Фирсов Николай Алексеевич

История Стилихона

Николай Фирсов

ИСТОРИЯ СТИЛИХОНА

ГЛАВА 1 [1]

Характер истории Римской Империи в IV столетии. — Задача исследования. — Взгляд на источники. — Пособия.

Два главным образом вопроса занимали римское государство в период Империи до IV века: «какой лучше порядок вещей: старый или новый, только что наступивший? Что возьмёт верх в борьбе, - язычество или христианство?».

Ко времени, когда Стилихон выступает на историческое поприще, оба эти вопроса были решены окончательно. Древний мир отжил; его убеждения, его верования не находили ни в ком сочувствия; уже не существовало прежних форм и быта общественного и частного; они должны были уступать своё место новым, гораздо лучшим: так идея об единодержавии, которую так ненавидел, на которую с таким ожесточением нападал древний римлянин, подавила и уничтожила собою дух Республики; в последней половине IV столетия и в голову никому не приходило восстановить древний порядок вещей.

Язычество, с таким упорством ратовавшее против христианства, должно было уступить поле битвы несравненно чистейшему учению и, несмотря на энергические меры Юлиана подавить Евангелие, должно было пасть.

Теперь выдвигаются на первый план другие отношения; другие вопросы, досель бывшие второстепенными, требуют от Рима решения, это: «отношения римлян с варварами и с Востоком»; теперь вопрос шёл о том, «кто кого одолеет - римляне германцев, или, наоборот, германцы римлян», и «останутся соединёнными Восток и Запад, или кто из них возьмёт перевес». Оба эти вопроса родились задолго до Стилихона и, когда он явился, были в полном ходу.

Стилихон неутомимо работал в решении этих вопросов в пользу Западной Империи. Прославившись при Феодосии Великом как верный и искусный полководец в войнах с варварами, Стилихон постоянно продолжает борьбу до самой несчастной кончины своей.

Рядом или, лучше сказать, в теснейшей связи с этим старанием Стилихона усмирить варварские племена, идёт его стремление — разделённую на две части римскую монархию соединить в одну и, когда это оказалось невозможным, дать решительный перевес Западной половине над Восточной, чтобы тем легче обуздывать варваров.

Для успешного действования в решении этих вопросов, Стилихон, очевидно, должен был пользоваться неограниченной властью в государстве и двигать огромными силами. Так и было. Он был полный властелин в Империи, и тысячи варваров под его начальством сражались против варваров.

Такое огромное влияние министра на ход государственных дел не могло не возбудить зависти в императоре, значение которого падало. Возникли в истории Стилихона новые отношения — отношения вождя к императору. Император, достигши совершеннолетия, старался превозмочь влияние своего министра. Так как он нашел себе сочувствие в национальной гордости римлян, не терпевшей усиления варваров в Империи, и в зависти некоторых мелочных душ, желавших низринуть министра и его приверженцев, чтобы занять их места в государстве, то открывается любопытная борьба: с одной стороны между императором и остатком римского элемента, с другой — между Стилихоном и варварами.

Таким образом, троякого рода отношения входят в историю Стилихона: отношение Империи к варварам, отношение её к Востоку и наконец, отношение полководца, командующего варварскими легионами, к императору и римскому элементу.

Проследить все эти отношения, как они развивались под влиянием Стилихона, с кратким указанием на начало и прежнее их развитие, и составляет задачу нашего труда.

Рассматривая с этой точки зрения историю Стилихона, я представлю подробности событий его деятельности и заключу свой исторический очерк краткой характеристикой этого замечательного мужа. Считаю нужным обяснить одно обстоятельство: я старался возможно отчётливо и полно обрисовать характер каждого лица, имевшего более или менее тесную связь со Стилихоном: потому что нельзя не согласиться, что известный ход событий, хотя отчасти, но условливается личностью деятеля, а с другой стороны потому, что в характере известного лица отражаются характеристические особенности времени, в которое это лицо жило, и народа, среди которого действовало.

Что касается источников, то нет ни одного писателя, который бы беспристрастно, полно, отчётливо и со знанием дела изложил историю этого замечательного времени.

Многие писали о нём, но ни один писатель не имеет всех этих качеств: поэтому здесь будет не излишне, если я установлю свой взгляд на источники, из которых почерпал сведения для своего труда.

Источниками для меня служили творения Клавдиана, историки византийские и некоторые духовные писатели.

Клавдиан занимал значительную должность при Дворе Гонория, и своим возвышением обязан был Стилихону, покровительством которого пользовался до конца его жизни и, кажется, с ним вместе погиб. Понятно, что беспристрастия нельзя искать в его творениях, тем более, что речи свои он читал большей частью в присутствии Стилихона. Впрочем, мы не можем безусловно принять только взгляд его на события: потому что большая часть их представлена в неверном свете, а в том или другом, смотря по цели сочинения; в действительности же событий, по моему мнению, нельзя сомневаться, потому что странно было бы предположить, чтобы Клавдиан пред лицом собрания стал говорить о таких событиях, которых вовсе не случалось; напротив, он пользуется фактом для подтверждения той или другой мысли, и сообщает его, как нечто всем известное, а потому не вдаётся в подробности его. От такого пользования фактами произошло то, что у Клавдиана немного можно найти мест, где он последовательно и полно излагает происшествия; по большей части они разбросаны по разным его сочинениям, и только, при помощи других источников и долгого соображения, можно определить время, когда то или другое событие случилось, и причины, которые произвели его. Немалое затруднение к отысканию истины в творениях этого писателя представляют поэтическая форма его сочинений, которая в иных местах чрезвычайно искусственна, и самые названия предметов, заимствованные из мифологического и древнейшего мира. Несмотря, однако ж, на все эти недостатки, Клавдиан служил мне главным источником до 404 года, — далее которого у него нет сведений, — особенно в том случае, когда дело касалось отношений Западной Империи и Стилихона к Константинопольскому Двору; почти каждое творение Клавдиана исторического содержания касается этого пункта, а иные даже главной идеей своей имеют эти отношения: здесь хотя отрывочно и в иных местах преувеличенно, но вполне представлена политика обоих Дворов. Я мог смотреть, и кажется справедливо, на мысли Клавдиана о политических делах, как на мысли самого Стилихона, под влиянием которого он действовал. Клавдиан был для Стилихона органом выражения его политических идей.

Историки византийские не представляют большого знания дела, иногда даже делают важные пропуски, но зато отличаются беспристрастием и простотой изложения. Таковы сочинения Евнапия, который довел Историю до времени ссылки Св. Иоанна Златоуста, и Олимпиодора, который начал свой рассказ с 407 года, сказав наперед о прежней деятельности Стилихона. Они важны в том отношении, что были современники Стилихона и, по положению своему в обществе, могли знать многое. Впрочем, сочинениями их я пользовался в извлечениях, сделанных в позднейшее время и собранных в Corpus Scriptorum Historiae Bysantinae. Этими писателями пользовался Зосим при составленив своей статьи о царствовании Аркадия и Гонория, которая служила для меня главным источником в изложении отношений Стилихона к Императору.

В некоторых случаях я обращался к духовным писателям Орозию, Иордану и др. Эти писатели, как видно, по-своему понимали Стилихона и положение Империи в его время и, очевидно, были предубеждены против него. Они были чтителями римского могущества и славы, и не хотели думать, чтобы в варваре было что-нибудь доброе. Они принадлежали к тому остатку римлян, которые, не имея сил преодолеть варваров в Италии, взваливали на них различные пороки и преступлевия,

При таких разнородных и разногласящих источниках, и не имея ни одного писателя, на которого можно было бы опереться без опасения повредить истине, я не мог при изложении событий близко держаться источников, но должен был выбирать из всех только то, что согласно с духом происшествий и истиной. Отсюда видна неизбежность множества цитат, чтобы читатель мог тотчас поверить моя положения, основанные на источниках.

ГЛАВА 2

Молодость Стилихона. — Стилихон при Ктесифонском Дворе. — Борьба Империи с готами. — Краткий очерк отношений Империи к германцам. — Битва при Адрианополе и подвиг Стилихона в ней. — Феодосий Великий и его меры против готов. — Стилихон — начальник партизанов. — Его брак. — Действия его на Дунае. — Поход против Евгения. — Отношения Феодосия к Западу. — Битва с Евгением, — Награда Стилихону. — Характер деятельности его при Феодосии.

Отец Стилихона был происхождением вандал и занимал в Восточной Империи в царствование Валента одну из важнейших воинских, должностей [2] Он был суров и строг с подчинёнными, и любовь его, казалось, сосредоточивалась на единственном его сыне: он ничего не щадил, чтобы воспитать Стилихона по обычаям римлян, и сам завимался развитием его телесных сил. По мере того, как Стилихон подрастал, отец всё более и более убеждался, что сын его пойдет далеко, и он не мог нарадоваться, когда тот наконец стал юношей. Это было со стороны отживающего старика не увлечение его родительского сердца; нет, было бы совершенно справедливо думать так о Стилихоне и со стороны всякого, руководимого одним беспристрастно-холодным рассуждением. С прекрасной наружностью соединена изворотливость и гибкость ума, пылкое воображение, столь свойственное варварским народам. Стилихон ещё в самой ранней молодости привлек к себе внимание и уважение многих. Он был так хорош, что народ сбегался смотреть на него: он был умён и ловок, речь его отличалась такой силой и остроумием, что его мнение о том или другом предмете, о том или другом случае, бывало законом для молодёжи. Впрочем, он не находил удовольствия в буйных ночных пирах, в которых проводили время богатые молодые люди того времени; не по сердцу пришлись ему и те беззаботные кружки молодых людей, которые собирались в Афинах слушать уроки софистов и риторов, среди которых и он, следуя обычаю века, жил несколько времени; не лежала у него душа и к диалектическим и софистическим тонкостям, которыми тогдашние учёные образовывали юношество и которыми завершалось высшее образование молодого человека; к неистовым рукоплесканиям, которые весьма часто оглашали аудитории и прерывали речь наставников; к заманчивой борьбе партий, на которые разделились кружки тогдашних студентов и из которых каждая, избрав себе профессора, старалась превзойти остальные численностью, влиянием, удальством; наконец к обедам, которые давал профессор своим студентам, доставлявшим ему гонорарий, и на которых учёные прения сменялись часто разгульными песнями. У Стилихона и в эту пору его жизни натура была настолько крепка, чтобы не увлечься этим обольстительным потоком, уже в эту пору жизни ум его был настолько положителен, чтобы увидеть всю тщету этой жизни; способности его развились так скоро и были так хороши, что ему нужно было не много времени и труда, чтобы усвоить всю сухость и бесплодность тогдашней учёности; а между тем он чувствовал потребность в деятельности, к тому же был честолюбив: ему хотелось как-нибудь выдвинуться из толпы. Не мудрено, что сын знатного генерала и обладающий такими качествами вскоре появился при Дворе Валента; там он был замечен императором, который, вероятно в награду за какой-нибудь подвиг, вскоре возложил на него важное поручение: несмотря на свою молодость, Стилихон был отправлен послом к персам для заключения с ними союза. Это было вскоре после того, как кончилась неудачная для римлян война с персидским царем Сапором за замещение армянского престола.

Прекрасный, статный молодой римский легат, прибыв в Ктесифон, очаровал своим умом важных персидских вельмож. Народ изумлялся той необыкновенной физической силе и ловкости, которые он показывал на охоте вместе с придворными за дикими зверями; а мужественная красота его заставляла биться сильнее обыкновенного сердце не одной персианки [3]. Сделав столь выгодное для себя впечатление на персов, Стилихон умел склонить в пользу Константинопольского Двора многих вельмож; посольство его увенчалось желанным успехом: так как при Ктесифонском Дворе тяготились войною и желали спокойствия, то мир был заключён скоро. Этот мир тем скорее должен был возвысить Стилихона, чем был необходимее для Империи в это время: потому что вскоре римляне должны были вступить в борьбу с гораздо сильнейшим врогом, чем персы, — с готами.

Это было не первое вторжение в области Римской Империи со стороны германцев [4]. Борение Рима с ними началось уже давно; начало его не предвещало германцам той великой будущности и высокой роли, которые, по воле Провидения, достались им впоследствии. Сначала, когда германцы разделялись на множество мелких племён и поколений, вторжения их из дремучих лесов прирейнских в области Империи не сопровождались важными результатами ни для них самих, ни для римлян. Поднимая в первый раз руку на германцев, Рим видел в них только новых людей, не узнавал приближения новых времён и с ними нового порядка вещей. Римский народ так долго жил своею собственной, самостоятельной жизнью, у него было так много веры в свое величие, что не мог он тотчас же почувствовать всю великость опасности, приходившей извне, не мог тогда же привести в своё сознание мысль, что не вечно даже и его всемирное владычество.

Так было до Рождества Христова. После битвы в Тевтобургском лесу (при Августе) германцы стали смелее, и набеги их чаще и опустошительнее. Рим стал придумывать средства к их усмирению. Тиберий был первый, который, после опытов нескольких лет, усомнился в прочности римских завоеваний в Германии. События не замедлили оправдать мысль Тиберия. Каждое вновь возрастающее поколение приносило с собою меньше веры в силу римского оружия, больше страха пред именем германцев. Траян, несколько лет с честью стороживший Империю от нападений северных варваров, принес с собой на престол убеждение - провести постоянную границу между римлянами и германцами. Вследствие его мер и политики римского правительства divide et impera , германцы столько же раз должны были смиряться, сколько возмущались и, следовательно, не имели большого влияния на Империю. С третьего же столетия по Р. Х., когда германский мир вдруг принимает другой вид; когда древние имена описанных Тацитом народов исчезают, а на место их образуются под новыми именами большие массы; когда на севере Германии утвердились саксы, а по юго-востоку разлились готы; когда, вследствие нашествия этих народов, возникли франки и аллеманны, и когда к тому же возродилась персидская нация, с этого времени от Евфрата до устья Рейна воинственные народы в виде большой дуги обложили Римскую Империю и, как бы по данному знаку обнажив мечи, вдруг устремились на неё. Что ни придумывало римское правительство к отражению варваров, огромными массами вторгавшихся в Империю, всё было напрасно. В начале второй половины IV века германцы стали уже твёрдою ногою в Римском Мире; это лучше всего видно из того, что множество римских военных и гражданских чиновников были германского происхождения; но ни нравы, ни образование их не могли ещё иметь господствующего влияния на римскую жизнь; напротив, теперь, когда вдруг целые войска их с жёнами и детьми вторгались в Империю, отношение изменилось и мир, сделавшися теперь повсюду христианским, быстро переходил в характер варварства. Посему нет ничего удивительного, что отец Стилихона и он сам достигли значительных должностей в государстве.

Эти нашествия варваров на Римскую Империю должны были ещё более увеличиться, когда из Азии двинулись гунны и произвели неустройства между готами.

Готская нация разделялась тогда на две различные и политически отдельные части. Поселившиеся со времени Аврелиана в Дакии на Дунае назывались вестготами и были управляемы родоначальниками, носившими название судей. Готы же, поселившиеся в нынешней России, к которым также принадлежали германские племена ругийцы, гепиды, герулы и вандалы, назывались остготами и находились в то время под правлением царя Германриха. Его царство простиралось от берегов Балтийского моря до Дона и по своей обширности и могуществу было славнейшим после римского и персидского. Но оно не выдержало напора гуннов и вследствие этого, остготское дворянство оставило страну; также и вестготы уклонились от борьбы с гуннами и обратились к императору с просьбой о дозволении поселиться на римской земле. Просьба их была исполнена; но вскоре между ними и римскими чиновниками открылись несогласия, а потом дело дошло и до войны.

Разбив римлян наголову при Марцианополе, готы начали опустошать Фракию. С ними соединились другие варвары, с давних времён поселившиеся здесь, или принятые в римскую военную службу; также гунны и аланы перешли через Дунай, никем тогда не охраняемый, и пристали к готам, чтобы делить с ними добычу и опасности войны; фракийские рудокопы также возмутились и показали неприятелям горные проходы. В продолжение всего 377 года действия против готов были безуспешны: они перешли чрез Гемус и опустошали открытую страну до самой Фессалии. Надлежало страшиться за существование государства, если скоро не будет положено конца распространению их опустошений.

В таком положении находились дела, когда Стилихон, в начале 378 года, возвратился из Ктесифона. Император Валент очень был рад успешному окончанию посольства и в награду за это дал Стилихону начальство над несколькими легионами. Присоединив к главному своему войску все легионы, которые прежде находились в Азии, теперь уже, вследствие мира, безопасной со стороны персов, Валент двинулся против неприятелей, между тем как его племянник Грациан шёл к нему на помощь с силами Запада. Но, увлечённый нетерпением, Валент вознамерился решить дело до прибытия Грациана, и 9 августа 378 года, при Адрианополе, напал на варваров. Здесь готы храбро встретили римлян и, пользуясь превосходством своих сил, нанесли им такое страшное поражение, что Аммиан сравнивает его с Каннским: две трети войска и большая часть генералов остались на месте, император погиб. Когда все в римском войске или падали или в безпорядке бежали, Стилихон единственно личной храбростью успел сомкнуть обредевшие колонны своей дивизии, с блестящим успехом отбивался от напиравших на него врагов и благоразумным отступлением спас себя и остаток своих солдат.

После этой битвы победители - готы так усилились в Империи, что она была на один шаг от падения. Император Грациан, соединивший теперь Восток с Западом, чувствовал, что не сумеет управиться с варварами и видел, что только человек с необыкновенными способностями будет в состоянии сколько-нибудь поправить дело, и потому в 379 году вызвал ко Двору Феодосия, который был известен как отличный генерал, а по смерти своего отца жил частным человеком в Испании, занимаясь управлением своего наследственного имения. Император дал ему титул Августа и послал его на Восток, с тем, чтобы очистить его сперва от варваров. Для скорейшего и успешнейшего достижения этой цели Феодосий счёл за лучшее вести войну оборонительную, или, лучше сказать, партизанскую, т. е. нападать на неприятеля там, где он вовсе не ожидал, наносить ему вред в небольших схватках и, разбивая его таким образом по частям, в то же время поселять между самими варварами раздор.

План этот как нельзя лучше сообразовался со стеснённым положением Империи и с характером самих варваров, обыкновенно при всяком нападении действовавших всеми своими силами, и есть несомненный признак гения Феодосия.

Но, очевидно, такой многосложный образ действий требовал для Феодосия помощников, которые, в совершенстве понимая его виды, в то же время имели бы способность осуществить их и на деле. Стилихон, хорошо знакомый с нравами и военными приёмами варваров, наводнивших Империю, бывший ещё в полной силе и в первом цвете лет, выступивший в свет с горячею любовью к деятельности, успевший своим посольством составить себе репутацию искусного дипломата и, что важнее в тогдашних обстоятельствах, отличившийся в несчастной Адрианопольской битве, - Стилихон при своем честолюбии не мог оставаться в то время в неизвестности. Феодосий, явившись на Восток, на первого его обратил своё внимание, и когда ближе сошелся с этим молодым генералом, душевно полюбил его. Начальствуя сам над главной армией, Феодосий вверял Стилихону небольшие отряды для нападения врасплох на варварские полки [5], Стилихон оправдал мнение о себе Императора; не изнеженный, подобно вельможам своего времени, он явил неутомимую деятельность в отправлении возложенного на него поручения; большую часть времени проводил в лагерях [6], разделял с солдатами все трудности и опасности походной жизни [7], упражнял их военными эксерцициями. Действуя то мерами строгости, то снисхождения, а больше своим примером, он скоро вводил в вверяемых ему когортах дисциплину, и при этом умел поставить себя к солдатам в такое отношение, что они любили его.

Следуя плану войны, предначертанному Феодосием, Стилихон со своими летучими легионами не давал покоя готам, бил их при каждом удобном случае и когда видел, что силы неприятеля далеко превосходят его, поспешно и без урона отступал; главное, что он имел в виду в этой войне, — чтобы нападать на неприятеля врасплох, развлекать его силы и тем доставлять случай императору успешнее действовать с главной армиєй.

Успехи его были блистательны; он отбивал у готов провиант, умел отрезать друг от друга отдельные варварские корпуса и из неоднократных боевых схваток, неизбежных при таком образе ведения войны, всегда выходил победителем [8].

Готы скоро почувствовали следствия мудрых распоряжений Феодосия. По прошествии четырёх лет после Адрианопольской битвы, вожди их (по смерти Фритигерна у готов не было одного, всеми призванного главы) увидели невозможность долее бороться с римлянами, и один за другим спешили заключать с Феодосием отдельные договоры, так что в 383 году готы во всех местах были приведены к покорности и к мирному заселению назначенных им областей.

Вестготам отведены были места во Фракии, а остготам во Фригии и Лидии. Как ни много трудился сам Феодосий, чтобы получить этот желанный результат, но он сознавал, что Стилихон был для него во время этой войны правой рукой. В награду за его подвиги, Феодосий отдали ему в замужество родную свою племянницу Серену, дочь брата своего Гонория. Этот брак еще более приблизил Стилихона к Феодосию и не мог не проложить ему дороги к самым высшим чинам и должностям государственным, а вместе с тем, при таком деятельном и твердом императоре, каков был Феодосий, налагал на него обязанность постоянно и верно служить в пользу интересов своего державного покровителя и родственника.

Услуги Стилихона понадобились скоро. Хотя готы были усмирены и война с ними окончилась, но были другие варварские народы, которые постоянно тревожили римские владения то в том, то в другом месте, и совершенное усмирение которых возможно было только под условием совершенного их истребления. Конечно, этого выполнить было нельзя, если бы даже и захотел Феодосий, при том расслаблении, в каком находилась тогда Империя, и при том потоке варваров, который с всесокрушающей силой устремлялся на неё; но тем не менее Феодосий не мог оставаться равнодушным к их набегам на Империю. Сам лично он не мог предпринять против них экспедиции: потому что, с одной стороны, важные дела призывали его на Запад, а с другой потому, что всё его внимание устремлено было на главных варваров - готов, которые своим поселением в Империи образовали первое германское военное государство. Он надеялся, что готы в следующем же поколении изменят свой характера и сольются с римлянами в одну нацию по духу и образованию, и , без сомнения, для осуществления этой надежды он должен был постоянно находиться внутри Империи или по крайней мере недалеко от пределов её и бдительно наблюдать за ними, предотвращая между ними всякое волнение.

В этом случае, Феодосий имел настоятельную нужду в человеке, искусном в деле борьбы с варварами и преданном ему.

Кто же мог быть таким, кроме Стилихона? Стилихон был в душе солдат; он без сожаления оставлял удовольствия Двора, при котором, как супруг молодой родственницы императора, занимал самое видное место, и улетал на поле брани. Он особенно быть полезен Феодосию в том отношении, что не требовал от него много войска, а обыкновенно, получив от императора весколько взводов римских создат, пополнял этот небольшой отряд целыми когортами варваров, им самим набранных, и находил средства содержать их без особенных издержек для государственной казны [9]; впрочем, главным правилом Стилихона было иметь при себе небольшое войско, но зато из отборных молодцов, преданных ему и готовых идти с ним, куда он ни захочет. Такин образом с немногочисленной армией он расположился по берегам Дуная, где главным образом происходили неустройства, и начал громить нестройные толпы варваров; где ни показывались их дружины, он быстрым натиском или рассеивал их или поставлял в такое положение, что им оставалось или погибнуть или положить оружие. Стилихон стал грозой для варваров и они присмирели [10]. Он пробыл там до 393 года, когда события, потрясшие Запад Империи и заставившие Феодосия принять в них участие, призвали туда и его.

Это было возмущение Арбогаста [11]. Отношения Феодосия к Западу начались вскоре по заключению договора с готами.

