять» статью 58.10, набор наказания по которой простирался «вплоть до высшей меры». Но на дворе был не июнь, а сентябрь, и за первые пятьдесят дней войны очень многое успело поменяться. Поэтому и кричала Дуня-Стрелка смело, яростно жестикулируя, а потом, с помощью аппарата-кинопередвижки, привезенного в коляске, прицепленной к ее велосипеду, демонстрировала колхозникам документальный фильм «Британский флот». Из показанного и сказанного комментатором зрители узнавали, что английские моряки крепко взяли режим Гитлера за глотку, перекрыв морские пути подвоза нефти с Ближнего Востока, что в условиях «войны моторов» неизбежно вело к истощению боевых сил противника.

Кроме английской кинохроники в «Сборниках» время от времени мелькала и советская и даже интервью с реальными воинами, совершавшими подвиги. Что в них было ценно – так это подлинность. Рассказывающие о войне люди явно смущались, запинались, неправильно произносили слова и ставили ударения. Видно было, что это не актеры, играющие роль, не активисты, умевшие «завернуть словцо», а подлинные советские парни и девушки, уже понюхавшие пороху.

Перед самым Новым годом в город привезли документальную ленту «Парад наших войск на Красной площади 7 ноября». Этот фильм вызвал огромный интерес у публики. За три дня в Коломне его посмотрели 6000 человек, да и потом всякий раз, когда показывали «Парад…», зал был полон народу.

Большой популярностью пользовалось «довоенное кино». Той суровой военной осенью настоящий фурор произвел показ нового, звукового и цветного, фильма-сказки «Конек-горбунок» с любимцем публики Петром Алейниковым в главной роли. Премьера фильма состоялась в Москве 31 июля 1941 года, а в Коломну дивную кинокартину привезли в октябре и с той поры заказывали много-много-много раз.

Очень нравилась комедия «Антон Иванович сердится», вышедшая в широкий прокат в сентябре 1941 года. Такие кинокартины, как «Богатая невеста», «Трактористы», «Большая жизнь», «Моя любовь», «Волга-Волга», «Веселые ребята», «Цирк», «Светлый путь», «Семеро смелых», «Подкидыш», старались удержать, оставить у себя навсегда. Они попадали в Зимний театр разными путями. Что-то досталось от расформированных кинопередвижек, что-то попало в театр из закрытых клубов, кое-что удалось попросту «зажилить», не вернув на кинобазу, пользуясь неопределенностью ситуации.

Это был своего рода «золотой запас» театра. Все эти фильмы были засмотрены и выучены наизусть еще до войны. Но люди снова и снова приходили в кинозалы, чтобы увидеть знакомые кадры, услышать любимые песни, снова встретиться с персонажами, давно ставшими родными людьми. Пусть даже и из другой, «заэкранной» реальности.

Детские сеансы вообще могли обеспечивать показом одного только фильма «Тимур и его команда». Его крутили едва ли не каждый день, и зал никогда не пустовал. Очень любили и взрослые, и дети фильмы, снятые по фантастическим романам Жюля Верна. К 1941 году «Дети капитана Гранта» можно было считать уже классикой: пять лет проката в СССР – это не шуточки. Съемки фильма «Таинственный остров» успели закончить перед самой войной. Премьера состоялась 3 мая 1941 года, и всю войну фильм исправно «нес службу», попадая в детские программы кинотеатров по всей стране.

Зрители принимали и фильмы, снятые по мотивам литературных произведений, сюжеты которых советские сценаристы перерабатывали в угоду советской идеологии и «классового подхода к теме». Все многочисленные несовпадения с тем, что писалось в книгах, создателям таких фильмов, как «Новый Гулливер» и «Остров сокровищ», зрители легко прощали. Это ж кино!

Конечно, любили дети советские фильмы-сказки «По щучьему велению», «Василиса Прекрасная» и «Золотой ключик». Показывали на детских сеансах и «Боевые киносборники». По уровню подачи материала они недалеко ушли от сказок и фантастики, а на душу ложились замечательно. Детям «кинопрививка оптимизма» требовалась так же, как и взрослым.

Киносеансы давали хорошие сборы, так что деньги у Зимнего театра водились. Это прибавляло Немову мороки. Отделение Госбанка в Коломне закрылось еще в ноябре, и положить наличные на счет не имелось возможности. Деньги – несколько тысяч рублей – хранились прямо в театре. Бухгалтер Н. Деева запирала наличность в железном сундучке[192] и страшно переживала, опасаясь, что кто-нибудь пронюхает про содержимое сундучка, заберется в театр и обворует, а отвечать потом ей[193].

Особенно той осенью в Коломне опасались шаек молодых хулиганов, острастки которым дать было некому. Взрослые мужчины кто в армию ушел, кто уехал с предприятиями в эвакуацию. Женщин они не боялись. Те сами их опасались, потому что детки были склонны к весьма дерзким поступкам. У милиции разных дел хватало по горло, до всего руки не доходили.

Школы заняли под госпитали. В армию подростков не брали по возрасту, а карточки им полагались «иждивенческие». Предоставленные сами себе, голодные, «оборзевшие» от чувства безнаказанности, сбиваясь в стаи, юнцы чувствовали себя хозяевами положения в наполовину опустевшем городе.

В театральную бухгалтерию злоумышленники не забрались. Может, не додумались, а может… может, и не поднялась у них рука на святое. Кино оно ведь было главным развлечением, для всех. Другого-то ничего же не было. Вообще ничего, кроме войны, голода, бомбежек, скверных новостей и пугающих слухов. Киносеансы в Зимнем театре давали возможность побыть в другом мире. Пусть придуманном, но светлом. Правильном. Там, где все всегда непременно хорошо заканчивается, как бы плохо ни было вначале. Напасть на театр, рискуя лишиться такой радости, как кино, было бы делом совсем распоследним.

Дед Мороз Василий Васильевич

Так ли, нет ли, но айсберг культуры в волнах опасностей моря беды военного времени устоял, не пострадав от разгула уголовщины. Бухгалтерский сундучок-касса остался нетронутым, и из сумм, вырученных за киносеансы, ОРСу выплатили стоимость сладостей, которые доставили в театр. Женский актив заводского профкома сформировал комиссию, которая собирала подарочные кульки и готовила приглашения, наблюдая за тем, чтобы в первую очередь подарки достались детям фронтовиков.

Экспедицию за елками снарядили 30 декабря 1941 года: Василий Васильевич Немов с сотрудниками театра Сидоровым, Корешевым и Демидовым, запасшись лопатами, чтобы в случае надобности проложить тропу через сугробы, топорами и пилой, на санях, запряженных лошадкой, поехали на тот берег Оки, за деревню Ларцевы поляны, на артиллерийский полигон.

В октябре 1941 года полигон был эвакуирован[194], а заповедный лес, куда посторонних до войны не пускали, был удивительно красив. Там работники театра выбрали две ели – одну четырехметровую, другую побольше, метров до десяти высотой, спилили их и привезли в город.

После выхода из Коломны воинской части, штаб которой помещался в ДК, здание снова заняли под госпиталь – в город прибывало много раненых в ходе боев декабрьского контрнаступления. Малую елку привезли в этот госпиталь и нарядили ее для раненых. Игрушки поделили поровну, чтобы и в театре было чем украсить елку.

Большую елку доставили в театр. Пока за ней ездили в лес, оставшиеся в театре сотрудники разобрали ряды кресел в зрительном зале. Красивое само по себе дерево, от которого в помещении шел густой лесной дух, поставили в центре зала и закрепили. Украшали символ Нового года сам Немов и общественники.

Несмотря на то, что шла война, враг был совсем недалеко, праздник Нового года принес радость и детям, и тем, кто устраивал это веселье. Даже еще и неизвестно, кому больше. Этим новогодним праздником и завершился 1941 год. Уже 1 января 1942 года директора театра и бухгалтера Дееву ждал приятный сюрприз – возобновило операции отделение Госбанка, и в первый же день нового года дирекция избавилась от наличности, положив несколько тысяч рублей на текущий счет театра. Пошел отсчет нового военного года, и никто не мог сказать, сколько их еще будет. Люди надеялись на лучшее. Уж таково свойство человеческой натуры.

Часть 4

Реалии военной жизни тыла

Места дислокации

В самом конце 1941 года помещения Дворца культуры Коломзавода в очередной раз поменяли хозяев. После ухода из Коломны занимавшего ДК штаба одной из воинских частей здание передали госпиталю № 4850[195], переведенному в Коломну из города Артемовска (Бахмут) Донецкой области. После того как в ноябре 1941 года Артемовск был занят немцами, госпиталь немало поколесил по стране, скитаясь по городам и весям, прежде чем добрался до Коломны, где обосновался прочно и надолго.

Официально госпиталь начал работать 5 января, но в здании Дворца культуры раненых стали принимать раньше. Во всяком случае в конце декабря 1941 года – судя по запискам Василия Васильевича Немова – в госпитале, разместившемся в ДК завода им. Куйбышева, уже находились раненые, для которых наряжали новогоднюю елку. Новый госпиталь кроме Дворца культуры занял еще хирургический и терапевтический корпуса городской больницы. Возможно, эти помещения передали госпиталю уже в январе 1942 года, из-за чего разнятся даты начала работы.

Госпитальный приемный пункт разместился все в том же Зимнем театре, что и прежде. Снова на пути к фабрике-кухне, расположенной в тылах театра, подходили поезда военно-санитарных «летучек», доставлявших раненых из фронтовых лазаретов. В иной день прибывало до трех эшелонов.

Первые партии раненых красноармейцев и командиров из полевых госпиталей Западного фронта в госпиталь № 4850 доставили 10 января 1942 года. Но в Коломну попадали бойцы не только Западного фронта. Здесь оставляли нуждавшихся в экстренных операциях тяжелораненых, забирая их из санитарных эшелонов, шедших в глубокий тыл. Полностью развернувшийся на новом месте госпиталь мог принять до 1000 раненых[196]. Кроме большого госпиталя № 4850 в городе располагалось еще несколько военных госпиталей поменьше, размещавшихся в школах и других приспособленных для медицинских нужд зданиях. Временно в город переводились полевые госпитали и лазареты воинских частей, пополнявшихся и формировавшихся в Коломне и ближайшей окрестности перед отправкой на фронт. Но настоящим «долгожителем» стал именно госпиталь № 4850, который оставался в Коломне до 1946 года[197].

Несмотря на изобилие в городе самых разнообразных медицинских учреждений, гражданскому населению Коломны в них ходу не было. Горожан лечили в диспансере, в левом крыле которого открыли стационар. Оперировали гражданские медики в хирургическом отделении бывшей земской больницы на Посадской улице, названной «Имени Пятилетия советского здравоохранения», или попросту «Им. Пятилетия». Велся прием в бывшей психбольнице. Вся акушерско-гинекологическая помощь оказывалась только в роддоме № 1 на Комсомольской улице. Работала амбулатория Коломзавода. Хотя осенью 1941 года большинство работников заводской медсанчасти уехали в Киров вместе со всем предприятием, но все же завод работал, и тех рабочих, которые остались в Коломне, пользовали не поехавшие в эвакуацию врач и фельдшер.

В детской больнице работали амбулатория и стационар[198]. Это был очень важный пункт борьбы за сохранение детских жизней. Медики сами носили воду, топили печи, ремонтировали здание. Их стараниями в городе открыли два пункта питания для детей младшего возраста. Там подкармливали детей, которым не исполнилось четырех лет и ослабленных от недоедания до семи лет. На этих пунктах ежедневно отпускалось до 1000 порций в сутки – давали детям щи, супы, каши, компоты, стараясь придерживаться меню детского сада. Это если получалось[199]. В городе было голодно. По-настоящему. До истощения.

Чтобы не раздражать дотошных читателей пустословием, обратимся-ка мы лучше к воспоминаниям тех, кто сам пережил военное время. Для Коломны очень важно свидетельство Валентины Григорьевны Исачковой (Акимовой)[200]. Семья рассказчицы происходила из духовного сословия. Дедушка Валентины Григорьевны в апреле 1908 года стал псаломщиком при кладбищенской церкви Святых Петра и Павла, и его семейству отдали половину дома неподалеку от Рязанской заставы[201], выстроенного для причта Петропавловской церкви известным городским благотворителем купцом Миляевым. В этом «миляевском доме» Валя Акимова провела свое детство.

Когда началась война, ей исполнилось шесть лет. Первым из их дома ушел воевать отец. Потом подошел черед старших братьев. Мать осталась единственной работающей, вернее, служащей. Она окончила женскую гимназию, и ее, как грамотную, несмотря на «чуждое социальное происхождение», приняли на службу в Народный суд. То, что Акимова была служащей, очень важный нюанс рассказа. На карточки служащих нормы отпуска были примерно вдвое меньше, чем у рабочих. Бабушка и Валя считались иждивенцами. Их карточки были самые «тощие». Таким семьям приходилось горше всего. Собственно, спас Акимовых богатый довоенный гардероб:

«Перед войной мама сшила себе красивые платья. Папа заставил ее заказать осеннее пальто у лучшего мастера Бажанова. Ничего этого мама не надела ни разу. На работе маме иногда выделяли лошадь и подводу, чтобы съездить и поменять вещи на продукты. Спасибо ей, дорогой, за то, что сама от недоедания попадала в больницу, а меня спасала.

Когда она с базара приносила 2 кг картошки, то долго думала, что лучше: суп сварить или отварить целиком? Иногда на работе ей давали талон на 200 г рыбьего жира, и тогда наступал праздник – жареная картошка».

На маленькую Валю мама возложила совсем не детские обязанности:

«У бабушки отнялись ноги, и она была прикована к постели. Уходя на работу, мама показывала, где стоит чугунок с едой для нас с бабушкой. В нем – бульон из лука с кусочками картошки. Дома холодно, еда остыла, вода закончилась. Мне нужно убрать постель, покормить бабушку, принести воды из колонки. Бабушка ест плохо, так как еда остывшая.

Одеваюсь, беру два чайника, чтобы не тащить санки, отправляюсь за водой. Переливаю ее в ведро и снова иду»[202].

В 1943 году бабушка умерла:

«Помню бабушкины поминки. Лежала бабушка в белом дощатом гробу. Похоронили ее на “новом’’ кладбище, к дедушке положить не разрешили[203]. На поминках были щи из зеленой капусты, картошка с селедочной долькой и компот из зеленых помидоров на сахарине».

Голодуха

Про голодовку военной поры вспоминают не только в одной Коломне, так было всюду. Вот что припомнилось Владимиру Алексеевичу Войцекяну, жившему в городе Раменское, гораздо ближе к Москве:

«В феврале 1942 года я поступил на работу в электромастерскую фабрики “Красное знамя’’[204]. Она обслуживала жилой фонд фабрики, а также все предприятия, так или иначе связанные с фабрикой: хлебозавод, баню, прачечную, столярные мастерские и пр. Мастер с утра распределял задания. Остальные ребята, в том числе и я, выполняли работы по заявкам жителей (“свет не горит!”), а также всевозможные монтажные работы. Обедали мы в фабричной столовой. Рацион состоял в основном из жидкого пшеничного супа и двух-трех ложек пшеничной же каши. В общем, голодным сел, голодным встал. Тем более когда во время еды за твоей спиной стоит человек и жалобно просит: “Оста-а-вь супчика-то… Хоть ложечку!.. Корочку-то оставь!”

Иногда, не выдержав, действительно оставляли, а иногда молча все доедали и уходили. Таких людей называли “доходягами’’, то есть дошедшими до самой крайности истощения.

Чтобы как-то подработать, ребята мастерили электрические плитки. Для этого бралась половинка кирпича и в ней ножовкой пропиливались пазы, в которые помещалась нагревательная спираль. За такое “изделие” можно было получить килограмм хлеба.

А однажды мы съели собаку. Как-то вечером около трансформаторной будки, в которой производили какие-то работы, мы увидели небольшого песика, довольно-таки упитанного, и забрали его с собой. Когда принесли его в мастерскую, решили:

“Сварим из него суп!” Мясо было очень вкусным. Надо сказать, что на фабричном дворе встретить собаку было большой редкостью. Чаще можно было видеть на помойках выброшенные туда собачьи шкуры и головы»[205].

Работники театра выкручивались, как и все остальные. Так же, как во время Гражданской войны, понемногу «мешочничали» – ездили поездами подальше от Москвы менять вещички на еду по селам. Рыбачили. Однажды художественный руководитель оркестра Сергей Курлаев – заядлый рыбак – наловил ершей руками. Пробил лунку во льду, чтобы удить, а рыба сошлась к ней «подышать», заполнив всю лунку. Она буквально кишела в маленькой проруби! Музыкант смазал руки камфарным маслом и стал вычерпывать рыбу на лед. Набросал целую гору! Этот завидный улов семья вспоминала потом многие годы. Еще бы! Несколько дней были сыты «от пуза». Такое в военную пору случалось редко.

В дневниках Евгения Лансере тема еды, поисков съестного возникает постоянно. В начале января 1942 года появляется такая запись: «Никогда так много не думал о еде, не ждал времени завтрака, обеда и ужина». Это при том, что по меркам окружавшей их жизни семья Лансере, можно сказать, роскошествовала. Автор записок отмечает, что, придя в гости к соседям по дачному поселку, они с женой «отлично пообедали гороховым супом с гренками, потом пили кофе». Время от времени им удавалось купить то гуся, то поросенка, из которых готовили всякую вкусноту.

Младшее поколение семейства Лансере ходило в Коломну и Воскресенск, где «меняли сукно, искали свинину и соль». Видимо, нашли, потому что после записи о том, что мысли его заняты едой, художник уточнил, что жена «подкармливает салом», но его одного. От остальных – в том числе от взрослых детей – сало прятали. Впрочем, может, Ольга Лансере и детей так же «тайно» подкармливала, создавая иллюзию исключительности положения главы семьи.

Когда художник по делам выезжал с песковской дачи в Москву, то с трудом дождался момента возвращения. Он, как пишет в дневнике, «тосковал по картошке». В Москве с едой дела обстояли много хуже, чем в провинции:

«Объявили – забыть о картошке, до мая снята[206]. Только на рынке можно купить, а там цены… Масло русское[207] по 400 рублей за кило, конина по 90 рублей, картошка 18 – не укупишь!»[208]

Наш бронепоезд

Очень характерна для суровой поры первого года войны история создания двух бронепоездов, выпущенных Коломзаводом. Чтобы отринуть всякого рода домыслы, обратимся к свидетельству того, кому об этом было известно лучше всех, так сказать, из первых рук. Первый бронепоезд был создан на Коломзаводе в августе 1941 года. Его команда была сформирована из добровольцев, большей частью работниками завода. В сентябре бронепоезд отправился в район боевых действий, и в боях под Можайском его разбили. Большая часть команды погибла[209].

История коломенского бронепоезда № 2 по-своему гораздо более любопытна. Во всяком случае, она нестандартна, и, если бы рассказчики этой истории не были участниками событий, в такое было бы даже трудно поверить. Начнем, пожалуй, снова с мемуаров Немова – театр, которым он руководил, странным образом тоже оказался причастен к делу. Вот что Василий Васильевич пишет в своих воспоминаниях:

Бронепоезд

Бронепоезд «Коломенский рабочий» в момент передачи в войска

Фрагмент Политдонесения № 5 за январь 1942 года

Начальник штаба 52 ИБ

Аполлинарий Фёдорович Воронков

«Под руководством парткома в начале 1942 года шла подготовка к отправке бронепоезда. В его состав набирали добровольцев и из работников театра. В состав команды вошел участник художественной самодеятельности Тимонин и еще несколько человек, занимавшихся в кружках Дворца культуры».

Но откуда же взялся этот второй бронепоезд? Предоставим слово Николаю Николаевичу Смелякову:

«Всякий раз, когда я вспоминаю ту осень 1941 года, на память приходит замечательный коммунист, начальник железнодорожной станции Голутвин Федор Илларионович Михин, который был инициатором создания бронепоезда[210].

Хочется рассказать об одном эпизоде той давней поры. Связь завода с этой станцией была самой тесной еще с довоенной поры. В дни эвакуации завод и станция были единым организмом, усилия которого были направлены на выполнение общей задачи. Общение и личные контакты руководителей завода и станции были часты и полезны.

Станция работала с максимальным напряжением, четко. Начальник станции любил порядок и… оружие. Видимо, любовь к оружию осталась у Михина со времен Гражданской войны, участником которой он был. В порядке подготовки к защите своей любимой станции Михин собирал самое различное оружие самыми разнообразными путями и средствами. Через станцию проходило в день несколько воинских эшелонов. Если они останавливались в Голутвине, то коллекция оружия станционного начальника неизменно пополнялась. Он выпрашивал у начальников эшелонов и других командиров оружие обязательно с боеприпасами. Чего только не было у него в сейфе, столах и шкафах! Тут и наган, и маузер, и вальтер, и парабеллум, и гранаты-лимонки, и многое другое.

Но это не все. У Михина оказалось восемь пушек калибра 152 мм. Они стояли в тупике на платформах, пришли без документов, и вот уже более двух недель ими никто, к удивлению, не интересовался. Начальник станции запрашивал центр, но определенного ответа не последовало»[211].

С миру по нитке – бронепоезду полное вооружение

История обнаружения этих «бесхозных гаубиц» во владениях товарища Михина в полной мере отражает обстановку осени 1941 года в Коломне, когда многое держалось на частной инициативе людей, организовывавших оборону города. Одним из них был лейтенант Петр Залманович Горелик, командир дивизиона 15-го запасного артполка.

В 1940 году «по комсомольскому набору» выпускник Одесского артиллерийского училища лейтенант Горелик попал в Военно-юридическую академию, где проучился один курс. С началом войны курс расформировали, и офицера-артиллериста Горелика направили в 15-й запасной артиллерийский полк, состоявший из восьми дивизионов. По мере обострения оперативной обстановки на фронте четыре дивизиона, получив вооружение, направились на фронт, три других дивизиона поехали в Киров, где предполагалось наладить выпуск самоходных орудий, экипажи которых формировались бы из состава этой части.

В Коломне остался только один дивизион в составе 500 человек. Им командовал Горелик, отвечавший за боевую подготовку артполка. На вооружении дивизиона состоял… пистолет командира и 300 лопат. Горелик рассказывает:

«Когда я вспоминаю об этом, не могу отделаться от мысли, что наши занятия напоминали подготовку рекрутов в период Первой мировой войны: тогда ружейным приемам нередко учили за неимением винтовок на деревянных муляжах. Умельцы нашего дивизиона приспособили ствол березы, закрепили его на колесе телеги, и на этом муляже мы готовили наводчиков. Орудийные номера в основном орудовали лопатами – учились обустраивать огневую позицию. Легче было с подготовкой управленцев. Здесь не требовалось какое-то специальное учебное оборудование: планшеты изготовили сами без труда, а бинокли у нас были»[212].

Дивизион подняли по тревоге 16 октября – это был знаменитый «день паники в Москве», – личному составу было приказано явиться в Москву, в распоряжение командующего артиллерией Московской зоны обороны. События эти разворачивались на фоне приказа об эвакуации столицы, когда по Москве поползли слухи о сдаче города немцам. Промышленные предприятия закрывались. Их работникам выдавали месячную зарплату вперед, как выходное пособие. Из Москвы начался массовый исход жителей. В то же время произошли погромы магазинов, нападения на склады и железнодорожные пакгаузы. Московское метро на один день (как раз 16 октября) остановилось.

Для пресечения паники и хаоса были приняты жесткие меры, предусматривавшие исключительную меру наказания – расстрел на месте – в отношении паникеров, погромщиков, мародеров, диверсантов, распространителей слухов. Это подействовало, но для обеспечения порядка в Москве не хватало сил милиции и частей НКВД, а потому на улицы города вышли патрули военных. Видимо, личный состав дивизиона, вызванного из Коломны, намеревались использовать в этих операциях, но узнав о том, что артиллеристы не имеют оружия, их отправили обратно, в распоряжение коломенского Городского комитета обороны, фактически поручив вооружаться, чем смогут. И вот командование запасного дивизиона стало искать вооружение, обследуя склады:

«Командир приступил к розыску орудий для своего подразделения на складе орудийного хлама, свезенного для переплавки на коломенский завод № 4, освоивший до войны изготовление зенитных полуавтоматов. Завод к тому времени был эвакуирован в Сибирь. Среди сваленного на заводском складе металлолома нашли двенадцать 76-миллиметровых орудий «времен Очакова и покоренья Крыма». Вместо гидравлики у них были амортизаторы в виде резиновых шаров, вместо прицела – рамка со струной посередине. Но к орудиям подходили обычные 76-миллиметровые снаряды, пригодные для борьбы с танками. На Щуровском полигоне близ Коломны испытали орудия, и нас ожидало горькое разочарование. При пробном выстреле орудие развалилось, ствол отлетел в одну сторону, лафет в другую, только дым от резины добавлял горечи. Об использовании этих орудий в борьбе с танками нечего было и думать.

Продолжили поиски. Там же в хламе склада нашлось четыре 152-миллиметровых гаубицы «Виккерс» столетней давности на тумбах. Такие орудия закрепляли в дотах береговой обороны еще в конце XIX века. Мы получили приказ: поставить английские гаубицы на платформы и обложить мешками с песком. Вот такими, с позволения сказать, орудиями мы собирались защищать Коломну»[213].

Вот, собственно говоря, именно так эти старые орудия в нестандартной комплектации и оказались на запасных путях станции Голутвин – тащить их на полигон иным способом не было никакой возможности. Тумбовые основания не имели колес, а у дивизиона не было лошадей с запряжками[214].

О пользе исторического знания

Повисший в воздухе вопрос – откуда в Коломне оказались старые английские гаубицы? – имеет довольно связное объяснение. История этих орудий возвращает нас к событиям начала XX века. Дело в том, что накануне Первой мировой войны машиностроительный концерн «Коломна-Сормово» совместно с фирмой «Виккерс» заключили с казной контракт на поставку для русской армии артиллерийских снарядов. В городе Царицын[215] должны были построить специальный завод по производству боеприпасов по английским технологиям. Царицынский завод заложили лишь в мае 1914 года, а летом того же года началась война, и потребность в снарядах резко возросла. Как ни спешили с постройкой завода в Царицыне, ясно было, что заработает он не ранее 1916 года[216].

До поры выкручивались, производя снаряды в Коломне, но из-за большой загруженности другими военными заказами мощностей Коломенского завода стало не хватать. Чтобы не сорвать «снарядный контракт», нужно было срочно налаживать выпуск снарядов где-то еще. И тут взоры правления концерна обратились на новенькую, запущенную только в 1914 году фабрику земледельческих орудий компании «Липгарт и К°», находившуюся подле деревни Бочманово, на берегу реки Оки. От нее до ворот Коломзавода было не более 2 верст. У фабрики имелась своя электростанция, металлообрабатывающие станки и все остальное необходимое оборудование. Рабочие фабрики не нуждались в дополнительном обучении.

Противостоять желаниям представителей громадного промышленно-банковского концерна у владельцев семейной фабрики не было никакой возможности. С началом Мировой войны немецким предпринимателям, а также русским подданным немецкого происхождения было запрещено принимать подряды на исполнение оборонных заказов.

Пользуясь тем, что из-за ограничительных мер «немцы»[217] оказались в крайне затруднительном положении, их стали понуждать продавать свою собственность по явно заниженным ценам. На языке бизнеса такие операции называются «поглощением» компаний.

Дирекция Коломенского машиностроительного завода просто известила сформированный летом 1915 года Центральный военно-промышленный комитет[218], что для производства снарядов требуется особый отдел, указав на фабрику земледельческих орудий в Бочманове, как наиболее для этих целей подходящую.

Товарищем председателя Комитета[219], в который обратилась дирекция завода, был Алексей Павлович Мещерский[220], возглавлявший концерн, в который входило «Общество Коломенского машиностроительного завода». Стоит ли удивляться, что дело сошло гладко?!

Никакого конфликта интересов в действиях Мещерского никто не усмотрел. Мнения владельцев фабрики не спрашивали – имена Липгартов и Рингеля в документах вовсе не упоминались. При содействии Комитета решение прошло через правительство, и Бочмановская фабрика обратилась в снарядный отдел Коломзавода. Бывшим владельцам выплатили 135 000 рублей. Такова была довоенная цена фабрики, которая, начав производить снаряды, стала приносить миллионные прибыли новым хозяевам.

Этим, собственно, и объясняется, каким образом английские гаубицы оказались в Бочманово – они нужны были для контрольных отстрелов снарядов из произведенных партий. Запас этих гаубичных снарядов так и остался на щуровском полигоне, что за Окой, в лесах, недалеко от Коломны.

Бронепоезд как средство самозащиты

Идея создания бронепоезда была чистой импровизацией. По свидетельству Николя Николаевича Смелякова, в те дни, когда немцы подошли к Кашире и в Коломне отчетливо слышалась фронтовая канонада, начальник станции Голутвин Михин доложил о принятых им мерах подготовки к обороне. Когда Смеляков прибыл с инспекцией, его повели по станции, показывая, как проведено минирование важных объектов, объясняя, что станцию взорвут при подходе фашистов вместе с объектами Коломзавода, где армейские саперы заложили взрывчатку на заводской электростанции и заминировали мартеновскую печь. Все объекты были связаны единой электрической проводкой, и мины могли быть подорваны сразу, по первому сигналу.

Показали Смелякову и найденные английские гаубицы. Рассказали о снарядах к ним. В это время подъехал на станцию первый секретарь горкома партии Плужников, и получилось что-то вроде импровизированного выездного совещания. Вот тогда-то Михин и предложил установить гаубицы на платформы, выложив вокруг них брустверы из мешков с песком.

Несмотря на то, что большая часть оборудования завода уже была демонтирована и отправлена в Киров, а самые важные объекты заминированы, работа на Коломзаводе продолжалась, так сказать, по мере сил. Этих сил и возможностей для оборудования передвижной гаубичной позиции вполне хватало. Решения тогда принимались быстро. Не прошло и двух часов после разговора на станции, а гаубицы и платформы были уже на заводе – станция Голутвин находится прямо напротив заводских ворот, метрах в 300 от них. От основных железнодорожных путей к заводу была отведена специальная ветка. Вот что пишет Николай Николаевич Смеляков далее:

«На заводе оставалась небольшая группа конструкторов и технологов, которые по разным причинам не выехали в Киров. Это были настоящие мастера и энтузиасты своего дела, люди, обладавшие огромными знаниями и опытом. Вокруг этого ядра организовалось довольно сильное и удивительно универсальное конструкторское и технологическое бюро. Работники его не страшились никакой работы. Они не удивлялись заказу на подковные гвозди, изготовляли чертежи для ремонта танков, они и сконструировали бронепоезд.

Заводские конструкторы встретили с большим интересом задание по устройству артиллерийских платформ. Вместо мешков с песком они, естественно, предложили невысокие металлические борта и металлический настил пола платформы на усиленных балках, которых в обычном вагоне нет. Потребовалось сконструировать захваты в виде мощных клещей, которые должны скрепить платформу с рельсом, иначе платформа при стрельбе опрокинется. Была определена конструкция артиллерийских металлических ящиков, оборудованных гнездами для снарядов.

К утру, примерно через семь-восемь часов после рождения идеи, проект был готов, а в цехи спущены рабочие чертежи. Спустя два дня все было сделано, осмотрено, проверено».

В ноябре на фронте установилось затишье – немцы готовились к последнему броску на Москву, части Красной армии крепили оборонительные рубежи. На заводе в Коломне кипела работа. Один из паровозов локомотивного депо «Голутвин» – выбрав самый лучший – бронировали, используя металл, оставшийся от танкового производства. Такими же броневыми листами обшивали платформы, установили на них орудия и соединили их телефонной связью.

Из Москвы прибыла группа военных, чтобы сделать заводу какой-то оборонный заказ. Среди них были артиллеристы и танкисты. Увидев в сборочном цеху обшитый броней паровоз, платформы и старые гаубицы, они заинтересовались, стали расспрашивать. Им пересказали всю эпопею, и очень удивленные офицеры, осмотрев паровоз, проверив качество сборки бронезащиты, убедившись в том, что гаубицы в рабочем состоянии, констатировали, что «самодельный» бронепоезд вполне пригоден для настоящей боевой работы. Вернувшись в Москву, они доложили своему начальству о том, что в Коломне доводят уже почти готовый бронепоезд. Тогда каждая боевая единица была на счету, и, узнав о строящемся бронепоезде, из Москвы послали уже специальную комиссию, по представлению которой вооружение бронепоезда усилили зенитными пулеметами, танковыми пулеметами на шаровом шарнирном креплении. Кроме того, прислали оптические приборы и более совершенные телефоны для внутренней связи и рации для связи внешней.

В середине декабря военные представители приняли бронепоезд на вооружение. К тому времени уже была сформирована команда, в которую вошли и заводские рабочие. В том числе и помянутые Немовым участники клубной самодеятельности. Как пишет Смеляков:

«Бронепоезд был сдан с хорошей оценкой. Короткие проводы – и крепость на колесах ушла на фронт. По внешнему виду второй бронепоезд, конечно, уступал первому, над которым трудился более сильный коллектив. Второй бронепоезд носил следы спешки, казался угловатым, как бы нескладным. Однако на фронте он показал блестящие результаты. Сказались его огневая мощь и хорошо обученная команда».

Бронепоезд выходит с запасных путей

Построенный на Коломзаводе бронепоезд № 2, получивший собственное название «Коломенский рабочий», в феврале 1942 года убыл из Коломны в распоряжение Главного автобронетанкового управления (ГАБТУ) Красной армии. Он состоял из бронированного паровоза серии «О», производства Коломенского паровозостроительного завода, двух артиллерийских площадок, с орудийными башнями, в которых были установлены по две 152 мм гаубицы Виккерса и 3 пулемета ДТ (дегтярева танковые), на четырехосной площадке ПВО разместились 37 мм и 25 мм автоматические зенитные пушки и три пулемета ДТ. Пока бронепоезд проходил обкатку на московской кольцевой дороге, личный состав его команды отрабатывал боевые приемы и проводил учения по слаживанию действий.

Директивой ГАБТУ от 8 февраля 1942 года коломенский бронепоезд включили в состав 55-го бронедивизиона, переданного в распоряжение командования 3-й армии Брянского фронта и оперативное подчинение начальника артиллерии 240-й стрелковой дивизии, штаб которой находился под городом Мценском.

Бронепоезда «Коломенский рабочий» и «Подольский рабочий» 19 марта отправились в Тульскую область, на базу бронедивизионов, располагавшуюся в районе станции Чернь Московско-Курской железной дороги. При станции Чернь бункеровались паровозы[221], пополняли запасы материальных средств, проводили занятия с личным составом 10, 31 и 38-го бронепоездов, к которым присоединились силы 55-го дивизиона. Там же, на станции Чернь, коломенский бронепоезд одержал первую боевую победу – его зенитчики в небе над станцией сбили вражеский бомбардировщик Ю-88[222], пытавшийся бомбить базу.

В бой бронепоезда 55-го дивизиона вступили в апреле 1942 года, получив приказ выдвинуться к фронту и огнем своей артиллерии подавить огневые точки и ДЗОТы противника, поддержав атаку частей Красной армии высоты на северном берегу реки Зуши, после чего перенести огонь вглубь немецкой обороны, обстреливая дороги, ведущие к Мценску. В ходе выполнения задач, поставленных им, бронепоезда выдвинулись к намеченным позициям в районе станции Бастырево и открыли огонь по выявленным целям.

В сборнике своих воспоминаний «История над нами пролилась», вышедшем в 2015 году, Петр Залманович Горелик пишет:

«В 6 часов 30 минут началась артподготовка. Наши калибры оказались самыми крупными, и мне из командирской рубки, находившейся над тендером, видно было, как от разрывов наших снарядов вместе с землей взлетают на воздух бревна фашистских укреплений. Прикрываясь огнем, бросились в атаку батальоны. Поддерживая пехоту, бронепоезда стали продвигаться к реке. Уже видны были станционные строения разрушенной станции Мценск и стоящий под погрузкой товарняк. Мы перенесли огонь на станцию, стремясь не допустить отход противника. Огневые подразделения старших лейтенантов Онищенко и Ветошкина работали с полным напряжением сил, постоянно находясь в удушливой атмосфере орудийных башен, вели огонь на пределе технических возможностей орудий».

К полудню огнем артиллерийских башен[223] бронепоездов «Коломенский рабочий» и «Подольский рабочий» были уничтожены 30 дзотов и 2 артиллерийские батареи. Бронепоездам дивизиона было приказано поочередно отойти для пополнения боекомплекта.

При возвращении на огневую позицию в 13.20 бронепоезда были атакованы семью немецкими пикирующими бомбардировщиками Ю-87[224]. По команде командира бронепоезда бригада паровоза начала маневрирование – резко перемещались с одного места на другое, вперед-назад. Останавливались. Ждали захода пикировщика и снова рывком уводили состав[225].

И в этот момент произошло событие, про которое командир бронепоезда молчал многие годы. Только уже на излете своих долгих лет Горелик помянет в своих мемуарах:

«Надежда была на исполнительность машиниста и верность зенитчиков. В машинисте и машине я не сомневался, а в командире зенитчиков ошибся. Лейтенант Лисенков, командир зенитного подразделения, когда он больше всего был нужен, покинул бронепоезд. Кричу, стреляю вдогонку из пистолета – Лисенков продолжает уходить к лесу».

Когда самолеты начали разворачиваться и появились первые признаки перехода в пике, лейтенант Горелик скомандовал: «Полный вперед!» Машинист Давыдов выполнил приказ – поезд дрогнул и с места набрал скорость, и почти вся серия бомб легла позади бронепоезда, не повредив пути. Из всей смертоносной серии лишь две бомбы достигли цели – одна в бронеплощадку, другая в угольную яму тендера, разбросав весь уголь. Поезд окутала черная туча. Противнику удалось пушечным огнем изрешетить тендер. Стала быстро уходить вода. В любую минуту перегретый котел мог загасить топку паровоза. Хвостовая площадка загорелась, и едва члены экипажа успели с нее соскочить, как в нее попала бомба, сброшенная пикировщиком. Взрывом тяжелые броневые листы разбросало, как щепки. Взрывная волна захлопнула крышку люка командирской рубки, ударив ею лейтенанта Горелика по голове. Удар смягчил танковый шлем, но без контузии дело не обошлось. Стараясь не обращать внимания на контузию, превозмогая боль, Горелик продолжил руководить боем. Связавшись по радио со штабом, Горелик описал ситуацию и получил разрешение выйти из боя. Он приказал подцепить поврежденные платформы, которые оказались отрезаны от основного состава поврежденными путями. Ремонтная команда экипажа исправила пути, площадки подцепили к составу, и бронепоезд тихим ходом пошел к станции Скуратово.

«Главное было, как, оставшись без воды и угля, дотянуть до Скуратова – в любую минуту пробитый котел, из которого уходила вода, мог погасить топку паровоза. Только искусству и мужеству машинистов мы были обязаны тем, что смогли, как говорится, “на бровях” пройти 50 километров»[226].

Прибыв на станцию Скуратово, немедля подогнали паровоз к колонке заправки водой. Черные от копоти бойцы и командиры из состава бронепоезда стали выбираться из казематов, башен и рубок, и тут лейтенант Горелик увидел лейтенанта Лисина:

«Успел, трус, после всего, что произошло, вскочить на платформу и как ни в чем ни бывало смешаться со всей командой. Как же я с ним поступил? Пощадил труса. Его ждал трибунал. Но я смолчал. Позже я простил себе свою слабость: Лисенков все понял, оценил и показал себя отважным зенитчиком. А поводы струсить у него были не раз»[227].

В бою на берегах Зуши экипаж бронепоезда потерял 11 человек убитыми. Погибли: рядовой Макаревский Федор Иванович, 1904 года рождения; сержант Кириллов Иван Алексеевич, 1919 года рождения; сержант Бондин Михаил Гаврилович, 1911 года рождения; рядовой Лазута Тихон Степанович, 1903 года рождения; рядовой Соков Константин Михайлович, 1908 года рождения; рядовой Харитонов Андриан Федорович, 1908 года рождения; рядовой Скиргайло Николай Константинович, 1899 года рождения; рядовой Баринов Григорий Иванович, 1906 года рождения; рядовой Васин Андрей Андреевич, 1906 года рождения; сержант Гайдуков Павел Васильевич, 1917 года рождения; старший сержант Майоров Александр Александрович, 1915 года рождения[228].

После осмотра повреждений бронепоездов выяснилось, что повреждены не только площадки, но и паровоз «Коломенского рабочего», а стволы старых пушек Виккерса после девятичасового боя были изношены и не годились для дальнейшего использования. Решено было произвести капитальный ремонт бронепоездов 55-го дивизиона, для чего оба бронепоезда прибыли в Коломну, на машиностроительный завод[229].

Боевые действия

В начале января 1942 года командование 52-го истребительного батальона НКВД, сформированного из работников разных предприятий города Коломны летом 1941 года, получило приказ подготовить две разведывательно-диверсионные группы. Обе группы 15 января на грузовиках были отправлены в район Вереи, где им была поставлена задача командования: одной группе отряда было приказано перерезать дорогу от Вереи на Москву, другой – дорогу на Можайск.

В ночь на 16 января фронтовая разведка провела обе группы через линию фронта, а дальше они лесом двинулись к намеченным целям. К 6 часам утра они вышли на дорогу Москва – Верея, но оказалось, что немцы уже отошли, и эта территория ничья. Тогда начальник штаба отряда Аполлинарий Федорович Воронков принял решение идти двумя группами на пересечение дороги Верея – Можайск. По ходу движения они наткнулись на немцев, обстрелявших отряд, но обошлось без потерь[230].

Впереди отряда по маршруту следования выслали разведку во главе с лейтенантом Пушковым, уже имевшим боевой опыт. В ноябре, в составе диверсионной группы, созданной из бойцов 52-го ИБ, Пушков участвовал в налете на гарнизон Угодского Завода, за что был представлен к награде. После этого рейда ему под команду отдали 2-ю роту ИБ, но с командованием таким подразделением Пушков не справился. В ноябре-декабре 41 года ему несколько раз указывали на неисполнительность, рассеянность, слабую личную дисциплину и прочие недочеты. Приказом № 99 по батальону от 5 декабря 1941 года лейтенант Пушков с должности ротного командира был снят, а вместо него назначили лейтенанта Стретнева, прежде командовавшего пулеметным взводом. Пушкова же назначили командиром пулеметного взвода вместо Стретнева.

Бог весть, чем руководствовалось руководство боевых групп в январе 42 года во время боевой операции под Вереей, отправляя разведку во главе с лейтенантом Пушковым, но, во всяком случае, лейтенант в очередной раз не оправдал оказанного ему доверия. Разведчики, которыми командовал Пушков, доложили, что противника не обнаружили, но, когда бойцы коломенского отряда вышли на расстояние прямого выстрела, по ним с опушки леса повели огонь немецкий танк, артиллерийское орудие, пулеметы, два автоматчика и стрелок с винтовкой. Завязался бой, в ходе которого были убиты политрук Январев, бойцы Белокопытов, Полянкин, Вернигоров, смертельно ранили медсестру Журавлеву; подстрелили Соколова, Бадашкина, Короткова и провалившего задание Пушкова[231]. Ответным огнем «истребки» уничтожили автоматчиков и стрелка. Отходя под обстрелом, они сумели вынести с поля боя раненых и тела убитых.

В тот же день около 16 часов по приказу командира 222-й дивизии личный состав отряда на машинах перебросили в Верею, где шел бой. Отряд присоединился к штурмовавшим город частям регулярной армии. В ходе боя отряд попал под интенсивный минометный обстрел, однако продолжил движение к центру маленького городка, по дороге уничтожив двух автоматчиков и минометный расчет. Уже в вечерних сумерках отряд вышел к намеченному рубежу, но, не получая подкрепления от частей дивизии, отошел на исходные позиции. Оттуда бойцов истребительного батальона отвели в тыл. Там их ждало новое задание – совместно с подразделениями 279-го стрелкового полка перерезать дорогу Верея – Можайск.

После дня отдыха они выступили утром 18 января. Впереди шла разведка, которая переправилась через линию фронта, проходившую по реке Протве, не встретив сопротивления. И все повторилось так же, как накануне. Разведка опять не заметила засады, и едва Протву форсировали основные силы отряда, как по ним открыли сильный пулеметный огонь. Стреляли из ДЗОТа, возведенного на берегу. К месту боя выдвинулся взвод немецких автоматчиков, бойцов отряда на берегу реки обстреливал снайпер. От их огня на берегу Протвы пали политрук Андреев, начштаба батальона Воронков и еще пять бойцов[232]. Тела убитых пришлось оставить на поле боя – отходили под огнем автоматчиков, отстреливаясь[233].

Ответным огнем бойцы ударили по вражеским автоматчикам, потерявшим десяток солдат убитыми и ранеными, но подавить огонь пулемета в ДЗОТе и поразить немецкого снайпера так и не удалось. Принявший на себя командование после смерти Воронкова Калинин приказал отходить и вывел людей от линии фронта. На этом участие «истребителей» в боевых действиях на фронте закончилось, и отряд вернулся в Коломну для отдыха и переформирования.

Война в тылу

В политдонесении № 5 от февраля 1942 года отмечалось резкое сокращение личного состава. Несколько десятков бойцов передали в распоряжение областного управления НКВД, часть личного состава батальона передали военкомату, и их призвали в Красную армию. Часть людей забрали для укрепления частей пожарной охраны – в условиях постоянных бомбардировок пожарники несли большие потери.

К февралю 1942 года в строю осталось только 48 бойцов. Таким образом, строевой состав сократился до численности усиленного взвода. На службу ежедневно выступали 26 бойцов, которые при патрулировании объектов города и района задержали 314 человек. Кроме того, бойцы батальона принимали участие в прочесывании местности при проведении поисков и облав, и в них порой летели не только немецкие пули.

В марте 1942 года в Коломенскую городскую больницу из совхоза «Индустрия» доставили девушку с ножевым ранением. Врачи дали знать милиции, и при опросе раненая показала, что ее пырнул ножом односельчанин, который сбежал из армии. Она вечером случайно зашла в дом пожилой соседки и застала там ее сына, который, как она точно знала, должен был находиться в действующей армии. Не дав девушке опомниться, дезертир бросился на нее и ударил ножом. Хозяйка дома не дала ее добить, умолив сына оставить молодую соседку в живых. Она взяла с нее клятву, что та будет молчать. Дезертир пригрозил раненой, что кишки ей выпустит, если выдаст, но не убил.

Про беглого солдата милиции кое-что было известно. Еще осенью 1941 года пришел запрос, по которому проводилась оперативная проверка «пропавшего без вести». В совхоз ездила оперативная группа, опрашивали соседей и мать пропавшего. Соседи его не видели, мать уверяла, что сын не приходил. В горячке того страшного времени более тщательную проверку провести оказалось невозможно. Много тогда народа пропало без вести, сгинув в пламени войны, закрутившись во фронтовой круговерти. Но это, видимо, был другой случай. Выяснили, что боец пропал в сентябре 1941 года, а теперь, похоже, объявился.

Обыск в доме дезертира проводили трое милиционеров. Хозяйка упорно отрицала, что ее сын находится в доме. Слушая вполуха ее разглагольствования, милиционеры осматривали дом, и когда лейтенант Василий Иосифович Хохлов наклонился, чтобы заглянуть под кровать, оттуда раздался выстрел. Дезертир затаился там, сжимая в руках обрез винтовки. Пользуясь секундной паузой, пока двое милиционеров замерли от неожиданности, преступник опрометью кинулся к окну, выбил раму, выпрыгнул во двор и побежал к лесу.

Милиционеры пытались оказать помощь раненому товарищу и не стали преследовать беглеца. Однако помочь Хохлову они уже ничем не смогли – пуля попала лейтенанту в грудь, близко к сердцу. Пришлось вызывать подкрепление, а это было делом не скорым. Пока из конторы совхоза дозвонились в райотдел, пока оттуда приехали, то да се, времени прошло немало. Тем не менее, когда машина с милиционерами и бойцами истребительного батальона пришла, сразу же снарядили поисковую группу, пошедшую по следам убийцы – их легко было увидеть на снегу. Преследователи забрались в самую чащу, где их неожиданно остановила автоматная очередь. У дезертира в лесу был припрятан автомат!

Милиционеры и «истребки» скупо отвечали револьверными и винтовочными выстрелами, потом перестали, потому что никакого толку в подобной перестрелке не было. Преступник это понял по-иному, подумав, что у милиционеров закончились патроны. Он выбрался из своего убежища и направился к ним. То ли решил, что все равно ему не жить, то ли хотел прикончить своих врагов с близкого расстояния… Кто его теперь поймет!? Только он шел прямо на залегших за деревьями милиционеров, совершенно не таясь, с автоматом в руках… Шел, пока револьверная пуля, выпущенная твердой рукой опытного стрелка, не поразила его наповал.

При осмотре лесного участка, где произошла перестрелка, обнаружили добротную землянку, вырытую, видимо, еще с осени, когда беглец вернулся в родные места после того, как его часть разбили где-то в Белоруссии. В неразберихе массового отступления он добрался до дома, сумел укрыться от односельчан и связался с матерью. Та его не выдала. Он же обустроил землянку в глухом лесу и жил там до морозов. Однако зима 1941 года была суровой, и дезертир перебрался в дом к матери. Там он днем прятался в погребе, выбираясь наверх только по ночам.

Расчет на то, что «советам каюк», не оправдался. Немцы до Коломны не дошли, советская власть устояла. Он бы уже и рад был вернуться в армию – да как это сделать!? Как объяснить, где он находился несколько месяцев? Можно было бы выправить какую-нибудь медицинскую справку или пристроиться к какой-нибудь части. В те времена такие фокусы удавались. Но покуда они с маманей думали да гадали, решая, как бы им, сельским жителям, провернуть такую штуку, чтобы официально легализоваться и наказания избежать, к ним как-то вечерком случайно зашла соседка…

Убитого дезертиром лейтенанта Хохлова, участника рейда по немецким тылам в ноябре 1941 года, хоронили со всеми почестями – с выносом знамени, прощальными речами, почетным караулом товарищей-сослуживцев, салютом над могилой на Петропавловском кладбище.

Места погибших, ушедших на фронт или откомандированных сотрудников-мужчин повсеместно стали занимать женщины и девушки. Первой коломенской «милиционершей» стала Антонина Зайцева, а летом 1942 года и в ряды коломенских милиционеров влилось уже солидное женское пополнение. Приказом № 1114 УНКВД по Москве и Московской области от 4 августа 1942 года в ряды коломенских милицейских работников зачислили восемнадцать девушек[234]. Вооруженные винтовками, а позже револьверами девушки в милицейских гимнастерках и синих беретах со звездочкой патрулировали улицы города. Службу они несли исправно, справляясь не хуже мужчин, поддерживали порядок в очень непростое время, когда на руках у людей появилось много оружия, а война, обострив инстинкты, девальвировала ценность человеческой жизни.

Возрождение завода

В 1942 году в Коломну из Кирова вернулась небольшая группа рабочих, инженеров и техников, до войны занятых на производстве дизелей. Для коломенских «дизелистов» никакого дела в Кирове не нашлось, а потому, когда после зимнего контрнаступления под Москвой фронт немного отодвинули от столицы[235], было решено вернуть их в Коломну, где они должны были заново восстановить серийное производство дизелей.

Конечно, Коломенский машиностроительный завод был не тот, что до войны. После эвакуации предприятия в Киров осталось только 8 % рабочих, кое-что из старого оборудования при минимуме запасов материалов и топлива. Собственно, в Коломне оставили то, что не поместилось в эшелоны и что сочли нецелесообразным тащить с собой за 700 верст. Но завод не встал! Ремонтировались прибывавшие с фронтов танки и самоходные установки. Производился большой объем заготовок боеприпасов – точили корпуса минометных мин, авиационных бомб, ручных гранат. Изготавливали шанцевый инструмент и много всякой другой военной «мелочевки», без которой невозможно полноценное воинское снаряжение. Работать пошли многие из тех, кто до войны «вышел на пенсию». Насидевшись на иждивенческих нормах выдачи, пожилые рабочие были рады «тряхнуть стариной», чтобы получать рабочие карточки и заработок, гораздо больший, чем их пенсии.

В августе-сентябре 1942 года в город стали прибывать эшелоны эвакуированных работников машиностроительного завода из Ворошиловграда, в июле 1942 года занятого немецко-фашистскими войсками. Прибывавшие в Коломну ворошиловградцы изначально размещались в стенах Зимнего театра. Там, при театре, был устроен санпропускник, в котором все приезжие проходили первичную санобработку[236]. Избавившись от вшей и отмывшись, люди какое-то время оставались в театре, дожидаясь распределения на работу и получения ордера на вселение. Большинство из них были направлены на Коломзавод[237], и их размещали в квартирах домов, принадлежавших коломзаводскому ЖКО, выдавая ордера на жилплощадь, оставшуюся после уехавших в Киров, исходя из установленной нормы квадратных метров на человека[238].

Но заводского «жилого фонда» на многих не хватило, поэтому пришлось «уплотнять частный сектор», подселяя эвакуированных в домовладения на улицах вблизи завода, в районах Митяево, Боброво и Бочманово, большей частью застроенных одноэтажными частными домами.

Для эвакуированных с оккупированных территорий заводские вакансии оказались спасением! Чужбина она и есть чужбина. Хотя бы даже и советская. Работа на заводе давала карточки, деньги, право на жилплощадь, питание в заводских столовых, поддержку профкома и многое, многое другое, что в то тяжелое время позволяло выживать. Именно так – выживать. Реалии существования были таковы.