В 383 г. британские легионы провозгласили Максима, военного сподвижника и соотечественника Феодосия, императором и немного спустя он утвердился в Галлии. Грациан, император в этой части Империи, был вероломно оставлен всеми, и во время своего бегства в Галлию к своему брату Валентиниану был убит солдатами Максима, посланными за ним в погоню. Феодосий, озабоченный делами на Востоке, согласился на признание Максима в сане императора в Галльской префектуре; но тот не удовольствовался этими владениями и, пользуясь враждой Юстины (она держалась арианизма), правившей Италией и Африкой, вместо малолетного своего сына Валентиниана, с епископом Амвросием и вооружавшей тем против себя православных, вознамерился лишить юного императора принадлежащей ему части, и в 387 году перешел Альпы. Феодосий явился защитником Валентиниана и с войском, составленным из готов, гуннов и алан, двинулся к Аквилее, где была главная квартира Максима. Война кончилась скоро. Максим не был приготовлен к обороне и, когда его приверженцы увидели свою опасность, то почли за лучшее заслужить милость Феодосия и выдали своего императора. Солдаты, мстя за смерть Грациана, умертвили его. Чтобы предотвратить возмущения, Феодосий остался на Западе и управлял им до 391 года, когда он возвратился на Восток, оставив Валентиниану, достигшему теперь совершеннолетия, государство в хорошем устройстве. Вскоре молодой император поссорился со своим министром Арбогастом. Желая освободиться из-под его зависимости, — потому что Арбогаст захватил всю власть в свои руки, — Валентиниан хотел дать ему отставку; но тот, умертвив его, возложил корону на своего прежнего секретаря, ритора Евгения, достигшего, по его милости, чина Magistri officiorum. Феодосий не признал его императором и в 394 году вооружился. Сознавая, однако ж, трудность борьбы, — потому что и Арбогаст делал сильные приготовления, - Феодосий вызвал Стилихона с берегов Дуная и, после надлежащего приготовления, в августе явился лицом к лицу пред мятежником, занявшим с Евгением твердую позицию между Альпами и Адриатическим морем. Ни один писатель не определает степени и рода заслуги Стилихона в происшедшей здесь битве; но, без сомнения, он занимал трудный и важный пост и много содействовал победе Феодосия: потому что Феодосий, соединивший после этой победы Восток с Западом, сделал Стилихона главным конюшим и главнокомандующим конницей и пехотой (Magister utriusque militiae) и, следовательно, возвёл его в самый высший чин [12]. Вскоре Феодосий умер и Стилихон является главным деятелем в Империи.

Доселе Стилихон был только орудием Феодосия Великого для выполнения его планов; он делал всё по указанию своего императора, в точности исполняя все его предписания. Доселе он нисколько не вмешивался в интриги Двора: потому что почти всё время проводил в лагере; но тем не менее он знал всё, что делалось при Дворе, получая сведения через своих агентов и в особенности чрез свою супругу Серену, женщину энергическую и дальновидную [13]. Ему нечего было опасаться многочисленных своих врагов, которых он нажил себе быстрым своим возвышением. Расположение к нему императора и привязанность солдат служили ему верным ручательством за его спокойствие и безопасность; словом, до смерти Феодосия, Стилихон был второстепенным, в своих действиях вполне зависящим лицом; славные дела Феодосия затмевали собой подвиги других лиц; вот почему современные писатели весьма мало говорят о деятельности Стилихона при жизни этого государя. Но со смертью Феодосия характер деятельности его изменяется: он является вполне самостоятельным деятелем на политическом поприще. Чтобы понять и верно оценить его последующую деятельность, бросим кратвий взгляд на то положение, в котором находилась тогда Империя и, на основании предыдущого исследования, покажем те черты, которые характеризовали тогдашнее время.

ГЛАВА 3

Положение северных и восточных границ в Империи в начале 395 года. — Характер отношений между различными армиями и одной провинции к другой и в особенности Востока к Западу. — Усиление варварского элемента в Империи. — Нравы. — Распоряжения и смерть Феодосия. — План Стилихона в отношении к Востоку. — Серена. — Оппозиция против него в Риме. — Поход против варваров.

Положение Империи в начале 395 года, невзирая на все меры и усилия, которые предпринимал Феодосий к его улучшению, было крайне затруднительно. Хотя варвары постоянно были поражаемы то им самим, то Стилихоном, но сила их не была сокрушена. Они были слабы потому, что были разделены между собою вследствие политики римского правительства; но кто мог поручиться, что они никогда не соединятся в одну массу и не будут тревожить Империю? Притом же всё внимание Феодосия было устремлено преимущественно на пограничные варварские дружины, жившие по Дунаю и верхним частям Рейна. Но в глубине севера и на отдаленном востоке лежали новые слои варварских народностей [14], которые, будучи оставлены без внимания правительством в тяжёлое время Империи, жили по всей своей воле и всё с большей и большей силой напирали на государство, подвигаясь всё ближе и ближе к его центру.

А что было внутри Империи? Там в то время, как она с отчаянным усилием отбивалась от внешних врагов и видела вновь грядущие опасности отвне, происходило разложение беспримерное. Там войско совершенно отделилось от народа и не жило с ним одной мыслью; даже легионы не хотели иметь ничего общего между собою, так что каждая армия, — Британская, Германская, Испанская, — желала себе полной самостоятельности и подчинения своей власти целого народа. Мы видели, как войско самовольно провозгласило императором Максима, как солдаты умертвили Грациана и потом Максима.

Эти факты, кажется, достаточно оправдывают нашу мысль. Впрочем, в своем месте мы не замедлим объяснить это дело подробнее.

Нисколько не благоприятнее для Империи смотрели друг на друга и различные ее провинции. В это время во всех покорённых римским оружием странах сознавалась мысль, что приходит конец римскому владычеству, являлось желание самостоятельной жизни, вне зависимости от Рима.

Особенно это замечалось на Востоке, который, как мы увидим, явно стремился отделиться от Запада и идти своей, особой дорогой.

Не мудрено, впрочем, что между войском и народом было такое разъединение. Единство жизни и действий в различных армиях какого бы то ни было государства, единство всего войска с народом может быть только тогда, когда чувство народности с одинаковой силой проникает и прохватывает, так сказать, все сословия в государстве. А могло ли это быть, могло ли не истощиться к рядах римского войска это чувство, когда обе армин - и Восточная и Западная, на которые главным образом теперь было разделено всё войско, были, как уже нам известно, наполнены варварами; когда высшие должности, и военные, и гражданские, и придворные, были заняты варварами? Варварский элемент должен был ещё более усилиться с поселением внутри Империи готов и некоторых других варварских дружин [15]. Он, вопреки ожиданиям Феодосия Великого, не слился с римлянами; но удержал все свои национальные особенности, сделался господствующим в Империи. Все важнейшие дела в Империи решали варвары.

Против Максима воевали варвары, битву с Евгением решили варвары; Стилихон начальствовал также над ними в походах против варваров. Остаток чистых римлян был слаб, даже ничтожен в сравнении с варварским элементом; вся его реакция против варваров ограничивалась покуда одиними втайне составленными и бесплодными замыслами и обвинением варваров в невежестве и разврате. Таким образом Римская Империя в это время была Варварской Римской Империей; из римского оставался только механизм государственного устройства, одни формы управления империей, в которых выражались обязанности различных должностных лиц и проявлялись отношения разных провинций, сословий и чинов между собою и к императорской власти; лица же, двигавшие механизмом, управлявшие той или другой частью Империи, той или другой частью служебной деятельности, вожди, министры, префекты, всё это и остальное было варварское. Империя была похожа на варвара, одетого в римскую тогу.

Если варвары занимали высшие должности в государстве, если сами римляне вели развратную жизнь, то понятно, что бескорыстного служения на пользу Империи ожидать от чиновников было трудно. Варвар, получавший какое-нибудь место, видел в нем средство к удовлетворению своего честолюбия и нисколько не помышлял о пользе общей; всё его старание клонилось к тому, чтобы казаться римлянином, Римлянин-сановник не лучше смотрел на вверяемую ему должность: потому что ему требовалось очень много денег, чтобы покрыть издержки пышной жизни. Естественным следствием такого взгляда на государственную службу было то, что всякий старался получить подоходнее местечко: развился обычай покупать должности [16]. Купивший себе известное место обыкновенно заботился вознаградить себя за издержки, понесенные им при полученин его. И это делалось, разумеется, за счёт места.

Народ страдал от лихоимства префектов; расплодилось ужасное количество нищих; земледелие упало. К этому присоединился всеобщий разврат; все роды и степени пороков имели место в тогдашнем обществе. Все эти общие положения, при последующем нашем изложении, оправдаются частныни случаями, и мы их приводим теперь для того, чтобы, повторяем, с надлежащей точки зрения смотреть на личность Стилихона, которому суждено было явиться историческим деятелем в это мрачное время.

В таком жалком состоянин находилась Империя в начале 395 года, когда император Феодосий лежал на одре болезни, быстро идя к могиле. У него оставались два сына: 18-и летний Аркадий и Гонорий 11-и лет. Оба сына императора и от природы не имели хороших способностей, а данное им воспитание нисколько не содействовало к исправлению врождённых недостатков. Феодосий понимал, что его дети будут плохими правителями. Сознание неспособности детей управлять целой Империей, и издавна утвердившаяся мысль, что только тогда будет поддерживаться благосостояние Империи, когда власть разделится между несколькими лицами, заставили умирающего разделить монархию между обоими сыновьями, Аркадий получил себе в удел Восток, а Гонорий должен был управлять Западом; до совершеннолетия же его правление должно было находиться в руках Стилихона. Зосим [17], Клавдиан [18], Олимпиодор [19] говорят, что Стилихон получил опеку над обоими сыновьями и власть в обеих частях Империи; но, без сомнения, это неверно: потому что странно предположить, чтобы Император отдал под опеку и совершеннолетнего своего сына, и в этом случае свидетельства Евнапия [20], Орозия [21] и Иордана [22], утверждающих противное, т. е. что Стилихон сделан опекуном одного Гонория, кажутся нам гораздо основательнейшими. Впрочем, из всех этих разногласящих показаний основательно можно вывести следующее: за несколько недель до своей смерти, Феодосий призывает к себе Стилихона; « Вот, - говорит он, — я умираю и оставляю двух сыновей, из которых один слишком молод, а другой слаб и телом и духом; пекись о воспитании Гонория и правь во время его малолетства Западом; но не упускай из внимания и Востока и, если его постигнет какая-нибудь опасность, иди на помощь к Аркадию» [23]. Этот наш вывод из свидетельств всех писателей вообще и Клавдиана в особенности вполне имеет историческую достоверность: потому что, разделяя Империю на две части, Феодосий вовсе не оставлял мысли, что Восток и Запад должны составлять одно политическое целое, и эта мысль продолжала действовать долго ещё в Средние века [24]. Разделение, сделанное Феодосием, было ни что иное, как следствие давно утвердившегося ходом событий обычая, и как мера (о чём мы уже упомянули) к лучшему управлению Империей.

Стилихон, однако ж, думал об этом совершенно иначе. Он не принимал в расчёт хода событий в Империи, следствием которого, как мы увидим в следующей главе, необходимо должно быть, рано или поздно, это разделение и полагал, что монархия римская только тогда может держаться против варваров, когда различные её части будут находиться под властью одного, когда этот один будет двигать всею массой сил её [25]. Исходя из этой мысли и, без сомнения, много побуждаемый к тому честолюбием, Стилихон тотчас же после смерти императора (17 января) вознамерился захватить власть в обеих Империях, чтобы тем успешнее действовать на варваров и продолжать в отношении к ним начатое Феодосием, т. е. слитие их в один народ с римлянами. Для успешного достижения этой цели он считал необходимым наперёд привлечь на свой сторону обе армии, и Западную и Восточную, стоявшие тогда в Италии, и вдохнуть в обитателей государства мысль о славе Рима и об исключительном праве его на господство над всеми землями, входящими в состав Империи. С этой целью Стилихон отправился в Италию вскоре после того, как получил наставление от умиравшего Феодосия, каким образом управлять государством, и дав ему клятву в вечной и неизменной верности его фамилии. Он так умно распорядился, что когда пришла туда весть о смерти императора, обе армии были на его стороне и казались преданными ему всей душой, на Восток же были отосланы только инвалиды и ни к чему не способные солдаты. Немедленно после того Стилихон отправился в Рим — этот вечный город, уже низшедший было на степень провинциальнего города: потому что императоры со времени Диоклетиана и особенно Константина Великого имели пребывание большей частью в других городах, особенно в Милане. Рим, по мысли Стилихона, сделан был снова резиденцией императора и средоточным пунктом Империи, снова получил прежний блеск и старинное значение консульства, Сенат и другие древнейшие учреждения [26], которые пали было совершенно, продолжая существовать только по имени. Если не по сущности дела, то по крайней мере по наружности всё это должно было более-менее сильно действовать на современников и показать, что время падения Рима ещё не пришло, что он ещё хочет управлять делами мира, и что Восток ещё должен покорствовать перед Западом.

В то самое время, как сам Стилихон таким образом на Западе начинал свою самостоятельную деятельность, на Востоке он имел помощников, которые должны были действовать согласно с его намерениями. В этом отношении особенно для него полезной является супруга его Серена. Эта женщина была верной и постоянной спутницей как домашней, так и политической жизни своего супруга; поэтому я считаю необходимым сделать здесь отступление и сказать о прежней судьбе её [27]. Серена родилась в Испанин; лишившись отца ещё в детстве, она была принята Феодосием вместе со своей сестрой Фермандией и воспитана им, как собственная его дочь. Когда Феодосий получил Восточный престол, то взял и Серену ко Двору. Там она пользовалась неограниченной любовью и доверенностью своего великого дяди. В часы печали и внутреннего душевнего волнения, нередко выпадавшие в жизни Великого Феодосия, когда не смели приблизиться к нему ни жена, ни дети, одна Серена входила к нему, сохраняя величавое спокойствие на прекрасном лице, и своей речью, полной жизни, какой-то особенной прелести и любви к своему благодетелю, умела восстановить мир и тишину в его душе. Чтение Гомера и Вергилия, и вообще образование в школе Феодосия, который часто поверял ей свои тайны и рассуждал с ней о политических делах, развив в ней положительное и серьёзное направление, ставили её далеко выше её возраста и пола и возбуждали в современниках справедливое удивление её как душевным, там и телесным качествам. Соединяя с умом здравым, точным редкую в то время чистоту нравов, она мало принимала участия в удольствиях и увеселениях Двора.

Здесь она впервые увидела Стилихона и в нём нашла составленный ей идеал мужчины и полюбила его не пылкой, исступленной любовью испанки, но спокойной и вместе с тем неизменной привязанностью, которая свойственна только положительно-энергической думе. Сделавшись его женой, Серена главной целью своей жизни поставила себе благо своего супруга и сосредоточила все свои заботы на своём семействе, Редкая жена была так привязана к интересам своего мужа и при этом редкая так хорошо понимала их, как Серена. Обладая умом дальновидным, она в отсутствие Стилихона с необыкновенной неутомимостью и постоянством следила за ходом дел в Империи; разгадывала, к чему клонились интриги придворных и замыслы врагов Стилихона и обо всём доводила до его сведения.

Отъезжая в Италию, Стилихон поручил ей строго наблюдать за всеми делами при Дворе и за различными смутами, необходимо следующими за кончиною Государя.

Она должна была главным образом овладеть особой Гонория [28] и не допускать ни чьего на него влияния, после чего немедленно должна была отправиться на Запад и ехать в Рим.

Серена привезла Сталихону с Востока не слишком благоприятные для его планов вести: то, что по смерти Феодосия произошло в Константинополе, решительно противодействовало его замыслам относительно Востока, и ничего не обещало ему, кроме трудной борьбы. Впрочем, имея в своем распоряжении обе армин, Стилихон не страшился этой борьбы и, без сомнения, тотчас же стал бы приводить в исполнение свой план, если бы важные дела на Западе не требовали там его присутствия и решительных с его стороны мер. Стилихону прежде, чем он мог сделать что-нибудь из Восточного своего проекта, предстояло выдержать борьбу внутри Империи Западной и с некоторыми германскими племенами, жившими по Рейну. Тем большая опасность угрожала влиянию Стилихона, что враги как внешние, так и внутренние подняли свои головы в одно время [29]. Итальянская аристократия, не имевшая никакой силы при Феодосии и не могшая, как мы видели, воспрепятствовать повсюдному разлитию варварского элемента, со смертью императора пробудилась и задумала показать свою силу. Хотя распоряжения Стилихона и льстили римской гордости, но римляне досадовали, что виновник этих распоряжений варвар, а с другой стороны видели, что им от этих изменений нисколько не лучше: потому что они были только на словах, а нисколько не на деле, и власть осталась в руках варвара.

Многие знатные и богатые фамилии повели интриги, явно клонящиеся к низвержению Стилихона, или по крайней мере к ослаблению его власти; к ним присоединились и некоторые из важнейших варваров, желавших или завладеть во время малолетства государя властью вместо Стилихона, или не иметь за своими действиями на службе строгого надзора министра.

Придворные чиновники, префекты провинций и другие должностные лица, почти все хотели утвердить свое значение в государстве, и отстранив Стилихона, поживиться за счёт Империи. Они рассчитывали, что в отсутствие министра, который должен был идти против варваров, нетрудно будет захватить власть в свои руки.

Но на деле вышло, что они жестоко обманулись, и как видно, плохо знали опекуна императора. Как ни ничтожна была эта оппозиция против Стилихона в сравнении с его талантами, но она могла иметь худые последствия для него, если бы он оставил её без внимания. Стилихон очень хорошо понимал, что при ужасном эгоизме, при непомерной алчности богатства - всеобщих и господствовавших тогда пороках, при ненависти римлян к варварам, нужно быть чрезвычайно осторожным и всеми мерами скорее отделаться от врагов, он знал, что все вверенные его управлению и начальству войска, в которых он главным образом полагал и на которых основывал свое могущество, — войска, при всей привязанности своей к нему, могут склониться на сторону его врагов, если многие из сих последних не пожалеют своих огромных доходов на их угощение [30]. Действуя быстро, Стилихон в короткое время истребил внутренних своих врагов то рукой палача, то темницей, то ссылкой. Впрочем, погибли немногие главные виновники оппозиций. Стилихон не хотел проливать крови, а главное - он имел в виду лишь обессилить своих врагов, лишить их средств действовать против себя [31]; для того он лишил их имуществ, которые переходили по обыкновению в казну, находившуюся в его распоряжении, и тем усиливали его средства. Конечно, многие и не думавшие восставать против правителя пострадали [32]; но ни один человек на месте Стилихона не сделал бы лучше, коль скоро хотел утвердиться в звании Первого Министра. Как бы то ни было, только Стилихон достиг до того, что через месяца полтора все были покорными его слугами и он спокойно мог предпринять поход против возмутившихся варваров [33].

Сдерживаемые в границах покорности оружием в мерами Феодосия, варварские народы в Германии и на Рейне вообще облегавшие север Западной Империн, с известием о смерти императора вдруг взволновались. Явление, конечно, не новое для Империи; но в тогдашнем её состоянии это само по себе незначительное волнение могло иметь гибельные последствия для Рима и чрезвычайно неблагоприятные для Восточного проекта Стилихона, ибо оно могло служить сигналом к восстанию и для других варваров, в разных областях Империи обитавших и к разным границам прилегавших, и потому требовало от римского правительства решительных действий, по крайней мере Стилихон считал это делом не последней важности. Это было вскоре после смерти Феодосия, в феврале месяце.

Стилихон, невзирая на холод и непогоду, быстро двинулся к северным пределам и так перепугал варваров, не ожидавших такого быстрого движения римского полководца в землях Германии, что иные из них, не вступая в битву, убежали в горы в леса, а другие, будучи окружены им, положили оружие и смирились. С началом весны положение дел в Западной Империи было так хорошо и благоприятно для Стилихона, что они счёл это время весьма удобным к выполнению своих замыслов относительно Востока. Но как там новое явление, ещё мало замечаемое Западом, а между тем давно совершавшееся - именно сознание возможности и необходимости самостоятельного политического существования, вне зависимости от Запада, теперь пришлю к концу и совершенно уяснилось, то открывается замечательная и любопытная для истории борьба между Востоком и Западом, которая должна была решить вопрос: «останутся ли соединенными между собой Восток и Запад». Так как в этой борьбе к общему интересу примешался частный тех, которые стояли от враждебных сторон, то она принимает характер отчаянного междоусобия, допускающего все возможные средства, лишь бы только обессилить противника.

ГЛАВА 4

Отношения между Востоком и Западом до Стилихона. — Руфин. - Его характер и образ действий в государстве и личное его отношение к Стилихону. — Руфин призывает варваров в Империю. — Движение их к Альпам. — Поражение их Стилихоном. — Аудиенция Руфина с императором. — Заговор Стилихона против Руфина. — Смерть Руфина.

Отношения Рима к Востоку всегда были таковы, что они ничего не имели общего между собой. Покорённый владычеству Рима частью оружием, частью политикой правительства, Восток удержал за собой и свой родной язык, и свои обычаи, и все особенности, отделявшие его от Запада, признавая над собой только верховную власть сперва республики Римской, а потом императора. Рим не произвёл на него огромного, радикального влияния, какого бы можно было ожидать от его могущества, напротив — сам подпал его влиянию. Римская молодёжь хотела учиться так, как учатся в Греции. Сперва дети знатнейших римлян, а потом за ними и весь народ спешили выучиться греческому языку, нанять себе учителя-грека и толпами отправлялись в Афины слушать уроки греческих риторов и софистов. Понятно, что вместе с образованием с Востока переходили в Рим и многие обычаи и условия жизни частной. Таким образом совершенно оправдывалось на деле то, что сказал ещё Гораций: Graecia capta ferum victorem cepit [34]. Повсеместное сознание такого огромного нравственного влияния, какое произвёл Восток на Рим и на Италию, со временем не могло не пробудить там желания независимости и политической жизни. Это желание начало выказываться с конца второго века, когда войско опять получило такое значение, что по своему произволу, кого хотело, выбирало в императоры, если являлось несколько претендентов на престол. Каждый почти, желавший быть императором, но встречавший сильного соперника в лице другого императора, искал и находил себе убежище и подкрепление на Востоке: так Песценний Нигер держался там против Септимия Севера; замечательно, что когда Нигер погиб в неравной борьбе, Византия с беспримерным упорством защищалась (196 г.) против победителя его.

Конечно, это были только проблески стремления Востока к независимости, но события на Западе не замедлили раздуть эти искры. Поражаемая отвне германцами, раздираемая внутри деспотизмом войска и честолюбием некоторых частных лиц, искавших престола, и отсюда междоусобными войнами, истощённая голодом и моровой язвой, Империя к концу третьего столетия заключала в себе все признаки распадения на свои составные части. Чтобы воспрепятствовать этому, Диоклетиан нашёлся вынужденным разделить императорскую власть между несколькими лицами. Но этим разделением Рим сам, там сказать, поднимал крылья Востоку, им покорённому, и сам вдыхал в него сознание собственных сил: потому что в этом разделении выиграл более всех Восток, а проиграл Рим. Глава Империи жил на Востоке и управлял им, — чем, конечно, не замечая, может быть, того, выразил предпочтение его перед Римом, потерявшим теперь своё прежнее значение средоточия Империи.

Не изнурённый в такой степени, как Запад, борьбой с варварами, заключавший в своём составе гораздо более единства Восток окончательно сознал свои силы, и, когда христианство одержало и праздновало там свою победу над язычеством, он смело стал смотреть в глаза Западу, как равный равному. Во время войн императоров Восточных с Западными Восток является как бы самостоятельной державой, и замечательно, что каждый император, оставшийся победителем в междоусобной войне, там спешил утвердить свой резиденцию. Вообще во весь период времени от Диоклетиана до Феодосия Великого, — период кровопролитных войн, страшных ударов, наносимых Империи варварами, Восток опять выиграл более, нежели все другие части государства.

Из вышепредставленного мною очерка отношений Феодосия Великого к Западу, когда он был Восточным императором, нельзя не видеть, что Восток в отношении к Западу являлся каким-то посредником, судьёй; и обстоятельство, что сам Феодосий жил на Востоке и старшему своему сыну дал Восток, тогда как младший получил себе в удел Запад, не могло не способствовать и решительному утверждению там чувства собственного политичеснего достоинства и независимости от римского влияния [35].

Не удивительно после этого, что Константинопольский Двор не обнаружил ни малейшего сочувствия в замыслах Стилихона относительно Востока. Хотя он не имел средств противиться Стилихону, но все же не признал его притязаний справедливыми, и в Константинополе все были в каком-то напряженном состояния, не зная, что делать в этом случае. Но более всех намерения Стилихона встревожили Руфина, который успел утвердиться при Восточном Дворе в качестве Первого Министра.