Для того чтобы как-то обустроить быт людей, вынужденных обстоятельствами бросить свои дома и большую часть имущества, дирекция завода и партийный комитет обратились к Немову с просьбой «по мере возможности помочь приезжим с обстановкой квартир». Семьям эвакуированных отдали столы, стулья и прочее, что могло сгодиться, подремонтировав ту мебель, которую еще в июне 1941 года вывезли из ДК и свалили на площадке Летнего театра. Все это отдавалось совершенно безвозмездно.

Прибытие ленинградцев

Тогда же, летом 1942 года, в цехах эвакуированного Коломенского патефонного завода разместилось производство вывезенного из Ленинграда завода им. Ф. Энгельса. В Коломну приехало немало ленинградцев, которых принимал старый Зимний театр. Его директор, уже поднаторевший в администрировании военной поры Василий Васильевич Немов, в своем дневнике записал:

«В 1942 году Зимний театр принял в свои стены эвакуированных ленинградцев-блокадников и ворошиловоградцев, проходивших санобработку и ожидавших распределения на место жительства. Эвакуированные работали на возрожденном Коломзаводе. Коломенцы их принимали в своих домах по-братски, как дорогих гостей. Но находились и такие, которые ходили к эшелонам эвакуированных, меняя “хлеб на лаковые туфли”».

То есть были и такие, кто решался нажиться на чужом горе, выманивая у голодных людей последнее. Самое ценное, захваченное с собой из дому, им приходилось отдавать фактически за бесценок тем, у кого было лишнее. Откуда бралось «лишнее» при тотальном распределении и нормировании? Об этом Василий Васильевич Немов умалчивает. Но ведь не зря же сложилась поговорка: «Кому война, а кому мать родна». Были и такие, и в немалом количестве. Настолько немалом, что стали узнаваемыми персонажами кинофильмов военной поры. Такими, как незабвенный товарищ Еропкин, заведующий базой Горторга в фильме «Близнецы». Над такими еропкиными даже находили силы смеяться. В кино Еропкин «погорел» на ревизии. Ну, так то ж кино! В жизни, как в кино, нечасто получается. Да и потом… На место «погоревшего» Еропкина приходил другой, такой же, а то и хуже: хитрее, осторожнее, изворотливее прежнего.

Сами ленинградцы были далеко не в восторге от города, работы и людей их принимавших. В дневниках оставшегося в Ленинграде Владимира Фокина, которому в 1942 году исполнилось 30 лет, упоминается отъезд в Коломну его знакомых и их письма, присланные из Подмосковья. Вот что записал Владимир 10 сентября 1942 года:

«Завод им. Энгельса эвакуировался в Коломну, расположился там на граммофонной фабрике. Алексей Ильич прикладывает все усилия, чтобы уехать туда».

Спустя полгода новое упоминание об уехавших:

«10 февраля (1943 год.) От Алексея Ильича получили письмо, он живет в Коломне. Пишет, что жить там голодно, да к тому же и скучно. Завидует нам с Марусей. Откровенно говоря, нам многие завидуют, т. е. нашей жизни, и те, кто живет в Ленинграде, и вне его».

Вот так, несколько неожиданно. Хотя, правду сказать, этот самый неведомый нам Алексей Ильич был не более чем откровенен. Как и чем тогда жил город? Что ж, к нашим услугам свидетельство того, кто видел все своими глазами. Среди прочего стал Алексей Ильич свидетелем катастрофы, нагнавшей страху на город, ставшей источником новой волны слухов и почвой для военной мифологии.

Катастрофа в Подлипках

В сентябре 1942 года Коломна оказалась на грани страшной катастрофы, но, сколь ни странно, горожане почти не заметили случившегося. Воспоминания о взрыве склада боеприпасов, расположенного всего в километре от городской окраины, туманны, расплывчаты и коротки. Живший в Песках на своей даче художник Лансере записал в дневнике:

«В субботу, 12 сентября, большой пожар и взрыв где-то за Коломною. Смотрели с поля».

В свою очередь Василий Васильевич Немов так же немногословен. В своих записках он только отметил, что где-то за городом слышались взрывы, стрельба, и по городу пошел слух, что под Коломной высадился немецкий десант, с которым ведут бой.

Из всех свидетельств наиболее подробно об этом происшествии рассказывает Дмитрий Петрович Власов, который был в военное время начальником коломенской городской пожарной охраны. С его слов, взрыв грянул около семи часов вечера, как раз в тот момент, когда Дмитрий Петрович проводил инструктаж подчиненных. Рвануло совсем близко: от коломенской городской пожарной части до Подлипок, где находились склады, было менее километра. Когда в Подлипках что-то взорвалось, дом пожарной части зашатался, и по его крыше часто забарабанили осколки.

Прибывшим на место происшествия пожарным открылась картина разорения. Горели деревянные склады, вернее то, что от них оставалось. Особую опасность представляли открытые штабеля мин, которые от жара стали рваться.

Оценив опасность, Власов приказал бороться с огнем, не допуская его к складам взрывчатки. Если бы взорвались они, то от Подлипок ничего бы не осталось, да и старой части города тоже перепало бы немало!

Не обращая внимания на рвущиеся мины, пожарные раскатали рукава и приступили к тушению. На подмогу городским пожарным примчалась пожарная команда Коломзавода – она была лучше других в городе обеспечена разными техническими приспособлениями для пожаротушения. Совместными усилиями к часу ночи пожар им удалось локализовать. К тому времени из Москвы прибыла оперативная группа пожарной охраны.

Город был спасен, но без потерь не обошлось. Руководивший операцией Власов получил в грудь осколок мины, ранены были еще несколько бойцов-пожарников[239]. Все раненые, кроме впавшего в беспамятство Никитина, остались в строю, продолжив борьбу с огнем. И только под утро, когда ситуация стабилизировалась, их доставили в госпиталь, где им оказали медицинскую помощь.

Утром уже выяснилось, что в Подлипках и ближайшей к складам части города, до Гражданской улицы включительно, вылетели стекла окон и осыпалась штукатурка. Осколками пробило крыши[240].

Причины пожара так до конца и не ясны. Результаты расследования власти не афишировали. В городе болтали разное. Кто говорил, что диверсия, кто, что часовому на подлипкинских складах что-то показалось, он выстрелил и попал во что-то взрывчатое, произошла первая детонация боеприпасов, спровоцировавшая пожар и следующие подрывы.

Странности ситуации добавляет то обстоятельство, что буквально в те же дни взлетел на воздух большой склад боеприпасов в городе Железнодорожном. Причины этих взрывов до конца не выяснены. Во всяком случае, официально итоги расследований нигде никем не представлены в открытом доступе. Поэтому оба случая взрывов подмосковных складов боеприпасов для большинства людей так и остаются тайной, дающей волю фантазии тем, кто еще помнит об этих катастрофах.

Важная политическая акция

В июне 1943 года Василия Васильевича Немова вызвали в заводской партком. Там ему сообщили, что ожидается приезд в Коломну видного партийного и государственного деятеля Николая Михайловича Шверника[241]. В рамках кампании по подготовке выдвижения кандидатов на выборы депутатов в Верховный Совет РСФСР была запланирована встреча товарища Шверника с избирателями, которая должна была состояться в заводском Зимнем театре[242].

Директору театра Немову надо было подготовить помещения театра для приема высокопоставленного гостя и организации его выступления перед избирателями. В парткоме обещали прислать в театр рабочих строительного цеха завода, которые должны были произвести необходимые ремонтные работы. Главным же требованием были чистота и свет. Курировали работы заместитель директора завода Шашков и начальник энергоцеха Князев.

Через два дня из Москвы приехал представитель Шверника, который беседовал с «треугольником» завода[243]. Потом «товарищ представитель» осмотрел театр, цветники возле него и нашел, что все в порядке. Осведомился о том, где будет встречен и размещен высокий гость, где его будут кормить. Отдельно интересовался, как именно его патрон войдет в театр и выйдет из него, избегая толчеи в толпе.

Ему пояснили, что для всех вход будет из сада, через главные двери вестибюля театра, а для Николая Михайловича Шверника со стороны фабрики-кухни, через левое фойе с буфетом, вход в которое из вестибюля будет перекрыт. Там, в буфете, есть комната, из которой через гримерки можно выйти на сцену. Удовлетворивший свое любопытство представитель уехал, но накануне приезда высокого гостя из Москвы нагрянул полковник НКВД, одетый в штатское. Вот с ним Василий Васильевич намучился весьма основательно.

Николай Михайлович Шверник

Полковник сначала побывал на заводе, а около десяти вечера пришел в театр, где Немов один заканчивал оформление сцены. Полковник осмотрел здание, оценил порядок и уют, спросил, почему Немов один возится в театре. Где же замдиректора завода Шашков, который должен был контролировать подготовку приема? Сделал замечание – потребовал натянуть над сценой сетку, чтобы случайно ничего не упало на голову кандидату в депутаты. Также заметил, что нужно добавить лампочек в софиты и их тоже затянуть сеткой. Удивившийся Немов спросил:

– Зачем софиты-то сеткой затягивать?

Полковник ему вежливо объяснил, что сетка предохранит от падения осколков, если лампы лопнут.

Около полуночи полковник позвонил по телефону на квартиру Шашкову и отчитал его:

– У вас в театре один человек! Немедленно приезжайте в театр!

Когда Шашков приехал, полковник приказал ему обеспечить натяжку сетки на софиты. Замдиректора сказал, что он уже отдал распоряжение начальнику энергоцеха, но полковник ответом не удовлетворился:

– Ну и где же этот ваш Князев? Где сетка? Когда он собирается это все делать? Немедленно езжайте на машине за начальником цеха, вызывайте кого нужно, но чтобы все было сделано немедленно!

Ночью ездили за Князевым, кладовщиком, монтерами. Когда все было сделано, полковник сказал:

– Ну а теперь можно и отдохнуть. Идите все домой. Только оставьте сторожа, чтобы никого не пускал, кроме вас, товарищ Немов, и меня.

Директор театра отказался уходить:

– Смысла нет – рано утром придут полы мыть. Я в кабинете посплю.

На том и порешили.

К полудню, когда всюду навели порядок и все вроде бы было готово, к театру на нескольких машинах подъехали десять человек чекистов, которые еще раз осмотрели театр, придираясь ко всякой мелочи. Один из них, взяв электрический фонарь, вместе с Немовым полез под сцену. Там обнаружили жестяную коробку из-под конфет. Коробку открыли, обнаружив в ней оставленный монтерами белый порошок. Это был то ли гипс, то ли алебастр. Чекист приказал:

– Немедленно убери!

Не спавший всю ночь Немов возмутился и грубо ответил:

– Сам убери, если тебе мешает!

Чекист с опаской взял коробку, вынес ее на двор, где и выбросил. Потом он куда-то ушел с фонарем Немова, да так его и не вернул больше.

Приехавший накануне полковник снова пришел в театр, все осмотрел, все одобрил. Потом они сели в кабинете и полковник сказал:

– Вот что, Василий Васильевич, надо, чтобы в театре не было никого посторонних. Я выдам пропуска только тем, кому ты скажешь, за кого ручаешься. Только вот какое дело – сейчас лето, гардероб-то не работает. Нужно кого-нибудь поставить к вешалке, где Николай Михайлович разденется, чтобы у него приняли пальто, а потом подать ему его, когда он станет одеваться.

Тогда Немов предложил поставить к вешалке свою жену и соседку – за них он ручался. Самому Василию Васильевичу выдали пропуск, позволявший ему проход всюду. Это очень пригодилось, потому что в здании театра были выставлены посты НКВД, требовавшие предъявить пропуск, не давая проходу тому, у кого пропуска не было.

Когда приехал Шверник в сопровождении генерала НКВД, директором фабрики-кухни был организован обед. После обеда Шверник проследовал в театр, и он очень удивлялся порядку, царившему повсюду. Ему понравился цветник у театра – там он недолго пообщался с избирателями.

Когда местные партийцы и руководители завода рассказывали дорогому гостю о заводском театре, Николай Михайлович все удивлялся:

– Кто руководит театром? Все так бережно сохранено! В Москве и области театры и клубы брошены на произвол судьбы. Там все разбито и нет ни одного клубного работника. Все сбежали. А тут деревянный театр старинной постройки уцелел под бомбежками! Все у вас в порядке. Так все заботливо и умело ухожено, как будто и войны нет!

Перед отъездом из Коломны Шверник велел написать от завода ходатайство о правительственной награде тех, кто был причастен к сохранению театра.

Спустя полгода, когда подготовка к выборам в Верховный Совет Российской Федерации перешла в завершающую фазу, 11 января 1944 года в Зимнем театре завода им. Куйбышева состоялось собрание работников завода и крестьян сельскохозяйственной артели им. Димитрова[244].

Старейший кадровый рабочий завода Афанасий Дмитриевич Карасев, проработавший на производстве 48 лет, попросил слова. Выйдя на трибуну, старик Карасев вынес предложение: выдвинуть кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР от Коломенского избирательного округа верного соратника товарища Сталина, работника ленинско-сталинского толка, кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б), секретаря ВЦСПС товарища Шверника Николая Михайловича[245]. Зал взорвался аплодисментами.

Ну а дальше пошло-поехало по накатанной колее! Предложение ветерана труда единодушно поддержали. На заводе им. Энгельса кандидатуру Шверника на собрании коллектива одобрили токарь-стахановец Яковлев, секретарь заводского комитета ВЛКСМ Чёткина и сам директор, депутат Верховного Совета СССР орденоносец П. И. Муравьев. Коллектив не возражал. На остальных предприятиях также все прошло гладко, и 15 января окружное предвыборное собрание, состоявшееся все в том же Зимнем театре завода им. Куйбышева, утвердило кандидатуру кандидата в депутаты.

Через восемь дней – 23 января 1944 года – состоялись выборы, которые, судя по газетным отчетам, прошли организованно, так сказать, в плановом режиме. Дисциплинированные избиратели, которых две недели кряду в газетных статьях усердно наставляли, как именно им следует поступать и как себя вести на избирательных участках, явились голосовать ни свет ни заря. Так тогда было принято, чтобы про нерадивого избирателя власти чего худого не подумали. До открытия участков люди толпились перед запертыми дверями, терпеливо ждали, «когда пустят».

Как только в 6 часов утра двери участков распахнулись, избиратели спешили получить бюллетени, чтобы немедля поставить галочку там, где надо, и опустить бумагу в щель урны, тем самым отдав свои голоса кандидату от нерушимого блока коммунистов и беспартийных, конкурентов у которого не было.

Товарищ Шверник был избран депутатом с ошеломительно успешным результатом, не дотянув до 100 % голосов лишь какие-то там жалкие десятые доли процента. Впоследствии, уже волеизъявлением депутатов, Николай Михайлович Шверник был избран на пост Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. Не шуточки!

Коммерческая составляющая

Примерно в те же дни, когда состоялись выборы Николая Михайловича Шверника в депутаты Верховного Совета РСФСР, в стране произошло очень важное событие. Можно даже сказать, несравнимо более важное, чем все эти декоративные якобы выборы без выбора.

В январе 1944 года состоялось совещание руководящих работников наркоматов, на котором член Политбюро ЦК ВКП(б), заместитель председателя Совета народных комиссаров[246], нарком внешней торговли и прочая, прочая, Анастас Иванович Микоян, выступив перед собравшимися, сообщил о том, что в ЦК ВКП(б) состоялся обмен мнениями по экономическим вопросам. В результате этого обсуждения выяснилось, что карточная система, введенная летом 1941 года, дала возможность рационально и экономно распределять продовольствие. Но вместе с тем были отмечены и отрицательные тенденции ее функционирования. На третьем году действия тотального нормирования отпуска товаров и продовольствия выяснилось, что многие люди, имея деньги, не могли приобрести что-то нужное им без карточек, ордеров и прочих разрешительных документов или удостоверений. Тем самым снижалась заинтересованность людей в заработке. У частных лиц скапливалась денежная масса, столь необходимая для увеличения денежного оборота в государстве. Назрела необходимость восстановить равновесие между доходами, получаемыми трудящимися, и их расходами. Нужно было ликвидировать «застой» наличности.

Прежде всего это касалось военных. Во время войны тем из них, кто находился непосредственно в зоне боевых действий, полагались повышенные оклады, подъемные и прочие выплаты. Устанавливались премии за количество боевых вылетов, за сбитый самолет выплачивали тысячу рублей, за подбитый танк пятьсот рублей. Рядовым, сержантам и старшинам платили хорошие премии за качественный ремонт и эвакуацию поврежденной техники с поля боя, ремонт артиллерийских орудий, автомашин и самолетов[247]. При этом военные не имели карточек, и им со своими деньгами практически было нечего делать. В военторговских заведениях прифронтовой полосы много не потратишь. Семейные офицеры пересылали свои аттестаты домой, и их родственники получали деньги за них, но потратиться могли, лишь «отоваривая» свои карточки.

Приобрести что-то без карточек можно было только у частных лиц, в большей или меньшей степени вовлеченных в дела «черного рынка» – не контролируемой государством стихии коммерции, с существованием которой приходилось мириться. За годы войны черный рынок превратился в параллельную реальность. Дельцы черного рынка имели возможность обходить советские законы, пуская в ход золотой ключик подкупа, которым открывались двери кабинетов начальства. Их коррупционные связи стали особого рода товаром, которым торговали, предлагали свои услуги в качестве посредников, для «решения вопросов с властями».

В подтексте всех доводов, приведенных Анастасом Ивановичем на совещании руководства наркоматов, имелась в виду политическая и экономическая необходимость перехватить инициативу коммерции у черного рынка, корнями проросшего в госструктуры, разлагая их перерожденчеством[248].

В связи с этим предполагалось открыть так называемые коммерческие магазины, рестораны и иные заведения, где торговля велась бы без карточек, по ценам примерно таким же, как и на колхозном рынке.

Наркомы поддержали предложение Микояна, и вскоре было принято решение Совета народных комиссаров СССР об открытии магазинов, свободно продающих продовольственные товары по коммерческим ценам. Первые 20 таких торговых предприятий начали работать в Москве 15 апреля 1944 года. В них без карточек продавались рыбная и мясная гастрономия, свежее мясо, масло, вина и другие продукты, цены на которые значительно превосходили те, по которым приобретали «нормированные» товары. Килограмм сахара-песка в коммерческом магазине стоил 75 рублей, сливочного масла – 100 рублей, говядины – 45 рублей. Это считалось «очень задорого», но даже при этих ценах желающих купить продукты оказалось больше, чем предполагали изначально[249].

Удачный опыт в этой области был повторен в Ленинграде[250], а потом еще в нескольких крупных городах Союза. Следом появился коммерческий общепит – открывались рестораны, кафе, чайные, рюмочные и пивные. В результате очень скоро возникла весьма внушительная многопрофильная торговая сеть, управлявшаяся организацией, называвшейся «Главособторг».

Устроиться на работу в систему «Главособторга» хотя бы дворником для простого советского человека считалось большой удачей. Но, как водится, «пирожков на всех не хватало», а потому подавляющее большинство советских граждан входили в коммерческие заведения как покупатели. Если было у них на что покупать по тем ценам. Те же, у кого в карманах было негусто, ходили туда, чтобы просто посмотреть на витрины. Несытому человеку там было на что глянуть!

Молодые кадры

По мере того, как промышленность страны наращивала темпы роста, Коломзаводу пошли заказы на оборудование для доменных печей, чугуновозы, конвекторы для Магнитогорского металлургического комбината, где строили самую большую в Европе доменную печь № 6, для домны в Алапаевске, новых металлургических производств, создававшихся в Казахстане и Узбекистане.

В 1943 году Коломзавод изготовлял оборудование прокатных станов и сталеразливочные ковши для поднимавшегося из руин сталинградского завода «Красный Октябрь». После освобождения Донбасса пришел черед оборудования для возрождавшихся угольных шахт.

За годы войны в Коломне возникло и несколько совсем новых предприятий. По решению ГКО СССР от 11 апреля 1942 года, в Коломне на территории ГАРОЗ им. Ворошилова, эвакуированного осенью 1941 года в Красноярск, было развернуто Специальное конструкторское бюро гладкоствольной артиллерии и при нем опытное производство. Там собрались специалисты Ленинградского завода № 7 и киевского завода «Арсенал», которые занимались разработкой минометов.

По программе ленд-лиза[251] из США доставляли автомобили-вездеходы марки «Додж», производимые фирмой «Крайслер», и машины того же класса «Виллис», выпускавшиеся компаниями «Форд»[252] и «Виллис». Их переправляли морем, в разобранном виде, как комплекты деталей. Так удобнее было перевозить. Больше входило в обычные трюмы.

После разгрузки судов дощатые контейнеры[253] с частями кузовов, двигателями, мостами, шасси и всем прочим[254] везли по железной дороге к местам сборки.

Как раз напротив проходных ГАРОЗ было «кольцо» ветки, отведенной от основной железнодорожной магистрали. Там комплекты разгружали на открытой площадке рядом с поселком Бочманово[255], контейнеры вскрывали и приступали к сборке армейских вездеходов, получивших обиходное прозвище «джип».

Были и другие предприятия, меньших размеров, но работавшие по законам военного времени. То есть работа-то в городе была, но штука в том, что не всякий мог работать. Перед многими семьями встал вопрос: кому идти устраиваться? Вернее сказать, никаких особенных вопросов и не было.

Из домохозяйки с малыми детьми на руках какой работник? Из стариков тоже – не всякий мог уже встать к станку или верстаку: зрение, спина, ноги да и руки тоже были уже не те. Мужчины же были либо на фронте, либо эвакуировались со своими предприятиями. Так кому же идти-то? Вот и пошли оформляться на работу старшие сыновья да дочери. Подростки. Мальчишек и девчонок 13–15 лет охотно брали на работу учениками, а потом, после того как они маленько подучатся (учиться им приходилось быстро), юных рабочих «переводили на разряд».

Несовершеннолетние токари, слесари, шлифовщики и фрезеровщики тогда составили немалую часть трудовых коллективов. Мальчикам и девочкам приходилось рано взрослеть, и к работе они относились очень серьезно. Рабочими карточками и заработком юные производственники фактически содержали свои семьи. Традиционные роли в семейном доме поменялись – матери, бабушки, дедушки оказались зависимы от ставших рабочими мальчиков и девочек. Они им только помогали, как могли, – обстирывали, готовили, убирали, отоваривали их карточки, добывали топливо. Домочадцы работавших на производстве занимались семейными огородами, ставшими важнейшим подспорьем в деле получения семьями дополнительного продовольствия.

Заводскому «добытчику», помимо денег и карточек, полагался от предприятия надел земли. Это право было обеспечено решениями Совета народных комиссаров, обязавшего руководителей предприятий и учреждений выделять своим работникам земельные участки для огородов. Ими занимали свободные земли вокруг городов, рабочих и дачных поселков, не обрабатывавшиеся части земельного владения совхозов и подсобных хозяйств промышленных предприятий. Если же земли в ближайшей окрестности было недостаточно, то пополняли нехватку из государственного земельного фонда.

Выделенные земли закреплялись за каждым предприятием на 5–7 лет. При разделе участков следовало соблюдать непременное правило, согласно которому лучшие наделы, расположенные ближе к месту жительства, предоставлялись в первую очередь семьям фронтовиков, военнослужащих и инвалидов войны.

После раздела огородной территории администрация предприятия уже не могла перераспределять закрепленные за рабочими и служащими участки. При увольнении с предприятия тот, за кем был закреплен участок, лишался права пользования им. Правда, уволенному «огородовладельцу» дозволялось собрать урожай со своего уже бывшего участка. Выращенные овощи «отчуждать» запрещалось.

Участок оставался за семьей, если тот, кому его выделяли, уходил в армию, становился пенсионером, командировался на учебу или другую работу. В случае самовольной передачи огородного участка другим лицам тот, кому предприятие выделяло землю, лишался права пользования ею.

Но одной земли было мало для успешного ведения огородных дел. Постановление Совнаркома обязывало вовлекать в движение огородников самые широкие массы, развивать его, создавая условия. В частности, именно на предприятия и учреждения возлагалась обязанность обеспечения огородников семенным материалом. Продажу семян работникам перед началом сезона посадок огородных культур производили с помощью профсоюзных комитетов[256].

Если заводскому комитету партии или профсоюзному комитету удавалось договориться с МТС[257], совхозом, лесхозом или колхозом, то за плату чем-нибудь (обычно не деньгами) часть огородных участков удавалось вспахать трактором или на лошадях. Это была очень ценная «шефская помощь»!

На Коломзаводе рабочим, инженерно-техническим работникам и служащим под огороды выделяли по пять соток. Сажали на огородах почти исключительно картошку. Это было проще и привычнее для горожан. Идти на какие-то иные ботанические эксперименты решались немногие. С картошкой меньше возни, она лучше адаптирована для климата средней полосы России. Но главное было даже не в этом. Картошка – извечная спасительница голодных. Она сытная, питательная. Положенный по карточкам хлеб да своя картошка в доме – это уже не голод.

Не случайно, не просто так народный поэт посвятил картошке целую песню, и через много лет после войны, в 1970-х годах, внушал «товарищам ученым, доцентам с кандидатами», что негоже отсиживаться за синхрофазотронами, когда на полях гибнет урожай картошки, которую «каждый уважает, когда с сольцой ее помять». Дитя войны, Высоцкий знал, о чем пел.

Подмосковная земля, известное дело, не чернозем. На отведенных под огороды пустошах почва большей частью была глинистая, совсем неудобренная. Возделывать ее было тяжко, а урожай она приносила небольшой. Но и это ценилось – что такое голод, люди хорошо знали, а потому подгонять и агитировать тех, кто работал «на себя», перелопачивая огороды, нужды не было[258].

Частная жизнь

Менялись времена, менялись люди, изменялась политика партии и правительства. По довоенным меркам происходили настоящие чудеса! До войны тех горожан, которые держались за частное хозяйство, власти недолюбливали. Эту нелюбовь к «куркулям» и «недобитым подкулачникам» разделяли те, кто жил одним казенным заработком. Но во время войны советские газеты произвели тех же самых недавних еще «куркулей» в разряд рачительных хозяев и отзывались о них весьма одобрительно. Детей-пионеров, которые помогали взрослым в домашнем хозяйстве, хвалили и ставили в пример.

Конечно, любовью к своим зажиточным соседям неимущие сограждане отнюдь не воспылали, однако языки прикусили и отношений с «хозяйственными» старались не обострять, живо уяснив, что они в своем праве, и власти не имеют ничего против такого положения вещей.

Имевшие собственные дома горожане оказались в более выгодном положении[259]. Работая на разных предприятиях города, они не подлежали крестьянскому налогообложению, но фактически имели натуральное подсобное хозяйство. Жившие «в частном секторе» работники завода получали свои «законные» участки от предприятия за городом, а еще подле своего дома засаживали картошкой любой клочок усадебной земли. Расширяя насколько возможно площадь посадки, вырубали под огороды сады и засаживали картошкой палисадники перед окнами домов. Земля при доме родила лучше, и ее старались удобрять навозом и обрабатывали тщательнее. Она была «своя». За ней ухаживали.