Этот человек, первым установивший политику Восточного Двора в отношении к Западу, — политику, началом которой было — не иметь ничего общего с Италией, родился в Галлии; отец его владел там богатыми поместьями [36]. Снедаемый непомерным честолюбием, а ещё более корыстолюбием и властолюбием, Руфин решилса оставить свою родину, где жил в совершенной неизвестности, и искать счастья в Константинополе. Это было в царствование императора Валента, когда Империю громили варвары и когда, следовательно, она находились в самом стеснённом состоянии и когда, думал он, всего скорее можно добиться видного поста в государстве. Соединяя с привлекательной наружностью ум хитрый, пронырливый, коварство величайшее, Руфин, посредством своих происков, успел свести знакомство с некоторыми придворными и умел понравиться им; он не щадил для них своих денег, за то они доставали ему место при Дворе и наконец так приблизили к императору Валенту, что он оказывал ему особую доверевность, и когда Восточный престол занял Феодосий, он играл при Дворе не последнюю роль и имел у себя очень много клиентов. Тут он столкнулся со Стилихоном и возненавидел его со всей силой завистливой души. Для такого властолюбивого человека, каков был Руфин, действительно быстрое возвышение Стилихона, а потом родство его с императором было крайне неприятно и, как любимец Феодосия не старался быть с ним слишком вежливым и нередко изобличал некоторые из его тёмных дел, то это послужило для него сигналом к начатью враждебных действий против родственника императора. Впрочем, Стилихон был так силён и благосклонностью императора, и собственными средствами, что при его жизни он всегда мог бороться с этим честолюбцем, без всякого опасения пасть или даже ослабнуть в этой борьбе. Но тем не менее Руфин не упускал ни одного случая, чтобы помешать успехам Стилихона как в его походной жизни, так и при Дворе, и если его интриги в этом отношении оставались безуспешны, зато он подвиги своего врага представлял в таком виде, что они в глазах простаков не имели никакого или, по крайней мере, большого значения. Чувствуя превосходство своих сил и значение при Дворе и в государстве, Стилихон мало обращал внимания на все его интриги; но тем не менее питал к нему непримиримую ненависть и вражду. Вражда эта получила более основания, когда Руфин, по смерти Феодосия, при помощи своих многочисленных приверженцев, успел получить при Восточном Дворе место Первого Министра [37], несмотря на все усилия Стилихона и в особенности Серены воспрепятствовать этому, стал по своему произволу управлять государством от имени слабоумного Аркадия и, что наконец всего важнее, желая отдалить Западного министра от вмешательства в дела Востока, всеми силами начал стараться поставить оба Двора в недружелюбные отношения.

Политика Руфина, очевидно, имела целью единственно упрочить личное своё значение и могущество в государстве, и потому вскоре, по-видимому, должна была измениться; но как она вполне согласовалась с направлением умов на Востоке, желавших, как уже известно, отделиться от Запада, то она послужила началом и для дальнейших неприязненных отношений Востока к Западной части Империи. Во всяком случае, она противоречила как личным интересам Стилихона, не желавшего уступить место Первого Министра при Восточном Дворе кому бы то ни было, тем более своему врагу, так и ещё более государственным его предначертаниям: поэтому он твёрдо решился низринуть своего врага, думая, что с падением главы министерства, нерасположение прочих сановников к нему и Западу не представит для него больших затрудневий в исполнении Восточного проекта.

Мы уже видели, что Стилихон запас довольно средств, чтобы вести успешнее это дело, и видели также, что Константинопольский Двор страшно смутился, когда узнал о распоряжениях Западного министра. Действительно, командуя обеими армиями, Восточной и Западной, Стилихон, без всякого опасения потерпеть неудачу, мог идти на Восток, где не было войска, и удалить Руфина от дел правления; но он в то же время чувствовал, что такое самовластие, такой решительный шаг наделают слишком много шуму, а если каким-нибудь образом ему не посчастливится, то произведут даже междоусобную войну. Посему он нашел нужным переменить план действий относительно Востока и Руфина и немного подождать, тем более, что его внимания и сил требовали дела на самом Западе. Между тем, как Стилихон отправился в поход на Рейн, можно было надеяться, что обстоятельства, происходившие при константинопольском Дворе, обратятся в его пользу.

Пользуясь слабостью своего императора, Восточный министр, для удовлетворения своего корыстолюбия и честолюбия действовал не только несправедливо, но и безрассудно. Желая утвердить за собой место Первого Министра, но не имея войска, Руфин полагал в одном богатстве найти опору своего могущества, и чтобы приобрести больше денег, продавал должности, отнимал богатства у богатых людей, поместья у помещиков, возводя на них различные обвинения. Многие из богачей и людей знатных, чтобы избежать гнева министра, добровольно уступали ему свои поместья, в надежде по крайней мере получить за это какую-нибудь должность в государстве. Редкий сын богатой фамилин получал наследство после смерти своих родителей: оно поступало в казну Руфина [38].

Понятно, что такой способ правления государством доставил Руфину несчётное богатство. Человек с умом, холодно всё взвешивающим, с волей твёрдой, неуклонно стремящейся к одной цели, может всегда употребить богатство в свою пользу: так поступал с богатством Стилихон, который также, как мы видели, частью из своих видов, а больше из политических, лишил многих богатства: богатство утвердило его могущество. Но Руфин, так сказать, опьянел, когда увидел в руках своих огромные сокровища. Удовлетворив свою алчность к богатству, Руфин начал безумно самовластвовать; пытки, казни, проскриции, изгнания стали весьма обыкновенными явлениями в Константинополе [39]. Кажется, излишне упоминать, что клиенты и агенты его вполне следовали примеру своего патрона и начальника и при всяком случае прибирали к своим рукам имущества не только людей зажиточных, но и последнее достояние, хотя бы это стоило головы обладателям имения [40]. Народ бесплодно роптал на самовластие временщика и отчаивался когда-нибудь освободиться от его тирании; Руфин же не обращал на это никакого внимания, а чтобы власти своей дать прочнейшее основание, задумал женить императора на своей дочери. Аркадий страшно боялся своего министра, и потому нетрудно было склонить его на этот брак, хотя к наречённой своей невесте не чувствовал он ни малейшего расположения. Но эта-то попытка и нанесла удар влиянию Руфина. Стилихон знал об всём этом и с радостью принял участие в этих, столь благоприятных для него, придворных распрях: он послал в Константинополь своих агентов, которые должны были ещё более распалять всеобщую ненависть против Руфина. Руфин хотел скрывать своё намерение до самой свадьбы; но ещё более усилившейся надменностью выдал сам себя и хитрые придворные всё разгадали. Для уничтожения намерения министра, которое, если бы исполнилось, было бы для многих гибелью, придворные избрали следующее средство: они обратили внимание императорское на Евдоксию, дочь одного франка по имени Бауто, и успели в нём возбудить любовь к ней. Евнух Евтропий, поддерживаемый агентами Стилихона и действуя заодно с Западным министром [41], потому что сам хотел первенствовать в государстве, так искусно вёл все эти придворные интриги, что Руфин заметил обман не прежде, как уже после брака Аркадия с Евдоксией. Это случилось в то самое время, когда Стилихон, усмирив северных варваров, возратился из похода; он не мог не порадоваться, что враг его от этого случая потерял много из своего прежнего весу в государстве и при Дворе и потому, нимало не медля, выразил явное намерение отправиться на Восток к Аркадию и там управлять так же, как и на Западе. А чтобы не показаться самовластным, Стилихон обявил, что император Феодосий, умирая, завещал ему управлять обеими частями Империи [42].

Стилихон в этом случае рассчитывал на несомненный успех: он полагал, что теперь без труда можно низринуть Руфина, когда против него вооружены все сословия и сам император не любит его; что же касается остального Двора, то Стилихон думал, что, раздираемый партиями, он не в состоянии будет противиться его желанию, и, не имея военной силы, побоится противодействовать ему, особенно коль скоро он явится туда с войском.

Расчёт Стилихона, однако ж, далеко не был верен. Мы уже видели, с каким неудовольствием и негодованием принял Константинополь и весь народ известие об этом намерении Стилихона; разные партии при Дворе, когда узнали об этом, соединились и, если они ничего не могли сделать вопреки Стилихону, то это нисколько им не мешало видеть в его намерениях нарушение прав Империи и желание междоусобной войны, и побуждать народ к оппозиции. Руфин, со своей стороны, решался испытать все средства, чтобы удержать за собой место Первого Министра и держаться против Стилихона или, если пасть, то по крайней мере недаром, но достаточно отмщённым. Так как опасность грозила более всех ему, его личным интересам, то, покуда прочие сановники Восточной Империи ограничивали оппозицию против Стилихона одними жалобами на несправедливость его притеснений, он немедленно приступил к делу.

В своём затруднительном положении, Руфин решился искать у варваров опоры для своего колеблющегося могущества и влияния в государстве и с их силами выступить против Западного министра. Он расчитывал так: « Если варвары придут в Империю, то Стилихон уже не подумает идти на Восток: ему тогда нужно будет быть готовым к защите пределов Западной Империи, которую варвары не преминут потревожить; вступив же с ними в борьбу, он потеряет войско, которое доселе давало ему такое огромное преимущество в силах пред Восточным Двором, а следовательно вместе с ним и всякую охоту к притязаниям на управление Востоком; между тем, когда будет обессилен этот враг, он (Руфин) выигрывает очень много в отношении к внутренним своим врагам; они должны будут тогда замолкнуть со своими интригами, а он приобретёт, какую захочет, власть в государстве; потому что варвары всегда будут крепким оплотом для его могущества» [43]. Составив себе такой план, Руфин, при первом наступления весны 305 года, вошёл в союз с разными варварскиии племенами, жившими в нынешней Южной России, Сербии, Галиции, Молдавии, Валахии. Не нужно представлять себе вместе с Клавдианом этот союз явной и намеренной изменой государству; не нужно думать, что Руфин призывал варваров с намерением опустошить Империю в отмщение за ненависть к нему всех сословий: потому что это решительно не приносило Руфину пользы и нисколько не сообразовалось с характером министра, который во всех своих распоряжениях искал положительной выгоды для себя; напротив, этот союз должно представлять призванием варваров на службу Империи, что было в то время, как видно на предыдущего моего изложения, делом весьма обыковенным, А по всей вероятности, этот союз заключён был не тайно, как думает Клавдиан, но с согласия других государственных мужей, желавших притязание Западного министра на власть на Востоке отразить силой: если варвары опустошили области Империи, то это ещё не доказывает намеренной измены со стороны министра, а только указывает на их характер, отличительной чертой которого было грабить и опустошать везде, где только не было препятствия. Таким образом хотя Руфин не имел желания разорять свою Империю, но варвары, из-за Дона и из задунайских стран быстро перешедши через Caspia Claustra и снежные горы Армении, и вступив в азиатские провинции, начали грабить их жителей. Каппадокия, Киликия и вся Сирия много от них потерпели [44]. В то же самое время другие варвары пришли в европейские области Империи и, не имея для себя дела и не получая достаточно денег от правительства, воспользовались беззащитным положением государства и тоже начали грабить. Готы, поселившиеся во Фракии, нисколько не мешали им продолжать опустошение, несмотря на то, что по договору с Феодосием Великим, обязывались защищать Империю от врагов и вообще служить в её пользу; напротив, многие, увлечённые их примером, сами пристали к ним; тогда действия варваров сами собой обратились в формальную войну. Не встречая нигде сопротивления, они, подобно разбойникам, нестройными, но многочисленными толпами бродили по землям Македонии, Фессалии, Паннонии, нередко появляясь во Фракии в виду Константинополя, знаменуя свой след опустошением. Руфин увидел наконец, что варвары вовсе не занимаются его интересами, и нисколько не обращают внимания на выгоды Империи, и что они своим поведением способны не столько поддержать его могущество, сколько ускорить его падение. Попав, что называется, из огня в пламя, Руфин начал искать средств поскорее удалить их из Империи.

Правительство было того же мнения, и потому решилось вступить с ними в переговоры: Руфин, назначенный полномочным посланником, указал им на Италию и уговаривал их напасть на неё, обещая им за это награду; но как переговоры с ними на первый раз не имели успеха, и они не дали решительного ответа, то правительство нашло нужным прибегнуть к другим мерам, чтобы облегчить тягостное положение Империи. Двор разделился на партии: одна, во главе которой стоял Руфин, предлагала призвать на службу Империи гуннов. Руфин рассчитывал употребить этот воинственный и свирепый народ как для усмирения варваров, так ещё более для исполнения своей заветной мысли отразить силы Западного министра их силами. Другие же, более добросовествые сановники, вопреки намерению Руфина, хотели призвать Стилихона на помощь государству [45]. Так как эта партия была многочисленнее первой и одерживала явный перевес над ней, то Руфин употребил со своей стороны всё, что только от него зависело, чтобы воспрепятствовать исполнению её намерения: потому что с исполнением его сами собой рушились бы все доселе веденные им дела против Стилихона, и допустить Стилихона с войском до Константинополя значило приготовить самому себе погибель. Руфин вторично и уже тайно отправился в варварский лагерь, и как на этот раз он предлагал им не одни обещания денег, а самые деньги, то главная цель его достигалась: варвары удовольствовавшись этой наградой и тем, что они доселе награбили себе, оставили страну, быстро пошли к Альпам в выразили явное намерение, перешедши их, вторгнуться в Италию и там тревожить Стилихона. Руфин рассчитывал, что «возвратившись недавно из похода, западный министр не вдруг соберется с силами, чтобы отразить врагов, а тем менее победить их»; он полагал, что «дела на Севере на долгое время привлекут внимание Стилихона и заставят его поневоле дать варварам время ещё более усилиться».

Но Руфин жестоко обманулся в своих ожиданиях. Действительно, Стилихону нужно было пробыть на Рейне не два месяца, а гораздо долее, чтобы восстановить там спокойствие и порядок, и вскоре, как мы увидим, там опять вспыхнуло возмущение; но он не счёл нужным оставаться там доле, когда сведения о делах восточных, получаемые им через агентов и Серену, удостоверили его, что гораздо более и без труда выиграет он, если оставит Рейн, возвратится в Италию и оттуда пойдет на Константинополь. Посему в апреле месяце он явился в Риме, чтобы с наступлением лета начать свои действия против константинопольского Двора.

Весть о том, что Руфин призвал в Империю варваров, на первый раз смутила его, и он отложил до времени свою поездку на Восток; но скоро потом, узнав о несчастных следствиях для Империи Восточной от этого призвания, он увидел возможность и это обстоятельство обратить в свою пользу: оно давало ему законный повод вмешаться в дела Востока. Но в то самое время, когда Стилихон приготовлялся к походу против варваров, опустошавших Восток, вдруг разнеслась молва, что они появились у Альп. Теперь опасность грозила Западной Империи и Стилихон, хотя почитал её неважной, но должен был опять на время оставить свой Восточный проект. Не ослабленный, вопреки ожиданию Руфина, походом на Рейнских варваров, Стилихон с необыкновенной быстротой повёл свое войско, составленное из различных народов: галлов, персов, прирейнских обитателей, и неожиданно явился в Юлийских Альпах, где кочевали варвары. Главной целью Стилихона было не допустить их до вторжения в Италию, и без того много потерпевшую в прошедшие войны, рассеять их в пределах Восточной Империи и притом же силами Востока (у него под начальством была Восточная армия), а потом уже, как избавителю государства от опасности и потому имеющему полное право на благодарность его, двинуться на Константинополь.

Не приготовленные к этому неожиданному нападению, варвары скоро были вытеснены из ущелий альпийских. Рассеянные и без труда разбитые по частям, они вскоре, однако ж, успели соединиться и заняв в Империи, в одной из приальпийских долин, выгодную позицию, укрепились [46]. Здесь, в ожидании нападения Стилихона, который неутомимо преследовал и бил отдельные отряды варваров, главная масса их сосредоточила свои силы в приготовилась дать отпор.

Долина, где засели они, примыкала с двух сторон к горам, которые заграждая всякий путь в это место, образовали около неё тупой угол; с этих сторон варвары были неприступны. Две остальные стороны были укреплены следующим образом: одна из них была обнесена нарочно сделанным земляным валом, перед которым вырыт был глубокий ров, а другую защищала стена, которую варварская фортификация устроила из телег, тесно одна к другой примкнутых и обтянутых сырыми воловьими шкурами. Эта сторона была слабейшая, и потому здесь была поставлена целая половина варваров. Управившись с отдельными варварскими отрядами, Стилихон устремился всей массой бывших с ним легионов на это временное, но сильное укрепление. Вдруг разгромить этот варварский улус не было никакой возможности. Стилихон обложил его и начал делать приготовления к приступу.

Между тем быстрое движение Стилихона за Альпы, рассеяние им одних варваров и стеснение других повергли Руфина в отчаяние: потому что такие решительные и успешные действия Стилихона против варваров вдруг рушили весь план и все замыслы его. Он не мог не видеть, что Стилихон, по истребленин укрепившихся в приальпийской иллирийской долине варваров, явится в Константинополь и там, покончив с ним дело, т. е. умертвив его, возмёт власть в свои руки. Мы видели, что так думал распорядиться и сам Стилихон. Руфин, чувствуя, что теперь не только колеблется его влияние, но и положение его становится весьма опасным, что ему придется расстаться не только с занимаемым им местом, но и с жизнью, - чувствуя всё это и сообразив, он счел нужным подкрепить себя материальными средствами. Но где же было искать этих средств? Призвать в Империю гуннов, или какое-нибудь другое варварское племя? Но весь Двор и Сенат были против этого; да притом же опыт показал, что варвары помышляют более о своей добыче, чем о пользе того, на чью службу приходят. В уме Руфина блеснула, по-видимому, счастливая мысль. Он потребовал аудиенцию у императора; соображения, какие он ему представил, всего лучше определяют политику Руфина и всего Восточного Двора. «Стилихон - говорил он императору — ищет моей погибели; тебе, император, я поручаю мою жизнь, и умоляю спасти меня, не для меня, но для тебя, которому я служу: потому что с погибелью моей он овладеет всем Востоком и присоединит его к Западу. Человек этот имеет в своем распоряжении огромные средства и в своей власти много земель, и вмешательство его в наши дела ничем другим нельзя объяснить, как желанием власти на Востоке». Увидя, что речь произвела на императора желанное действие, т.е. что он слушал её как бы со страхом, Руфин тотчас же предложил ему средство поправить Восточные дела. «Пусть, —продолжал он, — Стилихон со всем своим могуществом останется в покое и о нас нет дела ему заботиться; посему пусть очистит немедленно Иллирию, а Восточную армию пришлёт в Константинополь; имея войско, мы и без него управится со своими врагами». Сенат и Двор нашли мысли министра вполне основательными; Император немедленно послал к Стилихону грамоту за своей подписью, заключавшую в себе требование оставить Иллирию и прислать Восточные легионы.

Это было в августе месяце. Стилихон между тем стоял в Иллирии почти два месяца не без дела; осаждённые варвары были доведены им до такого состояния, что им предстояло или сдаться, или быть истребленными. Стилихон легко мог бы без боя, голодом погубить их; он так и рассчитывал, но солдаты, наскучив долгим бездействием, требовали, чтобы он их вел на бой. В твёрдой надежде на победу, Стилихон уже двинул на приступ свое войско, правый фланг которого составляли галлы, левый — армяне, в центр - отборные солдаты, всегдашние его сподвижники, - как в это самое время прибыл курьер от императора Аркадия.

Как ни велико было его негодование, когда он узнал содержание грамоты, но он подчинил своё чувство холодному рассуждению и отдал приказ войску остановиться и тем легионам его, которые входили в состав Восточной армии, готовиться к немедленному отправлению в Константинополь. Хотя солдатам и неприятно было, что она, простояв так долго около этого улуса с целью разорить его и получить добычу, и будучи близки к этой цели, теперь должны отправиться ни с чем, но они повиновались любимому своему генералу. Стилихон со своей стороны имел важные причины так распорядиться. С одной стороны, требование Восточного Двора было справедливо: Восточная армия рано или поздно должна была идти в Константинополь; а с другой, он видел, что осаждённые им варвары нисколько не опасны, и что после урока, данного им, они не захотят более оставаться в Иллирии, если бы даже были оставлены в покое, посему не считал нужным терять солдат Западной армии из-за дела другого Двора в предстоящем ему приступе против варваров, которые, без сомнения, стали бы драться со всем варварским ожесточением. А между тем такое распоряжение доставляло ему немало пользы: отославши Восточные легионы в Константинополь, Стилихон имел случай однажды навсегда разом и без труда освободить себя и обе Империи от злого врага Руфина, который, как носился слух, для своего подкрепления, ко вреду Империи, находится в тайной переписке с Аларихом, готским вождём. Стоило только со стороны Стилихона затронуть как-нибудь поискуснее отсылаемых на Восток солдат, возбудить в них ненависть к Руфину, которому они и без того не были преданы, и расположить в свою пользу генерала, который их туда поведёт; и наверное можно было ручаться, что Восточному министру не избавиться от гибели. Стилихон хорошо знал дух своих солдат, знал, что они не терпели над собою ничьей безусловной власти.

Непосредственно после того, как нашёл нужным исполнить требование Восточного Двора, он в речи к отправлявшимся солдатам коротко коснулся этих походов, в которых они с ним поражали врагов, и возбудив в них этим чувство сознания своего достониства, тут же иронически сказал: «Ступайте на Восток, щадите врагов, подле вас стоящих: так велит Руфин»!

Речь Стилихона тотчас же оказала своё действие; своевольные солдаты, показывая знаки своей преданности и покорности Стилихону, в то же время оглашали воздух проклятиями и угрозами Руфину.

После сего оставалось только найти такого человека, который бы сумел угрозы солдат против Руфина привести в исполнение. Стилихон имел преданного генерала, по имени Гайну, который уже давно злобился на Руфина за то, что тот, не имея ни талантов, ни заслуг, захватил себе в руки такую власть. Может быть, Гайна и сам хотел воспользоваться местом министра при Восточном Дворе: поэтому охотно согласился содействовать умерщвлению Руфина. Для этой цели он назначен был главнокомандующим армией, отправленой на Восток. Когда войска в ноябре 395 года подошли к Константинополю, то император, согласно с древним обыкновением и с требованием Гайны, вышел принять опору и ограждение своего трона. Руфин, ничего не предвидевший и мечтавший с прибытием войска господствовать ещё самовластнее, чем прежде, и уже с презрением отзывавшийся о Стилихоне, был во главе свиты, которая сопровождала императора.

Между тем как министр приветствовал солдат, хвалил их за усердие к Восточной Империи и императору, полки медленно обходили со всех сторон место, где стоял император с свитою, как будто для того, чтобы подойти поближе и послушать, что говорят там. Руфин ничего не замечал, увлекшийся своею речью; кончивши все, что хотел сказать солдатам, он обратился к императору, который между тем во всё время молчал и заметно тяготился этой церемонией, и сказал ему: «Вот теперь-то наконец пришло время, когда ты безопасно (намекая на притязание Западного министра) можешь сидеть на троне и я свободно буду править делами на твою пользу». В это время сходившиеся полки со всех сторон окружили свиту императора и послышался звук обнажаемого оружия. «Ошибаешься, подлец», — закричал Гайна, выведенный наконец из терпения гордым и самонадеянным тоном речи Руфина; «тебе не удастся оковать нас цепями, как пленников, ты воображал, что мы будем твоими покорными слугами, — мы, которые постоянно поражали врагов Империи. Ошибаешься; а вот тебе привет, который посылает тебе Стилихон». При этом, по данному им знаку, солдаты бросились на Руфина [47]. Пронзенный копьями и мечами, Руфин молча рухнулся к ногам растерявшегося и объятого ужасом императора.

Обезображенный труп его влачили по городу, самым ужаснейшим образом издеваясь над ним [48]. Так кончился первый год после кончины императора Феодосия. Казалось, что теперь Стилихон легко приобретёт влияние на дела Восточной Империи. Все обстоятельства, по-видимому, клонились к его пользе: войска, какие были на Востоке, со своим полководцем были преданы ему, неприязненные племена варваров были прогнаны из Империи, и Стилихон в той мысли, что со смертию Руфина уничтожились все препятствия к достижению власти на Востоке, тотчас же проявил намерение отправиться в Константинополь и взять там в свои руки бразды правления. Но на деле вышло совсем иное: Стилихон прежде, нежели мог предпринять что-нибудь против Востока, должен был позаботиться о защите Северных пределов Западной Империи, которым угрожали опять взволновавшиеся германцы, а между тем константинопольский Двор обнаружил явное неудовольствие к намерению Западного министра и в лице Евтропия приготовлял всевозможные средства, чтобы воспрепятствовать его исполнению. Пользуясь этими обстоятельствами и отношениями, опять поднялись готы, и их вождь Аларих обнаружил теперь свои замыслы, ещё прежде родившиеся в его голове, и предпринял поход на Грецию.

Так как Стилихон выступил и против готов, то он должен был выдержать борьбу в одно время и с ними, и с политикой константинопольского Двора. Вследствие вмешательства Восточного Двора, несмотря на успехи Стилихона, первая готская война не принесла Западной Империи ровно никакой пользы и, доставив его противнику то, чего он домогался, кончилась совершенным отделением Востока от Запада, или образованием Византийской Империи независимо от Латинской.

ГЛАВА 5

Поход Стилихона в Германию и Британию. — Евтропий. — Его внутренняя и внешняя политика. — Гайна. — Аларих. — Его замыслы и тайный союз с Руфином. — Поход его в Грецию. — Распоряжения Стилихона. — Движение его против Алариха. — Военные действия в Пелопоннесе, — Опасное положение готов в Аркадии. — Аларих в Эпире. — Политика константинопольского Двора. — Окончательное отделение Востока от Запада, или образование Византийской и Латинской Империй.