В сарайчиках на дворе заводили кур, кроликов, коз – живность, которую в летнее время можно было держать на подножном корму. Хорошая дойная коза для семьи в скудный год была спасительницей. Стоила она очень не дешево, так еще пойди найди такого дурака-хозяина, который согласится продать рогатую кормилицу. Разве что по случаю можно было прикупить. Это считалось удачей.

На рынках появились целые ряды, где бойко торговали цыплятами, крольчатами, козлятами. Обзавестись такого рода хозяйством было несложно. Это поощрялось. Широко выпускались разнообразные пособия по домашнему животноводству, в которых доступно разъяснялось, как лучше все организовать в хозяйстве.

У кого был доступ к помоям, к каким-нибудь пищевым отходам общепита или имелась лишняя картошка (мелочь, обрезки, мороженая), те держали поросят. Их откармливали «на сало». Так они и вес набирают быстрее, и соленое сало могло долго лежать. Его можно было есть и так просто, с хлебом, как бутерброд, и в кашу накрошить, и в щи, и с картошкой пожарить.

На рынок с таким товаром явиться было не зазорно. Выменять на кусок сала можно было что угодно. Сальцо «стояло в хорошей цене». Но возни с поросятами выходило больше именно из-за проблем с откормом. Это был в основном сельский промысел, в городе немногие брались.

К 1944 году цену на сало немного сбил «лярд». Так на русский лад называли лард – топленое свиное сало в банках, аналог украинского смальца, продукт, поставлявшийся союзниками-американцами по ленд-лизу. Все эти словечки тогда быстро освоили. Однако ж сало оставалось салом. Особенно оно ценилось у людей простых, не допущенных к ленд-лизовским благодатям вроде американской тушенки, консервированных сосисок, колбасного фарша в банках и яичного порошка.

Корову держать было еще труднее, но тот, кто решался на такую мороку, в накладе не оставался, потому что можно было «прожить одной коровой», торгуя молоком. И прожить весьма не худо. Сами посудите: по данным статистического отчета рязанского отделения Госбанка, в апреле 1944 года молоко стоило в нормированной торговле 2 рубля за литр, а в коммерческой – 60 рублей. На рынке литр молока стоил 52 рубля. Посчитаем! Хорошая коровка трижды в день давала по ведру молока. То есть литров около 30 в сутки. Кладем по 50 рублей за литр, получается 150 рублей. Ну, пусть 120 или даже 100 рублей. В день! Стало быть, около 4000 рублей или немного меньше в месяц – коровы выходных и праздников не знают, доятся регулярно. Если даже отбросить расходы и оставить половинку, то 2000 рублей «чистыми» выходит. Ну или около того. В ту пору, когда зарплата железнодорожника в месяц была 500–550 рублей, заводской рабочий получал 500–600 рублей, инженер 1000–1300. При ценах на сливочное масло в нормированной торговле 25 рублей за кило, в коммерческом магазине 1000 рублей за кило, на рынке тот же килограмм масла стоил 630 рублей[260].

Не худо? Весьма! Однако же были и свои «но». Корова требовала постоянного ухода и заботы. Ее надо было летом где-то пасти, выводя на травку, а таких участков в ближайшей окрестности городов оставалось немного. Колхозы кругом, совхозы, ведомственные территории, огороды. Выручали неудобья – городские пустыри, поляны пригородных лесов, заросшие травой лесопосадки вдоль железных дорог, обочины шоссе. На зиму нужно было где-то запасаться сеном. Сами косили, где можно. Покупали зимой на рынке у крестьян. Его продавали на вес мешками.

Всю эту хлопотную деятельность могли позволить себе только те, у кого был документ, освобождавший от работы, – домохозяйки, пенсионеры, инвалиды и прочие «иждивенцы». Вернее, те, у кого была справка, удостоверяющая принадлежность к этой группе лиц. Остальных неработающих могли привлечь к ответственности за тунеядство и проживание на нетрудовые доходы. Да и трудовую повинность никто не отменял.

Легальный бизнес

Вопреки укоренившемуся в позднейшие времена мнению, при советской власти вполне легально можно было заниматься частнопредпринимательской деятельностью. Для этого требовалось выправлять разрешение в финотделе местного совета и платить особые налоги. Например, медикам не возбранялось заниматься частной практикой. Никого не удивлял прием на дому, допустим, зубного врача[261], гомеопата, массажиста или физиотерапевта. Вспомните, как в фильме «Близнецы» старичок-профессор «лечил электричеством» товарища Еропкина у себя на дому, – это вот про то самое.

Маникюр и педикюр в государственных парикмахерских не делали. Только в частных кабинетах. Там же клиенткам делали лицевые маски и иные косметические процедуры. Это считалось нормой и никого не удивляло.

Многие портные и сапожники «работали от себя», так это тогда называлось. К ним примыкали чистильщики сапог, будочки которых торчали повсюду в людных местах и стали частью привычного городского пейзажа. Они торговали шнурками, стельками, самодельным гуталином и прочим мелким товаром. Этот промысел целиком монополизировала община ассирийцев. Чистка обуви и мелочная торговля являлись для них не более чем прикрытием – через будки чистильщиков реализовывалась масса всякого разного, такого, чего в советских магазинах днем с огнем было не сыскать. Даже в коммерческих и комиссионках[262].

В недрах ассирийского сообщества крутились большие деньги, и секреты его общения с официальными властями не раскрыты по сию пору. Остается констатировать только факт: ассирийцы были везде, занимались своим делом, никто их не трогал. Коломна в этом смысле исключением не была.

Практически частная коммерция процветала под вывеской «промкооперации» и различных хозрасчетных артелей, занимавшихся выпуском самых разнообразных товаров повседневного спроса. Подобных «фирм» с общественным капиталом без участия государства было множество! Можно сказать, целая система предприятий. Особым постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по увеличению производства товаров широкого потребления» от 7 января 1941 года продукцию, изготовленную из отходов и местного сырья, разрешалось оставлять в распоряжении района, области, края, республики. А если что-то производилось из фондовых недефицитных материалов, то на местах производства для реализации оставляли половину произведенного товара.

Цены на товары устанавливались с учетом рыночной конъюнктуры, по согласованию с районными и городскими властями. Уже во время войны появились многочисленные артели инвалидов, обеспечивавшие посильным трудом и заработком искалеченных ветеранов войны. Эти артели имели льготы и производили множество разных нужных и полезных вещей – от всевозможной бытовой мелочевки до радиоприемников.

При организации предприятия – товарищества, промышленной артели, кооператива – разрешалось вкладывать в дело до двухсот тысяч рублей. Такую же сумму на срок три года давали в банке при условии, что деньги пойдут на расширение старых и организацию новых предприятий, которые в течение двух лет освобождались от налога с оборота, бюджетной наценки и подоходного налога. Цеха ширпотреба заводов союзного подчинения перепрофилировались на другие нужды, а высвобождаемое оборудование передавалось в промышленные кооперативы.

В качестве коломенского примера такой финансово-промышленной деятельности можно привести промартель «Спартак», занимавшуюся множеством самых разных дел – от закупок сельхозпродукции и производства предметов обихода до бытового обслуживания населения. Скажем, «Спартаку» принадлежало очень популярное в городе фотоателье. У промартели была даже своя футбольная команда, выступавшая в городском первенстве!

За каждым хозрасчетным предприятием, за каждой артелью и даже кустарем-одиночкой, занимавшимся столярным делом или починкой обуви, бдительно следили фискалы, на новый манер называвшиеся инспекторами районных финотделов, в просторечье же фининспекторы или фины. Их боялись как огня! Но… как уже говорилось выше по другому поводу, вода дырочку найдет. Хозрасчетным товариществам, артелям промкооперации, артелям инвалидов полагались большие льготы, и через них «делались многие дела».

Часть 5

С нами Бог, кого убоюся!

Оттенки ощущений

Сейчас очень модно стало утверждать, что весь советский народ изначально был уверен в победе над фашистами. Спорить о том, так ли это было на самом деле или нет, – занятие пустое. Те, кто утверждают подобное, в это верят. Факты им не указ. И отчасти они даже правы. Несколько лет войны отчетливо делятся на периоды. Достаточно просто почитать местные газеты военной поры за 1941–1942 годы, и в этих текстах, даже сквозь густую трескотню официальной пропаганды, можно ощутить весь ужас и шаткость тогдашней военно-политической ситуации. Иное дело газеты 1944 года! Вот в них да, чувствуется, что победа не за горами. И дело даже не в том же пропагандистском камлании газетчиков «на первой странице». Нет! Вот как раз вторая страница[263] лучше всего отражает перемену положения дел.

Теперь власти и газетчики уделяли внимание не одной только войне, подготовке кадров, ударному труду и описаниям подвигов, но и благоустройству города, бытовому обслуживанию, культурным событиям, вопросам местной истории.

Весной и летом 1944 года в Коломне возобновили розыгрыш городского первенства по футболу. В нем приняли участие пять взрослых и восемь детских команд. Сама по себе игра любительских команд трудовых коллективов не могла потрясти воображение искушенных болельщиков. Но! Важен был сам факт проведения футбольных соревнований как символ стабилизации положения дел. Ну и, конечно, с этим чемпионатом появилась еще одна радость для души. За годы войны слишком от многого приходилось отказываться. По футболу, судейским свисткам, переполненным трибунам, атмосфере «спортивного боления» успели крепко соскучиться.

Торговые точки, принадлежавшие «Главособторгу», летом 1944 года возобновили продажу мороженого. Подзабытое уже с довоенной поры «эскимо» стоило 25 рублей за порцию, 35 надо было выложить за кругляш пломбира в вафлях[264]. Осилить такие «коммерческие цены» мог далеко не каждый, но главное было не это. То, что мороженое, такой совершенно невоенный товар, лакомство, баловство стали снова производить и торговать им, и то, что кто-то мог себе позволить его купить, уже говорило больше, чем речи и статьи.

Опять, «как до войны», в Голутвине, на площади у железнодорожного вокзала и в людных местах старого города стали торговать газированной водой с сиропами и очень вкусным хлебным квасом. Квас делали на хлебозаводе, и в Коломне его называли «хапёрским», по фамилии председателя горсовета. Отпускали его из бочек на колесах, в малые и большие кружки порционно и наливали в принесенные покупателями емкости.

Именно эти, возвращавшиеся в обыденную жизнь явления и предметы, не имевшие к войне никакого отношения, укрепляли уверенность в сердцах людей и подбадривали, порождая оптимистический взгляд на перспективы.

Отразились эти настроения и на сцене Зимнего театра – там впервые за все время войны состоялась премьера оперетты. К 23 февраля 1944 года Василий Немов с Сергеем Курлаевым и Марией Мельниковой поставили оперетту «Три встречи» Старкадомского, в которой также участвовали Е. Кузнецова, А. Петанова, В. Корешова, А. Казакова. Сам постановщик играл роль профессора Озолина.

Постепенно в Коломну из эвакуации стали возвращаться работники Коломзавода, прежде игравшие на любительской сцене, и к 1944 году драматическая труппа театра настолько окрепла, что появилась возможность постановки спектаклей по таким непростым пьесам, как «Лес» А. Н. Островского и «Власть тьмы» Л. Н. Толстого. Сохранились афишки тех спектаклей[265]. Серьезнейшую пьесу «Власть тьмы» играли практически тем же составом[266].

Эти спектакли стали важной вехой в истории коломенского театра. Они символизируют положительные тенденции, перелом в войне, уверенность в победе, приход почти мирной жизни, которой так всем хотелось.

Вновь, как когда-то в мирное время, на вечерних сеансах перед показом фильма в фойе «давали» небольшие «концертные программы», во время которых эстрадные коллективы исполняли веселые мелодии и песенки из популярных фильмов. Желающим не возбранялось танцевать. Получался целый праздничек, радостный момент жизни. Такое ценилось, когда людям не хватало очень многого, а праздников особенно.

А кино стали показывать совсем другое. Уже не «Боевые киносборники» и не отреставрированные «Красные дьяволята» собирали залы. Огромным успехом пользовались документальные фильмы, смонтированные из фронтовой кинохроники, такие как «Ленинград в борьбе», снятый в 1942 году, «Сталинград» 1943 года, «69 параллель» о сражениях Северного флота и морской авиации в Баренцевом море. Фильм «Один день войны» 13 июня 1942 года 160 фронтовых операторов снимали одновременно на разных участках фронта от Баренцева до Черного моря. Эту ленту закупили для показа в Великобритании. Документальный фильм «В тылу врага», вышедший на экраны в 1943 году, рассказывал о партизанах, действовавших на оккупированной врагом территории Ленинградской области. Часто повторяли показ фильма «Разгром немецких войск под Москвой», 800 копий которого пошли в прокат в феврале 1942 года[267].

Военную хронику «крутили» обычно днем. Вечером демонстрировались художественные фильмы. На базе эвакуированных в Алма-Ату киностудий «Мосфильм» и «Ленфильм» создали ЦОКС – Центральную объединенную киностудию, которая стала доснимать кинокартины, уже начатые до войны, и выпускала совсем новые фильмы. На экраны вышли «Свинарка и пастух», «Котовский», «Актриса», «Парень из нашего города», «Жди меня». В Ташкенте режиссер Леонид Луков снял фильм «Два бойца» с Борисом Андреевым и Марком Бернесом. Песни из этого фильма немедленно стали невероятно популярны. Легли на душу. Их стали исполнять на концертах.

Там же, в Ташкенте, Яков Протазанов снял фильм «Насреддин в Бухаре», комедию в исторических декорациях с восточным колоритом по мотивам среднеазиатских сказок о Ходже Насреддине. Роль веселого плута Насреддина исполнил блистательный Лев Свердлин, ишака ходжи сыграл симпатичный ишак, а в сказочный сюжет добавили чуточку классовой борьбы, и получилось очень мило. Совсем не про войну, смешно, красиво, экзотично. Этим фильмом можно было заполнять и детские сеансы, а коли нечего показывать, так и вечером пускать, для взрослых. В детской программе «Насреддин в Бухаре» проходил как сказка, а на взрослых сеансах как комедия. Зрителям очень нравилось.

Приметой перемен к лучшему стали работы «Мосфильма» – Исидор Анненский в 1944 году снял фильм-комедию «Свадьба» по рассказам Чехова, а Иван Пырьев замахнулся на то, чтобы показать людям, как придет победа, сняв «В шесть часов вечера после войны»[268].

Когда же с кинобазы ничего нового не поступало, в ход шел проверенный временем репертуар. Свой запас фильмов в театре так и держали «на всякий случай», пополняя коллекцию новыми лентами по мере возможности. Одна из таких «полученных в собственность» кинокартин называлась «Снежная фантазия» – немецкая или американская, коломенские работники культуры так и не разобрали. Можно только предполагать, что это фильм «Белая мечта» австрийского режиссера и сценариста Геза фон Сиффра, снятый в 1943 году.

Менеджер по оборудованию в театре ревю Эрнст Эдер в свободное время любит играть в хоккей. Он изо всех сил старается добиться помолвки со своей девушкой Лизл, начинающей актрисой. Однажды девушка проходит прослушивание и затмевает своим несомненным талантом Лу, ведущую актрису театра. Это не понравилось владельцу театра Уайлднеру, который покровительствует Лу. Уайлднер мстит, отменив ревю. Однако, поскольку дядя Лизл владеет ледовым катком, ансамбль переезжает туда и имеет оглушительный успех со своим ревю. Фигурное катание. Конькобежцы в карнавальных костюмах. Фейерверки, танцы, гулянья, виды… Сказка наяву. Ни войны, ни Гитлера. Особый мир.

Происхождение картины туманно. Как пишет Немов, коробку с пленкой принесли какие-то военные, осенью стоявшие в театре с ночевкой. Где они ею подразжились, неизвестно. Просто принесли с собой и попросили показать. Для них кино прокрутили, и они оставили ленту. Шли на фронт, своей киноустановки у них не было, вот и пожертвовали фильм на благое дело. Эта самая «Снежная фантазия» стала гвоздем программы – ее крутили в театре до конца войны, да и после войны тоже. Народу на этих сеансах всегда собиралось много. На окошко кассы вывешивали аншлаг «Свободных мест нет»[269]. Смотрели без перевода. И так все было понятно.

Исторический ребус

А вот о чем умолчал Немов. В своих записках Василий Васильевич никак не упомянул факт открытия второго фронта – высадки союзников в Нормандии летом 1944 года – и о концерте по этому поводу, который состоялся в Коломне, не написал. Но в его альбоме хранится фотография, которую, говоря языком детектива, можно назвать веской уликой. Как мы видим, на групповом фото отлично видны советский моряк, французский пилот, советская летчица в офицерском чине. Во втором ряду явно трое англичан и работники культуры. Причем один англичанин явно подкатывает к русской работнице культуры. Или она к нему. И дата хорошо определяется по надписи «Спасибо за второй фронт». Как известно операция «Оверлорд» началась в июне 1944 года».

С летчиками «Нормандия-Неман»

Репетиция пьесы «Лес» на сцене Зимнего театра. 1943 год

Странным это фото может показаться только на первый взгляд и только тому, кто не знает подоплеки. Дело в том, что в коломенской средней школе № 24 был размещен госпиталь, в котором пользовали раненых военнослужащих иностранных армий. О том, что в нем лечились раненые пилоты знаменитого полка «Нормандия-Неман», известно довольно широко. Приезд англичан тоже объясним – в госпитале могли лечиться моряки полярных конвоев, летчики и техники тяжелых бомбардировщиков, совершавших «челночные» – стартуя с европейских баз они бомбили Германию и не поворачивая, шли дальше, на советский аэродром под Полтавой. После отдыха и заправки стартовали из Полтавы и шли к своим европейским базам, на полпути сбрасывая бомбы на Рейх.

Причиной фотографии мог стать концерт в честь открытия второго фронта и присвоения французскому истребительному авиаполку названия «Нормандия-Неман». К сожалению, Немов ничего не написал или написанное не сохранилось. Лишь фото и лаконичная надпись. По-своему это лаконичность даже особенно хороша. Придает загадочности этой истории и побуждает разгадать этот ребус альбом В. В. Немова.

Прессинг «стеклянного потолка»

Одним из символов обретения «устойчивости положения» выглядит и забота о «вопросах воспитания подрастающего поколения». Ничего такого в газетах первого периода войны и в помине не было. За годы войны детишек «подзапустили»[270]. Воспитывать дома их было некому. Отцы, у кого они были, пропадали на работе, а у многих отцов не было вовсе – война забрала. Матери «жилы из себя тянули», чтобы прокормить себя и детей. Им тоже было не до воспитания. Школа… Школы были. Но некоторые коломенские мальчики и девочки переменили по несколько школ – их занимали под госпитали, армейские казармы и иные нужды. При дефиците помещений учебные классы приходилось набивать битком. Парты ставили в четыре ряда. Учились в две смены. Электричество то было, то отключалось, а потому зимой и поздней осенью утром и вечером частенько приходилось заниматься в потемках, при свете свечных огарков, которые приносили с собой из дому. Учителей не хватало. В классах сидели «переростки» – те, кто отстал от своего возраста, потому что должен был пойти в школу в 1941 году, а в той кутерьме первой военной осени не пошел. Кто-то из-за переездов семьи или по каким-то еще причинам не мог учиться год-два, а то и все три.

Школьникам военной поры всегда хотелось есть. Всегда. Постоянно. Недоедание детей было огромной проблемой. Чтобы школьники не падали в голодные обмороки, на второй перемене каждому давали пеклеванную булочку[271]. Она полагалась всем и бесплатно. По штуке в руки. Выдача происходила в буфете, под контролем классного руководителя. Получив на руки этот хлеб, его спешили съесть. Лучше не сходя с места. Эти булочки стали своего рода школьной валютой. Существовал «обменный курс», когда те, кто мог себе позволить, меняли на булочки что-то ценившееся в пацанской среде[272]. На школьном арго это называлось «марыгнуть». Как и всякую другую ценность, еду в школе крали. Те же переростки и второгодники просто отнимали булочки у слабых и маленьких. У робких сверстников вымогали за долги, большей частью изобретая причину.

Жаловаться учителям – «стучать» – по школьным понятиям было «западло». Не по-пацански. Изобретались иные методы. Часто искали защиты у каких-то авторитетных «старшаков», живших поблизости от дома. Уличное деление на «своих» и «чужих» было жестким. За «своих» надо было выходить драться, даже если лично тебя это не касалось[273]. Выжить в одиночку в школе было невозможно. Не читая Киплинга, не зная даже, кто это такой Маугли, школа военного времени жила по закону джунглей. Суровому, но по-своему справедливому. Как сама жизнь.

В школе существовала и пионерская и комсомольская организации. Они «вели работу». Проводили собрания, слеты, линейки и прочие классные часы. Но все это было… не то чтобы понарошку, а как положено, как в другой реальности. Как голосование за Шверника или «бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию» после зачтения резолюции на собрании трудового коллектива, посвященного подведению итогов работы за квартал текущего года, что бы в той резолюции ни говорилось. Эти две параллельные вселенные – реальная и идеологическая – вполне себе уживались, практически нигде не пересекаясь. Пионеры и комсомольцы вместе с тем были хулиганами, воришками и предводителями уличных ватаг. Одно другому не помеха.

При таких условиях успеваемость и дисциплина были весьма и весьма так себе. Прогулы учеников по несколько дней кряду никого не удивляли. У тех, кого по меркам мирного времени еще могли считать детьми, были уже вполне взрослые заботы и обязанности – на них оставляли дом, пока взрослые работали.

Обычные педагогические приемчики – всякие там вызовы в школу родителей, угрозы исключения, серьезные разговоры в кабинетах директора и прочее в таком роде – не действовали в полной мере. Как вызвать родителей, коли они по 12 часов на работе? И что им сказать? Сами учителя все прекрасно понимали.

Дети и родители за школу тогда не очень и держались. В ней не видели особого проку. Для большинства выходцев из семей рабочих, крестьян, мелких служащих – словом, всех «не начальников» школа-семилетка являлась пределом возможностей. Препятствием для дальнейшей учебы становился пресловутый «стеклянный потолок»[274], то есть некие скрытые обстоятельства, которые не пускают к вроде бы видимой цели.

Незаметно, но совершенно естественно произошло негласное классовое расслоение советского общества. Именно в школе это проявлялось особенно наглядно. В Коломне была (и сейчас есть) школа № 9 в квартале «директорских домов» на улице Октябрьской революции, в прежнее время называвшейся Шоссейной. Учебное заведение с хорошей традицией – изначально «девятка» была «министерской школой» при Коломзаводе, и после революции, когда ликвидировали гимназии, она осталась одна «со старого времени». При застройке новых кварталов города школа перебралась в новенькое здание, построенное в стиле конструктивизма. Там сложился сильный педагогический коллектив. Учебное заведение «держало марку». Там обучались дети «из хороших семей» – сотрудников госбезопасности, милиции, военных, руководства промышленных предприятий и ответственных работников торговли. Они и жили в домах вокруг школы.

Для детей из семей попроще и школы были простенькие. Заботы у учеников этих школ были совсем не те, что у «мажоров». Сама среда, в которой подрастали дети семей рабочих и мелких служащих, не очень располагала к учебе. К тому ж сдерживающим фактором при переходе в старшие классы школы и продолжении учебы в вузе или техникуме была необходимость внесения платы.

Постановлением Совнаркома № 638 от 26 октября 1940 года, подписанным председателем Совета народных комиссаров В. М. Молотовым, устанавливалась плата за обучение в 8–10 классах средней школы, техникумах, педагогических училищах, сельхозтехникумах. Размер взноса варьировался в зависимости от места жительства: в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик он составлял 200 рублей в год, во всех остальных городах и селах – по 150 рублей. В высших учебных заведениях Москвы, Ленинграда и столиц республик надлежало вносить плату по 400 рублей на каждый учебный год. В провинциальных вузах платили по 300 рублей[275].

За годы войны многие семьи попали в крайне затруднительное материальное положение. Платить за обучение в старших классах, средних и высших учебных заведениях не могли. Просто не имели возможности. Ведь кроме собственно внесения платы за обучение учащихся надо было полностью содержать. А как это сделать, если в семье не один ребенок, а муж воюет или погиб?

И тогда совершенно естественно возникал вопрос: если семь классов предел, то почему именно семь, а не пять? Велика ли разница? Поэтому рано взрослевшие подростки военной поры и не хотели «ходить в детях», манкируя школой, предпочитали поступать в ремесленное училище[276] или просто пойти на завод, чтобы через месяц-другой ученичества «выйти на разряд» и стать полноценным рабочим.

Между прочим, именно таким путем пошел по жизни первый космонавт мира Юрий Гагарин – после 6 класса он бросил школу и поступил в ремесленное училище № 10 города Люберцы, где получил специальность формовщика-литейщика.

Про контроль вне стен школы и говорить не приходится. Фактически целыми днями до и после школы дети всех возрастов оставались предоставленными самим себе. Жили своей жизнью. Как умели, как им нравилось. Как у кого получалось. Чтобы заработать на мороженое или еще какую-нибудь роскошь военного времени, пацаны подворовывали, торговали папиросами на толкучке, подвизались на побегушках «у больших ребят», уже основательно связанных с криминальным подпольем.

Ворья, бандитов и барыг в городе хватало. Но милиция и чекисты держали ситуацию под контролем, а потому «по правилам игры» лишний раз светиться на улице блатным резона не было. Поэтому с поручениями посылали шустрых на ногу и ничего еще по малолетству не боявшихся пацанов. На них меньше обращали внимания.

Растущие мальчишки в полной мере ощущали постоянную «несытость». На их сознание сильнейшее влияние оказывал уличный авторитет уголовников, которые «прикармливали» ребятню. Сам уклад жизни не очень способствовал воспитанию послушания, подчиненности, почтительности. На улицах торжествовали дерзкие. На них равнялись остальные.

Большой удачей считалось у мальчишек, если им удавалось пристроиться к компании, толкавшей билеты в кино с наценкой. Желающих попасть на какого-нибудь там «Джорджа из Динкиджаза»[277] или «Серенаду Солнечной долины»[278] хватало с грандиозным избытком. По вечерам у касс городского кинотеатра управления кинофикации[279] или Зимнего театра в Боброво народу топилось гораздо больше, чем вмещали кинозалы. Нахальные лезли без очереди. На этой почве возле кинотеатров часто вспыхивали потасовки. Если ты пришел с девушкой на последний сеанс, купить у пацанов билеты было гораздо удобнее. В этом был даже своеобразный шик – взять два билета «по дорогому», демонстрируя даме, что ты состоятельный кавалер и можешь многое себе позволить ради ее прекрасных глаз. Даже, может быть, купить порцию мороженого у «особторговского» лотка.