В то самое время, когда Стилихон из Иллирии приготовлялся отправиться в Константинополь, дела в Германин заставили его отложить эту поездку до другого, более благоприятного времени. Воинственные племена Рейна, как скоро узнали, что Стилихон находится в войне с варварами, опять взволновались. Это волнение сначала обнаружилось в землях, расположенных по берегам Немецкого моря, оттуда проникло в Британию и вскоре разлилось по большей части Германии; многие варварские князья перешли линию укреплений, отделявшую римские владения от Германин. Стилихон взял своих отборных солдат и скорым маршем пошёл против германцев, чтобы не допустить их до пределов Италин.

К счастью Стилихона, поднявшиеся теперь народы не имели в своих действиях ни малейшего единства и плана, а каждое племя действовало по благоусмотрению своего предводителя. Мало того: некоторые племена даже заводили ссоры между собой.

При таких обстоятельствах, Стилихон скоро и без большого труда усмирил их. Для водворения же спокойствия в этих землях и на будущее время, Стилихон занялся устройством этих наций. Одних мирил, другим давал законы, между третьими, более наклонными к беспокойству, строил укрепления. А чтобы усилить себя для будущей деятельности, Стилихон многих варваров завербовал в солдаты и разместил их по легионам [49]. Это было тем необходимее, что с отсылкой половины армии на Восток войско Западной Империи, после непрерывных походов последних двух лет, значительно уменьшилось, и что теперь важные дела на Востоке, заставившие Стилихона оставить Германию, прежде нежели он там окончательно водворил спокойствие и порядок, требовали значительных сил.

Между тем как Стилихон, в продолжение почти всей зимы 396 года, жил в Германии, в Константинополе воспользовались его отсутствием, чтобы воспрепятствовать его поездке на Восток. Едва только прошли впечатления, произведенные на народ убийством Руфина, как взоры всех обратились на Запад; всякий с нетерпением желал знать, что замышляет римский министр. Евнапий рассказывает, что каждого, кто только приезжал в то время из Италии, забрасывали вопросами вроде следующих: «а что, ты видел Стилихона? что он поделывает»? Это было не простое любопытство, но любопытство народа, которому угрожает опасность. Если в народе высказывались неприязненные чувства к Западу и его регенту, то, тем более этого нужно было ожидать от Двора. Там место Первого Министра, как нужно было ожидать, занял евнух Евтропий [50]. Это был старик чрезвычайно хитрый и тем более опасный для своих врагов, что хитрость его была всегда прикрыта личиной простодушия.

Прежде, нежели он появился при Дворе, судьба бросала его из одной страны в другую; он толкался среди людей всех наций, всех классов, видел много на своем веку и хорошего и худого, был во всевозможных положениях жизни и глубоко изучил дух тогдашнего общества; правда, в своей бродячей жизни он не сохранил в себе ни одного доброго чувства, но зато вынес знание, умение быстро распознавать окружавших его людей, приноровляться к обстоятельствам и извлекать из них для себя пользу. Мы уже видели, как он искусно вёл интриги против Руфина. Вступив в управление делами Империи, Евтропий в делах как внутренних, так и внешних последовал политике своего предшественника. Точно так же, как и Руфин, по вступлении своем на место министра, он первым долгом почёл для себя укрепить это звание за собой. [51] Лучшим средством для этого он считать удаление от Двора и от участия в правлении всех, кто только выдавался своею знатностью, или делами доблести, или богатством и в особенности тех, которым он был обязан своим возвышением и которым была известна его прежняя тёмная жизнь. При этом действовал он не открыто, как Руфин, по более тайно, различными интригами и вообще так осторожно, что нельзя было сказать, что это сделал Евтропий; а между тем многие были лишены жизни, или заключены в темницу, или изгнаны единственно по его старанию. Имущества этих бедняков, которые он прибирал к своим рукам, вместе с огромными богатствами Руфина, также перешедшими в его сундуки, конечно, не могли не упрочить могущества евнуха, тем более, что он награбленным богатством делился с другими лицами, занимавшими важные должности в государстве [52]. Впрочем, от этого выдела казна его нисколько не уменьшалась: потому что он в распределении должностей следовал такому правилу, что кто более давал ему денег, тот и место получал доходнее [53].

Понятно, что такой человек, каков был Евтропий, не мог равнодушно смотреть на притязания Западного министра. Он хорошо видел настроение умов в Константинополе не в пользу Стилихона, и, находя, что это как нельзя более благоприятствует ему, смело выступил против него. Всё его внимание было устремлено на Запад и вся политика его клонилась единственно к тому, чтобы не допустить Западного министра до вмешательства в дела Востока. Как человек, который прежде был в дружелюбных отношениях к Стилихону и много содействовал ему в борьбе с Руфином [54], Евтропий прекрасно понимал все его виды на Восток и знал многие его планы, как осуществить эти виды на деле. Теперь он понял, что для отклонения путешествия Стилихона в Константинополь необходимо прежде всего привлечь на свою сторону преданные ему войска, которые были присланы с Гайной. Евнух угадал, где тут слабая сторона, в стал на нее действовать сколько решительно, столько же и искусно; он понял, что прежде всего приняться нужно за Гайну, склонить его на сторону константинопольского Двора, и успел в этом деле как нельзя лучше.

Гайна был прекрасный солдат и, проведя почти всю жизнь в лагере, не мог похвастаться умением обращаться в свете; он привык слова других принимать, как говорится, за настоящую монету. Этот человек при том же и от природы не имел большой проницательности, так что он едва ли понимал хорошо ход тогдашних дел и, если мог действовать с успехом, так это только под влиянием других. Впрочем, его солдатская душа заражена была страшным честолюбием. С поля битвы попав в блистательнейший и утонченнейший Двор того времени, он не оставил своих лагерных привычек и, чувствуя своё значение, держал себя чрезвычайно высокомерно. Хитрый евнух и императрица Евдоксия оказывали ему уважение и не щадили ласкательств [55]. Это, конечно, льстило его самолюбию, и он, не замечая сам того, склонился на их сторону, а потом, когда ему торжественно был поднесен титул Magistri Militum, то он решительно изменил видам Стилихона и посвятил свой меч и войско на защиту независимости Восточной Империи. Этого-то только и желал Евтропий. Когда таким образом поставлена была преграда влиянию Стилихона на дела Востока, тогда Евтропий сделался свободнее и откровеннее в своей политике и с добродушным, своим обычным смехом отзывался о нём и его неуместных притязаниях. Он не замедлил бы тотчас же выказать свои силы пред Западным Двором, если бы неустройства в азиатских провинциях не отвлекли от этого его внимания. Варвары, вызванные Руфином, ещё не думали оставлять Каппадокии и Сирии; пользуясь плохим состоянием Восточной армин (потому что Евтропий, желая привлечь её к себе, ослабил дисциплину, дозволил солдатам разные вольности, так что они выходили из всякого повиновения своим начальникам), к ним присоединились другие варварские племена; беззащитные жители азиатских провивций должны были терпеть от них всякого рода насилия. Чтобы воспрепятствовать дальнейшему их своеволию, Евтропий сам поспешил в начале весны 396 года с большей частью армии в Азию. Дело могло исполниться хорошо и без него, - старанием какого-нибудь опытного генерала; но Евтропий хотел ознаменовать себя военным подвигом, чтобы показать себя вполне достойным занимаемого им места. Впрочем, хотя он и выгнал варваров, но за это избавление страна должна была поплатиться очень дорого: солдаты его грабили города и деревни ничем не снисходительнее самих варваров [56]. Этот поход Евтропия, равно как исключительное направление его политики на утверждение собственного могущества и на отчуждение Востока от Запада, также экспедиция Стилихона в Германию, — все эти обстоятельства, показывая состояние обеих Империй в 396 году, имеют ещё то значение, что они как нельзя более благоприятствовали давно задуманным замыслам готского вождя [57].

У вестготов был в то время главным вождём Аларих. С самого детства меч и колчан со стрелами были любимой его забавой. Едва достигнул он юношеского возраста, как со всем пылом дикой храбрости бросился на поле битв, происходивших тогда между готами и римлянами.

Опасность для него не существовала. Обыкновенно впереди своей дружины скакал молодой гот против римских когорт. Молодые и старые готы изумлялись его отваге и бесстрашию и говорили: «вот так прямой Бальта [58] (смельчак)! хороший будет герцог» [59]. С этой необыкновенной смелостью он соединял ум быстрый, беспокойный, — ум, который постоянно ищет все нового, душу предприимчивую, жаждущую деятельности, и натуру в высшей степени раздражительную. Прибавьте к этому любовь Алариха к своей нации, любовь сильную, безграничную, которая в варваре охватывает всю душу, все наклонности и стремления, — и вы составите понятие об этой личности. Такому человеку, конечно, не была суждена участь большей части людей, которые скользят по жизненному пути, не оставляя после себя и следа; родившись среди племени в тот период его существования, когда силы его рвутся наружу, чтобы сделать что-нибудь, выходящее из ряда обыкновенных вещей, — человек с такой душою не мог оставаться в неизвестности; напротив, так как настроение его духа точь-в-точь сообразовалось с стремлениями его народа, было им родственно, то он должен был явиться вождём его и двинуть его силы к совершению чего-нибудь нового. ещё когда он был юношей, в голове его родилась мысль, или по крайней мере проблески мысли — крепче соединить силы своей нации и потом, устремив их на Империю, год от году всё более слабеющую, отнять у неё выгодную для поселения землю и в ней основать независимое царство.

Мало-помалу он приобретал вес у готов и во мнении их заслонил собой других вождей; а с этим вместе всё более росла его мысль. Когда, после похода готов против Евгения, Аларих, участвовавший в этом походе и имееший случай видеть и изучить военное искусство римлян, явился во главе нации, тогда он окончательно решился приводить эту мысль мало-помалу в исполнение и с этих пор он приобретает важное историческое значение.

Первую попытку к исполнению своего намерения Аларих обнаружил в том, что, вопреки договору, нисколько не помог Империи, когда опустошали её призванные Руфином варвары, и даже не препятствовал, как мы уже знаем, некоторым готам пристать к грабителям. Мы также упомянули, что ходили слухи, будто Руфин находился в тайной переписке с Аларихом. Слухи эти были вполне справедливы. Не получить ожидаемого результата от появления в Империи варваров, и не совсем надеясь, что Стилихон исполнит требование константинопольского Двора — не пришлёт Восточную армию, Руфин счел за необходимое обезопасить себя с другой стороны и обратнл своё внимание на вестготов. Руфин очень хорошо понимал, что равнодушие, с которых готы смотрели, как варвары опустошали Македонию и Фракию, и некоторое с их стороны участие в этом опустошении, при воинственности народа и честолюбии вождя его, предвещают явный разрыв, и что скоро Аларих потревожит Империю. Если он не в состоявии был предотвратить это, то по крайней мере видел возможность извлечь из этого обстоятельства пользу для себя.

Предположения Руфина сбылись. Аларих потребовал себе от Восточного Двора чина Migistri militum и земли для поселения в Иллирийской префектуре, но получил отказ. Это значило обявление явного разрыва между готами и Империей, и Аларих действительно думал и приготовлялся отомстить Империи за её к нему холодность. Руфин поспешил вовремя оказать услугу готскому вождю, чтобы тем более заставить его действовать сообразно со своими выгодами. Немедленно он тайно дал знать Алариху, что со своей стороны готов содействовать ему в достижении его целей. Аларих, ещё не знавший, с какой сторовы потревожить Империю и не имевший достаточно для этото оружия и денег, с радостию принял вызов магистра [60] Положено было, что Аларих вторгнется в Грецию и силой оружия заставит константинопольский Двор признать действительными права свои на звание главнокомандующего.

Оба союзника рассчитывали на многое, и план Руфина в этом случае был составлен с необыкновенной хитростью.

Руфину нужно было, как мы уже несколько раз говорили, не допускать Западного министра до вмешательства в дела Востока. Теперь, ожидая от Стилихона половины армии и в то же время призывая в Грецию Алариха, он достигал скоро этой цели. «Если Стилихон, думал он, пришлёт армию, то он её сосредоточит около Константинополя, следовательно там будет иметь для себя защиту. А Стилихон, если бы и после этого решился идти в Константинополь (в чем Руфин впрочем не сомневался): то, конечно, исполняя обязанность руководителя и советника Аркадия, которая, по его словам, возложена на него Феодосием, должен прежде всего очистить от варваров провинции вверенного его благоразумию императора. В противном случае, его притязание на место Первого Министра при Восточном Дворе было бы нелепо. Это же он должен сделать для своей пользы, чтобы, отправляясь в Константинополь, не иметь у себя в тылу неприятеля и не открыть ему пути морем в беззащитную Италию. А вступив в войну с готами, Стилихон естественно ослабит свои силы, после чего ему трудно будет бороться с Восточной армией. Даже если сия последняя останется под властью его, а не будет прислана по требованию, то и тогда большой беды не будет: потому что во всяком случае война Западного министра продолжится много времени, в которое обстоятельства могут измениться в пользу его (Руфина). Если бы, наконец, ни одно из этих ожиданий не сбылось, то Аларих, получив при его содействии чин главнокомандующего и Грецию для заселения, всегда будеть защищать своего союзника против врагов, которых у него при Дворе было много».

Но Руфин ошибался в этом последнем. Аларих вовсе не думал служить ему орудием, напротив, он Руфина считал орудием для себя. Ему нужно было звание главнокомандующего для того, чтобы иметь решительное влияние на константинопольский Двор; ему нужна была земля, где бы он мог безопасно стать твёрдой ногой и откуда бы мог действовать на обе Империи. Таким пунктом прекрасно могла служить ему Греция, занимавшая, по своему географическому положению, середину между Западной и Восточной Империями и представлявшая, по своему плодородию и укреплённым местам, все удобства для безбедной, спокойной и безопасной жизни.

Так как союз обещал много выгод обеим сторонам, то союзники стали деятельно приготовляться к походу на Грецию. Руфин немедленно тайно переслал готскому вождю значительное количество денег на издержки, необходимые в предстоящем походе [61]; Аларих со своей стороны подготовлял оружие, провиант и исправлял другие нужды. Гораздо труднее было преодолеть препятствия, противопоставленные предприимчивому готскому вождю самой природой и греческим искусством.

Мы разумеем Фермопильский проход, где в то время была построена неприступная крепость, где горсть солдат могла удерживать целую армию, и где между тем лежала единственная дорога из Фессалии в Грецию. Руфин взял на себя уничтожить и это препятствие. Для этого он назначил проконсулом Греции некоего Антиоха, отъявленного негодяя, которого отец и братья давно уже прогнали из дому, а комендантом Фермопильской крепости какого-то Геронция, человека не менее безнравственного. Оба они охотно согласились в точности следовать данной им Руфином инструкции на случай нападения Алариха, т. е. первый - не предпринимать ничего против готов, а второй — при приближении их к Фермопилам сдать крепость без бою и со своим гарнизоном отступить [62].

Таким образом приготовления союзников шли успешно. Впрочем, как ни скрытно действовали они, Серена через агентов своего супруга успела проникнуть в замыслы Восточного министра и разведать о результатах его переговоров с готскних вождем, и немедленно дала знать об этом в Иллирию Стилихону. Этот последний почти с ужасом сведал о приготовлениях своих врагов; он постигнул опасность, которой угрожали всей его политике с такою адскою хитростью задуманные планы Восточного министра и предприимчивость Алариха; следовательно, понятно, почему он решился пожертвовать половиной армии и отпустил её на Восток, как скоро того потребовал константинопольский Двор, лишь бы только навсегда освободиться от Руфина.

Стилихон полагал, что с погибелью Руфина сам собой уничтожится союз его с готским вождём, и с этой мыслью отправился в экспедицию в Германию, намереваясь, по усмирении там варваров, приступить к исполнению своего Восточного проекта. Но такой человек, каков был Аларих, не любил останавливаться на середине дела, а тем менее задуманное однажды оставлять без исполнения. Смерть Руфина имела для него только то следствие, что замедлила на несколько времени поход в Грецию. Он решился только переждать зиму.

Между тем, как уже известно, обстоятельства расположились в его пользу: Стилихон был в Британии, Евтропий в начале весны отправился с армией в Азию и таким образом обе части Империи были без войска. Аларих не пропустил этого, столь благоприятного для себя времени, и в марте 396 года, с многочисленными толпами готов и других варваров, соединившихся с ним, двинулся из Фракии [63]. Он беспрепятственно прошел Македонию и быстро явился в Фессалии. Здесь, при источнике Тенейском, горсть удальцов решилась дать отпор готам: врасплох, стремительно ударила на них и положила на месте до трёх тысяч человек; но зато, когда готы оправились от неожиданного нападения, эти предприимчивые фессалийцы почти все были истреблены, и только незначительная часть спаслась бегством [64]. Аларих не счёл нужным преследовать бегущих и скорым маршем пошёл к Фермопилам. Геронций, сколько вследствие тайно заключеннного условия с готским вождем, столько же вследствие малодушия, вышел со своим гарнизоном из крепости и отступил на Италийский перешеек. Через не защищаемый никем проход готы вступили в Грецию. Не для чего, кажется, говорить, что земли, через которые они проходили, были опустошевы страшным образом.

Всякий, кто только был способен носить оружие, был убиваем. Жены и дети целыми тысячами с воплем и рыданиями шли за варварами, своими пленителями; а они, одетые в кожи, двигались всё вперёд нестройными массами, звеня оружием и оглашая воздух военными кликами; а между тем там и сям горели деревни и города, и пламя, клубясь и вздымаясь, освещало ночью эту дикую толпу, и тем довершало ужасную картину варварского нашествия.

Считая бесполезным терять много времени на осаду Фив, которые в то время были очень хорошо укреплены, Аларих пошёл на Афины, с намерением взять и разрушить их; но, сверх всякого чаяния, он не стал осаждать города, который был колыбелью и в то же время убежищем наук и искусств, а напротив, вступил в переговоры с жителями; результатом их было то, что он вступил в город с немногими своими приближёнными, дал там пир важнейшим сановникам, после чего оставил Афины и Аттику, не сделав им ни малейшего вреда [65]. Отсюда через Мегариду и Истмийский перешеек, который Геронций также не заблагорассудил защищать и без боя отступил, Аларих вторгнулся в мае в Южную Грецию: все города без боя сдавались готам. После того, как они разорили Спарту, которая решилась было сопротивляться, и стали лагерем в плодоносных долинах между горами Тайгета и рекою Эвротом, Аларих начал делать приготовления к экспедиции в Италию [66]. В то самое время, когда главная армия его опустошала вдоль и поперек Пелепоннес, часть готов села на суда, захваченный в Коринфской гавани и в других приморских пунктах, и явилась в Адриатическом море; некоторые суда проникли даже в Средиземное море. Заняв Сардинские бухты и утвердившись в скалах Корсики, готы угрожали Сицилин [67] и могли тревожить Италию с Западной стороны в то время, когда Аларих с главной армией сделал бы нападение на Калабрию и Апулию [68].

Между тем Стилихон, устроив дела в Германии и Британии, отправился в Галлию, чтобы и там усмирить некоторых взбунтовавшихся князей и ввести по возможности порядок, как вдруг в одно и то же время получил весть об измене Гайны, интригах Евтропия и о вторжении Алариха в Грецию. К счастью, бунтовщики скоро утихли, и он, хотя чувствовал нужду долее пробыть в стране, но в то же время видел, что его ждут гораздо важнейшия дела, и потому со своими легионами и новобранцами быстро явился в Италии [69].

До вступления сюда, Стилихон ещё не знал об успехах готского вождя, и быстрое его движение имело целью единственно вмешательство в дела Востока [70], и в этом движении вполне выразилась его мысль, что Восток и Запад должны составлять одну Империю, и потому взаимно помогать друг другу. Но по мере приближения Алариха к Риму, весть о действиях его становилась всё неприятнее для Западного Двора. Теперь, когда готы плавали по Адриатическому морю и утвердились в Средиземном, цель Стилихона должна была измениться; быстрое его движение стало теперь мерою для отвращения грозы от Италии. Впрочем, Стилихон чувствовал своё превосходство над Аларихом и положил напасть на главные силы готов в Греции. В этом плане римского полководца нельзя не заметить стратегического его таланта и нельзя не видеть необыкновенной решительности, в силу которой уничтожен был весь не менее искусно задуманный план готского вождя. Аларих, когда узнал о появлевин Стилихона в Италин, рассчитывал, как видно, что он прежде всего займётся вытеснением неприятелей из островов Корсики и Сардинии и очищением от них морей Средиземного и Адриатического, чтобы не иметь врага у себя в тылу, и потому спокойно жил в Пелопоннесе, ожидая блогоприятного времени, чтобы напасть на Италию. Это было в первых числах июня 396 года.

Стилихон стянул свою армию в Апулию, оставив, однако ж, около Рима несколько дивизий, чтобы было чем отразить неприятеля, если бы ему вздумалось потревожить Италию. Там он посадил армию на нарочно приготовленные суда, Ионическим морем пустился в Грецию [71], и при попутном ветре скоро явился в Коринфской гавани. Готы, плававшие по Адриатическому и Ионическому морям, или не заметили римского флота, или, что вернее, побоялись вступить с ним в открытую битву. Как бы то ни было, только Стилихон в продолжение всего плавания не встретил ни малейшего препятствия. Аларих, кажется, не знал положительно, с какой целью снаряжена эта морская экспедиция, и едва ли был уведомлён, что Стилихон плывет в Грецию с сильным корпусом; по крайней мере он не предпринял решительно никаких мер, чтобы воспрепятствовать высадке римских войск, или хотя затруднить её, и по-прежнему стал между Тайгетом и Эвротом. Наконец он должен был оставить спокойную и привольную жизнь в долинах Лаконии, когда узнал, что Стилихон входит в Коринфский залив, и поспешил со всеми своими силами навстречу врагу; но уже было поздно: римские войска уже успели высадиться и выбить из Коринфа готский гарнизон, в приготовились к наступательным действиям [72]. Аларих не решился идти далее; но, заняв не совсем выгодную для себя позицию в узкой долине между горами с одной стороны и западным берегом Арголидского залива с другой, приготовился здесь встретить Стилихона и отразить его [73]. Римский главнокомандующий, вскоре после того, как занял Коринф, разделил свою армию на два корпуса, один перешел хребет Эримантский и остановился на правом берегу речки Ладон (Ladon), впадающей в Алфей, и должен был отражать всякое покушение варваров, плававших в морях, к соединению с главной армией с этой стороны и пресекать путь к отступлению Алариха; другой, многочисленнейший, под личным начальством самого Стилихона, двинулся к Аргосу и расположился на высотах близлежащих гор. Аларих не знал, что у него во фланге стоит неприятельский корпус, и полагая, что Стилихон хочет обойти его и таким образом запереть его в занятой позиции, поспешил уничтожить этот мнимый план Стилихона и сам, перешедши горы, отделяющие Арголиду от Аркадии, стал при реке Алфее на скате горы Менала, с намерением при первой неудаче уйти из Пелопоннеса через Эримант. Чтобы иметь время укрепиться здесь, Аларих оставил в Аргосе значительный корпус, который должен был удерживать римлян и не пускать далее. Но все эти распоряжения готского вождя не достигли своей цели.

Стилихон скорее, чем предполагал Аларих, спустился с занятых им высот и устремился против авангарда неприятельской армии; тот не выдержал натиска римских легионов и, оставив Аргос, поспешно стал отступать, чтобы соединиться с главной армией; но Стилихон искусным манёвром отрезал его, успев зайти ему во фланг, и заставил бежать в Лаконику той же дорогой, по которой готы пришли оттуда навстречу римлянам. Он не заблагорассудил преследовать бегущих, а предоставив это другому времени, направил свои силы против самого Алариха, и неожиданно явился на горах Менала в виду готов. Стилихон имел здесь то преимущество, что он занимал высоты, тогда как Аларих расположился на низменных местах. Солдаты его смело и дружно побежали вниз под гору и смяли готов. Несколько тысяч легло их на месте. Аларих однако ж не потерял присутствия духа: в порядке отступив вниз по течению Алфея, он сталь твёрдой ногою в горах Фолоен [74]. Теперь, когда Аларих быль в средине Аркадии, в месте неприступном, Стилихон распорядился так: укрепившись в горах Менахи и городе Тегее [75], из которого также были выгнаны готы, и заградив все проходы, по которым можно бы было отступить готскому вождю с этой стороны, он с отборными создатами пошёл по следам бежавшего в Лаконию неприятельского авангарда; здесь Стилихон настигнул его на реке Эвроте и нанес ему жестокое поражение [76].

Готы бежали. Римский полководец неутомимо преследовал их и при подошве отрога Тайгетского Лицея (Licaeus) в другой раз разбил их [77]; немногие только успели спастись в Аркадию и там соединиться с Аларихом.

Теперь готы были окружены почти со всех сторон, все главные проходы были заняты римскими легионами; в восточных, ведущих в Арголиду и к Коринфу, как мы уже знаем, стояли римские солдаты; на юге тоже, после Лицейского дела, поставлены были отряды; туда стремиться Алариху не было ни малейшей пользы; надеяться, что с этой стороны подоспейт к нему на помощь готы, плававшие в морях, было трудно; о них не было никакого слуха, и они, по всей вероятности, удовольствовавшись тем, что опустошили несколько островов, удалились восвояси, как скоро узнали о ходе дел в Пелопоннесе, столь неблагоприятном для них. На северо-западе , где было всего более местных удобств к отступлению, между речкой Ладоном в хребтом Эримантским, расположен, как уже известно, целый корпус, ещё до сих пор не бывший в деле, и к нему теперь отправился сам Стилихон с весколькими когортами для большего усиления этого пункта.

Аларих ожидал, что Стилихон нападёт на него, и потому занялся укреплением новой своей позиция в твердынях Филоена; он видел опасность своего положения, но верил в свою судьбу и думал, что при атаке Стилихона если не выиграет битву, то по крайней мере найдет как-нибудь возможность выйти из Пелопоннеса. Вскоре, однако ж, он должен был отказаться от этой надежды. Стилихон не выказывал ни малейшого желания вступить в бой с готами и штурмовать неприступное для того времени укрепление, где они засели, когда видел, что он без всякой потери солдат может истребить неприятеля голодом, или даже заставить его сдаться.

Положение готов было отчаянное. Аларих хотел было пробиться чрез северные горы Аркадии [78], но здесь с уроном был отражен и должен был возратиться на прежнее место. Между тем открылся у готов недостаток в съестных припасах и повальная болезнь [79]. Готский вождь с грустью видел, как лучшие солдаты перед его глазами умирают от истощения и болезни.

Однако ж душа его не ослабела в этой опасности, так что, несмотря на всю кажущуюся безвыходность из этого положения, он не хотел допустить и мысли о сдаче военнопленным. В то время, а это было в начале сентября, когда Стилихон считал Алариха уже в своих руках, со дня на день ждал от него предложения о мире, и потому ослабил дисциплину, дозволив своим солдатам разные вольности, в это время готский вождь не дремал, постоянно следил за всем, что происходило в неприятельском стане и, ободряя приунывших готов, задумывал с честью выйти из теснин. Как это случилось, какой маневр употребил Аларих, чтобы спастись со всем своим войском, — прямых сведений об этом мы не имеем. Можно предположить, на основании некоторых намеков Клавдиана, положения страны и расположения в ней римских войск, что он перешёл, непримеченный Стилихоном, реку Алфей, потом быстро прошёл через горы Элиды и, в другой раз перешедши Алфей, явился во фланг неприятелю; и хотя он должен был выдержать сильный натиск Стилихона в горах Эримантских, но успел отбиться. Как бы то ни было, только Аларих спасся из этой искусно задуманной засады. Не нужно обвинять здесь Стилихона, беспечности которого Зосим приписывает упущение готов из рук. Стилихон, как увидим в своем месте, не был развратным, да ещё до такой степени, чтобы во время войны напиваться пьяным и предаваться распутству с бесчестными женщинами, что утверждает Зосим [80]. Если он дозволил подобное своим солдатам, то мы согласимся, что это было с его стороны необходимо, когда вспомним, каким своевольным духом заражено было в ту эпоху римское войско. Причина этого почти чудесного отступления заключалась в гениальности готского вождя, и действительно, здесь Аларих явил в себе необыкновенный талант полководца. Аларих едва оставил за собою Истмийский перешеек, скорым маршем пошёл по Средней Греции и быстро явился в Эпире. Готы, как бы мстя за смерть своих товарищей, истребляли всё, что попадалось им на пути.

Стилихон, однако ж, хотел преследовать неприятеля и, стянув свои войска в Ахайю, думал настигнуть неприятеля и в Эпире, и там смирить непреклонную гордость Алариха. Предводя гораздо многочисленнейшей армией, имея флот и, следовательно, возможность в двух пунктах, с мора и сухого пути, вторгнуться в Эпир, он, без сомнения, достиг бы своей цели, если бы по-видимому странное, но на самом деле подготовленное ходом событий, обстоятельство не помешало ему в этом.

Оно было плодом политики Восточного Двора. Правительство Восточной Империи не принимало решительно никаких мер к защищению Греции, да едва ли и могло оно что-нибудь сделать в её пользу, не потому, впрочем, чтобы в Восточной Империи нельзя было найти для этого достаточно сил и средств; заключая в своем составе гораздо более единства, чем Империя Западная, она имела их; но силами этими, которые поддерживали Империю уже в продолжение 1000 лет, распоряжался Евтропий и императрица Евдоксия. Евтропий с самого начала своей власти мало обратил внимания на чрезвычайно живой и современный тогда вопрос — на готов и их отношение к Империи, и занятый политикой в отношенив к Западу, кажется, даже совершенно упустил его из виду.

Как бы то ни было, только, как уже известно, он отправился в Азию, не оставив в Европе почти нисколько войска, чем воспользовались готы и напали на Грецию. Евдоксия, оставшаяся в Европе и управлявшая государством именем своего супруга, если бы и желала, то ничего без войска не могла бы сделать против Алариха; да притом это была женщина тщеславная и пустая, заботившаяся более о нарядах, чтобы блистательней явиться в цирке, чем о государственных делах и общественном интересе. Евтропий, воротившись из похода в то самое время, когда в Аркадии происходили военные действия и Аларих принимал всё более и более опасное положение, и когда, след., небольшая помощь со стороны константинопольского Двора Стилихону могла нанести готам решительный удар, — Евтропий предоставил окончание войны самой себе. Он поступал таким образом и как глубоко безнравственный человек, который не имеет привычки озабочиваться тем, что не обещает ему существенной пользы, и как политик, видевший в этой войне ослабление сразу двух врагов. Потому, предоставив Грецию самой себе, как будто бы она была совершенно чуждой Империи, Евтропий счёл за лучшее и полезнейшее для себя позаботиться, как бы поход свой представить константинопольцам в лучшем свете и возбудить в них удивление к своим подвигам [81]. Но едва только обстоятельства в Аркадии изменились, едва только Аларих занял Эпир, как евнух всё своё внимание обратил на театр войны. По-настоящему, нужно было бы ожидать, что Восточное правительство немедленно пошлёт войско против готов, чтобы тревожить их с одной стороны в то время, как Стилихон напал бы на них с другой. Но Евтропий, а с ним конечно и весь Двор, рассуждали иначе. Мало того, что они не послали подкрепления Стилихону; они сочли нужным воспрепятствовать его успехам. Несмотря на счастливое отступление Алариха, Евтропий не мог не заметить, что перевес ещё на стороне Стилихона, и что если сей последний пойдет в Эпир, то готам придётся плохо; а после этого он, как спаситель Греции, будет иметь полное право на большее значение при Восточном Дворе и на вмешательство в дела Империи, и, без сомнения, будет домогаться этого права; домогательство же это не может не иметь успеха, с одной стороны, потому, что такой подвиг Стилихона, как избавление Греции от готов, за который и без того благословляли его во всей Греции, будучи довершен конечным истреблением сих готов, встретит всеобщую признательность народа и сочувствие к намерениям своего виновника, а с другой - дорога, благодаря походу Алариха, совершенно была открыта в Константинополь, куда он, без сомнения, не замедлит явиться. Такого рода результат войны, очевидно, совершенно не согласовался с политикой Евтропия и вообще Восточного Двора. Чтобы воспрепятствовать этому, Восточный Двор согласился дать Алариху сан Magistri militum и земли для поселения готов в Восточной части Иллирийской префектуры [82]. Мы увидим ниже, что замыслы готского вождя далеко не ограничивались этим приобретением, и , следовательно, можно положить, что только крайность заставила его согласиться на эти условия.

Таким образом кончилась эта война, которая, при миролюбии обоих Дворов, могла бы совершенно уничтожить готского вождя. На Западе живо сознавали это и не находили слов для выражения своего неудовольствия против Востока за его политику. Что же касается Стилихона, то неприязненные распоряжения константинопольского Двора глубоко опечалили его.

Теперь он видел, что все его труды пропали, что он напрасно погубил много времени, денег и людей, и что нужно оставить, или надолго отложить свою мысль о Востоке, и с душой, полной горечи досады, сел со своим войском на корабли и отправился в Италию, откуда вскоре поехал в прирейнские провинции. Не меньшее негодование [83] Восточная политика возбудила и во всех жителях Италин, преимущественно же в солдатах. Повсюду громко кричали «Евтропий — изменник» [84]. С этого времени неприязнь и отчуждение между Востоком и Западом, доселе не для всех заметные, становятся очевидными и решительными, и осень 396 года нужно почитать временем окончательного разъединения между ними и образования Греческой или Византийской Империи. Восток отстоял свою независимость, так давно уже подготовляемую, и, отразив влияние Запада, которому хотел было подчинить его Стилихон, пошёл своей особой дорогой. Все позднейшие усилия как Стилихона, так и других исторических деятелей соединить эти две части Империи, так чтобы Рим был владыкой, были напрасным трудом. Первая Готская война, не доставив Западу желанного результата, само собою разумеется, значительно ослабила его. Восточный Двор заметил это и в свою очередь сам решился домогаться влияния на него. Для достижения этого он считал необходимым отторгнуть от Западной Империи какую-нибудь область и в особенности желал присоединить к Востоку богатую и хлебородную Африку. Но как он не чувствовал в себе большой решимости, чтобы вступить в явную борьбу со Стилихоном, то сделал попытку достигнуть своей цели путем дипломатическим. Следствием этого стремления была так называемая Гильдонская война, в которой вполне разоблачилась политика константинопольского Двора со всей своей хитростью и пронырливостью; и хотя в ней Восточный Двор равно не выиграл ничего, но она ещё раз показала Стилихону, что Восток и Запад слишком уже отделились друг от друга, чтобы можно было надеяться на соединение их под одною властью.

ГЛАВА 6 [85]

Дальнейшие действия Евтропия против Стилихона. — Замыслы Восточного Двора. — Гильдон. — Сношения и заговор с ним Евтропия. — Мятеж Гильдона. — Интриги Восточного Двора. — Опасность в Риме и распоряжения Стилихона. — Масцельд в Африке - и конец войне. — Следствия её.

Громкий ропот в Италии и гнев Стилихона произвели на константинопольский Двор и на Евтропия только то действие, что они стали ещё решительнее в своей политике в отношении к Западу. Всё ещё опасаясь, чтобы Стилихон, по своему честолюбию, не вздумал явиться в Константинополь и там отомстить Двору за его неуместное вмешательство в военные действия, Евтропий нашел нужным положить однажды навсегда грань между Востоком в Западом, между тамошним министром и собою, так, чтобы всем было известно, что между этими двумя частями Империи и их первыми министрами нет ничего общего. Для этого он убедил императора созвать Сенат и публичным декретом обявить Стилихона врагом Империи [86]. После этого Стилихон, если бы захотел искать власти на Востоке, то не иначе мог достигнуть этого, как только вооруженной рукою. Восточный Двор, как видно, думал, что Стилихон исполнит это, и многие придворные упрекали Евтропия в поспешности такого приговора. Но Стилихон, занятый устроением германских народов и введением там порядка, — что, как мы видели, он оставил, когда возгорелась готская война, и что по окончанин её было ещё необходимее, — не мог обратить внимания на выходку Евтропия, да и считал её ничего не значащей.

Восточный Двор со своей стороны почёл это презрение к определению Сената за выражение слабости; и потому немедленно изменил свою политику относительно Запада, сделав её из оборонительной наступательною, т. е. теперь он в свою очередь сам захотел потревожить западные интересы и за счёт их усилить свою Империю. Восточному Двору было крайне неприятно, что он был вынужден согласиться на требование готского вождя, и потому он обратил своё внимание на Африку, желая приобретением этой богатой страны вознаградить себя за утрату Иллирийской префектуры [87]. Оружием добыть эту область он не имел ни права, потому что со стороны Западного Двора не было никакого повода к войне, ни довольно силы и решимости, чтобы вступить в открытую борьбу с Стилихоном, неоднократно показавшим в себе искусство отличного полководца. Константинопольский Двор задумал приобрести Африку путём дипломатическим или, лучше сказать, хитростью и имел основание надеяться достигнуть своей цели.

В то время наместником африканским был некто Гильдон. Человек этот успел обратить на себя внимание Феодосия Великого, и тот послал его в Африку. Вот как изображает Клавдиан характер этого африканского наместника [88]: «Всякий страшился проходить мимо его дворца; там всё блистало великолением и роскошью; там за столом, уставленным бутылками дорогих вин и блюдами с разными многоценными явствами, сидел дряхлый старик; на отвислом и мрачном лице его сладострастие, жестокость и глупая спесь положили глубокую свою печать; по всем сторонам стола неподвижно стоят невольники с секирами и обнаженными мечами: это телохранители подозрительного господина. В стороне, недалеко от стола, под звуки музыки поют прекрасные мальчики, и вот молодая стройные вакханка, с огненными глазами, быстро несётся по полу, то вдруг усталая останавливается, то опять скользит перед своим господином, и ударяет в такт. А он с жадностью пьет, и страсти начинают волновать его жалкое тело; лицо пламенеет. Но вот ему почудились, что один из гостей, у которого он недавно отнял молодую жену или дочь, что-то подозрительно смотрит на него; при мысли, что этот гость замышляет отмстить ему, Гильдон бледнеет от злости и страха, и по одному мановению его руки, бедняк мертвый падает под ножами рабов».

Сколь, можеть быть, ни преувеличено это изображение; но, принимая во внимание других писателей, сделавших также заметки об этом лице, нельзя не согласиться, что Гильдон выживал из ума.

Стилихон не имел времени заняться рассмотрением дел в Африке и, кажется, вполне полагался на преданность римскому Двору престарелого Гильдона. В ничтожной, безнравственной душе префекта это отсутствие всякого надзора за его действиями должно было ещё более развить сознание своего достоинства и желание безусловной независимости от правительства; и действительно Гильдон распоряжался в Африке, как полный властелин.

От Евтропия не укрылась эта личность, равно как и образ мыслей Гильдона о Западном Дворе; в Константинополе носился слух, что наместник африканский с презрением говорит о правительстве и об опекуне Говория. На этой личности Евтропий и основал свою надежду присоединить африканские земли к Восточной Империи. Хитрый евнух постиг, что из человека с таким характером и при незнании его положения и хода дел в обеих Империях, можно сделать всё, что угодно, лишь бы только уметь приноровиться к нему.

Вскоре после того, как Восточный Двор объявил Стилихона врагом Империи, Евтропий вошёл в сношения с Гильдоном [89], на первый раз ограничиваясь, однако ж, удивлением к его мнимым добродетелям и небывалым подвигам. Это внимание Восточного министра возбудило в мелочной душе префекта гордость, а отсюда ещё более раздуло в нем желание полной, самостоятельной власти и неповиновения римскому правительству и распоряжениям Стилихона. Сознавая своё влияние, произведенное на Гильдона, Евтропий спешил докончить начатое, и разными хитрыми происками довел его до того, что тот в начале 398 года провозгласил себя императором. Евтропий, без сомнения, недаром склонял африканского префекта к мятежу; он понимал, что Гильдон сам собой, притом ненавидимый жителями Африки, не в силах будет держаться против Стилихона, и волей или неволей, должен будет обратиться к покровительству константинопольского Двора: потому что, при своей трусости, думал Евтропий, он скорее согласится предаться на сторону Востока, чем захочет испытывать счастья в неравной борьбе с талантливым римским полководцем.

Евтропий не ошибся в своих расчётах. Едва Стилихон возвратился из Германии и выказал обычную свою решимость пресечь зло в самом начале, как Гильдон струсил и убежал в ливийские степи. Тогда Восточный Двор тайно обещал ему свою защиту, если только он признает себя и Африку в зависимости от императора Аркадия. Гильдон, боявшийся, что Стилихон нечаянно нападёт на него и разобьёт его, охотно согласился на это предложение. Замыслы и интриги Восточной политики проникали в Рим, и Западный Двор, по мысли Стилихона, требовал у Аркадия обяснения касательно таких действий. Восточный Двор спешил оправдаться; оп представил римскому Двору, что совершенно не знает, почему Гальдон поднял знамя бунта и почему вадумал объявить себя и Африку присоединёнными к Восточной Империи, и не щадил уверений в своем сочувствии к Западу, а между тем нисколько не упоминал о том, отказывается ли он от своих прав на Африку. Агенты Евтропия появились в Риме и там повели свои интриги: льстили первейшим сановникам, смущали народ различными баснями; из Константинополя постоянно присылали грамоты за подписью Аркадия, где щедро раздавались похвалы недавно объявленному врагом империи Стилихону и важнейшим придворным. Стилихон понял, что всё это одни уловки Восточного Двора, которые имеют своей целью запутать более дело, замять вопрос об Африке, поставить в нерешительное состояние римское правительство. Серена, как и всегда в подобных случаях, оказала и теперь очень много пользы ему, как женщина, владевшая необыкновенным умением обращаться в свете, одарённая как бы от природы чутьём распознавать всё её окружающее, Серена постигла, что нужно ей делать в этих обстоятельствах. Ей нужно было знать прямую цель постоянных посольств из Константинополя, и для этого она свела притворную дружбу с константинопольскими придворными; притворилась, что считает искренним их деликатное поведение, сама ласкала их, оказывая им всевозможные знаки почтения, доставляла им все роды увеселений, а между тем она высчитывала каждый их шаг, взвешивала каждое их слово. Константинопольские посланники, осаждённые со всех сторон её вниманием, не могли выдержать свою роль: они высказывались, хоти и ненамеренно и против своего желания. По соображении всех обстоятельств, Серена убедилась, что предположение её мужа справедливо; она выразумела политику Евтропия, открыв некоторые из его планов. Разгадав таким образом политику Восточного Двора, Стилихон сам стал действовать с большей осторожностью; он не хотел делать формального разрыва с Восточным Двором, чтобы не иметь в одно и то же время с двух сторон врагов [90], а потому на льстивые письма, присылаемые от имени Аркадия, он отвечал не меньшей лестью, через которую, однако ж, проглядывали колкие намёки насчёт действий константинопольского Двора. Это было тем необходимее, что Гильдон с началом весны оправился от первого испуга и, подстрекаемый Евтропием, опять явился в Карфагене и не пропускал в Рим ни одного корабля с хлебом. Известно, что Италия большую часть хлеба получала из Африки, след. с пресечением подвоза из этой страны, цена его должна была возвыситься, а как, вследствие жестокой зимы, на весну поля не могли дать хорошей жатвы, то в Риме открылся голод.

Все эти обстоятельства требовали мер решительных.

Стилихон ещё во время зимы собрал войско для похода в Африку и снарядил две флотилии, из которых одна должна была перевезти туда солдат, а другая назначалась под провиант. Но весной, когда надлежало приводить в исполнение все эти приготовления, вдруг солдаты, вероятно вследствие интриг евтропиевых агентов, отказались повиноваться распоряжениям Стилихона, и не хотели плыть в Африку, говоря, что их ждёт верная погибель в этой жаркой стране.

В этом затруднительном обстоятельстве, доказывающем, как много нужно было иметь мужества, терпения и блогоразумия, чтобы управлять государством в описываемую нами эпоху, в этом обстоятельстве Стилихон восстановил древнее обыкновение, по которому Сенат распоряжался началом, ходом и концом войны [91]. Созванный Сенат, который, без сомнения, находился под влиянием Стилихона, придав этому случаю особую торжественность, должен был произвести — и действительно произвёл — сильное впечатление на народ и солдат своим консультом, данным всем чиновникам Империи: deut operam, ne quid ditrimenti respublica capiat. Это вызвало в солдатах воспомивание о прежнем счастливом времени грозной, могущественной республики и вдохнуло в них обольщающую мысль, что и теперь Рим силен, как и прежде, и что, хотя большая часть из них не может похвалиться происхождением от римской крови, но они ни в чём не уступят древним римским солдатам, и что наконец по службе они сами римляне. (Известно, что варвары очень дорожили званием римлянина и чином римским). Хотя это чувство, одушевившее на минуту Рим, было похоже на чувство человека, быстро идущего к могиле, но когда-то полного жизни и жизненного здоровья, уверенного, что он ещё по-прежнему, силён и проживет долго, но всё же оно возымело своё действие: солдаты, воодушевившись, требовали, чтобы их немедленно вели на битву.

Стилихон, однако ж, остался в Риме, потому что с одной стороны Рим и Италия, по случаю дороговизны хлеба, находились в беспокойстве и беспорядке, которые могли превратиться в явный бунт, а потому требовали неусыпного надзора: а с другой потому, что надлежало опасаться неприязненных действий от Восточного Двора, - что всего скорее могло случиться в отсутствие Стилихона [92]: потому он старался выбрать вместо себя другого вождя. Выбор его пал на Масцельда, брата Гильдонова. Этот человек уже давно горел желанием отомстить Гильдону за то, что тот вероломно умертвил его сыновей, и за многие другие обиды в оскорбления, которые претерпел от него, и с радостью теперь видел, что время мщения наступило [93].

Гильдон между тем не думал оставлять своих привычек: полагаясь на содействие Евтропия, он по-прежнему проводил время в пьянстве и грубом разврате, по-прежнему из-за одного подозрения или корыстолюбия поражал опалой и правого, и виноватого. Посему, нисколько не заботясь о том, что делает его неприятель, он не препятствовал высадке римских войск, а опомнился только тогда, когда было уже поздно.

Без труда разбив отдельные отряды Гильдона, стоявшие в различных пунктах, Масцельд устремился на главные силы мятежника. Войско Гильдона состояло из 70 тысяч человек и занимало позицию при реке Акдалиусе, между городами Тебастом и Митридером. Одушевленный местью и ненавистью в своему брату, Масцельд смело повёл своё, в несколько раз малочисленнейшее, войско на лагерь мятежника [94]. Он был проникнут мыслью, что сам Бог поможет ему отомстить злодею, и врасплох, стремительно ударил на врага; скоро одна часть войска мятежника была истреблена, а другая бежала. Хотя Гильдон также успел убежать; но, оставленный всеми, он ничего не мог лучше придумать, как прекратить жизнь самоубийством: он удавился. Смертью его спокойствие в Африке было восстановлено.

Окончание Гильдонской войны произвело различные впечатления на Дворы Восточный и Западный. Как порождение политики государства, только что начавшего независимую от чуждого влияния жизнь, как первое проявление сил его вовне, эта война, своим исходом разрушив план Восточной политики и поставив неожиданную преграду замыслам Востока, естественно, неприятно и как-то тягостно подействовала на него. После этого константинопольский Двор сбросил с себя личину искренности, под которой он вёл свои интриги против Западного Двора; теперь он не скрывал своей неприязни к Западу [95], и можно думать, что за враждебными чувствами, которые разъединяли Восток с Западом, скоро последовали бы и неприязненные действия со стороны первого в отношении к второму, если бы смуты, начавшиеся там вслед за окончанием войны, не приковали исключительно к себе внимание всего константинопольского Двора.

Напротив того, на Западе окончание мятежа произвело всеобщую радость; народ спешил принести дань благодарности Стилихону за его мудрые распоряжения в несчастное время Империи, — в честь ему был воздвигнуть памятник [96]. При таком сочувствии к себе народа, Стилихон не встретил ни малейшего препятствия со стороны вельмож, когда вздумал отдать дочь свою в замужество за императора. Но вместе со всеми этими выгодами, которые Стилихон извлёк для государства и себя из успешного подавления мятежа, он должен был снова убедиться, что соединить Восток и Запад под одну власть не только трудно, да едва ли и возможно, и что если можно иметь на это какие-нибудь виды, то не иначе, как со временем и при благоприятных обстоятельствах, когда в Западной Империи будет восстановлено совершенное спокойствие.

Таким образом отчуждение между Востоком и Западом достигло теперь полного своего развития, и вместе с тем сношения между обоими Дворами пресеклось. Затем возникла новая война Запада с готами: она ознаменована была страшным опустошением Верхней Италин, естественными бедствиями государства, необыкновенным мужеством Стилихона, глубоким соображением с его стороны всех обстоятельств, блестящими победами, одержанными им над Аларихом, и кончилась бы совершенным ослаблением готов, если бы важные политические рассчёты Стилихона не заставили его примириться с ними.

Хотя непосредственно за этою войной, как необходимое следствие её, явилась новая опасность Италии — вторжение 200 тысяч варваров; но это послужило только ещё к большей славе Стилихона.

ГЛАВА 7[97]

Аларих - король готов и его замыслы. — Совещание его с народом и разрыв с Западной Империей. — Состояние Италии и распоряжения Стилихона. — Поход его на Дунай. — Военные действия его там и распоряжения. — Поражение римской дивизии Аларихом на Альпах и Истрии. — Переговоры его с равеннским Двором. — опустошение Италии. — её бедствия. — Возвращение Стилихона. Военные его действия на Рубиконе и при Асти. — Битва при Полленции. — Бегство готов — Поражение при Вероне. — Аларих в засаде. — Мир Стилихона с Аларихом и план их. — Нашествие Радагайса.