Откуда у ребятишек появлялись билетики, которые они «толкали» у входа в кинотеатр? Вопрос праздный! Конечно же, из кассы! Продавцы билетов были своеобразной сетью распространителей у кассиров, извлекавших выгоду из своего положения. Они метили места на схеме рассадки как проданные, вносили в кассу деньги – номинальную стоимость билетов, – а билеты с указанными местами передавались посреднику, от него они попадали к мальчишкам. При постоянном ажиотажном спросе билеты расходились мгновенно. Выручка делилась между всеми участниками схемы. Так можно было заполнить половину зала, продавая билеты через кассу только для виду.

Доступная роскошь скудной жизни

Еще у них были голуби. Впрочем, не только у мальчишек. Голуби сводили с ума и многих взрослых. Процветала целая цивилизация голубятников, особый мир, со своей шкалой ценностей. Причем никакого практического смысла в голубеводстве не было. Если в старые времена еще разводили «почтарей» действительно для голубиной почты или специальные породы держали «на мясо», то потом голуби стали просто забавой. Как аквариумные рыбки. Их держали, потому что они красивые и летают.

В голодные годы голубей ели. Кормить птиц, когда самим есть нечего, было бы противоестественно. Но как только жизнь немного стабилизировалась, доставлявшее чисто эстетическое удовольствие голубеводство возродилось. Ведь они такие красивые, так завораживающе прекрасно и свободно летают, а потом возвращаются на свою голубятню, домой! Признают хозяина.

В скудное военное время популярность голубей превратилась в род массового помешательства. Звание «голубятника» определяло статус в уличном сообществе. Человека можно было охарактеризовать коротко, сказав лишь: «Он голубятник с Партизанки», – и все всем становилось про него понятно.

Местом публичной демонстрации богатства голубятников обычно становился стадион. На футбольные матчи голубей проносили за пазухой, и когда забивали «наши», их выпускали, салютуя успеху. Покружив над головами болельщиков, птицы возвращались к хозяину, которому все завидовали. Это считалось настоящим шиком!

Многие уголовники содержали свои голубятни[280]. Это была часть имиджа. Так же, как блатная «феня», кепка-«восьмиклинка», длинное кашне, небрежно обмотанное вокруг шеи, сапоги-«прохоря» с отворотом по верху и голенищами, смятыми «в гармошку», в которые заправляли «с напуском» широкие брюки, походочка вразвалку, распальцовка, «фиксы» во рту, нож-финка с наборной рукоятью, в обиходе называемый «перо». Голуби вставали в тот же ряд.

Вокруг взрослого или просто старшего блатаря-голубятника крутились подростки и совсем еще мальчишки, которым «пахан» покровительствовал, а они холили «его» птиц. Если такой «авторитетный» голубятник «уходил в дом родной» и отправлялся этапом в солнечный Магадан на долгие года, его голубей наследовали юные «шестерки», сами мечтавшие выбиться в «паханы». Но удержать такой куш им было очень трудно. Имелось множество способов как честного, так и лихого способа завладения чужими голубями.

Считалось удальством загнать к себе чужую стаю во время пролета, а потом потребовать выкуп. Это был род искусства. Разворачивались целые «воздушные бои», с засадами, коварствами и разными хитростями. Существовало правило-понятие: «Сел – пропал». То есть если чей-то голубь садился в твоей голубятне, то он становился твоим. Прежний хозяин мог вступить в переговоры с тем, к кому залетели его птицы, но не «предъявлял», а доказывал, что голуби его, и договаривался о выкупе или обмене.

Среди голубей были свои знаменитости и «звезды», стоившие больших денег. Им устраивали состязания. На них делались ставки. Сами они тоже могли оказаться ставкой – птиц принимали «на кон» в карточной игре. Как и всякие иные ценности, птиц крали. Нападения на чужие голубятни случались нередко. Но был нюанс! Голубятники себя не считали обычными гражданами. Если их голубятню «обнесли», в милицию заявлений не подавали. Снаряжалось частное расследование, и если на след воров нападали, то разбирались с ними сами. Обычно за такое резали.

Мир голубятников жил по понятиям, занесенным из лагерей и тюрем. Очень многие мальчишки, начав именно с голубей, «сворачивали на кривую дорожку». Это была та самая «опасная трясина» из жалостливой песни, которая засосала «хорошего сына», ставшего «не таким, как был вчера», и маме теперь не стоило его ждать обратно. Если только кондуктор вовремя не «нажимал на тормоза».

Попытка контрнаступления на фронтах педагогики

Весной 1944 года власти решили перейти в контратаку на фронте воспитания подрастающего поколения. Методы они предпочитали соответствующие, модные в те дни. Всякая там «макаренковщина» оказалась не в чести. Вот что писал в заметке «Дисциплина детей и общественность» заведующий городским отделом народного образования товарищ Г. Швецов:

«Приучать детей к дисциплине нужно с дошкольного возраста, и не словами, а делами. Не уговаривать нужно, а требовать. Меры наказания и поощрения должны применяться не только в школе, но и в семьях. В суворовских школах по уставу и в положении этих школ разработаны наказания вплоть до карцера. Почему же мы должны распускать детей массовых школ?»[281]

Так товарищ Швецов отреагировал на спущенный сверху приказ наркома просвещения РСФСР тов. Потемкина о запрещении детям и подросткам до 16 лет посещать кинотеатры и театры в дни учебных занятий. Посещение кинотеатров и театров, по мнению тов. Потемкина, должно было осуществляться только организованно, с разрешения директора школы и в сопровождении взрослых – учителей и пионервожатых.

Сказано – сделано! Товарищ Швецов отреагировал, а следом уж и товарищ Хапёрский как глава местной исполнительной власти издал свой приказ, реализуя педагогические изыскания тов. Потемкина. Решением исполкома Коломенского горсовета депутатов трудящихся от 23 марта 1944 года, утвержденным Хапёрским, вводились следующие правила для детей и подростков:

«В общественных местах (театрах, кинотеатрах, скверах, на стадионах и пр.) и на улицах г. Коломны дети должны строго соблюдать установленный общественный порядок и правила поведения учащихся.

Запретить индивидуальную продажу билетов в кино, театр и другие зрелищные мероприятия детям и подросткам до 16 лет во все дни недели, за исключением праздников, зимних и весенних каникул.

В дни учебных занятий допускается посещение детьми и подростками кино и театров в организованном порядке, в сопровождении педагога, воспитателя или пионервожатого.

Запретить пребывание детей и подростков до 16 лет в кино, театрах и иных зрелищных мероприятиях после 20 часов.

Вечерние постановки театров, киносеансы, вечера, другие зрелищные и увеселительные мероприятия детских и внешкольных учреждений должны заканчиваться не позже 20 часов.

Обязать директоров театров, кино и др. зрелищных мероприятий на продаваемых детям и подросткам до 16 лет билетах ставить штамп “детский”, и без этого штампа по билетам детей и подростков не допускать.

Запретить допуск детей и подростков до 16 лет на кинокартины, спектакли и другие зрелищные мероприятия, не предусмотренные репертуаром для детей.

Запретить детям и подросткам пребывать на улицах после 10 часов вечера без сопровождения взрослых, торговлю папиросами, спичками и прочим, езду на подножках автобусов и автомашин.

Обязать управляющих и комендантов домов или общежитий строго наблюдать за поведением детей во дворах и на прилегающих к ним участках, привлекая к ответственности нарушителей дисциплины и их родителей.

Взрослое население и общественность обязаны наблюдать за поведением детей и в случае необходимости задерживать нарушителей общественного порядка, направляя их в органы милиции.

Обязать органы милиции привлекать к уголовной ответственности лиц, толкающих детей на нарушения общественного порядка или принуждающих к торговле, нищенству, совершению преступлений. В случае нарушения детьми правил поведения в общественных местах подвергать родителей штрафу в административном порядке на 100 рублей или привлекать к судебной ответственности»[282].

Контроль за исполнением решения исполкома Коломенского горсовета возлагался на органы милиции и отдел народного образования города Коломны.

Тут что интересно! Этими постановлениями власти как бы «замкнули круг» – от чего ушли, к тому пришли. Ведь это распоряжение – не более, чем копия правил для гимназий и реальных училищ царского времени. Перечитайте «Кондуит» Льва Кассиля или «Серебряный герб» Корнея Чуковского! Не разрешалось гимназистам и реалистам посещать синематограф, театр, цирк и иные зрелищные мероприятия без сопровождения взрослых или «увольнительной записки» от директора учебного заведения. И «комендантский час» для учащихся оттуда же взят. Сидят ли детки по домам после установленного времени, проверяли «педели» – классные надзиратели. Отмену этих порядков считали одной из важнейших побед революции. И вот… Получалась контрреволюция на школьном фронте.

Только вот видимость это одна была. Мираж. Имитация дела. Называйте как угодно. Все эти постановления никак не могли быть реализованы. Времена были не те. Не было уже гимназистов и реалистов. Давно не было. Поэтому из затеи тов. Потемкина вышел пшик. Как раз тот случай, когда «замах на рубль, удар на копейку».

Если б все так было просто – прижучить, штрафануть, застращать! Иди-ка попробуй застращай таких! Они и под бомбами бывали, и голодали, и покойников повидали без счета, и людскую подлость познали. Самостоятельность обрели. Взрослые для них никаким авторитетом не были уже.

Да и как прикажете все эти указания применять «к подросткам до 16 лет», если они уже на заводах работали, карточки получали «по рабочей норме» и денег зарабатывали побольше самого товарища Швецова, возглавляющего городской отдел народного образования? Какие же это дети, если они плановое задание перевыполняют на оборонном предприятии и, «по-хорошему сойдясь», живут с женщинами много их старше годами, из-за войны рано овдовевшими или оставшимися «вековухами»?

Делить на «тех» и «не тех»? По какому, позвольте спросить, критерию? Школьник – не школьник? Так и без того из школ массово уходили на производство, чтобы рабочие карточки получать. В классах сидели, «пока не окрепнут»[283], пока смогут «встать на работу». Если школьников так обидно «поприжать», так что же выйдет? Они же массово побегут из школы, и не факт, что на завод.

Вот и получилось, что для ребятишек все эти планируемые строгости прошли как-то незамечено. Не хватало на всех штатных надзирателей и контролеров, а что до общественности… некогда людям было за детьми гоняться. Да и не всякий взялся бы – как бы от них самих бегать не пришлось!

После всех этих указов в кино дети ходили, как и прежде, без конвоя пионервожатых. Приторговывали. Приворовывали. Хулиганили. И, как водится, однажды добаловались до большущей беды, которой обернулась чья-то детская глупость.

Мальчишки того поколения играли в опасные игрушки. Одна история произошла просто-таки на глазах нескольких очевидцев, которые потом ее своим детям рассказали. На Коломзавод для переработки металлолома приходило много оружия и разбитой техники, собранных на полях сражений. Из тысяч винтовок можно было подобрать вполне рабочие экземпляры, а их переделать в обрезы. Очень ценились пистолеты и револьверы. Патронов было – сколько хочешь, любых марок и калибров. Родом валюты стали эсэсовские кинжалы, перстни, всякие другие немецкие «цацки» вроде медалей и орденов. Немецкие каски имели свою цену «в школьных булочках». Особо ценились каски необычные – с цветными эмблемами, рожками, маскировочной сеткой, щитками и т. п. У каждого уважающего себя пацана должна была собраться целая коллекция таких трофеев.

Любимым развлечением детишечек военного времени стал подрыв краденых боеприпасов. Одна из компаний юных балбесов раздобыла артиллерийский снаряд. Самый настоящий. Чтобы решить, боевой он или так, болванка, не додумались ни до чего лучшего, как бросить его в костер. Где-то в поле, так и черт бы с ним, да вот только костер этот на беду всем горел между железнодорожной линией и фабрикой-кухней[284]. Время было обеденное. В столовых фабрики-кухни набилось полно народу. Одна за другой подходили группы учащихся ремесленного училища, которых водили обедать строем. И в тот момент, когда к столовой подошел один строй «ремесленников», а другая группа, отобедав, строилась возле крыльца, снаряд и рванул, разметав оба строя, зацепив осколками людей на крыльце столовой. У самого переезда через железнодорожные пути, метрах в пятидесяти от места взрыва, осколком убило женщину-почтальона, шедшую со своей сумкой. Ей попало в спину, под лопатку, прямо в сердце. Рядом с ней молодого рабочего ударило осколком в переносицу. Его подобрали еще живым, но без всяких шансов. Одним этим взрывом убило людей больше, чем всеми немецкими бомбами, сброшенными на город в 1941 году. Подобные трагедии шалунов не останавливали, и с оружием в Коломне продолжали баловаться.

Амнистия

Закончился 1944 год очень важным для многих советских граждан указом Президиума Верховного Совета СССР об амнистии дезертиров трудового фронта. Нарушителям указа от 26 декабря 1941 года, сбежавшим с предприятий, к которым их «прикрепили», гарантировали прощение, если они добровольно вернутся на производство:

«Москва. Кремль. 30 декабря 1944 года.

В связи с тем, что за последнее время многие лица, самовольно ушедшие с предприятий военной промышленности, добровольно возвращаются на свои предприятия, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Предоставить амнистию лицам, самовольно ушедшим с предприятий военной промышленности, а также предприятий других отраслей промышленности, на которых распространяется действие указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 года «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятия», если они до издания настоящего указа добровольно возвратятся на свои предприятия.

2. Распространить действие настоящего указа на лиц, самовольно ушедших с указанных в пункте первом предприятий, которые возвратятся на свое предприятие до 15 февраля 1945 года».

Скольких людей это касалось? Многих! Согласно официальным данным – документам архива Кировского обкома ВКП(б), – с одного только Кировского завода № 38, как называли эвакуированный в Киров Коломенский машиностроительный завод, в 1942 году дезертировало свыше полутора тысяч человек. Теперь можете себе представить, сколько народу по всей стране облегченно выдохнули, прочитав в газетах это сообщение! Для них это стало самым лучшим новогодним подарком.

Контакт на высшем уровне

В 1943 году состоялись «переговоры на высшем уровне», имевшие далеко идущие последствия для всей страны – 4 сентября в Кремле лидер правящей партии ВКП(б) И. В. Сталин принял местоблюстителя патриаршего престола митрополита Сергия и двух других иерархов, еще остававшихся на воле: митрополитов ленинградского Алексия и киевского и галицкого Николая (Ярушевича). На приеме присутствовали член Политбюро ЦК КПСС Георгий Максимилианович Маленков и полковник Карпов, который на тот момент занимал должность начальника 5-го отдела 2-го управления НКГБ[285]. Ему предстояло контролировать деятельность церкви извне, контактируя с высшими иерархами.

Встреча продолжалась около двух часов. Во время беседы Сталин положительно оценил позицию, занятую Церковью по отношению к государству и ее роль в проведении патриотической работы. В ходе переговоров условились о проведении архиерейского собора с целью избрания патриарха, о создании Синода. Представители власти обещали освободить из лагерей тех иерархов, которые были еще живы, священников и членов причта[286]. Для подготовки нового поколения священства светская власть дала согласие на открытие Духовной семинарии. Пока только одной, но все-таки… Представители церкви затронули вопрос об открытии храмов и получили на это принципиальное согласие. Очень характерный штрих – священникам и членам причта решено было выдать рабочие карточки. Прежде они считались иждивенцами.

Столь резкое «смягчение позиции» партии, еще так недавно планировавшей тотальное уничтожение православной церкви, многие склонны расценивать как проявление «государственной мудрости эффективного руководителя, каковым показал себя Сталин». На самом же деле на компромисс власти СССР вынуждены были пойти под давлением обстоятельств. В дни войны коммунисты хватались за любую соломинку. То, что еще недавно казалось совершенно невероятным, стало реальностью. Соперничество с «заклятыми врагами» – американскими капиталистами и английскими империалистами – теперь обратилось в «братство по оружию». В 1943 году демонстративно ликвидировали Коминтерн, раздувавший мировую революцию в «странах мирового капитала». Советская пропаганда твердила о патриотизме, что являлось почти чудом! В довоенную пору патриотизм не поощрялся как антитеза интернационализму. Но грянула война, и никакой иной духовной основы для борьбы с врагом не нашлось. Пришлось поступиться идеологической догмой, вернувшись к исконным ценностям народа, неотъемлемой частью которой оставалась вера в Бога.

Война обнажила простую истину – вера в людях жива. С началом войны храмы были переполнены народом, а на фронте многие солдаты не скрывали своей веры, и комиссары-политруки не пытались с этим бороться. Под фашистскими бомбами и во время артобстрела кричать: «Господи спаси-сохрани-помилуй» доводилось и коммунистам с комсомольцами. Там, на грани жизни и смерти, когда всякая идейная шелуха мигом отлетала от сознания людей, происходила серьезная переоценка ценностей.

Крестины в семье Героя Советского Союза

Характерен такой эпизод, зафиксированный краеведом из города Воскресенска Андреем Фроловым, написавшим исследование о семействе уроженца села Афанасьево Мячковской волости Коломенского уезда, героя Советского Союза Ивана Александровича Киселева, участника советско-финской и Великой Отечественной войны.

Майор-артиллерист Киселев отличился при форсировании Днепра, получил тяжелое ранение и несколько месяцев провел в госпиталях. За проявленный героизм Иван Александрович был представлен к званию Героя Советского Союза, и для поправки здоровья ему дали отпуск, который он проводил дома.

В августе 1944 года умер его отец, человек верующий, бывший староста церкви. Сам Иван Александрович был убежденным коммунистом, и верить в Бога ему «не полагалось», но все же он решил уважить последнюю волю отца, просившего похоронить его по христианским обычаям. Хоть это и грозило ему возможными неприятностями, Иван Александрович привез в Афанасьево священника. На всю округу – на четыре района области – тогда была только одна церковь и только один священник, престарелый иерей Иоанн Розов, вот его-то в Афанасьево и привез Герой Советского Союза.

Сам Киселев, для вящего «соблюдая правила игры», ушел из дому на кладбище, где рыли могилу, а тем временем, пока батюшка облачался, готовясь к отпеванию, к нему подошла дочь Киселева, Валентина, которой в ту пору было 11 лет.

Церковь в селе Афанасьево закрыли еще до рождения Вали, в окрестных селах так же не было ни одного действующего храма, так что священника «живьем» девочке никогда видеть не доводилось. Необычного человека, словно явившегося из другого мира, Валя рассматривала с жадным детским любопытством. Запомнилась ей митра на голове батюшки и наперстный крест, украшенный зелеными и фиолетовыми камешками.

Заметив этот наивный интерес, старый священник спросил Валю:

– Ты крещена?

Она ответила, что нет.

– А хочешь креститься?

– Ну, не знаю… Если мама разрешит…

Мама разрешила. Весть о том, что привезенный Киселевым священник хочет крестить девочку, мигом облетела все село. Нашлись и другие желающие приобщить детей к вере Христовой. Так и вышло, что прежде отпевания покойника в доме Дорофеевых с согласия родителей старичок иерей окрестил с десяток детей разного возраста[287].

Крестивший деток в селе Афанасьево батюшка много лет к ряду совершал самый настоящий подвиг. На долю священника выпал тяжкий крест служения в безбожном государстве. Власть на приходе принадлежала приходскому совету, председатель которого напрямую контактировал с местным Советом депутатов, а главное, с НКВД. Священник считался нанятым работником для отправления религиозных обрядов. Сам он ничего не решал, а приходской совет «держал попа в узде», и даже дьякона принять в причт отцу Иоанну не дозволялось. Он один тянул возы дел, служа Литургию, исповедуя, венчая, отпевая покойников, исполняя все положенные требы.

Когда Богоявленский храм, в котором служил о. Иоанн, попытались закрыть под предлогом неуплаты налога[288], священник продал свой дом и большую часть вырученных денег отдал на покрытие задолженности. Храм опять устоял, а старец-батюшка поселился с семейством в двух комнатках, которые выкупил в небольшом домике на улице Льва Толстого, в двух кварталах от Богоявленского храма.

В другой раз от закрытия храм спасли верующие. Когда представители горсовета пришли забирать ключи от церкви, прихожане – в подавляющем большинстве женщины – окружили церковь живой стеной и не допустили представителей власти в храм. Видя такое упорство, горсоветовцы решили «не связываться с фанатиками», списав это упорство на «бабью блажь». Махнули рукой – пускай себе тешатся, все равно коммунизм впереди. Дескать, «время работает на нас». Вскоре после того грянула война и советской власти стало не до того. Так действующий приход и сохранился до эпохи перемен и контакта на высшем уровне представителей церкви с руководством партии и правительства.

Возрождение приходской жизни

В скором времени после встречи Сталина с церковными иерархами был создан Совет по делам русской православной церкви при Совете Народных Комиссаров. Возглавил Совет Григорий Георгиевич Карпов, который к 1945 году вырос чином до генерал-майора НКВД. При Совете по делам русской православной церкви действовал аппарат уполномоченных, каждый из которых курировал территорию одной из областей. В Москве и Московской области долгие годы делами церкви ведал Алексей Алексеевич Трушин 1912 года рождения, старший офицер госбезопасности, член партии с 1942 года.

Архив уполномоченного Трушина – бесценный источник сведений по истории церкви в Москве и Подмосковье, раскрывающий многие особенности жизни того времени. В этом архиве, который нынче находится в ЦГАМО (Центральный государственный архив Московской области) сохранились подлинные документы, описывающие весь путь принятия решений по открытию храма или обоснований причины отказа в просьбе.

Уполномоченный Совета по делам русской православной церкви товарищ Трушин докладывал председателю Совета товарищу Карпову о состоянии дел на 1 апреля 1944 года:

«В Коломенском районе недействующими значатся 82 храма. Из них 50 заняты под хозяйственные и культурные нужды.

В Луховицком районе нет ни одной церкви. Из 30 недействующих храмов 24 заняты под хозяйственные и культурные нужды.

В Малинском р-не открыта 1 церковь, из недействующих 25-ти 19 заняты под культурно-хозяйственные нужды.

В Озерском районе нет ни одной действующей церкви. Из 6 недействующих храмов 5 заняты под культурно-хозяйственные нужды.

На 1 апреля 1944 года в Московской области при действующих церквях зарегистрированы 3 епископа, 215 священников, 41 дьякон, 5 псаломщиков»[289].

Далее тов. Трушин извещал руководство:

«По состоянию на 1 апреля 1944 в исполнительный комитет Мособлсовета поступило 208 заявлений об открытии церквей, из которых 201 заявление по районам Московской области и 7 по городу Москве.

Рассмотрено 115 заявлений. Из них по 112 заявлениям ходатайства верующих решением исполкома Мособлсовета отклонено, а по трем были написаны заключения об открытии церквей, и они были направлены в Совет. Последний же (Совет) постановил 28.02. 1944 года открыть церкви в Малинском, Виноградовском и Коломенском районах Московской области.

В Коломенском районе бывший юрист Волков Иван Петрович, сын священника, через церковные советы возбудил ходатайства об открытии церквей в селе Черкизово. Так же архитектор-художник Комиссии по учету и охране памятников искусства при СНК СССР Константинов-Волков, сын дьячка, разъезжая по районам Московской области, предлагает церковным старостам организовывать группы верующих и ставить вопрос об открытии церквей»[290].

Весь процесс попыток открытия храмов в документах просматривается досконально. Прежде всего, верующим, желающим получить храм «для проведения в нем религиозных обрядов», надлежало в местном органе советской власти – горсовете – зарегистрировать религиозную группу, состоящую не менее чем из 20 человек, так называемую «церковную двадцатку».

Члены «двадцатки» должны были указывать все свои паспортные данные, фактически открыто заявляя об исповедании веры. В «двадцатке» не могли состоять лица моложе 18 лет и лишенные избирательных прав, как их тогда называли «лишенцы», а также члены коммунистической партии и комсомола.

После регистрации «двадцатки» и подачи заявки на открытие начиналось некое действо, которое протекало «за кулисами», сокрытое от глаз «непосвященных». Успех дела зависел от множества обстоятельств, «тонкостей» и «нюансов». В случае с черкизовской церковью делу помогло то, что на момент подачи прошения об открытии храма церковной «двадцаткой» в 1944 году Никольская церковь Погоста Старки в селе Черкизово официально не считалась закрытой. После того, как в 1940 году умер последний священник, нового не сыскалось, и в храме прекратилась служба. Все то время, пока храм «стоял без пения», как принято говорить в таких случаях, вся церковная утварь, книги, облачения, иконостас XVIII века сохранялись в неприкосновенности как храмовое имущество. Ключи от запертого храма находились у члена церковной «двадцатки» Е. Г. Кудиновой. В 1944 году из лагерей стали выпускать тех иереев, которые выжили в заключении. Среди таковых «отпущенников» был о. Павел Тихвинский. На первых порах после освобождения из лагеря он жил в поселке Вербилки Талдомского района Подмосковья, но не служил, потому что в Вербилках храм как закрыли в 1931 году, так уже и не открывали. Из Вербилок о. Павел со своей супругой Ольгой Николаевной перебрался в Черкизово, куда его определили на праздное место священника Никольской церкви Погоста Старки. Никольский храм не пришлось открывать заново. В нем просто возобновили служение[291].

Изменения политики партии в отношении Церкви мало коснулись единственного Коломенского прихода. Все также служил в Богоявленской церкви один-единственный священник о. Иоанн Розанов. Был он уже совсем стар, и случалось, что он даже не имел сил идти в храм. Не дождавшись его в церкви, прихожане шли к нему домой и везли старца в храм на службу – летом в ручной тележке, а зимой на саночках. Дороги были «горбатые», мощенные булыжником, зимой с ледяными колдобинами, и бывало, что о. Иоанн выпадал из салазок или тележки, на которых его везли в храм. Его поднимали, усаживали и везли к храму, где о. Иоанна ждали страждущие духовного наставления и утешения.

Для верующих старичок-священник был как пламя церковной лампадки, колеблемой холодными ветрами. Все боялись, что пламя этой жизни угаснет, и горячо молились о пастыре[292].

Светлый праздник

В апреле 1945 года председателям исполнительных комитетов районных советов Московской области были разосланы инструкции уполномоченного Совета по делам русской православной церкви Трушина:

«В связи с приближением церковного праздника Пасхи (6 мая 1945 года) Исполком Мособлсовета предлагает провести следующие мероприятия:

Предупредить религиозные общины действующих церквей о необходимости соблюдения правил светомаскировки.

Принять через органы милиции необходимые меры к соблюдению общественного порядка в дни скопления верующих и не препятствовать совершению крестных ходов вокруг церквей во время пасхальной службы, о чем предупредить сельсоветы, на территории которых имеются действующие церкви.

Не позднее 8 мая сего года выслать в Исполком Мособлсовета ориентировочные данные о посещаемости церквей, с указанием в процентах отношения к общему количеству женщин, мужчин и молодежи. Так же сообщить об имевших место происшествиях»[293].

В ответ 8 мая 1945 года председатель коломенского Исполнительного комитета Коломенского горисполкома Совета депутатов трудящихся Каневский сообщал «ориентировочные данные о посещаемости церкви в г. Коломна во время празднования религиозного праздника Пасха». По данным, собранным сотрудниками коломенского Исполкома, всего на пасхальных богослужениях в Богоявленской церкви присутствовало 3500 человек. Из них женщин 80 %, мужчин 10 %, молодежи и подростков 10 %.