Мы оставили Алариха в Восточной части илирийской префектуры, где он сам носил титул Magistri Militum, a готы получили земли во владение. Однако ж он не довольствовался этим приобретением. Предприимчивый дух готского вождя искал гораздо лучших и обширнейших земель - таких, где бы он мог основать особое, нисколько не зависящее от Империи, царство. Но где же было искать их, как не в самой Империи, владевшей самыми благословенными странами тогдашнего света. Хотя в горах Аркадии Стилихон ясно ему доказал, что не приспело ещё время, когда безнаказанно можно нападать на области Империи и без труда отнимать их, но он от этого не пал духом и не ослабел в своем намерении. В уступчивости константинопольского Двора скрывалось признание его слабости, которое в славолюбивой душе Алариха долженствовало пробудить чувство собственного превосходства и стремления к новым завоеваниям. Приведенные в удивление подвигами своего вождя, готы избрали Алариха королём. Но древнему обычаю, он был поднят на щиты и с радостными криками провозглашён королём вестготов. Конечно, он был королём ещё без царства, но уже в минуту своего возвышения замышлял новые завоевания. На первый раз, однако ж, пользуясь приобретенным им выгодным положением, Аларих ограничился только лучшим вооружением готов из государственного арсенала и дал им время на отдых для новых предприятий [98].

В то же самое время он зорким оком следил за ходом всех дел в той и другой Империи. Не без радости видел он, что отчуждение между обоими Дворами всё более и более усиливается, что Стилихон большую часть времени проводит в Германии. С одной стороны, эти обстоятельства отвлекали внимание обоих Дворов от готов, а с другой подавали ему надежду, что, вступив в борьбу с одною из Империй, он может быть безопасен со стороны другой [99]. Гильдонская война, как дело политики Восточного Двора, как выражение его неприязни к Западу, должна была показать ему, что, если он потревожит Италию, то Константинополь останется хладнокровным зрителем тех опустошений, которые он будет там производить. Конечно, Алариху было гораздо легче бороться с Восточной Империей, которая, как мы уже упомянули, вскоре после Гильдонской войны сделалась жертвой кровавых междоусобий вельмож; Аларих знал это, но он в то же время понимал политику Стилихона: готский король имел достаточное основание думать, что, сделав вторичное вторжение в провинции Восточной Империн, он встретит сильное сопротивление со стороны Западного министра. Не желая в одно и то же время иметь у себя двух врагов, Аларих решился оставить в покое Восточную Империю, к нападению на которую он не имел ни малейшого повода с её стороны и никакого предлога, но положил потревожить прямо Западную Империю. С течением времени этот план тем более казался ему верным, тем более обещал успеха, чем чаще Стилихон, не предугадывая нисколько его замыслов, отсылал свои войска в Германию, Британию и Галлию, чего требовали постоянно возникавшие там возмущения.

Надобно впрочем заметить, что весь этот план как родился в голове только Алариха, так в созрел в ней одной; готы не знали о намерениях своего короля до конца 400 года.

Тогда в народном собраний он высказал своё намерение добывать себе царство [100]. Безмолвно, с удивлением слушали готы речь своего любимого короля, недоумевая, зачем бы нарушать договор и опять начинать войну. «Мы живём в чужой земле», - говорил Аларих, желая вывести их из этого недоумения. «Мы народ сильный, а не имеем царства, Империя слаба; рано или поздно она сделается добычей какого-нибудь завоевателя; допустим ли мы, чтобы она кроме нас досталась кому-нибудь другому?» [101] Громкий, оглушительный крик, сопровождаемый дружными ударами в щиты, была ответом на слова короля. «Народ готский!» — продолжал он - «идём на Италию и вы скоро увидите мой панцирь в Форуме Римском» [102]. Вслед за сим вестготский король потребовал у Стилихона западной части Иллирийской префектуры,

Требование это было так неожиданно и притом случилось в такое время, когда в Италии было чрезвычайно мало войска, что привело в страшное недоумение весь Двор. Стилихон, однако ж, не согласился на это требование. Впрочем, до самой весны 401 года римский Двор не давал ответа Алариху, думая, что он сам сознаёт неосновательность своего требования и останется в покое. Но когда эта надежда не исполнилась и Аларих настоятельно требовал себе Иллирик, то Стилихон послал ему решительный отказ. Тогда готы перешли границу, отделявшую восточную часть Иллирийской префектуры от западной, и наводнили собою Паннонию и часть Норика. К счастью Империи, они не спешили в Италию, и, занявшись опустошением этих областей, простояли здесь всё лето, и тем дали время Стилихону принять свои меры.

Тем не менее вторжение Алариха в Паннонию привело в ужас всю Италию. В Риме за верное полагали, что, при недостатке войска, решительно нет никаких средств отразить огромную массу варваров. Это сделалось всеобщим убеждением, когда пришло в Рим известие, что некоторые варварские племена, пользуясь замешательством Империи, взбунтовались и, овладев Винделицией [103] и частью Норика, угрожают Италии, и что другие из этих варваров соединились с готами и появились на судах в Адриатическом море.

Уныние сделалось повсеместным. Богачи считали погибшим своё золото; поднялись разного рода гадания о будущности войны. Всякое событие, мало-мало выходящее из ряда обыкновенных вещей, объясняли как предзнаменование угрожающего Империи бедствия. Сильный град, опустошивший во многих местах поля, частые пожары, появление на небе никогда не виданной кометы, смелое появление двух волков пред глазами императора, когда он делал, вместе со Стилихоном, смотр кавалерин, - всё это и многое другое волновало умы, и во всем этом видели предзнаменование страшной грозы, которая должна разразиться над Италией [104]. Император Гонорий совершенно упал духом и потерял всякую надежду на безопасность в Риме. Несмотря на всё увещания Стилихона, который представлял ему всевозможные доводы, что ему необходимо остаться в Риме для поддержания бодрости в народе, император оставил город и спешил со всем своим Двором в крепкую Равенну.

Когда сделался гласным отъезд императора, то отчаяние объяло всех. Тогда-то во всем блеске своём обнаружились твердость духа, гибкость и глубокий государственный ум Стилихона. В то время, как Сенат несколько раз сходился, чтобы придумать что-нибудь к отвращению угрозы, и столько же раз расходился, ничего не придумав, Стилихон постоянно почти упражнял военными экзерцициями войско, какое только находилось в Италии, и вместе с тем соображал план спасения Империи. Взоры всех теперь обратились на него, тревожно ожидая, что он будет делать. Осенью 401 года он явился в Сенат, и спокойным взором окинул собрание смущённых сенаторов. Здесь как бы повторились времена Ганнибала, «Что же вы — сказал он — упали духом? Разве уже не надеетесь на лучшее в будущем? Уймите своих плачущих жён и детей. Ведь вы знаете, что рыдания на корабле нисколько не помогают ему, когда волны бросают его из стороны в сторону, постоянно грозя потопить его в безднах; и можно ли затушить пожар медленным поливанием и одними мольбами? И теперь, в наших обстоятельствах, не отчаиваться нужно, а действовать, как поступали древние римляне в подобных случаях, бодро встречая их и со славою выходя из них; соберём войско, снарядим флот и встретим неприятеля лицом к лицу. Вы спросите, где взять столько войска, чтобы можно было отразить огромные полчища врагов? Я немедленно и скорым маршем пойду в Германию; там, при помощи Божией, подавлю восстание, наберу солдат, выведу легионы из Британии. Все теперь зависит от того, перешёл ли Аларих чрез Альпы; если нет, то обстоятельства ваши не так плохи, как вы думаете».

Слова эти [105], извлечённые мною из той речи, которую Клавдиан влагает в уста Стилихона, как ни мало в сущности подавали надежды на улучшение состояния Империи, но всё же твёрдость и самоуверенность, с какими он произносил свою речь, несколько ободрили сенаторов и народ, чего главным образом Стилихон и добивался.

После этого он начал приготовляться к экспедиции в Германию. Всё войско, какое было у него под рукою, он разделил на две части: одна должна была идти к Юлийским Альпам и, заняв Юлиеву дорогу, всеми силами удерживать неприятеля от вторжения в Италию, по крайней мере до тех пор, пока другая, под личным начальством самого Стилихона, успеет пробраться через Верхнюю Италию к верховьям Дуная. Сверх того небольшие отряды поставлены были в важнейших пунктах Италии.

Когда всё это было устроено, Стилихон со своим немногочисленным войском вышел из Рима. До реки По он дошёл благополучно и без больших трудностей. Но отсюда он должен был бороться с неимоверными препятствиями и опасностями. Наступала жестокая стужа. Стилихон шёл большей частью ночью, чтобы скрыть свое движение как от готов, часть которых уже успела перебраться за Альпы, так и от взбунтовавшихся других варваров. Таким образом он дошёл до озера Лариуса, или Комского, находившегося на границе между Италией и Рецией. Дальнейший путь представлял ещё большие опасности в затруднения [106]. Чтобы достигнуть своей цели, т. е., усмирить мятежных варваров, занявших горные ущелья Винделиции и селения Норика, он должен был со всевозможной скрытностью и скоростью пройти Ретинские Альпы, обойти Венделицию, проникнуть на линию укреплений к Герцинскому лесу (Silva Hercinia) и соединиться с расположенным там корпусом. Стилихон решился на этот отчаянный переход, подобных которому мы встречаем в истории немного. В холодную зиму бодро он шёл чрез высокие горы, покрытые вековыми дремучими лесами, на каждом шагу подвергаясь опасности упасть в пропасть [107].

Хотя в этом трудном пути Стилихон потерял почти половину своих солдат, которые гибли частью в горных трущобах, уносимые туда с шумом падающими снеговыми глыбами, частью от недостатка провианта, но он достиг своей цели: неожиданно в начале весны 402 года явился на Дунае к римскому войску, которое не в силах было остановить возмущение в соседних землях. Когда утихли с обеих сторон, столь естественные в подобных случаях, порывы радости, Стилихон соединённые таким образом войска немедленно повёл против варваров и внезапно охватил их со всех сторон. Варвары, вовсе не ожидавшие такого оборота войны и думавшие, что римское правительство, угрожаемое Аларихом, предоставило им полную свободу опустошать земли, пришли в неописанный ужас, когда увидели перед собой знаменитого римского полководца. Не выдержав и первого нападения, они нестройными толпами бежали в разные укреплённые пункты и горные ущелья [108]. Продолжать с ними войну было бы не сообразно с обстоятельствами Империи и с предначертанным планом к её спасению. Стилихон, удовольствовавшись тем впечатлением, какое произвёл на них, не хотел дальнейшим стеснением их положения вызывать их на отчаянное сопротивление, на которое варвары были так способны, и которое отняло бы у него много времени в тем дало бы Алариху возможность ещё более усилиться; напротив, он теперь вошёл с ними в переговоры, желая дипломатическим путем смирить их и склонить на свою сторону. Со спокойным, но немного опечаленным лицом, с кротостью и добродушием в глазах, в которых, однако ж, по временам, на одно мгновение, вспыхивало с трудом удерживаемое негодовавие, обозначаясь грозным их выражением, Стилихон явился на съезд, куда для переговоров были приглашены некоторые варварские князья. «И вы взбунтовались», — говорил с лёгким упрёком Стилихон — «пользуясь вероломством готов? Что же вы теперь смутились? Напрасно, вы ошиблись, думая, что судьба наслала на Италию уже такую великую опасность, что Рим не в силах будет наказать ваши возмущенив. Не тревожтесь: Рим великодушен; я пришёл не наказывать вас, а принять вас опять в свои союзники» [109]. Варварские князья очень обрадовались, что их мятеж кончился так удачно и, когда Стилихон предложил им вступить в римскую службу, то охотников набралось немало. Подавив таким образом восстание, Стилихон немедленно послал предписание к генералам, командовавшим легионами в Британии и Галлии, чтобы они тотчас же выступили в поход и стягивали войска в Галлии Нарбонской, куда и сам он с войском, набранным из варваров, и с прирейнскими легионами направил свое движение. Это было, приблизительно, в конце мая 402 года.

Между тем Аларих с началом весны этого же года двинулся из Паннонии в Италию. Встретив на Альпах римский корпус, занявший Юлийский проход, он дружным натиском смял его и, отбросив в Истрию [110], при реке Тимаве окончательно истребил его. После этого поражения, которое впоследствии Стилихон называл поношением, посрамлением римского оружия, путь в Италию готам был открыт. Аларих, не встречая сопротивления, дошёл до реки Атезиса (Эч), опустошая всё на пути, и через эту реку и Падус устремился на Равенну. Город этот, по своему местоположению, был для того времени неприступной крепостью [111].

Примыкая на востоке к морю, где в гавани стоял флот, окружённый на западной стороне болотами, через которые только узкая дорога вела к городским воротам, с севера и юга опоясанный реками и горами, - он представлял в себе все условия для выдержания долговременной осады.

Не видя возможности ни взять Равенну приступом, ни принудить к сдаче продолжительной осадой, и в то же время не желая оставить у себя в тылу этот укрепленный пункт, когда бы готы пошли на Рим, — Аларих отправил к Гонорию послов для переговоров [112]. Он требовал согласия Двора на поселение готов не только в Иллирии, но и в самой Италии, чтобы составить с римским народом один народ; иначе, говорили послы Алариха, пусть война решит, кому владеть Италией. Равеннский Двор не мог дать положительного ответа на это требование: ибо вовсе не желал родниться с готами и в то же время чувствовал, что не в состоянии с ними бороться. Когда же Аларих неотступно требовал ответа, то Двор заблагорассудил указать ему путь в Галлию и Испанию [113]. Конечно, он этим вовсе не выражал своего желания уступить готам упомянутые земли; по это была только искусная мера, чтобы удалить Алариха на Италии и выиграть время, в которое, по рассчётам придворных, должен был явиться Стилихон с войском.

Аларих, кажется, разгадал эту политику равеннского Двора. По крайней мере, удалившись от Равенны, он вовсе не спешил оставлять Италию, а напротив, опустошал её в продолжение июня, июля и августа самым ужасным образом.

В то время, как сам он с главной армией занял зимние квартиры в Пьемонте, сильный корпус был расположен по левому берегу Рубикона (маленькая река, называемая ныне Пизателло или Фиумичелло) и ещё часть готов захватила в гаванях Лагустического залива суда и на них начала грабить берега Этрурии.

Овладев всеми близ Италии лежащими островами, готы до того сделались смелы в своих нападениях, что нередко появлялись в окрестностях Рима. Если мы припомним, что и в Адриатическом море плавали неприятельские суда, то нельзя не согласиться с Клавдианом, что положение Италии было в это время отчаянное [114]; тем более нельзя не согласиться, что другой современник говорит то же самое.

Я здесь представлю то место Филосторгия, в котором изображается в сильных словах бедственное состояние Империи в это время [115]. «В моё время, — говорит этот писатель — было такое истребление людей, какого никто не знал от начала мира. Его-то, быть может, и предзнаменовала мечевидная звезда [116]. Теперь гибли не одни военные, как некогда в прежних войнах; бедствия обрушились не на одну какую-либо страну, но погибли люди всякого рода и опустошена была целая Европа, немалая часть Азин, Ливия, особенно подвластная римлянам. Множество людей гибло от меча варваров, от язвы, голода и нападения диких зверей. К этому присоединились необычайные землетрясения, ниспровергавшие до основания дома и целые города. В одних местах расседалась под жителями земля и была для них готовым гробом; в других происходили наводнения от дождей, либо палящие засухи; инде проявлялись огненные вихри и возбуждали невыносимый ужас. На больших пространствах земли падал град больше, чем в булыжник; потому что тяжесть его иногда доходила весом до 8-и литр. Глубокие снега и чрезвычайные морозы обхватывали и убивали тех, кого не успели почтить другого рода бедствия. Все это ясно возвещало гнев Божий. Но описать все подробности зла было бы выше сил человеческих».

В таком несчастном положении Империя могла ожидать спасения от одного только Стилихона, и не обманулись. Обстоятельства вдруг переменились, Аларих ничего не знал о Стилихоне [117] и, кажется, не беспокоился о том. Полагая, что дела в Винделиции и Норике займут римского полководца на долгое время и не подозревая его движения, король рассчитывал, что Стилихон совершенно отрезан от Италии и решительно не может пособить её горю, подать ей помощь, если бы даже и успел подавить скоро возмущение. В таких мыслях Аларих думал с весною 403 года идти к Риму [118] и , взяв его, предписать Двору, какие захочет условия. Но в это время, когда в голове готского короля созревали такие отважные замыслы, когда в Риме было всеобщее уныние, прекращение подвоза хлеба из Сицилин и Африки и вследствие упомянутых естественных бедствий, открылся страшный недостаток в съестных припасах, в это время (осенью 408 года) вдруг разнёсся слух, что «Стилихон с многочисленным войском и огромным запасом хлеба приплыл из Галлии; что варвары, плававшие по морям, испугались и оставили занятые ими острова, и что он уже высадился и идёт к городу». Вскоре за сим невдалеке от города на via Ottiensi поднялись облака пыли; бедный, напуганный народ говорил: «уже нейдут ли готы». Но вот сквозь пыль начали обозначаться стройно, с распущенными знамёнами идущие колонны солдат, и впереди их обрисовывалась мощная, гигантская фигура Стилихона. Громкий, радостный крик огласил разные части Рима, в бесчисленных, разнообразных эхо понёсся через стены и слился с военными кликами и бряцанием оружия приближавшегося войска. Народ рекою хлынул в городские ворота вместе со знатнейшими чинами Империи встречать опору и защиту своей безопасности. Непритворные слезы радости блестели в глазах престарелых сановников [119].

С этого времени перевес войны явно стал клониться на сторову римлян. Аларих с ужасом сведал о прибытия Стилихона; оно не только разрушало весь его план, но и грозило готам опасностью. Не предвидя скорого прибытия Стилихона, даже не допуская его возможности, готский король растянул, для зимовки, свою армию на значительное пространство от берегов Адриатического моря до Генуи с одной стороны, и от Флоренцин до реки По с другой, разместив её в различных пунктах нынешних герцогств Тосканского, Моденского, Пармского, частей Сардинии, Ломбардии и Церковной Области. Соединение всех этих отдельных корпусов, по причине гористого положения страны, в короткое время, и притом зимой, было решительно невозможно. Аларих понял опасность своего положения и, собрав военный совет, требовал от своих приближённых мнения, что делать в этих обстоятельствах. Один престарелый гот, прославившийся своими воинскими подвигами и пользовавшийся уважением всего народа, и даже бывший воспитателем Алариха, подал голос в пользу того мнения, что нужно отступить за По и там войти в переговоры с римским правительством. Его сторону приняли многие другие знатные готы, которые, судя по рубцам на мужественных, смуглых их лицах, не раз сходились с врагом и приобрели опытность воинскую. Но эта речь старца и голоса лучших генералов пришли не по сердцу Алариху.

Пылкая, славолюбивая душа его видела в этом отступлении только один стыд для своей нацин. «Уж если мне не суждена слава - сказал он - победителем царствовать в это земле, так я, побеждённый, смертью своей добуду её себе [120]». Не одно, впрочем, безотчётное желание идти наперекор любым опасностям, лишь бы достигнуть своей цели, не одна слепая вера в свое счастье, которая более или менее замечается во всех великих людях и которая упорно и как бы с некоторым презрением идёт против всех препятствий, заставили Алариха отвергнуть благоразумный совет своих приближённых: тут действовал рассчёт. Готский король льстил себя надеждой, что он успеет сосредоточить все свои силы в одном пункте до начатия Стилихоном военных действий; он думал, что римский полководец до весны не предпримет ничего, а между тем в это время он сумеет обратить перевес войны на свою сторону при помощи неожиданного обстоятельства, именно: завладев особою императора, бежавшего в то время из Италии в Галлию, о чём он узнал от верных людей. Действительно, не считал себя безопасным в крепких стенах Равенны, постоянно тревожимой одним из готских корпусов и совершенно отрезанной от Южной Италии, Гонорий, ещё не получивший никаких сведений о Стилихоне, решился бежать в Галлию, в Арелат [121]. Почти без свиты, с немногочисленным конвоем выехал он из Равенны в то самое время, когда Стилихон прибыл с войском в Рим, перешёл По в той мысли, что через западанские земли, где тогда не было готов, и перешедши в другой раз эту реку в верхних частях её, он счастливо доберётся до Галлии. Но едва император переплыл в другой раз По, как Аларих, стоявший тогда лагерем при Аппенинах, погнался за ним с лёгким кавалерийским отрядом. Готский король так неутомимо преследовал Гонория, что тот увидел явную невозможность выбраться из Италии и должен был заключиться в городе Асти.

Положение императора было чрезвычайно опасно: город был плохо укреплён, а Аларих осадил его и предлагал Говорию сдать город на унизительных для римлян условиях. Хотя Гонорий и с достоинством отвергнул это предложение, но положение его от этого нисколько не улучшилось [122]. Аларих считал и императора, и город в своих руках; но вдруг должен был снять осаду, и для спасения себя и армин своей поспешно отступить.

Причиною этому были распоряжения Стилихона. Он, нимало не медля после прибытия своего в Рим, повёл свое войско, вопреки рассчётам Алариха, на врагов, невзирая на открывшуюся зиму. Поход был назначен через гористую Умбрию. Часть войск готских, стоявших по Рубикону, не выдержала нападения несравненно многочисленнейшей Стилихиновой армии и спешила отступить. Когда Стилихон, соединившись с аланской конницей, которая под приводительством мужественного своего вождя Саула перешла По и пробилась через стоявшие здесь готские полки, стал по направлению этой реки и когда, следовательно, готы имели перед собою на юге Аппенины, на севере и востоке неприятеля, тогда Аларих, осаждавший Асти, увидел, что он сам осаждён. Оставаться в этой позиции значило бы готовить себе такую же участь, какую он испытал в горах Аркадии, и когда Стилихон стал напирать на него всей массой своих сил и причинил большой урон его войску, то он поспешно отступил и занял выгодную позицию при городе Полленция.

Стилихон шёл по пятам Алариха [123]. Наконец обе армии остановились в недальнем друг от друга расстоянии.

Был первый день Пасхи (29 марта 403 года). С глубоким благочестием, с тихой, обнажающей всю душу радостью, встретили готы Светлый день. Они молились, как бы позабыв, что недалеко стоит неприятель; они все были христиане. Римский лагерь представлял несколько другое арелище. И там в некоторых, не многих впрочем, отрядах солнце осветило картину духовного торжества; но большую часть Стилихоновой армии составляли варвары, не признававшие Распятого. Они ликовали по-своему. Звуки оружия, громкий говор и военные клики, шум, пляска, песни и вино одушевляли варварские, нехристианские легионы. Вдруг всё затихло. Стилихон решился напасть на готов в этот день, когда они не были приготовлены к сражению, и отдал приказ к бою. Поставив войско в боевой порядок, он объезжал ряды солдат и воодушевлял их, говоря : «Теперь приспело время отомстить виновнику несчастий поруганной Италии, и загладить оружием ошибку (nefas) императора, запершегося в Равенне и потом осаждённого в Асти [124]; мечами своими сотрите позор Альпийский и отплатите за поражение при Тимаве! Здесь тот, кого вы громили в горах Аркадии и на полях ахейских. Союзники (socii)! да не смутится ваш дух мыслью, что враг силён! Он силён не своей мощью, но несогласием и непризанием, которые разъединяют обе Империн. Вы, которых воспитала суровая Британия, вы, которых вскормили Дунай и Рейн! поверьте мне: вы поразите нарушителя святости договоров и дадите мир всему миру. Солдаты (говорил он, обращаясь к чисто римским легионам)! Вы спасаете Италию; враг стоит в самом сердце Империи». С этими словами Стилихон двинул свои легионы на готов.

Сражение началось атакой, сделанной против готов аланской конницей. её вождь Саул был мал ростом, но в этом малом теле, украшенном многими ранами, заключался вместе с необыкновенной физической силой дух героя. Быстро понёсся он впереди своих летучих эскадронов; с гиком мчались за ним аланские всадники. Саул стремительно ударил в правый фланг неприятельской армин.

Готы пришли было в неописанный ужас, когда врезавшиеся в средину их аланы неожиданно произвели страшное поражение. Но вскоре, однако ж, они оправились от этого неожиданного нападения. Так как Саул пал при начале битвы, то его воины бросились бежать, увлекая за собой на пути и римскую конницу. Готы преследовали бегущих. В римском войске произошло волнение, похожее на испуг. Минута была самая критическая для Стилихона. Только одно его присутствие духа могло поправить дело. Стилихон поскакал навстречу бежавшей своей коннице, остановил её и, скоро сомкнув обредевшие её ряды, пустил пехоту на центр готской армин; в это же самое время конные полки, оправившись от первого поражения, снова атаковали её с флангов, Тогда завязался всеобщий бой. Долго с обеих сторон дрались с одинаковым мужеством и ожесточением и неизвестно было, кто останется победителем. Но наконец, когда Стилихон ввёл в битву лучшую часть своей пехоты, которая доселе не участвовала в ней, готы поколебались и, если не были совершенно разбиты, то этим обязаны были мужеству и воинскому таланту своего короля. Аларих успел привести в порядок свои колонны, но не в силах был долее держаться против римлян, всё с большей и большей силой напиравших на него, оставив весь обоз и пленных, поспешил немедленным отступлением спасти свою армию от совершенного поражения [125].