Спустя еще 8 дней, 16 мая 1945 года, Райисполком коломенского Совета депутатов трудящихся сообщал уполномоченному Совета по делам русской православной церкви по Москве и Московской области, что в день Пасхи – 6 мая 1945 года – в Черкизовской церкви состоялось богослужение, которое посетили 2700–2800 человек. Из них женщин 65 %, мужчин 5 %, молодежи 30 %.

Исполком Луховицкого Райсовета 12 мая 1945 года рапортовал, что в день Пасхи в Долгомостьевской церкви побывало 1105 человек. В том числе мужчин 18,5 %, женщин 65 %, молодежи 16,3 %[294].

Победа!

Празднование Пасхи 1945 года весьма символично совпало с победоносным завершением Великой Отечественной войны. По воспоминаниям директора театра Коломзавода Василия Васильевича Немова, все ждали, уповали и надеялись, что вот-вот и война кончится, но когда именно, никто не предполагал. И вот как это наконец-то произошло:

«Про то, что Германия капитулировала рано утром 9 мая 1945 года, еще никто не знал. Находившиеся в частном пользовании радиоприемники еще в 1941 году, сразу после начала войны, по приказу властей были сданы на хранение в государственные кладовые. Всю войну люди пользовались только уличными репродукторами, установленными на перекрестках, площадях и в иных общественных местах.

Мы все еще спали, но нас разбудил крик на улице. Какой-то человек бежал по Рязанскому шоссе и кричал:

– Вставайте! Все на улицу! Победа, мир! Война кончилась!

Я работал в театре Дворца культуры. Услыхав эти крики на улице, скорее оделся и побежал на работу. Бежал по улице как угорелый и кричал:

– Мир, мир! Конец войне!

Когда добежал до театра, то пришлось будить ночного сторожа:

– Вставай, открывай скорее ворота в сад! Сейчас люди пойдут – война кончилась!

Рабочий сцены – инвалид войны, немного флегматичный мордвин Демидов, дежуривший в ту ночь, вскочил, стал спрашивать:

– Во как! А что делать-то?

– Все горшки с цветами, которые остались от торжественного собрания Первого мая, неси к воротам!

Вскоре подошел фронтовик С. В. Кошелев, отпущенный из армии по возрасту. Он тоже спросил:

– Что делать?

– Я позвонил на завод, сказали, что скоро подадут машину. Ее надо украсить для участия в демонстрации.

Звонил в воинскую часть в Щурово. Там обещали прислать офицеров с тремя ракетницами и ящик сигнальных ракет. Потом договорились с водниками, которые дали морские флаги для украшения сада во время гуляний. Из заводской лаборатории прислали т. Зотова готовить бенгальские огни, которые будут гореть в вазах по всему саду, когда стемнеет.

Спектакль «Бронепоезд»

Спектакль «Кандидат партии». 1951 год

Спектакль «Проделки Скапена»

Спектакль «Дети Ванюшина» по пьесе С. А. Найденова. 1960 год

Сцены из спектакля «Дети Ванюшина»

Спектакль «Остров Афродиты». Немов – старик-киприот

Спектакль «Свадебное путешествие»

Шура Казакова-Чеснокова, Немов – зав. театром, Романова О. И. – парторг, С. В. Кошелев – зав. профсоюза

К восьми часам собрались все сотрудники театра. Каждому нашлось дело, с которым все справлялись отлично. От завода в Коломну вышла огромная демонстрация с флагами, плакатами и знаменами. Весь день в саду были гуляния и танцы под гармонь. Кино показывали целый день бесплатно, но даже трофейные фильмы желающих посмотреть было немного. Люди предпочитали гулять в саду, где танцевали стар и млад. Гуляние продолжалось до полуночи, а молодежь ходила по шоссе с песнями до утра. Много лет с той поры прошло, а день этот празднуют до сих пор».

До этого дня не дожили многие знакомые и сотрудники Василия Васильевича Немова, о которых он упоминал в своих записках.

Осенью 1941 года директор ДК в довоенную пору Доронин, который стал комиссаром госпиталя, въехавшего в здание Дворца культуры, отправился с госпиталем комиссар на фронт и погиб где-то под Тулой, когда госпиталь попал под бомбежку.

В июне 1943 года умер от истощения Федор Николаевич Попадич, которому было 66 лет[295].

Не вернулись с фронтов многие самодеятельные певцы и музыканты. Поумирали от истощения сил и болезней многие коломенские заводчане, эвакуированные в Киров, где зимой 1941–1942 года умерших на улице подбирала специальная повозка, ездившая по городу. Очень точные слова нашел поэт Владимир Харитонов для своей песни «День Победы»: «Это праздник с сединою на висках».

Удел ветерана

Фрагментом о праздновании Дня Победы оканчиваются записки Василия Васильевича Немова, посвященные войне. Дальнейшие его записи, а вернее то, что от них сохранилось, коротки и бессвязны. Только по косвенным данным выстраивается кое-какая хронология. Но больше догадки.

Сразу после войны Василий Васильевич был, что называется, на плаву. Его работа в годы войны выделяла его из всех остальных работников культуры города. Большую роль в его судьбе сыграл визит Шверника – непосредственное участие в организации этого избирательного представления принесло Василию Васильевичу Немову немалую пользу. После избрания товарища Шверника депутатом Верховного Совета РСФСР директора театра, в котором свершились главные события избирательной кампании Председателя Президиума, трижды приглашали в Москву на заседания ЦК ВКП(Б), проходившие в клубе ЦК на Ильинке, где он выступал с краткими докладами о культмассовой работе в Коломне во вверенном его попечению театре. Такое внимание руководящих инстанций и высокопоставленных лиц сказалось тем, что в 1946 году по ходатайству завкома Василия Васильевича Немова наградили медалью «За оборону Москвы»[296].

Но вот дальше… Когда в город вернулись уцелевшие фронтовики и эвакуированные работники завода, с руководящих постов Василию Васильевичу пришлось уйти. Он был самоучка. Ничего не оканчивал. Да и в начальной-то школе учился мало. Жизненный опыт вещь важная, но жить приходилось в стране, где в ходу была поговорка: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек».

В записках Василия Васильевича, нет-нет, да и проскочит некая горечь с легоньким таким налетом антисемитизма. Штука в том, что в 1948 году на первые роли в коломенском драматическом коллективе пришли люди, которых гонения на еврейскую творческую интеллигенцию понудили покинуть московские театры. Для таких Коломна, город за 101 км от Москвы, оказался тихой гаванью, где можно было и делом заниматься, и глаза «бдительным товарищам» не мозолить.

Театральный коллектив коломзаводского ДК возглавил Абрам Соломонович Лавут, с 1944 по 1946 год прослуживший в Камерном театре под руководством Таирова. Конечно, авторитет и опыт столичного актера и режиссера был больше. К тому же поражала его самоотверженность – живя в Химках, Абрам Соломонович четыре раза в неделю ездил в Коломну. Под его руководством были поставлены спектакли, премьерные показы которых шли на лучших московских сценах.

В конце 40-х годов Немов еще поставил оперетту «Спортивная честь» – музыкальное представление на тему футбола и отношений в спортивных кулуарах с любовной линией. Но спектакли Лавута видели в Москве, а Немов свои постановки демонстрировал только местной публике.

Нельзя сказать, что Немова «задвинули». Нет! Он был задействован в репертуаре, и в амплуа «характерный персонаж» ему по-прежнему не было равных. Все так же его выручал спектакль по чеховскому «Медведю», с роли в котором он начал карьеру в драмкружке родного села. Только в зрелые лета играл он уже главную роль помещика Смирнова. За ним оставались роли Кочкарева в гоголевской «Женитьбе», Бубнова в горьковском «На дне». Но к руководству и режиссуре его уже не подпускали. Конечно, не мог Василий Васильевич «пробить» постановку пьесы «Бронепоезд 14–69» труппой коломенского драмколлектива Дворца культуры на сцене МХАТ, а вот Лавут смог. И спектакль имел «хорошую прессу». В нем был занят и Немов, исполнивший одну их главных ролей, но автор пьесы Всеволод Иванов писал Лавуту:

«Уважаемый товарищ Лавут!

Вы напрасно думаете, что спектакль «Бронепоезд 14–69», исполненный коллективом коломенского паровозостроительного завода, мне не понравился. Наоборот! Я смотрел спектакль с живейшим удовольствием и считаю даже, что сцена в фанзе исполняется коллективом лучше, чем в каком-либо (включая МХАТ) профессиональном театре. Разумеется, играть «Бронепоезд» силами самодеятельности чрезвычайно трудно. Однако я считаю, что Ваш коллектив очень хорошо справился с задачей. Я не судья своей собственной пьесы, но зрители, наполнявшие зал, смотрели спектакль с заметным удовольствием, хотя этому удовольствию заметно мешала летняя жара, так что горевать вам совершенно не о чем.

У меня есть ряд замечаний по спектаклю. Они не существенны, но я считаю нужным высказать их вам. Нужно ускорить темп сцены «на колокольне» – быть может, за счет некоторых сокращений пьесы. Сцена сделана хорошо, но где-то в середине темп теряется. И вообще темп пьесы несколько замедлен, что, по-видимому, объясняется, как вы пишете, отсутствием репетиций на сцене МХАТа.

Исполнитель роли Пеклеванова – хорош – но первую сцену (с Вершининым) он ведет не с той силой, с какой проводит сцену в фанзе. По-видимому, сцену с Вершининым нужно играть более темпераментно. Исполнитель роли Вершинина мне тоже нравится, но, думается, грим его несколько староват, он держится довольно грузно.

Замечательны исполнители второстепенных ролей. Исполнитель роли Знобова просто превосходен. Если бы МХАТ (не говорите только этого исполнителю, чтобы не зазнался) вздумал ставить «Бронепоезд», я бы ему рекомендовал взять на роль Знобова именно этого исполнителя. Какая сдержанность, сила, задумчивость и вместе с тем народность! Великолепен машинист Никифоров, крестьянин Петров, член штаба Семенов.

Извините, что пишу, не называя фамилий исполнителей. Дело в том, что я на даче, а программу с фамилиями я оставил в городе.

Я видел много постановок «Бронепоезда» – и у себя на родине, и за границей, и признаюсь – спектакль «Бронепоезда» в исполнении вашего коллектива одно из лучших воспоминаний из числа общих воспоминаний о «Бронепоезде». Во-первых – хорошая игра, а во-вторых, играют хорошо рабочие. Это замечательная игра их указывает на возросшую культуру советского народа, на то, что люди многому научились, и среди этого многого научились понимать и любить искусство. Любовь к искусству – а без любви такого спектакля не могло получиться бы – одно из лучших украшений жизни. Любовь к искусству обогащает нашу жизнь, делает ее возвышенней и чудесней.

Очень сожалею, что по застенчивости я не пришел за кулисы и не поблагодарил коллектив за проделанную отличнейшую работу. Прошу вас передать вашему коллективу мою искреннюю благодарность и пожелание дальнейших успехов в его работе. Я скоро уеду в несколько длительных поездок и вернусь в Москву только в декабре. Если приблизительно к этому времени вы задумаете показать «Бронепоезд» еще раз и позвоните мне, сообщив о дне спектакля, я приеду в Коломну, тогда встретимся и поговорим.

Извините за несколько бессвязное письмо. У меня, как говорит Незеласов, «чудовищно болит голова» – вчера ночью много работал, устали глаза, и всегда после усталости боль и плохо укладываются мысли.

Желаю вам всего доброго

Всеволод Иванов

9 июня 1953 года

Переделкино».

Каким образом письмо Иванова, адресованное Лавуту, попало в бумаги Немова, сказать трудно. Оно лежало вместе с программкой спектакля, но не того, о котором писал драматург, а другого. Спектакль по пьесе «Бронепоезд 14–69» был представлен театральным коллективом Дворца культуры Завода им. Куйбышева города Коломны на Всесоюзный смотр художественной самодеятельности рабочих и служащих и сыгран в четверг 15 декабря 1955 года в помещении Театра им. Пушкина[297].

В следующий раз Лавут привез на Всесоюзный фестиваль спектакль «Плутни Скопена» по Мольеру, в котором Василий Васильевич выходил на сцену в роли господина Жеронта. В отличие от громоздкого в постановочном плане «Бронепоезда», пьесу Мольера играли часто, и шла она с большим успехом.

В чем Немову по-прежнему не было равных, так это в устройстве новогодних праздников. Если в административной иерархии ДК Василий Васильевич утратил свои позиции, то роль организатора новогодних праздников оставалась за ним по-прежнему. В этом он был незаменим. В 1956 году случилось знаменательное событие. В этом году ДК завода им. Куйбышева открылся после основательной перестройки, и с этого года праздник новогодней елки для детворы стали проводить в спортзале ДК.

Елка в Дворце культуры завода им. Куйбышева в 1956 году

Эта фотография фиксирует собой наступление новых времен, символом которой стала ёлка в новом уборе. В 1955 году ДК завода им. Куйбышева полностью обновил коллекцию ёлочных игрушек, приготовили новую красную звезду, а главное, оснастили её электромоторчиком, который после многочисленных громогласных скандирований «Ёлочка гори», незаметно включался и по елочным гирляндам пробегали мигая огни, а сама ёлка начинала вращаться, поворачиваясь к детворе разными сторонами.

В московском Центральном доме работников искусств коломенцы представили комедию «Машенька» по пьесе Афиногенова, сыгранную силами коломенских любителей. Эти успехи и энтузиазм нового поколения самодеятельных артистов привели к тому, что в 1961 году драматический коллектив ДК завода им. Куйбышева сменил статус. Вот как описывает этот процесс местная газета:

«18 мая 1961 года на собрании драматического коллектива Коломенского тепловозостроительного завода обсуждался вопрос о достойной встрече 22 съезда КПСС. Решено подготовить спектакль «Остров Афродиты». 8 июня бюро драматического коллектива обсуждало вопрос об открытии народного театра. Сессия коломенского городского совета, рассмотрев вопрос о деятельности театрального коллектива тепловозостроителей, вынесла решение создать на базе этого коллектива народный театр. Директором назначен И. Д. Краснов, режиссер А. С. Лавут, художественный руководитель М. П. Данилин. При театре планируется создать студию, в которой будут преподавать профессиональные актеры»[298].

Наставлять молодежь театральной студии Народного театра Лавут позвал Моисея Львовича Рошаля, художественного руководителя и главного режиссера Московского областного театра имени Н. А. Островского. В труппе театра и студии были заняты около 100 человек. Среди них Василий Васильевич был почитаем как ветеран и знаток… Но это был не его театр, хотя по логике развития событий именно он и мог его возглавить. А тут пришлые… Варяги… Со связями в диаспоре…

Но амбиции амбициями, а против фактов не пойдешь. Первый выпускной спектакль коломенской студии, которой руководил Рошаль, «Продолжение легенды» произвел сенсацию. Его записали для Центрального телевидения и дважды, в 1968 и 1969 году, показали во всесоюзном эфире. О коломенском театре писали центральные печатные издания: журнал «Театральная жизнь» (1967), журнал Soviet woman (1969). В этом была заслуга и М. Л. Рошаля.

Нельзя сказать, что Немов вступил в конфликт с Лавутом, но что-то такое было. Это заметно из письма, обнаруженного в бумагах Василия Васильевича. Писано оно в Химках 15 июля 1973 года. На письме пометка «ответ на письмо на вспышку А. С. во время генеральной репетиции при зрителях». Вспышка, значит, была. Но потом было и письмо:

«Ваше письмо доставило мне радость!

Благодарю за поздравление, добрые пожелания и за подарок! Самое дорогое – это признание людей, с которыми работаешь, знающих тебя много лет в повседневной черновой работе, а не на парадах. Значит, наблюдавшие тебя в различных ситуациях, когда бываешь и не сдержан и резок, то есть во власти импульсных порывов… И если это не оставляет в памяти глубоких следов, а тебя оценивают по более существенным критериям, такое признание, пожалуй, самая дорогая и высшая награда.

Особенно приятно, что столь лестный отзыв я получил от вас, Василий Васильевич, талантливого артиста, умудренного богатым жизненным опытом, повидавшего на своем веку огромное количество людей и разных режиссеров в том числе.

Спасибо за теплые слова и добрые пожелания.

Желаю вам здоровья и радости творчества. Самые лучшие пожелания. Привет вашей супруге и дочери!

Ваш А. С.»

Оба были немолоды, оба прихварывали. В апреле 1973 года Василию Васильевичу исполнилось 80 лет. И вот 26 марта 1974 года Абрам Соломонович пишет из Химок… только вот куда? Очевидно, Василий Васильевич где-то лечился, когда получил это письмо:

«Дорогой Василий Васильевич, уже знаю о беде, случившейся с вами, и никак не соберусь написать. Шлю ответ на ваше письмо с большой задержкой. За письмо спасибо и прошу простить меня за столь замедленную реакцию на события, к которым, поверьте, я не остался равнодушным. Моя болезнь совсем выбила из колеи. Нахожусь абсолютно в нерабочем состоянии. Не хватает усилий даже на письма. Казалось бы, столько вокруг свободного времени – горы можно перевернуть – а совсем ничего не сделано, над книгой и то не могу сосредоточиться. Очень долго держалось высокое давление, эндоартрит затрудняет ходьбу. Из дому выхожу как здоровый человек, но пройду шагов двести-триста, в икре правой ноги начинаются сильные боли, и нужно останавливаться, пока боль не утихнет, после чего могу двигаться, но сильно хромая. Когда полежу, боли проходят. Хожу в основном в поликлинику на процедуры. Ежедневные инъекции всяких препаратов пока не принесли улучшения. Правда, давление стабилизировалось. Но с ногой нужно ложиться в больницу, и в хорошую клинику, а там большая очередь, и когда это будет, не знаю. Вот сегодня иду к врачу, может быть, договоримся с ним, чтобы выписал на работу до больницы. У нас ведь там кроме «Гувернантки» все застопорилось. Над новыми пьесами не работаем и старых спектаклей не играем. Без нас, Василий Васильевич, дела идут плохо. Так что надо скорее выздоравливать!

Вы пишите, что дела у вас пошли на поправку, это приятное сообщение. Рад за вас! Желаю вам скорого выздоровления и возвращения к работе. О предложении П. А. Сентищева поговорим при встрече. Но вы сами прекрасно понимаете, что нам слияния никакого не нужно. Вряд ли оно может принести какую-нибудь пользу. Будьте здоровы!

Привет вашей супруге и дочери!

Ваш А. С.»

В 1975 году Лавута не стало, а Василий Васильевич перемогся и еще два сезона выходил на сцену. Осенью 1977 года был сыгран прощальный спектакль «Амнистия» по пьесе Малуковского. При расставании со сценой его увенчали званием «Почетный самодеятельный артист Дворца культуры». В том же году Горисполком вручил Немову медаль «За доблестный труд во время войны 1941–1945 годов».

В 1979 году корреспондент «Коломенской правды» Устинов взял у Василия Васильевича интервью, в котором тот поделился планами. Он писал тексты для коломенского радио. Помянул и мемуары, но… Видно, годы взяли свое. Его не стало 1 мая 1984 года. Таков итог девяноста лет интересно и не зря прожитой жизни. Вернее, ста жизней. Именно столько ролей Василий Васильевич Немов сыграл на коломенской сцене. Ведь каждая роль – это маленькая жизнь, прожитая актером много-много-много раз.

Эпилог

С такими людьми как Василий Васильевич Немов уходила эпоха, о которой нынче так много говорят, но так мало, по сути, знают. То, что Василию Васильевичу удалось донести до нас опыт свой жизни, большая победа культуры. Знать это, нам и потомкам нашим, необходимо, потому что мы, звенья одной цепи поколений, тянущейся в современность из бог весть какой дали прошлых времен, уходя от нас в бог весть какие дали времен грядущих. И эта связывающая нас цепь – основа основ той культуры, которая соединяет нас в единый народ, направляет нашу жизнь, не давая раствориться средь множества других народов человечества.

Сноски

1

Устинов Г. Ветеран Народного театра // Коломенская правда. 1979. 24 нояб.

2

ЦИАМ, ф. 51, оп. 8, д. 729.

3

Т. е. мама Василия была урожденной Суверовой.

4

Дело было перед самым Рождеством. Порт-Артур после почти годичной осады сдали 20 декабря 1904 года.

5

На левом клиросе обычно поет хор любителей, прихожан, не состоящих на жаловании храма. Это был «вспомогательный состав», который вступал, когда требовалось подменить профессионалов из штатного хора или им требовалось дух перевести. Помянутый Немовым Н. Н. Покровский – учитель земской школы в селе Горы, который кроме собственно преподавания ставил спектакли и занимался с хором «левого клироса» в местном храме.

6

Так мы узнаем очень важные сведения о семействе Немова. Матушка его в девичестве Евгения Ивановна Суверова.

7

Сведения из интервью: Устинов Г. Ветеран Народного театра // Коломенская правда. 1979. 24 нояб.

8

Об этом коротенько Василий Васильевич помянул в интервью, данном корреспонденту «Коломенской правды» осенью 1979 года.

9

С началом войны столицу империи переименовали из Санкт-Петербурга в Петроград.

10

Бессолица – отсутствие соли. Страшная беда. Соль исчезла в 1918 году. Дефицит превратил пищевую приправу в лекарство и драгоценность. Без нее невозможно было запасаться на зиму – единственный ходовой консервант. За соль могли убить. И убивали. Ее провозили контрабандой. Спирт, кокаин и соль были самыми ходовыми товарами черного рынка. В Коломне за спичечный коробок соли отдавали серьги «с камешками» или «купеческий» перстень. В пайке самым ценным была селедка – она насыщала и солонила. Селедочный рассол продавали в аптекарских склянках. Им мазали распухшие, изъязвленные десны, пытаясь спасти зубы.

11

До событий октября 1917 года Василий Немов вряд ли рискнул столь явно афишировать свое присутствие в селе, а после 1920 года его в Горах уже не было.

12

Николай Николаевич Покровский (1875–1959) – также преподавал пение в школах сёл Горы и Бояркино Коломенского уезда. Заслуженный учитель школы РСФСР.

13

Шамрай скрупулезно перечислил купленное у Кузнецова: чай, лимоны, сахар, конфеты, печенье, сливочное масло, икра, копченая колбаса, сыр, ситный хлеб. Угощали артистов щедро. Но про вино ни слова. Школа все-таки.

14

Так в Коломне принято определять временные рамки: «работали еще при хозяине», «жили до войны», «в послевоенное время».

15

Книжный фонд читальни формировался разными способами, в том числе и за счет пожертвований знаменитостей. Книги читальне бобровского клуба дарили К. А. Тимирязев, Д. И. Менделеев, А. П. Чехов и другие знаменитости.

16

Главным конкурентом оркестра заводчан были военные оркестранты. Зимой музыканты мортирного полка играли на катке, в «Общественном клубе» на танцах, летом в саду «Коммерческого клуба» и в сквере «Блюдечко» во время массовых гуляний.

17

За вход на танцы взималась плата. Функционировал буфет с подачей чая, кваса и прохладительных напитков – спиртного не держали. Поэтому после танцев, уже ночью, те, кто никак не мог угомониться, отправлялись на станцию Голутвин, где в вокзале круглосуточно функционировал «буфет 1-го класса с подачей горячих блюд». В этой ресторации «догуливали» до ранних поездов, а потом уже ехали домой, отсыпаться.

18

Село Боброво, где был театр, станция Голутвин, завод и его «жилая колония» находились тогда вне городской черты и считались территорией уезда. От городской заставы до заводского театра было 3 версты голым полем, по Рязанскому шоссе. Сейчас это отрезок ул. Октябрьской революции от Мемориального парка до Дворца культуры.

19

Степун Ф. А. Бывшее и несбывшееся. Гл. 3. Коломна. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1956.

20

Частный пристав – офицер, командующий полицейской частью, т. е. районным отделением полиции.

21

Борис Евгеньевич Плуталов – музыкант-теоретик, педагог. В 1931 году работал в школах г. Воскресенска. Умер в 1949 году, похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

22

ЦИАМ ЦХД до 1917 года, ф. 492, оп. 2, д. 455. ЦГА г. Москвы. (так было исправлено в к. верстке) (название архива несколько раз менялось, в ту пору, когда я там работал он назывался ЦИАМ ЦХД до 1917 года)

23

Там же.

24

Образ невинной, наивной девушки.

25

Они играли на любительской сцене 40 лет. Раевской удавались роли «сильных женщин ограниченного денежным интересом ума»: Василиса «На дне», генеральша в «Детях Ванюшина», Гурмыжская в «Лесе». Супруги Бурмистровы с годами перешли на характерные роли.

26

Старинное название серебряной монеты номиналом в рубль. Обиходное название рубля в дореволюционной России. Нечто вроде buck применительно к американскому доллару.

27

В нем долгие годы размещался аэроклуб.

28

Прежним хозяевам возвращались доходные дома, при условии их содержания в свой счет. Желающим отдавали обратно фабрики и небольшие заводы. Лишь бы работали…

29

Кокаин тогда не был запрещенным товаром. Он считался лекарственным препаратом. Вроде нынешних обезболивающих и антибиотиков отпускался только по рецептам в аптеках. Лоточников карали не за торговлю собственно кокаином, а за его перепродажу, т. е. спекуляцию и торговлю без патента.

30

Нынче на этом месте – у перекрестка Гражданской и Комсомольской улиц – существует огороженное нечто. Не то собачий выгул, не то сквер, не то пустырь. Огороженное забором с прорехами пространство, кое-как засаженное деревьями и с проложенными асфальтовыми дорожками. От былого великолепия заметны жалкие руины. Да и то их различают только те, кто знает, что на этом месте было прежде.

31

Этим он отличался от своих коллег-газетчиков и коломенских «внештатников», которые всегда подписывались и очень гордились этими публикациями.

32

Голос труженика. 1921., № 20–21.

33

Как видно из афиш 1913 года, эта постановка перешла рабочему драмколлективу по наследству от прежних, «старорежимных» любителей.

34

«Материалы к антирелигиозной пропаганде в рождественские дни», 1927 г.

35

Помните, как в фильме «Волга-Волга» появлялись титры «Шел третий день шестидневки», обозначавший хронологию плавания в Москву делегации на пароходе «Севрюга»? Так это вот и было оно самое, отсчет времени по табель-календарю.

36

Выручало то, что стесненные перманентным «жилищным кризисом» – этим постоянным фактором жизни советских городов – люди жили большими семейными кланами, несколько поколений вместе. Все тяготы устройства быта и воспитания детей ложились на неработавших стариков-пенсионеров.

37

Теперь без дуэта «подогретой», сильно накрашенной Снегурки в голубенькой мини-шубке и пьяненького, густо нарумяненного Деда Мороза с мешком за плечами праздник уже не праздник! Без них чего-то не хватает. Пропадает волшебство детского восприятия.

38

Промышленный «эскимо-генератор» появился на Московском хладокомбинате № 8 только в 1947 году.

39

Точно такой же машинкой, но меньших размеров, рассчитанной на порцию в 20 г, в современной армии «выдавливают шайбу» – порцию сливочного масла, полагающуюся солдатам на завтрак.

40

Несмотря на «положительные тенденции», всего для всех сразу не хватало. Ассортимент магазинов больших городов был богаче, чем в малых. А до села и вовсе ничего не доходило. Оборотистые люди закупали «там, где было», и везли туда «где, такого не было», перепродавая там «дефицитный товар» с большой надбавкой. Таковое деяние в Уголовном кодексе называлось «спекуляцией», и за него полагалось наказание, вплоть до тюремного заключения. Но срок спекулянтам давали небольшой. Всех переловить возможности не было. Промысел процветал все то время, пока была советская власть. Ограничение норм одноразовой продажи только увеличивало спрос и взвинчивало цену.

41

Приоритет в этом торге принадлежал «молочницам» – женщинам в возрасте, до которых власти меньше докапывались. Молодые и средних лет мужчины и женщины традиционно занимались чем-то другим. Исключение составляли пожилые мужчины, но их было не так много. Иногда женщинам помогали подростки (сыновья, внуки), которые таскали за «молочницами» тяжелые бидоны и корзины.

42

Тема летнего житья на дачах в советской литературе и кино возникает неоднократно, и изучать ее можно во всех подробностях. Перечитайте хотя бы повесть «Тимур и его команда» Гайдара, ведь приключения Жени Александровой происходят как раз в подмосковной деревне подле железнодорожной станции, где еще «со старого времени» летом сдают дома под дачи. Из текста можно понять, что деревенские жители, главным образом, обслуживают дачников и ездят в город торговать молоком, ягодами-грибами и прочим, полученным со своего сада-огорода и собранным в лесу. В деревне остро стоит вопрос о налетах юных хулиганов на сады. Столкновение шайки Квакина с командой Тимура происходит в первую очередь из-за разницы положения детей в поселке. «Тимуровцы» – дети дачников, горожане из состоятельных семей, приезжавшие в деревню только на лето, чтобы отдохнуть: сам Тимур – племянник инженера автозавода, Женя – дочь полковника, Коля Колокольчиков – внук доктора и т. п. Им просто непонятно, зачем красть, если яблоки и груши есть у всех, в своих садах! Компания Квакина – деревенские мальчишки. Поесть дома вволю яблочек из своего сада они не могут: для их семей это товарная потеря. Поэтому они и крадут, чтобы не только полакомиться, но и подзаработать на мороженое, пиво и папиросы, продавая «добычу» пассажирам поездов, делающих остановку на станции.

43

Торгсин – государственная организация в СССР, занимавшаяся обслуживанием гостей из-за рубежа и советских граждан, имеющих «валютные ценности» (золото, серебро, драгоценные камни, предметы старины, иностранную валюту), которые они могли обменять на пищевые продукты и другие потребительские товары. «Брать в Торгсине» считалось невероятно престижным. Это была одна из самых весомых привилегий советских граждан. Указывало на особенное положение в советском обществе.

44

Владимир Маяковский – «Письмо к любимой Молчанова, брошенной им».

45

Посмотрите фильмы «Антон Иванович сердится», «Сердца четырех», «Музыкальная история». Сравните с «Путевкой в жизнь», «Светлым путем», «Вратарем», «Горячими денечками», «Партбилетом», «Ошибкой инженера Кочина» и пр. Одеты люди совсем не так. Поменялся их образ жизни. Конечно, это все киногрезы, но, если появились мечты об этом, значит, возникли они не просто так, не на пустом месте.

46

По каждому из этих дел проходил не один человек, а группа обвиняемых. То есть количество жертв в разы больше.

47

Согласно показаниям других обвиняемых, эти группы составлялись из курсантов школы НКВД. По профилю занятия их называли «писатели» и «ударники». «Писатели» фабриковали письменные признания обвиняемых, а «ударники» били подследственных, заставляя подписывать протоколы, полные самых вздорных обвинений.

48

Фактически Галкин отбыл четыре года из десяти – 1 января 1944 года по месту отбытия наказания был призван Беломорским РВК и направлен в 112-й запасной стрелковый полк в Лупче-Савино под Кандалакшей. Дальнейших сведений о нем не имеется.

49

В 1943 году Терновский попал на фронт и в августе 1943 года пропал без вести. Сведения сайта Министерства обороны «Память народа».

50

В жернова репрессий попали коломенские ветераны революции 1905 года, состоявшие когда-то в боевой дружине подпольной организации РСДРП.

51

Организатор самых страшных преступных арестов в Коломне Андрей Алексеевич Папивин наказания избежал. Он возглавлял коломенский РО НКВД на момент начала операции по реализации указов наркомата за № 00447. Именно он организовал уничтожение коломенского священства и интеллигенции, произвел самые массовые аресты, но в декабре 1937 года Папивин перешел в областное управление, передав дела Галкину, а в 1938 году перевелся на Сахалин, где благополучно и отсиделся, пока разбирались дела «ежовщины». Из органов его уволили, но не посадили и не расстреляли. Когда началась война, вернули на службу. Он стал начальником особых отделов 11-й армии, а потом возглавлял службу «Смерш» 1-й ударной армии. Дослужился до полковника, получил ордена Красной звезды, Красного Знамени, Отечественной войны 1 и 2-й степеней. Из всех неприятностей, случившихся с ним, припоминается лишь факт исключения из партии в 1960 году, когда Папивину было 58 лет. Главным судьей ему стал Господь Бог. У людей руки не дотянулись.

52

Манифест – в данном случае выражение группой политических единомышленников программы и принципов деятельности.

53

Упоминается в дневнике академика Владимира Вернадского в записи от 18 августа 1928 года.

54

В номере от 22 января 1929 года – к пятилетию со дня кончины В. И. Ленина – на страницах газеты «Комсомольская правда» для разъяснения стратегических задач партии отвели целый газетный разворот. В подборке статей под общим названием «О чем надо мечтать» авторы-футурологи яркими красками расписывали грядущую мировую войну, в которой силой оружия будут созданы ССШЕ – Соединенные Социалистические Штаты Европы. Но так как этот план был разработан партийными стратегами из окружения Троцкого в позднейшие времена, когда троцкизм был предан партийной анафеме, а сами троцкисты уничтожены, проект ССШЕ предали забвению. Появились иные задумки. В вышедшем на экраны страны в 1937 году фильме «Великий гражданин» главный герой, воплощавший образ тов. Кирова, обращаясь к партийному активу, восклицал, что хотел бы видеть мир после «хорошей большой войны», когда СССР разрастется до 30–35 республик. Потом этот фрагмент вырезали из фильма. Но при желании первоначальный вариант можно найти и сейчас.

55

Любопытный штрих: о победе над США и установлении в Северной Америке какого-то подобия советской власти никогда и речи не шло. Гораздо оптимистичнее смотрели на возможность революций в Южной Америке. Лишь закрепившись там, можно было помечтать «о походе на Север». Но эти рассуждения относились к столь отдаленному «потом», что скорее проходили по разряду социальной фантастики. Литературный жанр, не более того.

56

В. М. Молотов – нарком иностранных дел СССР.

57

С 1938 года произошли четыре вооруженных конфликта, которые без всякой натяжки можно считать войнами: бои у озера Хасан, сражения на реке Халхин-Гол, «Освободительный поход» 1939 года, Зимняя война с финнами.

58

ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза – основной информационный рупор СССР на международной арене.

59

Заявление ТАСС от 14 июня 1941 года опубликовали все центральные газеты: «Правда», «Известия» и др., перепечатали областные и районные. Его зачитывали по радио, обсуждали на собраниях коллективов.

60

Николай Михайлович Мхов (Гальперин) (1899–1964) – уроженец с. Сасово Рязанской губернии, сын земского врача. Окончил московскую гимназию, учился в Московском университете. Участник Гражданской войны. С 1920 года жил в Коломне. Работал в местных газетах. В 1951 году был репрессирован и осужден на 10 лет лагерей. Освобожден в 1955 году, вернулся в Коломну и возобновил литературную работу. Скончался 15 мая 1964 года.

61

ОСВОД – общество спасения на водах.

62

Площадка со сценой при Зимнем театре.

63

Подразделение Осоавиахим – советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годах.

64

Судя по имени и фамилии, библиотекарь была этнической немкой. В июне – июле 1941 года шла массовая высылка немцев в Казахстан.

65

Сергей Александрович Курлаев – выдающийся музыкант – гитарист и скрипач, организатор музыкальных кружков, оркестров, музыкальной школы в Коломне. Его сыновья были призваны в первые дни войны. Один из них пропал без вести в декабре 1941 года.

66

Мария Фёдоровна Мельникова – пианистка, ученица выдающихся российских, советских педагогов-музыкантов. Лауреат конкурсов и смотров исполнителей.

67

«Броня», с ударением на «о», в данном случае отсрочка призыва и мобилизации для тех, кто занят работами на оборонных предприятиях. Броня, с ударением на «я», означает защиту от чего-либо.

68

ФЗУ – фабрично-заводское училище, тип низшей профессионально-технической школы в СССР с 1918 по 1949 год.

69

Воспоминания ветеранов коломенской комсомольской организации // Коломенская правда. 1958. 17 июля (№ 141).

70

Гимн коломзаводской «Синей блузы» со словами: «Мы профсоюзники, мы синеблузники» еще и сейчас помнят те, кто детьми видел представления «Живой газеты».

71

Коломенский рабочий. 1941. 19 сент. (№ 213).

72

Минск пал на шестой день войны – немцы вошли в город 28 июня 1941 г.

73

Коломенский рабочий. – № 153. – 1941. – 29 июня.

74

Коломенский рабочий. – № 154. – 1941. – 1 июля.

75

В первые недели войны пленных немцев (особенно рядовых, если узнавали, что они из крестьян и рабочих) дотошно расспрашивали, почему же они не восстают. От этого пропагандистского морока мирного времени избавились далеко не сразу. Те, кто успел. Многим не повезло дожить до осознания того, что немецкие «арбайтеры» и «бауэры» – убежденные нацисты, влюбленные в своего фюрера, каждое слово которого они воспринимают как откровение свыше.

76

Сводка Совинформбюро с этим фрагментом была опубликована в № 153 газеты «Коломенский рабочий» за 29 июня 1941 год.

77

Коломенский рабочий. 1941. 1 июля (№ 154).

78

Коломенский рабочий. 1941. 29 июня (№ 153). С. 4.

79

Наказание по заслугам // Коломенский рабочий. 1941. 22 июля (№ 172).

80

Коломенский рабочий. 1941. 25 июля (№ 175).

81

Ханзель – бывший хозяин магазина. Добровольно передав его советским властям, он остался в нем пожизненным «красным директором». Легендарная коломенская личность.

82

Постановление Совета народных комиссаров СССР № 1882 от 18 июля 1941 года.

83

Эти нормы впоследствии несколько раз пересматривались.

84

Вспомните завязку сюжета фильма «Два бойца»: не с потолка же сценарист взял ситуацию, сведя Сашу Свинцова с Тасей именно в очереди.

85

Этот номер люди освоили еще до революции, когда во время продовольственного кризиса 1916–1917 годов у магазинов и лавок впервые в России выросли огромные «хвосты».

86

Поведенческие установки – есть все обязательно с хлебом, все доедать до конца, спешить за едой, не брезговать доедать подпорченные продукты, чтобы не выбрасывать, прикапливать еду, держать запас продуктов «на всякий случай». Это все оттуда, след голодных военных лет. Боязнь голода – сильнейшая из фобий, которая через воспитание передается по наследству.

87

А. Н. Афиногенов погиб 29 октября 1941 года во время авианалета на Москву – осколок бомбы сразил его в здании ЦК ВКП(б) на Старой площади.

88

29 июня.

89

Наталья Волошина – дочь Евгения Лансере; Юра – Георгий Ипполитович Волошин – ее муж, зять автора дневника.

90

Константин Фёдорович Юон – живописец, пейзажист, сценограф и педагог.

91

Ольга Константинова, в девичестве Арцебушева, супруга Е. Е. Лансере.

92

Александр Сергеевич Кочетков – поэт, переводчик, автор знаменитого стихотворения «Баллада о прокуренном вагоне» («с любимыми не расставайтесь…»). Кочетков и его жена дружески поддерживали Цветаеву, оказавшуюся в крайне сложной житейской ситуации после ареста мужа и дочери.

93

Одна из «старух» поэтесса Вера Меркурьева.

94

Копали окопы. В июле мобилизовывали не подлежавших призыву на оборонительные работы, уборку урожая в колхозах, валку леса, заготовки торфа.

95

Игра слов Avoir du pain sur la planche – иметь хлеб на доске – иметь полную тарелку, также иметь много дел.

96

Сергей Иосонович Шевлягин – филолог, профессор-латинист.

97

Не путать с призывом вступать в народное ополчение. Это движение набирало силу в июле 1941 года. В ополчение записались многие работники Коломзавода и других предприятий города.

98

Т. е. оставленные в тылу как необходимые работники. Тогда это называлось «бронирование от фронта».

99

Это и сейчас не ближний свет по Коломенским меркам, но там вырос целый район.

100

Сведения предоставлены комендантом г. Коломны лейтенантом милиции Смирновым начальнику 7-го сектора охраны тыла Московской зоны старшему майору госбезопасности Давыдову.

101

Теплу́шка – вагон НТВ (нормальный товарный вагон), переоборудованный под перевозку людей. Внутри вагона из досок устраивали нары в три яруса. В центре вагона ставили металлическую печку-буржуйку.

102

Сам он был родом из Парфентьева, рабочий Коломзавода, до войны был предзавкома профсоюза.

103

Комиссию возглавил Василий Васильевич Немов. В ее состав вошли: бухгалтер Григорьев, худрук Попадич, костюмерша Кутузова, рабочие Корешков, Зайцев и Филиппов.

104

Это пианино еще многие годы после войны оставалось во ДК. Его хорошо помнят те, кто занимался в музыкальных и хоровых кружках.

105

После войны этот документ спас Немова от тюрьмы, когда выяснилось, что много из отправленного «потерялось».

106

По воспоминаниям гв. капитана Розина, публиковавшимся в газете «Коломенская правда» и журнале боевых действий дивизиона – Центральный архив Министерства обороны ЦАМО, ф. 257, оп. 95435, д. 1.

107

Только дилетанты полагают, что самолеты поражают прямым попаданием. Это большая редкость, обычно случайность. Зенитный огонь ведется по цели, с тем расчетом, чтобы снаряд разорвался как можно ближе к объекту обстрела, поразив его осколками. На большой высоте при высоких скоростях движения даже маленький осколок, который взрывной волной несет навстречу летящему самолету, может, пробив фюзеляж, поразить экипаж или серьезно повредить важнейшие элементы аппарата. Главная задача зенитчиков – не сбить самолеты противника, а не допустить их прорыва к охраняемому объекту.

108

Азимут – горизонтальный угол, отсчитываемый между заранее выбранным направлением и направлением на заданный предмет.

109

Параллаксер – прибор для измерения параллакса, изменение видимого положения объекта относительно удаленного фона, в зависимости от положения наблюдателя. Параллакс прицела – это угол между осью ствола и осью прицела с вершиной на цели. Чем ближе цель к стрелку, тем больше этот угол, тем больше надо корректировать прицел.

110

Номерами называют военнослужащих, входящих в состав орудийного расчёта, выполняющих определенные обязанности по обслуживанию артиллерийского орудия, подготовке и ведению стрельбы.

111

В случае работы номеров расчета без ПУАЗО наводили через оптику.

112

Лимб – в данном случае кольцо с равномерно расположенными делениями, часть механического инструмента для вычисления углов.

113

Сейчас стадион называется «Труд», а завод, вернее территория, где он был, ЗТС.

114

Именно так, избегая всякой конкретики, принято называть то, что выпускают заводы, создающие военную технику, – «изделие». И к нему прибавляют цифровой «артикул», который непосвященному в тайну ничего не скажет, а тот, кому положено знать, все враз поймет.

115

По воспоминаниям капитана Розина.

116

Кабеля в катушках полагалось по 150 км на дивизион.

117

Центральный архив Министерства обороны, ЦАМО, ф. 257, оп. 95435, д. 1.

118

Там же.

119

Из записок В. В. Немова.

120

Там же.

121

В июне 1941 года тем, у кого имелись радиоприемники, велено было их сдать в государственные хранилища до конца войны. Из всех доступных средств оповещения населения о ходе дел оставались лишь только громкоговорители на площадях и перекрестках да проводное радио в домах. Их и использовали для оповещения о воздушной тревоге.

122

Завод этот в XIX веке построили братья Липгарты и Рингель, немцы из Прибалтики. Липгарты – дети аптекаря из эстонского Пярну, Рингель – сын рижского подмастерья-каменщика. Подданные Российской империи. Никаким боком они родней Гитлеру быть не могли. Так же, как и русские дворяне Струве, построившие Коломенский машиностроительный завод. Но… людям хочется верить в сказки.

123

Этот слух зафиксировал М. И. Воронков – уроженец села Нижний Белоомут, профессор Института иностранных языков, который в ноябре 1941 года выехал из Москвы на родину. Живя в Белоомуте, он бывал по делам – большей частью добывая продукты в Щурово, Луховицах, Дединово и Коломне, описывая виденное и слышанное в своих дневниках. Их издали под названием «Интеллигент и эпоха. Дневники и воспоминания» в 2013 году.

124

Жена известного советского композитора Ю. А. Шапорина, трижды лауреата Сталинской премии.

125

«Гранд гриньоль» – парижский театр ужасов, спектакли которого стали основоположниками жанра хоррор.

126

Реферат «Первые годы Великой Отечественной войны в моем городе Озёры Московской области». На основе личного архива краеведа Николая Пирязева. Интернет-ресурс «Озёры-инфо» портал города Озёры Московской области.

127

РНБ. Оп. 282. Д. 1.

128

Имеется в виду Гитлер.

129

Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. Т. 1. 1898–1845 / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. В. Ф. Петровой и В. Н. Сажина. 2-е изд. М.: Новое лит. обозрение, 2012.

130

Майонтек – по-польски «имущество, пожитки». Широко использовалось в Белоруссии и по всей Малороссии, постепенно трансформируясь в «манатки», обозначавшее то же самое – вещи, предметы домашнего хозяйства.

131

Йоханнесбург – один из мировых центров торговли драгоценными камнями. Там исторически сложилась большая еврейская община. У города есть даже ироничное прозвище «Юденбург».

132

Все оттенки этих настроений отлично переданы в фильме «Дамский портной», снятом в 1990 году по повести А. Борщаговского. Главные роли в нем сыграли Иннокентий Смоктуновский и Татьяна Васильева.

133

По сути это то же самое, что басня о «немецком заводе» в Коломне и «счастливом детстве» Гитлера в Щурово. Самовнушение.

134

За день до исхода зондеркоманда «4А» казнила в Бабьем Яру 752 пациента психиатрической лечебницы. Про это в городе узнали, но выводов не сделали.

135

«Сырец» – в ту пору разъезд Северного объездного пути. Теперь остановочный пункт юго-западной дороги в черте города. То же название носит станция киевского метрополитена Сырецко-Печерской линии.

136

В. А. Войцекян был призван в РККА 30.06.1944. Воевал. Уволен в запас 25.09.1959 в звании «старший техник-лейтенант».

137

Этот мотив – «что я буду делать, если придут немцы» – прослеживается во многих дневниковых записях и мемуарах тех, кто переживал сложный момент первой осени и зимы 1941/42 года. То есть ожидание возможного прихода немцев – это реальность тех дней. Иное дело, как и что решали для себя в такой ситуации люди.

138

Воспоминания Войцекяна публиковались газетой «Родник» г. Раменское в номерах от 6 марта и 1 апреля 2020 года.

139

Шур Н. Строго соблюдать революционную законность // Коломенский рабочий. 1941. 11 нояб. (№ 268).

140

В лагере доктор работал по профессии – стал «лагерным лепилой», как называли в зонах медиков. Через год – 28 ноября 1942 года – заключенный Вертоградов был освобожден досрочно и выехал к семье в Бузулук, где в январе 1943 возглавил службу скорой помощи. В январе 1944 года доктор Вертоградов вернулся в Коломну, где включился в работу городских медицинских учреждений. Он умер в 1953 году. В последний путь его провожало множество народа. Все эти подробности были собраны для публикации коллекции рубрики «Ими гордится Коломна» газеты «Коломенская правда» в 1977 году, но с публикацией вышла заминка из-за позиции коломенского райкома партии, номинального издателя газеты. В защиту памяти доктора тогда выступили многие ветераны городской медицины, но все равно история эта оставалась под спудом и публикуется фактически впервые. В распоряжение автора книги материалы о Вертоградове предоставил журналист, писатель и старейшина коломенского краеведения А. И. Кузовкин, автор газетной рубрики «Ими гордится Коломна».

141

До сих пор лес вокруг Песков изрыт глубокими воронками, которые заросли деревьями и кустарниками.

142

Открытый город – во время войны так называли город, который, в силу неизбежного захвата и разрушения, провозглашается правительством или руководством страны (или города) необороняемым, он отказывался от любых защитных действий. Согласно статье 25-й IV Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года, запрещается любое нападение на открытый город. Самый яркий пример – Париж, 14 июня 1940 года объявленный «открытым городом».

143

Большое старинное село на Москве-реке поблизости от Песков. Когда-то Пески были рабочей деревней черкизовского поместья, которым владели князья Черкасские.

144

Заметка прокурора Коломенского района К. Орлова в газете: Коломенский рабочий. 1941. 24 окт. (№ 253).

145

От слова «бузить», создавать беспорядки, род стачки рабочих против начальства, правил внутреннего распорядка, открытый протест, выраженный в некорректной форме.

146

Дезорганизаторы преданы суду военного трибунала // Коломенский рабочий. 1941. 21 окт.

147

Коломенский рабочий. 1941. 6 нояб. (№ 264).

148

Там же.

149

Коломенский рабочий. 1941. 11 нояб. (№ 268).

150

От эвакуировавшихся из Москвы в октябре.

151

Леонид Тимофеев. Дневник военных лет. Публикация и примечания О. Л. Тимофеевой. Журнал «Знамя» 6, 2002.

152

РГВА, ф. 32886, оп.1, д. 23.

153

Да особенно и не пытаются доискаться, куда именно. Уж больно страшными могут быть отгадки этих загадок. Оставлять их неразгаданными как-то всем спокойнее.

154

Штрафных рот и батальонов тогда еще не было – они появились только после указа № 227 наркома обороны от 28 июля 1942 года – знаменитого приказа «Ни шагу назад».

155

Свидетельство Михаила Петровича Агупова, рабочего-формовщика Коломзавода, призванного в ноябре 1941 года в РККА. Из их колонны призванных, дошедшей пешком до Волги, сбежали несколько десятков человек. Троих из них поймали в Коломне и одного расстреляли. Запись рассказа на видеокассету произвели в 1994 году.

156

Коломенский рабочий. 1941. 11 нояб. (№ 268).

157

Там же.

158

РГВА, ф. 32886, оп. 1, д. 7, л. 14.

159

Протоиерей Иоанн Стефанович Розанов (1864–1951) служил в Коломне с 1910 г. Сначала возглавлял приход храма Троицы-на-Репне. В конце 1930-х гг. переведен в церковь Богоявления-в-Гончарах, которая долгое время оставалась единственным действующим храмом Коломны.

160

«Безбожная пятилетка» – поддерживаемая властями программа действий, направленная на уничтожение любых проявлений религии на территории СССР, принятая «Союзом воинствующих безбожников».

161

Коломенский рабочий. 1941. 10 нояб. (№ 213).

162

Легендарный «Первый номер», или «Струйская лавка» – магазин потребительского общества Коломзавода до революции.

163

Все это в записках Немова изложено очень сумбурно, что отражает само время и душевную смуту.

164

Теперь это Чеховский район Подмосковья.

165

Донесение представителя 4-го отдела Управления НКВД Московской области при штабе Западного фронта начальнику управления НКВД Московской области старшему майору госбезопасности М. И. Журавлеву.

166

М. Плужников, бывший секретарь Коломенского ГК ВКП(б). Статья «Коломна – фронту».

167

Там же.

168

Бударин Л. Тайна маршала Жукова.

169

Донесение представителя 4-го отдела Управления НКВД Московской области при штабе Западного фронта начальнику управления НКВД Московской области старшему майору госбезопасности М. И. Журавлёву.

170

Из записок В. В. Немова.

171

Спустя неделю – 5 декабря 1941 года – началось знаменитое контрнаступление, отбросившее врага на десятки километров от столицы.

172

М. Ф. Моргунов родился в 1913 году. После окончания Зарайской средней школы № 1 в 1931 году работал на Зарайской обувной фабрике в механическом цехе токарем и одновременно заочно учился в Ленинградском университете. В 1934 году был избран секретарем комитета ВЛКСМ обувной фабрики, а затем работал секретарем Зарайского райкома ВЛКСМ. Перед войной был заведующим военным отделом Зарайского ГК КПСС. После войны служил в МГБ и погиб в 1948 году в Литве.

173

Ныне часть города Коломны.

174

После задержаний, проведенных патрулями и дозорными бойцами зарайского истребительного батальона, 35 дел были переданы в военный трибунал.

175

Этому пареньку было только 17 лет. За участие в бою под Никитским и за то, что 20 июля 1942 года он задержал немецкого летчика, выбросившегося с парашютом из подбитого самолета, Григорий Соболев был награжден орденом Красной звезды. В 1943 году его направили в танковое училище, по окончании которого Соболев стал командиром танкового экипажа. Погиб в 1944 году во время боев под Тернополем – сгорел в подбитом танке.

176

Служба Виктора Ивановича Антипова в истребительном батальоне продолжалась до весны 1943 года, пока территории Зарайского района перестали считаться прифронтовыми. В феврале 1943 года он стал заместителем комиссара 30-го Верейского истребительного батальона, потом его назначили заместителем комиссара отдельной роты МПВО. В 1944 году Антипова сделали старшим политинструктором проверочно-фильтрационного лагеря НКВД. В августе 1945 года Виктор Иванович был уволен с военной службы, вернулся в Зарайск и устроился на механический завод, на котором и проработал до сентября 1952 года, занимая должность заместителя директора. Потом он недолго был директором Зарайской вальцевой мельницы, откуда и ушел на пенсию. В 1972 году Виктор Иванович засел за мемуары, написав 19 листов на пишущей машинке. В 1975 году к ним добавил еще два листа. Эти материалы, повествующие о событиях военной поры, хранятся теперь в Зарайском краеведческом музее.