В то самое время, как римские солдаты предались собиранию добычи и празднеству по случаю победы, Аларих, пользуясь этим случаем, не замедлил переправиться через По. Он думал, что Стилихон не будет его туда преследовать. Но римский полководец рассуждал иначе; в то время, как готы шли по левому берегу этой реки, Стилихон вёл свою армию по правому, но так, что движение его не было известно готскому королю. Сей последний только тогда узнал, что Стилихон преследует его, когда тот, переправясь через По недалеко от впадения в него Тицина, стал во фланг его армин.

Искусным манёвром Аларих однако ж уклонился от битвы и успел перейти Тицин, хотя и со значительной потерей. Такими же обстоятельствами и таким же результатом сопровождалась переправа готов чрез Минчиус. Наконец Стилихон настиг готов недалеко от Вероны. Здесь Аларих увидел невозможность уклониться от боя и остановился, решась ещё раз попробовать счастья и дать отпор римлянам. Стилихон смело напал на врагов и, когда первые полки их были опрокинуты, прочие пришли в замешательство и побежали. Хотя Аларих с остатками своей армии и перебрался за Эч, но это было для него нисколько не лучше. Армия его была страшно изнурена: потому что страна, по которой она отступила, была уже прежде опустошена ею, так что готы теперь чувствовали большой недостаток в съестных припасах, и только с мужеством и гениальностью Алариха можно было отбиваться им до сих пор от неприятеля, далеко превосходившего их и численностью, и порядком.[126] Стилихон видел это жалкое состояние готской армиии, и в полной уверенности добить её окончательно, сам перешел Эч. Гонясь за готами по их пятам, Стилихон наконец так прижал их к Альпам, в такое тесное положение поставил их, что им оставалось или погибнуть, или сдаться. Аларих перебрал в своей голове все средства, чтобы сколько-нибудь поправить свои обстоятельства, и когда убедился, что ни одно из них не годится, а между тем его солдаты умирали от голода и болезней, то поколебалась его натура: он с невыразимой горестью и почти отчаянием однажды воскликнул [127]: «О! каким колдовством, каким искусством меня запирает всегда этот непостижимый Стилихон?»

Когда таким образом Аларих находился в совершенно безвыходном положенин, Стилихон вдруг объявил ему, что соглашается на его требование - отдает ему в управление западную часть Иллирийской префектуры. Этот договор произвёл всеобщее изумление между готами и всеобщее неудовольствие в Италии. Что же на самом деле была за причина этой неожиданной уступчивости? Чтобы правильно смотреть на это событие, не нужно упускать из виду того, что, по поводу этой войны Германия, Британия и Галлия были оставлены без всякого войска, не должно также упускать из виду и других обстоятельств. Ведя продолжительную войну с готами, Стилихон, суда по прежним событиям, мог и должен был опасаться, что где-нибудь вспыхнет возмущение среди безпокойных обитателей этих стран; мало того, он мог ожидать, что явится где-нибудь похититель престола. В своём месте мы покажем, что и эти последние опасения не были излишни, судя по тогдашнему состоянно и устройству Империи.

Во всяком случае, предположения Стилихона не замедлили оправдаться, как увидим на самом деле. Если к этому прибавить ещё то обстоятельство, что войска Стилихона были всякий сброд, составившийся из разных наций, готовый при малейшей неудаче изменить своему вождю, чему примеры в то время были нередки, то мы увидим, что Аларих, хотя был побежден, разбит и стеснён, однако ж имел перед Стилихоном огромное преимущество по тому единству, которое было между ним и готами. Армия Алариха состояла преимущественно, а под конец войны, может быть, исключительно из одних готов, обожавших своего короля и готовых умереть с ним. Чтобы избавиться от этого врага, Стилихон должен был истребить всё его войско вместе с ним. Но каких же последствий можно бы было ожидать от этой кровавой меры? Тогда было бы решительно невозможно соединение готов в одну нацию с римлянами, что задумывал Феодосий Великий и что Стилихон должен был признать единственным средством, дабы порешить вопрос в отношении к этому воинственному народу, появившемуся в римских землях, в пользу Империи, — и нет сомнения, что готы явились бы страшными мстителями за смерть своего короля и за погибель своих братий. Это было совершенно в духе древних германцев. Что же после этого оставалось делать Стилихону? По моему мнению, договор Стилихона с готским королем, стеснённым им до крайней степени, не только не может служить доказательством его измены государству, но был решительно необходим для Империи и есть несомненный признак глубокого политического ума в римском генералиссимусе: мало того, что он предотвращал часть тех вредных следствий, которые готовила Империи эта готская война, но он доставлял ещё Стилихону немало выгод. Благородная, сочувствовавшая всему высокому душа Алариха не могла остаться равнодушной к мирному предложению одолевавшего его врага; напротив, готский король глубоко быль тронут великодушием своего победителя и, принимая в управлевие западную часть Иллирийской префектуры, он поклялся в вечной дружбе к Стилихону и всегдашней готовности служить мечом в пользу его интересов, и, как увидим, сдержал своё слово. Стилихон не замедлил воспользоваться своим влиянием на готского короля и, безопасный теперь со стороны готов, при помощи его, задумал дать снова почувствовать свои силы Восточной Империи [128]. Обстоятельства в Константинополе благоприятствовали этому намерению [129].

Евтропий, энергический и неутомимый деятель на поприще неприязненной политики константинополского Двора в отношении к Риму, не только не мог продолжать свою опасную и для Стилихона и для Запада деятельность, но должен был позаботиться о своей личной безопасности. Он вооружил против себя Гайну и императрицу, и те сумели сперва удалить от Двора, а потом и погубить его. Гайна, заступивший теперь его место, по ограниченности своего ума, мог только поддерживать систему внешних действий, заведенную его предшественниками. Все его отношения к Западу ограничились тем, что он с невозмутимым спокойствием в изумительным хладнокровием смотрел на стеснённое положение Италии в начале готской войны. К тому же злоупотреблением власти он скоро сам себе приготовил гибель. Так как императрица Евдоксия, которая сделалась теперь правительницей Востока, мало занималась политикой, то система внешних действий, так хитро задуманная и с таким постоянством веденная Руфином и Евтропием, сама собою падала. Это не могло не быть благоприятным для Стилихона. Когда в 404 году Евдоксия, и без того не любимая народом, ещё более раздражила его своим гонением на Св. Иоанна Златоуста, то Стилихон почёл это достаточным предлогом ко вмешательству в дела Восточной Империи и убедил императора Гонория принять участие в судьбе Великого Святителя. Аларих [130], занявший по распоряжению Стилихона Норику, готовился к походу на Константинополь и ждал только, когда римский министр, с которым у него по этому случаю было свидание и заключён союз, подаст к этому знак. Сам Стилихон деятельно приготовлялся к походу и, полагаясь на дружбу Алариха, был уверен в успешном его окончании.

План союзников не удался. То, чего надлежало ожидать, случилось. Прирейнские варвары воспользовались прекращением наблюдения за ними и вздумали потревожить Империю. Двенадцать тысяч знатных людей, каждый со своей дружиной, приняли участие в составившемся теперь походе, так что всё число варваров, устремившихся на Империю, простиралось до 200 тысяч человек [131]. Начальство над ними принял предприимчивый гот именем Радагайс, который прежде находился в службе Алариха. Он потребовал, чтобы римское правительство приняло его войско к себе на службу на тех же условиях, на каких приняты войска Алариха. Стилихон не хотел впустить эти орды в пределы государства; впрочем, он и не в силах был удержать этот поток людей, устремившийся через проходы Граубинденские и Тирольские на Италию. Он не препятствовал им опустошать долины Ломбардии. Главные силы его были сосредоточены в то время в Лигурии. Стилихон не трогался с места до тех пор, пока дикая толпа варваров не дошла до Аппенин. Здесь, когда они разбрелись по разным ущельям, Стилихон зашёл им в тыл и начал бить их по частям. Разбитые отдельные отряды спешили соединиться между собою. Стилихон не препятствовал этому, видя возможность вконец истребить их всех вместе. Хотя Радагайс, стянув своих варваров в одно место, хотел остановить успехи Стилихона и выступил против него, чтобы сразиться с его армией [132], однако ж, что могло значить это рвение, когда его голодная дружина наполовину не имела даже хорошего оружия? Разбитый наголову, Радагайс был загнан в чрезвычайно тесные и суровые по климату Фезуланские ущелья [133]. Голод и болезни в короткое время истребили целые тысячи варваров в этой засаде, Видя неизбежную гибель, Радагайс хотел по крайней мере пасть со славой, в битве. Оставив здесь на произвол судьбы большую часть своих сподвижников, он с немногими вышел из теснин и напал на римское войско; но судьба не судила ему погибнуть в бою: он был взят в плен и казнён. Прочих пленников Стилихон разместил по легионам для пополнения их после потерь, понесенных в эти две войны.

Неописанная была радость Италии после истребления этих диких варварских полчищ. Стилихон, виновник спасения, теперь достиг самой высшей степени могущества и славы в государстве; он имел торжественный въезд в Рим при громких, радостных кликах признательного народа [134]. Мысль, что северные границы Империи теперь безопасны, что главный враг её — готы — приведены к мирному заселению её областей, сознание, что надежда Феодосия Великого — слить варваров в одну нацию с римлянами исполнена вполовину, всё это наполняло его душу какой-то торжественной, спокойной радостью, которую чувствует человек по окончанию известного дела, видящий, что он не напрасно трудился, а с пользой для себя и других. Тем приятнее было для Стилихона торжество его, что он теперь видел возможность осуществить свою заветную мысль о Востоке при помощи нового союза с Аларихом.

Но ему не суждено было достигнуть этого. Причина тому заключалась в неприязненных отношениях к нему императора, не хотевшего переносить, чтобы чьё-нибудь влияние в Империи превозмогло его собственное. Такие неестественные отношения между императором и полководцем были подготовлены целым рядом событий. Сторону Гонория против Стилихона приняли все чистые римляне, которые давно с бессильной завистью и злобой смотрели на возвышение последнего и усиление вместе с ним в Империи варварского элемента, заслонявшего собою их самих; нерасположение императора к министру теперь послужило для них сигналом к реакции против варваров. Эти личные отношения между министром и Двором скоро превратились в борьбу двух разнородных элементов Империи.

Несчастные для Империи события: нашествие на Галлию и Испанию свевов, вандалов и узурпаторство в Британии Константина, будучи объяснены врагами Стилихона и противниками варваров, как следствие дурных распоряжений министра, и даже измены с его стороны государству и некоторые другие обстоятельства возбудили в нерешительном Гонории твёрдое намерение каким бы то ни было способом, освободиться от Стилихона, и ускорили борьбу двух разнородных начал.

Так как Стилихон и его приверженцы-варвары имели гораздо более силы, нежели Гонорий и римская партия, то сии последние решились действовать тайным коварством. Хотя первые их попытки ослабить Стилихона и лишить варваров значения в Империи не имели успеха, но все же они достигли своей цели, когда намерение его ехать в Константинополь и взять там, по смерти Аркадия, вместе с опекою над малолетним Феодосием правление в свои руки, казавшееся им преступным, усилило их решимость: Стилихон погиб вместе со многими своими приверженцами.

ГЛАВА 8[135]

Краткий исторический очерк и характер отношений римских полководцев к иператорской власти. — Отношение Стилихона к Гонорию до его совершеннолетия. — Отношения между ними с 398 по 405 год. — Союз Стилихона с Аларихом и приготовления к походу для завоевания Иллирии. — Противодействие Гонория и интриги врагов Стилихона. — Нашествие на Галлию свевов и вандалов, узурпаторство Константина и причины того в другого события. — Совет государственный по случаю мира с Аларихом. — Тайные действия Гонория и Римской партии против Стилихона и его распоряжения в это время. — Смерть императора Аркадия и замыслы Гонория и Стилихона. — Олимпий и заговор против варваров и приверженцев Стилихона. — Убийство в Павии. Клавдиан. — Стилихон в Болонье. — Бегство его в Равенну и смерть.

Уже в первый век единодержавия в Риме, когда империя не заключала ещё в себе так много разрушительных начал, как во время Стилихона, уже в этот век были случаи, что влияние полководцев превозмогало власть императора. Постоянная смена властителей, бывшая следствием этих отношений, была одной из причин падения Империи. С течением времени влияние полководцев в государстве всё более увеличивалось, и по мере этого увеличения слабела власть императора. Всё это вытекало из хода событий. В государстве, которое мечом присоединяло к себе разные царства и народы и им же должно было удерживать их у себя в покорности, в таком государстве сила полководца должна быть велика. Вот почему мы видим, что только те императоры были самодержавны в полном смысле этого слова, которые обладали или воинскими талантами, или огромным правительственным умом, и во всяком случае только те, которые имели влияние на войско. Всем была понятна эта неестественность отношений начальников войска к императорской власти, и многие искали средств ослабить силу войска и его полководцев в государстве. Раздение власти императорской между несколькими лицами, сделанное Диоклетианом, имело главной своей целью удалить войска от участия в избрании императора; но оно не могло сопровождаться ожиданным успехом: потому что случилось в то время, когда в Империи начали усиливаться варвары; огромное значение войска и полководцев в государстве как нельзя более согласовалось с беспокойным характеров варваров, и они, мало-помалу наполнившие собою римские легионы, вовсе не желали утратить это значение, и всегда являлись ревностными приверженцами своего полководца, коль скоро он возмущался против императора. В открывшихся, вследствие этого разделения, междоусобиях, в борьбе восточных императоров с западными, значение войска и сила вождей в государстве ещё более увеличились, так что от них теперь зависело и избрание императора и продолжительная или кратковременная власть.

Всякий император более или менее смотрел на военачальника, как на совместника в престоле, и старался, если этот военачальник приобретал себе особенное уважение в войске, или удалить его, или сам принять начальство над войском. Вследствие таких отношений погиб Феодосий, отец императора Феодосия Великого, который был казнён единственно по подозрению Грациана в замысле на престол; вследствие этого Валент, не имея таланта полководца, не давал никому другому начальства над войском, а сам водил его против врагов. Но эта политика императоров не могла подавить влияние вождей в государстве. Ко времени Стилихона значение полководца в Империи до того возросло, а власть императора ослабла, что Арбогаст, как мы уже знаем, не боялся говорить и делать грубости Валентиниану и, когда погубил его, то не принял сам достоинства императорского, а считал выгоднейшим для себя быть магистром милиции.

Если при императоре Феодосии Великом не выдаются в государстве сила и значение полководцев, так это только потому, что он сам был отличный вождь и твёрдый государь; по смерти же его, когда ему наследовал несовершеннолетний Гонорий, власть их естественно должна была возрасти, особенно в лице такого гениального человека, как Стилихон.

Гонорий принадлежит к слабейшим римским императорам. Нельзя указать ни на одно дело, которое бы говорило о нём с хорошей стороны. До исполнения четырнадцатилетнего своего возраста, Гонорий обыкновенно сидел внутри своего дворца, незнаемый ни войском, ни народом. Стилихон свободно управлял государственными делами и по своему благоусмотрению двигал силами Империи; но при этом он не забывал, что есть высшая власть в государстве, и оказывал Гонорию все знаки верноподданнического уважения [136]. Он не имел времени заняться воспитанием императора и, будучи благороден в душе, ничего не искал для себя в неопытности его. Впрочем, в этом отношении у него были достойные помощники.

Св. Амвросий Медиоланский [137] наставлял молодого императора в делах веры и сообщал ему некоторые необходимые познания. Хотя этот знаменитый пастырь церкви умер вскоре (397 г.), но его влияние на императора не осталось без благих последствий, и выбор такого наставника для Гонория указывает на старание Стилихона о пользах царственного питомца. Всего же более Гонорий воспитывался под влиянием и присмотром Серены [138]. С нею он жил в удалении от тогдашнего шума политических дел, и проводил большую часть времени в Медиолане. Не одна любовь к державному отроку и родственнику побуждала Серену быть ему вместо матери: она имела в виду впоследствии теснее соединиться с императором, отдав в замужество ему одну из своих дочерей. Мысль эта возникла в её голове с того самого времени, как по смерти Феодосия она овладела душою Гонория и с ним немедленно отправилась из Константинополя в Италию [139]. С этих пор Серена крепко держала его при себе и, не упуская из внимания дел политических и придворных, умея поставить себя к нему в такое отношение, что ни один из придворных без неё не мог говорить с юным императором. Не видя Двора, Гонорий, однако ж, не скучал; все невинные игры, все ласки и всё возможное доставляла ему услужливая Серена, лишь бы только развлечь его [140]. Впрочем, император и не желал многого: слабый телом и малоразвитый духом, он радовался, как дитя, всякой игрушке и прыгал от радости, когда Серена вывозила его куда-нибудь. Так рос император до 398 года, когда ему исполнилось четырнадцать лет. Серена рассудила, что пора привести в исполнение свою мысль о родстве своего дома с Гонорием. И Стилихон со своей стороны начать сознавать, что нужно своей власти в государстве дать прочнейшее основание; он понимал, что с возмужалостью императора, когда он будет являться при дворе и к войску, отношения их могут измениться, что император может попасть под влияние его врагов. Желая предотвратить это, Стилихон решил, что не нужно откладывать брак до другого времени. Возмущение солдат во время Гильдонской войны, показавшее Сталихону, что не совсем прочна их привязанность, на которой главным образом покоилось его могущество, без сомнения, было важной причиной, почему он поспешил женить Гонория на своей дочери. Этот же брак, по его мнению, должен был навсегда упрочить за ним первое место а Империи: потому что он ставил его выше обыкновенных подданных. У Стилихона были две дочери и одна из них не достигла совершеннолетия. Обе они и наружностью и характером походили на свою мать. Старшей, Марии, было в то время 18 лет и она с горестью услышала, что ей нужно идти замуж за слабодушного и капризного Гонория, который при этом и наружностью был не хорош.

Брак Марии с Гонорием был несчастен. Молодая императрица вскоре умерла [141]. Смерть её произвела некоторую перемену в отношениях Стилихона к императору. Гонорий от времени до времени являлся перед народом и войском и, видя, что более уважения оказывают Стилихону, нежели ему, естественно досадовал. Но что могла значить его досада? Он видел, что опекун его слишком силён, чтобы противодействовать ему, да и для чего было бы противодействовать Стилихону, когда он правил Империей мудро? Гонорий понимал это, а вместе с тем желал быть полным властелином; он страдал, как только может страдать человек, чью душу грызёт бессильная зависть; но он должен был затаить в себе эту душевную муку. Он сделался ещё своенравнее, чем прежде, но в присутствии Стилихона был тих и спокоен. Стилихон проник в душу императора; хотя он был убеждён, что Гонорий бессилен пред ним, бессилен лишить его могучего влияния на государство, но он не хотел пользоваться его бессилием, чтобы одному управлять Империей и одному получать дань заслуженных им похвал; напротив, он являлся перед императорон, как самый почтительный его верноподданный [142], предоставляя все важные дела его решению, — которое, конечно, всегда было согласно с его мнением, — и употреблял много других средств, которые бы могли льстить честолюбию властителя : устраивал торжественные выезды, ставил в честь его статуи и т. п. Всё это примиряло Гонория со Стилихоном. Впрочем, он и не мог иначе поступать по отношению к министру: потому что не показывал ни малейшей охоты к занятию государственными делами [143] и, конечно, должен был радоваться, что министр принимает на себя все заботы правления. Тем более был необходим для него Стилихон, что вскоре Аларих вторгнулся в Италию. При этом император, обыкновенно всегда послушный воле своего министра, выказал решительное упорство и, несмотря на все его увещания остаться в Риме и своим там присутствием показать народу, что опасность невелика, почти при первом слухе о нашествии готов удалился в Равенну [144]. Умные распоряжения Стилихона во время опасности империи и блистательные победы, одержанныя им над готами, ещё более увеличили его славу и значение в государстве. Мы уже видели, с каким неподдельным восторгом встречал народ Стилихона, когда он с войском приплыл из Галлии. По мере увеличения славы военачальника падало значение императора. Его малодушное удаление в Равенну возбуждало в народе явные насмешки. Хотя Стилихон спас его от опасности попасться в плен Алариху, хотя после войны предоставил ему наслаждаться триумфом; однако ж слабый государь не мог подавить в себе чувство зависти к министру и, кажется, поверил врагам спасителя Италии и некоторым недальновидным людям, объяснившим мир с Аларихом как измену Империи. Если Гонорий не выказывал своего нерасположения к министру, то только потому, что он скоро нужен был ему опять по случаю новой грозы, разразившейся над Италией. Душа Гонория не была лишена благородства: когда была окончева война с Радагайсом, то он вполне чувствовал благодарность к победителю варваров и, желая доказать её, просил у Стилихона руки младшей его дочери Ферманции. Стилихон не желал отдавать в замужество свою несовершеннолетнюю дочь [145], опасаясь, что её постигнет участь её сестры; но, уступая требованию Серены в не желая отказом огорчить императора, согласился. Казалось бы, что этот союз навсегда укрепит дружелюбные отношения между императором и полководцем, но вышло иначе. Говорий был очень слабодушен и доброе чувство к Стилихону, которое возникло было в его душе, скоро исчезло, когда поднявшаяся Римская партия начавшая обнаруживать реакцию против варваров, стала обвинять министра в разных преступлениях.

Немедленно после истребления Радагайсовой армии, Стилихон снова обратил свое внимание на Восток [146] и снова вступил в союз с Аларихом для успешного достижения своей цели. Приготовления к походу были громадны. В то самое время, как Аларих занял Империю, имея при себе многочисленное войско и готовый по первому знаку Стилихона начать военные действия, этот последний увеличил свою армию ещё легионами, выведенными из Галлии, и приготовил значительный флот, на котором предположено было перевезти войска в пределы Восточной империи. Главной целью союза было, на первый раз, отторгнуть от Восточной империи Иллирийскую префектуру и присоединить её к Западной империи, так чтобы Аларих относился к одному римскому правительству. Предлогом к войне было то, что во время прежних разделений империи вся Иллирийская префектура досталась на долю Западной части. Судя по приготовлениям союзников, этот проект должен был скоро осуществиться и Восточная империя едва ли могла устоять против таких сильных и искусных противников.

Между тем как Стиликон приготовлялся к походу, при дворе образовалась партия, которая с другой точки зрения смотрела на его предприятие [147]; она состояла большею частью из чисто-римских аристократических фамилий. Эти люди или не понимали, или не хотели понять надлежащим образом предприятий министра; они не разделяли с ним мысли, что только тогда Западная Империя может держаться против варваров, когда присоединит к себе если не весь Восток, то по крайней мере часть его; не хотели верить, что только в соединении всех сил Империи в одно целое заключается залог её крепости. Они видели только массы варваров, которые жили там и сям в государстве и которые все были привязаны к Стилихону и им покровительствуемы; в этом они видели нарушение своих прав, и теперь, когда союз министра с готами обещал ещё большее усиление варваров в Империи, они возвысили свои голоса против этого усиления, — голоса, которые молчали с января и февраля 395 года, будучи принуждены к тому Стилихоном. Но что враги Стилихона могли сделать против него теперь, когда он стал ещё сильне, чем в 395 году? Они понимали это и, чувствуя себя бессильными явно восстать на Стилихона, решились действовать скрытно.