177

Е. Э. Рубинчик с 1937 по 1940 год был первым секретарем Коломенского горкома ВКП(б). Это был человек в городе очень авторитетный, его слова и мнение стоили много. В Коломну Рубинчик не вернулся – из Кирова его перевели в Горький, где ему пришлось налаживать выпуск танков Т-34 на заводе «Красное Сормово». Сын Рубинчика, Александр, в 1943 году окончил танковое училище. Командовал взводом, ротой, батальоном «тридцатьчетверок». В 1944 году его танкисты первыми ворвались в Кировоград. За тот бой лейтенант Рубинчик был представлен к званию Героя Советского Союза, но получил орден Ленина. Войну Александр Ефимович окончил командиром батальона, остался в армии и дослужился до звания генерал-лейтенанта бронетанковых войск.

178

Заводу принадлежал немалый жилой фонд.

179

ЖКО – жилищно-коммунальный отдел, обслуживающий жилой фонд, принадлежащий заводу.

180

Эти объекты на штурманских картах, обнаруженных в обломках сбитых самолетов и отобранных у попавших в плен членов экипажей, были помечены жирными крестами.

181

Так немецких летчиков называли советские пропагандисты. Этот газетный штамп так прижился, что стал расхожим обиходным словосочетанием.

182

Воспоминания Александры Петровны Черновой, хирурга озёрского госпиталя, пережившей ту бомбардировку и оказывавшей первую помощь пострадавшим.

183

Из воспоминаний главного механика комбината Григория Елизаровича Матвеева.

184

РГВА, ф. 32886, оп. 1., д. 24, л. 95.

185

Это стало косвенной причиной появления фантастических легенд о том, что город «не трогают» из-за особого к нему благоволения фюрера.

186

По одной из версий, над Коломной, Озёрами и Луховицами немецкие самолеты, не сумевшие прорваться к Москве, просто избавлялись от бомбового груза перед возвращением на базу. Садиться с бомбовой нагрузкой самолет не может – от вибрации и скачков при контакте со взлетной полосой бомбы могут детонировать и взорваться, поэтому бомбардировщикам непременно требовалось отбомбиться. Возможно, менее защищенные ПВО подмосковные города были для люфтваффе запасными целями.

187

Политдонесение № 4 командования 52-го ИБ НКВД. Фонды музея Боевой славы г. Коломны. ЦГАМО, ф. 4611, оп. 1, д. 52, 57, 58, 67; ф. 4611, оп. 8, д. 14, 15; ф. 4717, оп. 1, д. 5, 15; ф. 4717, оп. 2, д. 5.

188

Отец Вовы Гусева был главным врачом госпиталя, размещавшегося во Дворце культуры. После войны выросший Владимир Гусев не расстался с кино – он стал оператором-документалистом.

189

До войны Петров снял немало, в том числе такие шедевры советского кино, как «Гроза» по пьесе Островского и двухсерийный фильм «Петр Первый» по роману Алексея Толстого.

190

Были рекордсмены, смотревшие фильм «Чапаев» больше сотни раз. Они действительно надеялись, что Чапай когда-нибудь выплывет. Своими просмотрами они как бы давали ему шансы на спасение. И вот у них получилось!

191

Фильмы Леонида Трауберга и Григория Козинцева, снятые на Ленфильме с 1934 по 1937 года: «Юность Максима», «Возвращение Максима», «Выборгская сторона».

192

Этот сундучок потом еще многие годы после войны использовался для хранения денег и документов в бухгалтерии театра.

193

Могли «пришить статью» за халатность, а то и обвинить в соучастии – дескать, собрала денежки и навела или сама присвоила подотчетные суммы, имитировав кражу. И поди тогда докажи, что это не так! Настоящих-то воров еще поймать надо, а бухгалтер – вот она: бери да сажай, закрывай дело!

194

Технику мастерских и оборудование лабораторий, все военное и хозяйственное имущество, сотрудников с семьями погрузили в эшелон и вывезли в Челябинскую область, в поселок Барановку. Обратно в Ларцевы поляны в/ч 01773 возвратилась в июне 1942 года.

195

Немов пишет о госпитале № 4850: официально он начал работать в январе 1942 году, но здание ДК его службы заняли несколько раньше.

196

Командовал госпиталем военврач С. К. Николаев, медицинскую часть возглавлял Л. Я. Плоткин. Сохранились имена врачей А. З. Миловой, Л. Х. Бауман, Н. М. Гливинской, Р. Костюковской, медицинских сестер М. Матыцыной, Т. С. Босых.

197

Обергейден К. Г. Годы лихолетья // Факел Гиппократа на Коломенской земле.

198

Там же.

199

Салтыков Н. И. История коломенской детской больницы //Факел Гиппократа на Коломенской земле.

200

Валентина Григорьевна Исачкова родилась 18 февраля 1936 года. Окончила в 1954 году школу № 26, в 1959 году – историко-филологический факультет института. Отказавшись от распределения из-за болезни мамы, 1 сентября 1959 году поступила на работу в школу № 19 для глухих и слабослышащих детей пионервожатой, а с октября стала учителем в подготовительном классе. И потом почти 40 лет, до 28 февраля 1991 года, работала в этой школе; написала учебник, по которому преподают и сегодня. Интервью у нее взяла коломенский историк и филолог Анна Инзинская.

201

В советское время это был дом № 1 по ул. Октябрьской революции.

202

Колонка находилась там, где сейчас кинотеатр «Горизонт». Вокруг той колонки собирался рынок «толкучка».

203

Дед Вали был похоронен на Петропавловском кладбище.

204

Знаменитая раменская бумагопрядильная и ткацкая мануфактура, основанная братьями Милютиными, у которых в 1907 году предприятие выкупил егорьевский фабрикант Бардыгин. После Октябрьской революции национализирована.

205

Газета «Родник» Раменского городского округа (основана 2 сентября 1930 года) от 1 апреля 2020 года.

206

Т. е. в конце января 1942 года в Москве объявили, что картошку по карточкам продавать не будут.

207

Топленое сливочное масло – в таком виде оно дольше хранится, не прогоркая.

208

Цены Лансере явно удручали, хоть он был человеком далеко не бедным. По советской жизни так и просто богатым. Как раз в начале 1942 года он получил заказ на работу, за которую ему причиталось 7000 рублей. Правда, и расходы у него были немаленькие – семья, дом в Песках, квартира в Москве, сын-студент, мастерская, краски. Хорошо хоть жена ему попалась хозяйственная и вообще члены семьи были не белоручки и оборотистые, умели крутиться, быстро всему учились. Один бы он пропал со всеми его заработками. Деньги тогда стали не главным. Их надо было уметь потратить с толком.

209

Н. Н. Смеляков «В прифронтовом Подмосковье». Николай Николаевич Смеляков – заместитель главного металлурга, и. о. директора Коломенского машиностроительного завода в первые месяцы войны. Лауреат Ленинской премии. В послевоенные годы был заместителем министра внешней торговли СССР.

210

Ф. И. Михин стал начальником станции Голутвин в 1939 году и оставался на этом посту до 1944 года. Он действительно участник Гражданской войны, в РККА был призван летом 1919 года. В годы войны ему присвоили звание старшего лейтенанта административной службы. За службу Ф. И. Михин был представлен к награждению медалями «За оборону Москвы» и «За победу над Германией».

211

Эти орудия – 152 мм гаубицы Виккерса. В 1915 году Россия закупила у английской фирмы «Виккерс» 100 гаубиц калибра 152 мм. Первые 8 орудий прибыли в конце 1916 года, остальные 92 – в начале 1917 года. Они мало использовались в боевых действиях периода Гражданской войны, а потому к 30-м годам на вооружении РККА ещё состояли 96 гаубиц этого типа. В 1938 году Артиллерийское управление ввело для нее отдельный индекс – 52-Г-531. Однако орудия, обнаруженные в Коломне, видимо, предназначались для утилизации и сохранились только из-за того, что в период эвакуации завода № 4 им. Ворошилова на это просто не хватило времени.

212

Воспоминания П. З. Горелика: Аргументы и факты. 2013. 8 мая (№ 19).

213

Аргументы и факты. 2013. 8 мая (№ 19).

214

Практически вся артиллерия той поры была на конной тяге. В этом был определенный даже шик – офицеры артиллерии слыли отличными всадниками.

215

Современный Волгоград.

216

Кривошеина Н. А. Четыре трети нашей жизни.

217

Владельцы фабрики – Липгарты и Рингели – были русскими подданными в четвертом поколении, дела в Коломне и подле нее вели с 70-х годов XIX века, в Щурово выстроили огромный храм, протежировали развитие технического образования.

218

Орган координации действий военно-промышленных комитетов и правительственных учреждений, созданный в 1915 году с целью мобилизации промышленности для военных нужд во время Первой мировой войны.

219

Так тогда называлась должность заместителя председателя.

220

Алексей Павлович Мещерский – банкир и промышленник, очень влиятельная персона в мире бизнеса и политики.

221

Т. е. грузились топливом – наполняли углем тендер – открытый грузовой вагон, соединенный с паровозом. Также бункеровка предполагала забор воды для паровозного котла.

222

Ю-88 – немецкий двухмоторный бомбардировщик, использовавшийся для дальних зафронтовых операций.

223

Было произведено 800 выстрелов гаубиц 152 мм, 916 выстрелов пушек 76 мм, а мелкокалиберные орудия 37 мм и 25 мм произвели по 195 и 350 соответственно.

224

Ю-87 – одномоторный двухместный фронтовой бомбардировщик, использовавшийся в качестве штурмовика.

225

Горелик П. З. На войну мы ушли из Коломны // Московская правда. 2013. 11 нояб.

226

Там же.

227

Горелик П. З. История над нами пролилась.

228

Горелик П. З. На войну мы ушли из Коломны // Московская правда. 2013. 11 нояб.

229

Бронепоезд вернулся в строй. Он с боями прошел до Познани, где уже в 1945 году нес службу в качестве подвижной батареи ПВО, пока в сентябре того же года его команду не расформировали, а вооружение сняли и передали в другие части. После войны в Коломне жили и работали комиссар дивизиона Андрей Емельянович Казенкин и политрук Алексей Николаевич Хасаинов, награжденные орденами Красной Звезды. Они организовывали встречи ветеранов команды бронепоезда, собирали материалы по истории боевого пути. Благодаря этой работе нам сейчас известно так много подробностей о бронепоезде «Коломенский рабочий», о тех, кто его строил и кто в составе его команды воевал.

230

Политдонесение № 5 командования 52-го ИБ НКВД. Фонды Музея боевой славы г. Коломны. ЦГАМО, ф. 4611, оп. 1, д. 52, 57, 58, 67; ф. 4611, оп. 8, д. 14, 15; ф. 4717, оп. 1, д. 5, 15; ф. 4717, оп. 2, д. 5. Учитывая то, что лейтенант Пушков, командуя отделением, отличился в ходе Угодско-Заводской операции сводного партизанского отряда, а во время боев под Вереей, находясь в боевом охранении отряда, был ранен, но остался в бою, в ноябре 1942 года командование областного НКВД представило его к награждению медалью «За отвагу». Логику войны понять со стороны невозможно.

231

Это было 46 лет назад (сведения группы «Поиск» клуба «Красная гвоздика») // Коломенская правда. 1988 (№ 9).

232

Погибли старший сержант Фирсов, Фонин, Куракин, Кауркин, Корчагин. Ранило Гришина, Болотова, Макарова, Алексеева, Белоусова.

233

Позже погибших бойцов 52-го ИБ НКВД захоронят в братской могиле у села Полушкино в Одинцовском районе.

234

Сестры Екатерина, Клавдия и Полина Авданины, Любовь Баутина, Надежда Беляева, Вероника Горохова, Клавдия Горячева, Прасковья Гущина, Мария Заречняк, Юлия Лебедева, Раиса Легостаева, Екатерина Лухманова, Любовь Медова, Анастасия Немтинова, Клавдия Разумова, Зинаида Сигеева, Клавдия Трушкина и Валентина Чурусова.

235

До марта 1943 года Коломна оставалась прифронтовым городом.

236

В театре при гримуборных была хорошая душевая.

237

С 1942 года на Коломзаводе восстановили производство. Там ремонтировали военную технику, изготовляли корпуса снарядов, мин и гранат. С 1943 года стали выпускать оборудование для металлургической промышленности и шахт. Заводу остро потребовались кадры, способные заменить эвакуированных в Киров «коренных» заводчан.

238

В Кирове на одного «подселенца», эвакуированного из Коломны, полагалось 4 м² жилой площади в «коммуналке» или частном домовладении. Т. е. на среднюю семью полагалась комната в 16–20 «квадратов». Одиноким просто «давали метры» – в чулане, коридоре, кладовке, проходной комнате, в кухне. Подселяли везде, где можно было приткнуть койку, сундук, нары, полати, на которых спали. От остального мира эти «квадраты» отделяли обычно «занавеской» из распоротых мешков, развешанных на натянутых веревках. Учитывая то, что на заводах работали по 12 часов, «уплотненная жилплощадь» становилась «ночлежкой» с гарантированным «пропиской» местом, где можно было как-то «перекантоваться до смены». Из-за этого многие оставались ночевать на заводе – устраивались где-нибудь, где было потеплее, и отсыпались. В город ходили только карточки отоваривать.

239

Ранения получили командир отделения Двойченков, боец Горячев, а шофер Никитин, работавший в зоне огня на пожарной цистерне, взрывом был так тяжело контужен, что потерял сознание. Также ранения получили два бойца из пожарной команды завода им. Куйбышева, и был контужен командир отделения Гордеев.

240

«Пожарное дело в начальный период Второй мировой войны». Конспекты по боевой подготовке пожарной охраны.

241

Николай Михайлович Шверник – видный партийный и государственный деятель СССР. В годы Великой Отечественной войны возглавлял Совет по эвакуации при СНК СССР, отвечал за перевод советской промышленности в восточные регионы Советского Союза. Являлся председателем Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (1942–1951).

242

В своих записках Немов очень подробно описывает все происходившее в те дни. Для него приезд Шверника – событие жизни. Государю императору Николаю Александровичу, дважды виденному им воочию, Василий Васильевич уделил гораздо меньше внимания.

243

Так назывался узкий совет из профорга, парторга и директора или представителя дирекции.

244

Это известного рода символика – единение рабочего класса и трудового крестьянства.

245

Коломенский рабочий. 1944. 13 янв. (№ 11).

246

Так тогда называлось Правительство СССР, позже переименованное в Совет министров.

247

Расценки разнились в зависимости от званий, должностей и родов войск. Самые большие выплаты были у моряков и летчиков. Меньше всех получала пехота, но и у пехотных офицеров выходило полтора-два оклада.

248

Этот термин советского лексикона означает утрату прежнего мировоззрения, отторжение социалистической идеологии, в конечном счете «переход на сторону врагов строительства социализма», пусть даже совершенный и неосознанно.

249

Павлов Д. В. Стойкость. М.: Политиздат, 1983. Автор – генерал интендантской службы, в 1955–1958 годах министр торговли СССР.

250

В городе, пережившем голодный мор блокадных лет, появление коммерческих торговых точек с их изобилием имело особый психологический и пропагандистский эффект.

251

Ленд-лиз – государственный акт Соединенных Штатов Америки (США), позволивший в 1941–1945 годы поставлять США их союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование, лекарства и прочее бесплатно. Все поставки по ленд-лизу оплачивало казначейство США.

252

Фирма «Виллис», разработавшая армейский внедорожник, к 1942 году «сошла с дистанции». Ей не хватило производственных мощностей для обеспечения военных заказов. Но практически все выпущенные «Виллис» малые армейские вездеходы через Англию попали в СССР. Компания «Форд» с 1942 года производила модернизированный вариант джипа «Виллис».

253

Доски этих контейнеров были очень качественными, они ценились сами по себе, поэтому контейнеры разбирали аккуратно, чтобы не повредить древесину. Потом их продавали населению. Такой товар шел нарасхват.

254

В комплект входили даже кожаные куртки для водителей, наборы инструментов для ремонта, лопаты, тросы и ручные поршневые огнетушители. Куртки пропадали еще в порту. Огнетушители тырили уже в Коломне. Если поискать в загашниках старых домов, их еще можно найти.

255

Старинная деревня Бочманово (при Иване Грозном она уже была) стала рабочим поселком завода. Бочмановские дома и улицы начинаются в сотне метров от проходных.

256

Коломенский рабочий. 1945. 18 февр. (№ 35).

257

МТС – машинно-тракторные станции. Такие государственные предприятия владели тракторами, комбайнами, автомобилями, молотилками и прочими сельхозмашинами, которых у колхозов не было. Колхозы и совхозы заключали с МТС договор на обслуживание и расплачивались с ними за вспашку, покос, уборку, обмолот и прочие виды работ. Проще говоря, МТС – депо сельхозмашин.

258

После войны эти огородные наделы так и остались в пользовании работников завода, а в 50-х годах, когда вопрос с продовольствием стоял уже не столь остро и нужда в таких огородах отпала, на месте прежних картофельных полей стали нарезать участки для заводских садоводческих товариществ, получивших название «Сады мира».

259

Таких горожан, живших в собственных домах, в Коломне было немало. На Коломзаводе таковые скорее даже преобладали. Сказывалось исторически сложившееся положение дел. На заводе работали поколения за поколением представители нескольких сельских общин. Эти села разрослись, став фактически заводскими поселками, но уклад жизни в них оставался прежним. Соотношение живших в «своих домах» и «на квартирах» можно рассмотреть до сих пор. Сохранилась старая застройка вдоль ул. Октябрьской революции. Улицы домов с усадьбами, выстроенными «еще при хозяевах», тянутся от самой станции Голутвин на километр с лишком, а рабочий поселок с двухэтажными домами, выросший по соседству, кажется совсем маленьким.

260

Цены из статистики рязанского отделения Госбанка.

261

Зубопротезирование было практически только частным. Те, кто этим занимался, считались богачами. От них связи вели к коммерческому подполью, где они добывали золотишко для мостов и коронок. Торговля золотом являлась государственной монополией, но «фиксы» стояли у большинства взрослых людей, и у тех, кто мог себе позволить, они были именно золотыми.

262

По воспоминаниям современников, именно у ассирийцев модницы приобретали первые капроновые чулки, потом первые колготки и прочее «дамское».

263

Газета «Коломенский рабочий» в военное время выходила на одном листе, но в двух вариантах. Первая страница – официальная – оставалась неизменной, а вот вторая имела «сменный вариант» – для района и города. То есть выходило как бы два разных издания одного номера, с одинаковой первой страницей и разными материалами на второй. «Районный» вариант более тяготел к сельскохозяйственной тематике, а «городской» к производственной.

264

Помните, как в первых кадрах фильма «Место встречи изменить нельзя» ярославский оперативник Вася Векшин, изображая блатаря, злодействует в аллеях бульвара, услаждаясь пломбиром?! Порция мороженого в его руках знак того, что он мужик зажиточный, может себе позволить ну если не роскошь, то во всяком случае такое, чего влюбленные, которых он согнал со скамейки, позволить себе не могли.

265

В постановке «Леса» были заняты В. И. Куликова, сыгравшая Гурмыжскую, кто исполнил роль Улиты, Василий Васильевич позабыл, Карпа играл Прокахин, Ксюшу А. Грибанова, купца в очередь играли И. М. Мискевич и Поворов, а его сына В. А. Ермолаев. Главную роль – Несчастливцева – играл И. П. Репнин, а характерную, комика Аркашки Счастливцева Василий Васильевич оставил себе. Это была одна из его коронных ролей. Когда же он сам не мог играть, в роли Аркашки на сцену выходил В. Шпынков.

266

Спектакль поставил Путевой, Петра играл И. П. Репнин, Анисью – В. И. Куликова, Никиту – Грибанов, Акима играл Василий Васильевич Немов, Марину – А. П. Прокахина.

267

Фильм был закуплен для проката в США. В 1943 году получил премию «Оскар» в категории «Лучший документальный фильм».

268

Фильм вышел в прокат в ноябре 1944 года, и, что удивительно, предсказание окончания войны в мае было поразительно точным.

269

В Рейхе прокат «Снежной фантазии» принес 35 миллионов марок. Сколько на этой ленте заработал коломенский Зимний театр, история умалчивает. В Коломне «Снежную фантазию» помнят еще сейчас – до сих пор живы те, кто видел этот фильм в детстве. Одно из самых сильных впечатлений до появления «Тарзана». Обезьяна Чита и Джони Вайсмюллер собой затмили все.

270

Как мы помним по запискам Немова, проблема с обузданием молодежного хулиганства назрела уже осенью 1941 года, когда работники заводского театра всерьез боялись того, что молодежные банды, пронюхав, что в кассе театра есть наличные деньги, вырученные за киносеансы, нападут и всех перережут.

271

Пеклеванный хлеб – хлеб из просеянной ржаной муки.

272

Мальчики и девочки учились раздельно. Булочки давали и в женских школах, но что было дальше, сказать не решусь. Не знаю. Не слыхал.

273

Клич «наших бьют» служил сигналом. Заслышав его, сбегались «те» и «эти», чтобы сойтись в рукопашную.

274

Метафорическое определение для обозначения скрытого представления препятствия тому, чтобы какая-то демографическая группа поднималась выше определенного уровня в социальной иерархии.

275

Плату за образование в СССР отменили только в 1956 году. (Постановление Совета министров СССР № 768 от 26 июня).

276

В училище гарантировали «государственное обеспечение» – обмундирование, питание, если требовалось, то общежитие, небольшие денежные выплаты, а по окончании обучения – трудоустройство «по распределению». Это было дело.

277

Английский фильм «Предоставьте это Джорджу» был снят в 1940 году. В советском прокате шел с 8 декабря 1943 года с русскими субтитрами под названием «Джордж из Динки-джаза».

278

Американский фильм «Серенады солнечной долины», снятый в 1941 году, на советские экраны вышел летом 1944 года с русскими субтитрами. Дубляж «Серенад» произвели только перед повторным прокатом в 1961 году.

279

Легендарный кинотеатр «Юность», отрада души многих поколений.

280

Строка песни «Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды нет» – это как раз привет от касты приблатненных голубятников. Это символ воли, мечты о неограниченной свободе, которой «блатари» так часто бывают лишены.

281

Коломенский рабочий. 1944. 2 апр. (№ 68).

282

Коломенский рабочий. 1944. 4 апр. (№ 69).

283

В просторечье выражались крепче и конкретнее – «пока яйца не вырастут».

284

Это как раз позади Зимнего театра, в котором был директором В. В. Немов, там, где разгружались фронтовые санлетучки.

285

Структура контрразведки.

286

На встрече был подан список из 17 имен православных иерархов, находившихся в заключении. Нашли и освободили только одного из того списка. Остальные к тому времени погибли.

287

Фролов А. Афанасьевы // Наше слово. Воскресенск. 2018. 19 июля. (№ 100).

288

Церковные приходы были обложены тяжкой податью, выплачивать которую требовалось неукоснительно и вовремя.

289

Материалы из дела ЦИАМО, ф. 7383, оп. 1, д. 2.

290

Там же. Документ датирован 20 апреля 1945 года.

291

Священник Павел Тихвинский служил в Никольской церкви до выхода на пенсию в 1951 году. Уступив место достойным молодым священникам, о. Павел, выйдя за штат, навсегда остался в Черкизово. Когда же батюшка отдал Богу душу, его бренные останки погребли в ограде церкви Никольской погоста Старки, с левой стороны от входа.

292

Отец Иоанн прослужил до 1947 года, пока его не сменил прошедший лагеря о. Николай Ковальский. Старый священник умер 2 февраля 1952 года на 87 году жизни. Хоронили его в воскресенье – после Литургии, к трем часам дня во дворе домика, в котором последние годы ютились Розовы, собралось множество народу. Жилье батюшки было столь убого, что было даже опасение – сумеют ли вынести гроб сквозь узкий коридорчик? После отпевания в Богоявленской церкви гроб иерея всю дорогу до кладбища – а это довольно далеко и дорога там в горку – несли на руках, сменяя друг друга.

293

Письмо-инструкция и ответы на него помечены грифом «Секретно».

294

ЦГАМО, ф. 7383, оп. 1, д. 6.

295

Руководитель хоровой капеллы, дирижер оркестра, постановщик опер на коломенской сцене был похоронен на новом тогда коломенском кладбище, устроенном на участке, отведенном в стороне от дороги, ведшей в село Протопопово (теперь переименовано в поселок Кирова, вошел в городскую черту), поблизости от железнодорожной ветки на Озеры. Тогда это считалось «далеко за городом». Это и нынче окраина, но не дальняя, а само кладбище уже называется Старым. Могила Федора Николаевича Попадича сохранилась.

296

В 1977 г. в Коломенском гориспокоме Немову вручили медаль «За доблестный труд во время войны 1941–1945 годов».

297

Т. е. на сцене закрытого театра Таирова.

298

Коломенская правда. 1961 (№ 128).

Content

Ярхо В. А.
Театр и военные действия. История прифронтового города

История одной находки

Часть 1 Младший жрец провинциального храма Мельпомены

75 лет тому назад в Петрограде

Свидетельство о «Кровавом воскресенье»

Творческая среда

Военная служба

Карьерный взлет

Туманный период биографии

Дебют на сцене

Коломенские любители искусств

Преемственность поколений

Поддержка профессионалов

Возвращение новогодней елки

Как складывалась традиция

Часть 2 Звезда несбывшихся надежд

Положительные тенденции

Прямо оттуда

Глубокий выдох

Блаженство неведения

Неожиданное ожидавшееся

Плохой вечер хорошего дня

Инерция мирного времени

Большая суматоха переезда

Сомкнувшиеся ряды

Сила веры и надежды

Меры ограничения потребления

Умение крутиться

Песковские дневники

Часть 3 Война у порога

Городская вооруженная сила

Эвакопункт

Эвакуация

Отправка театрального имущества

Прифронтовая зона

Диверсанты-наводчики

Исход

О чем рассказывала бабушка

Самовнушение

Губительный дурман самообольщенья

Меры по пресечению

Тревожные ночи, беспокойные дни

Хлебный вопрос

Прифронтовая зона

Неожиданный союзник

Критический момент истории

Категория отверженных

Специальная операция

Возможная подоплека

Отсутствие должного напора

Ошеломляющая врага дерзость

В зоне поражения огнем

Поддержка контрнаступления

Первая военная елка

Волшебство киноискусства

Стрелкины проделки

Дед Мороз Василий Васильевич

Часть 4 Реалии военной жизни тыла

Места дислокации

Голодуха

Наш бронепоезд

С миру по нитке – бронепоезду полное вооружение

О пользе исторического знания

Бронепоезд как средство самозащиты

Бронепоезд выходит с запасных путей

Боевые действия

Война в тылу

Возрождение завода

Прибытие ленинградцев

Катастрофа в Подлипках

Важная политическая акция

Коммерческая составляющая

Молодые кадры

Частная жизнь

Легальный бизнес

Часть 5 С нами Бог, кого убоюся!

Оттенки ощущений

Исторический ребус

Прессинг «стеклянного потолка»

Доступная роскошь скудной жизни

Попытка контрнаступления на фронтах педагогики

Амнистия

Контакт на высшем уровне

Крестины в семье Героя Советского Союза

Возрождение приходской жизни

Светлый праздник

Победа!

Удел ветерана

Эпилог

Сноски