Они знали характер императора, знали его желание безусловно независимой власти в Империи и стремление поставить её выше влияния своего министра, и во всем этом они нашли достаточную опору для своих действий против варварского элемента. Немедленно Римская партия представила Гонорию предприятие Стилихона опасным как для императора, так и для римлян; представила ему, что он слишком уже окружил себя варварами, что он сам варвар и по всей вероятности замышляет свергнуть властителей обеих империй. Как ни нелепо было такое обвинение, но Римская партия достигла своей цели: Гонорий, который сначала сам согласился на этот поход, опять начал подозревать Стилихона в неверности; он вообразил, что полководец предпринял этот поход для того, чтобы иметь предлог перевести из Галлии войско и ещё боле увеличить свою армию варварами и, усилившись таким образом, самовластвовать в государстве; а потому положил, во что бы то ни стало воспрепятствовать исполнению его планов. Стилихон был в то время в Равенне и снаряжал флот [148]. Не имея смелости официально отменить предположенный поход в Иллирию и дать предписание главнокомандующему отослать назад галльские легионы, Гонорий стал действовать окольными путями. Тайно, не снесясь предварительно со Стилихоном, он послал Алариху предписание, чтобы он оставался в Иллирии, но ни под каким видом не начинал военных действий и не переходил со своим войском в пределы восточной части Иллирийской префектуры [149]. Вскоре за сим разнесся слух в Италии, что Аларих умер [150]. Кто распустил эту молву, достоверно не известно, но, судя по ходу событий, должно полагать, что это были уловки Римской партии, сделанные с той целью, чтобы заставить этим самым Стилихона отменить поход и распустить войско. Действительно, когда слух о смерти Алариха дошёл до Стилихона, то он глубоко опечалился, что лишился верного и благородного союзника, и намеревался отменить до времени поход, тем более, что о том просила его Серена, которая не могла не заметить, что этот поход неприятен Гонорию, и которая между тем, сделавшись тёщей его, желала единственно согласия между ним и своим супругом. Но лишь только Стилихон узнал, что этот слух ложный и что Аларих по-прежнему здравствует, то ещё с большей энергией стал делать приготовления к экспедиции, и намеревался весной 407 г. плыть на Восток. В это время случились два события, которые положили преграду его намерению. События эти - нашествие на Галлию свевов и вандалов и узурпаторство Константина; они имели огромное влияние на отношения Стилихона и варваров, служивших в империн, к императору и римскому элементу: посему я считаю необходимым с возможной полнотой объяснить причины, породившие эти события, и представить сопровождавшие их обстоятельства.

Свевские племена, вследствие движения между готами, в начале IV столетия, устремились с севера на юг, с востока на запад и подступили к пределам империи в намеренин искать себе земли для поселения [151]. Им однако ж не удалось получить ничего от римского правительства, и они остались в Германии. Оттуда они постоянно делали вторжения в земли франков и нередко порывались овладеть берегами Рейна.

В второй половине IV столетия свевы получили большое подкрепление. Вследствие нашествия на Европу гуннов, вандалы и аланы оставили свои земли, перешли Дувай и соединились с ними. Здесь эти народы наконец усилились до значительной степени, так что в 399 году Стилихон, в тогдашних обстоятельствах Империи, признал за полезнейшее для государства покончить с ними дело полюбовно и убедил императора отдать им во владение самовольно занятые ими земли [152].

Мы уже видели, что Стилихон умел извлечь для государства пользу из поселения этих варварских народов, составив из них, во время войны с готами, целый кавалерийский корпус. Но это союзничество с римлянами нисколько, однако ж, не мешало им иметь замыслы, противные интересам Империи, особенно когда они видели, что благоприятствуют тому обстовтельства. В 406 году вандалы подали другим народам в этом отношении пример : они двинулись из глубины севера, прошли по середине Германин и явились на берегах Рейна, где обитали франки. Хотя там не было много войска: потому что галльские легионы, как мы уже знаем, Стилихон перевел в Италию [153] частью во время готской войны, частью для предположенного похода на восток; однако франки мужественно встретили пришельцев и, по свидетельству Фригерндия, в завязавшейся битве положили их на месте до 20 тысяч, причём пал их герцог [154]. Дело, однако ж, скоро приняло другой оборот, когда по следам вандалов прибыли на Рейн свевы и аланы и приняли их сторону. Хотя франки несколько и усилились от того, что один из аланских князей, по имени Гоар, приведённый в удивление их мужеством, перешёл на их сторону [155]; но они, сражаясь только пешие, не могли держаться против страшно быстрых натисков аланской кавалерии, и должны были оставить доселе защищаемый ими правый берег Рейна [156]. Тогда, соединенные вместе, толпы свевов, вандалов и аланов, в последних числах декабря 406 года, перешли по льду Рейн и вторглись в Белгику [157].

Вторжение этих диких полчищ сопровождалось всеми ужасами опустошения и убийства. По свидетельству Св. Иеронима, варвары взяли Майнц, разорили его, а жителей умертвили; погибли под их мечами даже те, которые искали убежища в храмах.

Вслед за Майнцем пали под их ударами Реймс, Амьен, Аррас, Страсбург и другие города. К лету 407 года все провинции между Луарой, Роной, океаном и Пиренеями, кроме гористой Оверни, сделались добычей германцев; народонаселение было умерщвляемо, или попадало в плен, или погибало от голода в стенах городов, где искало себе спасения [158]. Всё войско, какое только было тогда в Галлии, состояло на гарнизона в Пуатье, одного легиона в Блей (Blabia) и одного отряда при устье Адура. Находясь друг от друга на значительном расстоянии, эти отряды, конечно, ничего не могли сделать против варваров. Свевы и вандалы, не встречая таким образом никакого сопротивления и препятствия, вскоре появились у Пиренеев и частью перешли в Испанию.

В то же самое время [159], в Риме узнали об этом несчастьи, постигшем Галлию, куда не замедлило прийти навестие о возмущении в Британии. В первые годы правления Гонория, этот отдалённый остров, неусыпными трудами Стилихона был так хорошо устроен, что, при помощи расставленных там легионов, в которых введена была строгая дисциплина, смело мог защищаться против постоянных своих врагов, приходивших из-за моря, с гор и с берегов Ирландии [160].

Но эти беспокойные варвары опять начали тревожить Британию, когда, вследствие Готской войны, берега её и пограничные укрепления остались безо всякого почти войска, Впрочем, Стилихон умел внушить им такой страх, что нападения их теперь были незначительны, и опасность грозила римскому правительству с другой стороны. Пребывание британских солдат в Италии дало им возможность узнать плохое состояние двора, разделявшие его партин, характер Гонория, — человека слабого, недальновидного и думавшего только об удовольствиях, Все эти и другия сведения должны были расторгнуть ту связь, посредством которой Стилихон держал в повиновения британскую армию и еще более распалить и без того наклонные к мятежу умы британских солдат. Дух возмущения, который в первый раз обнаружился в Британии в правление императора Галлиена, теперь опять пробудился, когда, по окончанин Готской войны, некоторые легионы получили позволение возвратиться в Британию. Солдаты, услыхав о бедствии Галлии и опасаясь, чтобы варвары не проникли и в Британию [161], отказались повиноваться Гонорию и решились избрать себе императора по собственному усмотрению [162]. Выбор пал на какого-то Марка, и он был провозглашен императором Британии и Запада. Впрочем, он не мог угодить своевольной армии и через четыре месяца после своего избрания был убит.

Когда другой узурпатор, именем Грациан, подвергся участи своего предшественника, тогда неистовые солдаты нарекли императором одного рядового, именем Константина (основывая свой странный поступок на том, что был некогда император великий, носивший имя Константина: посему, если они тогда возвели на престол Константина, то в теперь хотят, чтобы избранный ими император назывался тем же именем). Этот человек [163] оказался вполне достойным возложенной на него власти. Он скоро восстановил порядок в Британии и перешёл в Галлию с намерением, очистив ее от варваров, подчинить своей власти.

Между тем как Константин со своими полководцами Юстинианом и Невигастеном начал бить повсюду рассеявшихся по Галлии свевов и вандалов, в Риме и во всей Италии эти два события произвели страшное волнение. Внимание умов однако ж было устремлено не на то, как бы пособить горю и поправить дела; но, считая это невозможным, все старались разузнать, кто был причиною этих бедствий Империи. Из изложенных обстоятельств, которые сопровождали эти несчастные события, нельзя не заметить, что причина их кроется в безнадежно-плохом состоянии империи, где все элементы, империю составлявшие, пошли врознь друг от друга: потому что не было силы, которая могла бы связать их, — или, лучше сказать, в воле Провидения, управляющего судьбами царств и народов. А между тем большая часть народонаселения Италии приписывала эти бедствия умышленным распоряжениям Стилихона. Римская партия распустила молву, что свевы, вандалы и аланы к нападению на Галлию возбуждены были министром. Всем было известно, что Стилихон был по природе вандал и окружил себя преимущественно варварами: поэтому слухи об измене его показались вероятными. Народ позабыл те благодения, которыми был обязан ему; позабыл, что он и сам незадолго до этого встречал с восторженными кликами победителя Алариха и Радагайса; упустил из виду, что эта политика Стилихона в отношенин к варварам была установлена не им, а существовала уже до него, и что она решительно была необходима для поддержания империи в это время, - и склонился на сторону его врагов, приняв оскорбительное мнение, что министр изменил государству и императору [164]. Итальянцы с неприязнью смотрели на варваров, поселившихся и служивших в Империи, и если теперь же ничего не предпринимали против них, так это потому, что те, находясь под покровительством Стилихона, были гораздо сильные их, Нечего, кажется, упоминать, что Гонорий вполне разделял с врагами Стилихона и итальянцами мнение об измене его и чувство ненависти к варварам. Напрасно Стилихон, мало знавший, по всей вероятности, об оппозиции, которая составлялась против него и варваров, отменил поход на Восток [165]; напрасно со всей своей обычной энергией принялся за новое дело, чтобы освободить Галлию от варваров и Британию от узурпатора: это нисколько не уменьшило в душе Гонория подозрений в верности своего министра, а в римлянах ненависти к варварам. Нерасположение Гонория к Стилихону ещё более усилилось, когда известный тогда своими воинскими способностями Сар, отправленный министром против Константина, появившегося недалеко от Бононии с намерением овладеть всей Империей, не имел успеха и должен был спасаться отступлением в Италию [166]: Римская партия сделалась после того смелее в своей ненависти к нему и варварам, и ждала только случая, чтобы обнаружить свои чувства перед ними.

Случай не замедлил представиться, когда весной 408 г. Аларих выступил опять со своими требованиями перед римским Двором. Простояв целые полтора года в Эпире и других провинциях Иллирийской префектуры, с тем, чтобы вместе с римскими войсками отправиться в поход на Константинополь, готский король крайне был раздосадован, когда узнал, что в Италии распустили слух о его смерти; гнев его сделался основательным и справедливым, когда дошла до него весть, что похода вовсе не будет и что, следовательно, он напрасно делал к нему приготовления [167]. Он немедленно двинулся с войском из Эпира и, перешедши горы, явился в Норике; оттуда он послал к Стилихону в Равенну послов с требованием вознаграждения деньгами за издержки, которые он употребил в приготовлении к экспедиции. Стилихон признал справедливость этого требования, и тотчас после того, как выслушал алариховых послов, отправился в Рим, чтобы там передать это дело на рассмотрение императора и Сената. В чрезвычайном заседании, которое составилось по этому случаю, мнения сенаторов разделились. Большая часть нашла требование Алариха чересчур заносчивым и полагала, что нужно оружием смирить его гордость; Стилихон же объявил решительно, что следует удовлетворить требование готского вождя и заключить с ним мир. Тут-то в первый раз обнаружилась явно оппозиция против министра, которая доселе действовала скрытно; приверженцы Римской партии и другие враги Стилихона подняли страшный крик, когда услыхали решение Стилихона. «Что заставляет тебя так думать?» - спрашивали они Стилихона, «Почему ты желаешь мира с варваром? Мир, купленный за деньги, есть бесчестие для империи».

Министр выслушал все колкости. Грусть и негодование волновали его; но он, однако ж, подавил в себе это чувство.

«Я так думаю» — возразил он — «вот почему: Аларих ради выгод императора стоял так долго в Эпире, чтобы, соединив со мною свои силы, оружием отторгнуть от Восточной империи Иллирию и присоединить её к Западной. И это удалось бы нам, если бы предписание императора не остановило похода; в ожидании этого похода Аларих потратил много времени и денег» [168]. При этом Стилихон показал повеление императора, которое прислал ему готский король для подтверждения правоты своих требовавий. Нам уже извество содержание этого повеления, равно как и цель, с которого оно дано было Алариху. Твёрдость, с которой министр произнёс свою речь, и очевидная справедливость его суждений смутили сенаторов: они увидели, что ничего больше не остаётся делать, как согласиться с его мнением. Тотчас было определено заплатить Алариху четыре тысячи литр золота. Впрочем, в душе сенаторы нисколько не были расположены повиноваться распоряжениям Стилихона, а делали это единственно потому, что опасались своим противоречием навлечь себя гнев всё ещё могущественного министра. Один из них однако ж, именем Лампадий, человек известный своим происхождением и заслугами, не мог скрыть своих чувствований и, когда подписывали Senatus consultum, римская гордость взяла верх над всеми другими его ощущениями, и он громко сказал: nоn eat uta pax, sed pactio servitutis (это не мир, но договор на рабство); но тут же спохватился. Опасаясь мести министра, он укрылся в христианскую церковь [169].

Хота Стилихон теперь не мог не убедиться, что значение его в государстве уже не таково, какое было прежде; что при дворе составилась против него целая партия, целью которой было низвергнуть его с высоты величия; но он был слишком горд, слишком верил в свое могущество, упроченное столь многими летами славного служения империн, чтобы беспокоиться об этом. Оставив без внимания противоречие некоторых сановников, высказанное ими с такой колкостью и с такими оскорбительными намёками в торжественном заседании, и выходку Лампадия, Стилихон спешил поправить неудачный поход Сара против узурпатора. Он тотчас обратился к Алариху с требованием от него вспоможения в предстоящей войне. Готский король, еще раз имевший случай убедиться в благородстве действий министра, охотно принял это предложение и сделал гораздо более, нежели чего требовал Стилихон: сам с многочисленной армией перешёл в Италию и ждал только, когда соединятся с ним римские легионы, которые были ему обещаны, чтобы открыть действия против мятежника. Посылая готского короля против узурпатора, Стилихон сам в то же время думал с несколькими легионами занять восточную часть Иллирийской префектуры. Между тем как всё внимание Стилихона было устремлено на пользу государства и императора, когда он единственно об этом и заботился, враги его не дремали. В общем собрании Сената они так далеко зашли в своей ненависти к военачальнику, что воротиться назад, оставить свои замыслы против него и варварской партия, по их мнению, значило бы без всякого прекословия отдаться в их руки, или сделать их своими господами. Враги Стилихона пошли вперёд. Не трудно было им склонить на свою сторону императора; Гонорий после того, как Стилихон разоблачил его тайные думы пред целым собранием, поставив его через это в какое-то страдательное, чтобы не сказать смешное положение, Гонорий возненавидел своего тестя со всей злобой непримиримого врага и решился погубить его. Для достижения этой цели он со своими вельможами составил следующий план: «Немедленно он отправится в Равенну и, склонит на свою сторону Сара, военачальника тамошних легионов, поедет в Павию к войску, которое уже давно ненавидело Стилихона за то, что он оказывал предпочтение варварам. Когда всё это исполнится, то ему легко будет сделать всё, что захочет со Стилихоном, который таким образом не будет иметь на своей стороне войска». Заговор был ведён с такой скрытностью, что никто, даже Серена и сам Стилихон, не знали об умысле императора [170]. Вскоре, однако ж, Стилихон неожиданно догадался, что ему грозит опасность со стороны Гонория: один чиновник, очень много обязанный Стилихону, под секретом сообщил ему, что императору угрожает опасность в Павии, куда он отправляется. «Потому что,» — говорил он, — «тамошние войска, не расположенные к тебе, без всякого сомнения, не замедлят выместить свою злобу на твоём зяте». Этот человек говорил так потому, что нисколько не сомневался, как и многие другие, в расположении императора к министру [171]. Но едва он разведал о замыслах императора против Стилихона, как скрылся: потому что за свою приверженность к министру боялся подвергнуться опале. Сколько ни искал его Стилихон, было напрасно. Когда он узнал о причинах такого поведения своего клиента, то первое чувство, которое возникло в его душе, было глубокое огорчение, чувство человека, оскорбленнаго несправедливостью любимого лица; он ещё не знал вполне и в подробности составившегося против него заговора; ему только больно было от того, что Гонорий, для пользы которого он не щадил ничего, замышляет ему зло. Он чувствовал свои силы, уверен был, что император ничего не может ему сделать; но он в то же время не хотел вступать в борьбу с сыном Феодосия Великого, взявшего с него клятву пещись о детях своих.

Тем не менее, однако ж, Стилихон решился дать почувствовать свою силу легкомысленному зятю, который, как предполагал он, возымел к нему нерасположение единственно вследствие наущения придворных, и показать, что нелегко бороться со Стилихоном. Мера эта казалась Стилихону тем необходимее, что все усилия склонить императора не ехать в Равенну, а оставаться в Риме, были напрасны, и Гонорий не оставлял своего намерения, говоря: «Аларих, перейдя из Италии, может нарушить мир, нечаянно напасть на Рим и взять меня в плен» [172]. Ничтожность, даже велепость предлога к этой поездке не могли не навести Стилихона на мысль, что император всё ещё замышляет против него что-нибудь недоброе, и нисколько ещё не одумался. Во всяком случае, эта поездка императора явно грозила разрушением планов Стилихона относительно образа действий против узурпатора и Востока, что нельзя было не заметить из отзывов Гонория о готском короле, из неудовольствия его, с каким он согласился на этот план. Тогда Стилихон тайно дал знать равеннскому префекту и командующему тамошними войсками, чтобы он произвёл фальшивый бунт. Здесь Стилихон рассчитывал на то, что Гонорий не поедет в город, где возмутились солдаты, а оставшись в Риме, его же самого пошлёт усмирять мятежников. Хотя приказание Стилихона исполнено было в точности, однако ж эта мера не имела успеха. Император сначала, по-видимому, решился отменить свою поездку; но это было сделано с особой целью: в это время враги Стилихона неутомимо продолжали действовать против него; они успели склонить на свою сторону Сора. Этот человек желал занять место главного вождя (utrinaque militiae), и потому охотно согласился содействовать императору и его сообщникам к погублению Стилихона. Все эти интриги, как и прежде, ведены были с необыкновенной скрытностью. Замыслы императора против министра все обозначились и цель его поездки сделалась очевиднее, когда он, приехав в Равенну, не остался здесь долго, — что, как прежде он говорил, необходимо для его безопасности, а отправился в Бононию [173]. Стилихон остался в Равенне.

Прибыв в Бононию, Гонорий задумал вооружить против Стилихона и здешнюю армию, которая, как мы уже сказали, была предана ему всей душою. Для этого он прибегнул к следующему средству: он послал из Бононии Стилихону предписание наказать солдат за то, что будто бы они произвели между собой раздор [174]. Стилихон не мог не понять, к чему клонился этот императорский приказ; он не мог не видеть, что если в точности исполнить повеление Гонория, который и сам имел полное право наказывать преступников, то не говора уже о том, что солдаты тогда не пойдут в Иллирию в поход, он этим лишит себя последней опоры в государстве: потому что они после этого не будут ему преданы и не окажут повиновения. Посему он счёл нужным уладить это дело другим образом, — так, чтобы и император не имел повода на него негодовать, и солдаты ещё более полюбили его.

Не теряя времени, Стилихон отправился в Бононию. Солдаты не знали, что и подумать, увидев своего вождя нисколько не разгневанным: потому что им сказали, что Стилихон жесточайшим образом намерен наказать их, и что виновнейшие будут казнены. По всей вероятности, эти слухи между солдатами были распущены врагами Стилихона с той мыслью, что они поднимут бунт, коль скоро явится он, и умертвят его. Примеры подобных поступков солдат римских со своими полководцами были многочисленны.

Но теперь этого не случилось. Стилихон с обычным своим спокойствием привествовал войско, и когда военные клики, с которыми обыкновенно встречались римские вожди, утихли, объявил ему волю императора. «Император» — говорил он — «приказывает мне наказать вас, а зачинщиков мятежа казнить». Ропот пробежал по рядам войска; слёзы потекли у некоторых солдат. Стилихону жаль стало их, и он тут же объявил, что им нечего бояться, что он будет ходатайствовать перед императором об их помиловании [175]. Можно себе представить душевное состояние солдат, когда они от страха, от тяжёлого ожидания невзгоды вдруг перешли к сознанию, что им нечего бояться; после этого Стилихон сделался для них ещё дороже. Сей последний с полною уверенностью в своей безопасности отправился к императору ходатайствовать за солдат. Гонорий ничего не мог лучше придумать, как исполнить желание министра.

По всему видно, что заговор императора и его сообщников против Стилихона оканчивался ничем. Гонорий, видя, как высоко возросло могущество министра над его собственным, кажется, потерял всякую охоту бороться с своим тестем и хотел покориться своей участи; с ним вместе приуныла и Римская партия, лишившаяся теперь в Гонории, по причине недостатка в нём решительности, своей опоры.

Дело, однако ж, вскоре приняло совершенно иной оборот; причиною тому было следующее обстоятельство. Тотчас после отъезда Гонория из Рима, сделалось там достоверно известным, что восточный император Аркадий умер [176]. Когда эта весть дошла до Гонория, то весь Двор пришёл в движение. После Аркадия наследником остался малолетний сын его Феодосий. Опека над ним и управление Востоком вместо него представляла Западу большие выгоды, а главное необыкновенно льстили самолюбию западного Двора; теперь планы Стилихона относительно Востока, прежде считавшиеся несбыточными, и потому вызывавшие сопротивление со стороны императора и Двора, теперь казались основательными. Император Гонорий тотчас выразил намерение отправиться в Константинополь, чтобы там принять бразды правления в свои руки [177], основывая своё право на опеку над наследником престола на ближайшем своём с ним родстве. Главное, что побуждало его к этой поездке, без сомнения, было то, что он надеялся там действовать совершенно независимо от влияния министра. Стилихон, который во всю жизнь свою лелеял мысль о соединении Востока с Западом, постоянно стремился к власти и в этой части Империи, не мог упустить этого удобного случая; напротив, он ухватился всеми силами за этот случай и тем более желал осуществить свою заветную мысль, чем менее видел расположения к себе на Западе. К тому же он давно приготовлялся к походу на Восток, и след., скоро мог привести свой проект в исполнение. Потому счёл нужным отговорить императора от поездки в Константинополь. Во-первых, он представил Гонорию громаду издержек, необходимых для этого путешествия. «Кроме того», говорил Стилихон, «не следует тебе удаляться от заботы управления империей потому, что мятежник Константин овладел всей Галлией и живёт в Арелате; он в отсутствие твоё опять задумает идти на Италию». Это, по замечанию Зосима [178], вполне достаточно показывало необходимость присутствия в Империи и бдительности самого императора; к сему Стилихон прибавил тот же самый довод, которым Гонорий незадолго перед тем, как уже известно, доказывал ему необходимость ревизии войска; именно Стилихон говорил: — «Аларих, уже выступивший против бунтовщика из Норика с многочисленным войском, легко статься может, обратить оружие на Италию, когда будет проходить через неё, а если и не то, то во всяком случае присутствие твоё в Италии необходимо для того, чтобы руководить его движением».

Доводы Стилихона были неотразимо основательны, так что император ничего не нашёлся сказать вопреки ему и тут же стал совещаться с ним о том, что должно делать в этих обстоятельствах. Результатом аудиенции императора с министром был следующий план [179]: «Гонорий немедленно отправится в Павию к войску и отдаст ему приказ выступить в поход против Константина, лишь только Стилихон даст знать, что пора выступить. Это войско соединится с армией Алариха, который и поведёт его против узурпатора. Стилихон же, получив от императора депешу к готскому королю и кредитивные грамоты к константинопольскому Двору, побудит первого к скорейшему соединению с павийским войском, после чего поедет на Восток».

План был прекрасный. Но нельзя не видеть, что тут император, несмотря на то, что Стилихон старался предоставить ему право высшего авторитета в государстве и по-видимому подчинил свои распоряжения его власти, является второстепенным лицом, а главным распорядителем остаётся министр; нельзя не заметить, что павинская армия, состоящая преимущественно из итальянского народонаселения, теряла своё значение, уступая его варварскому войску Алариха: потому что оно поступало теперь под начальство гота, и варвары составляли главные силы Империи.

Всё это, конечно, не могло не возбудить неудовольствия в сердцах приверженцев Римской партин и при других обстоятельствах, более благоприятных для варваров, и при более мирных отношениях; теперь же, когда начата была римских элементов реакция против варваров, императора против министра, и сделаны были попытки ослабить всё более и более возрастающее их влияние, теперь это неудовольствие должно было обратиться в восстание и вызвать первых на решительные действия против вторых.

И действительно, приближённые Гонория, узнав обо всём случившемся, пришли в волнение; дух ненависти к Стилихону и варварам, долженствовавший было ослабеть, опять возвратился к ним с новой силой. Тем большая опасность угрожала теперь варварам и Стилихону, что у врагов их к общему интересу примешивался интерес личный и что большая часть их нисколько не обнаруживала перед ним своих настоящих чувств. Я хочу сказать этим то, что почти все высшие чиновники, принадлежавшие к Римской партии, в замышляемой ими реакции против Стилихона и варваров, преследовали свои выгоды и рассчитывали, по падении их, занять их места в государстве и захватить в свои руки их имущество, и в то же время умели поставить себя в такое отношение к министру, что тот не видел причины считать их своими врагами. Особенно же нужно это сказать об Олимпии, который стоял во главе образовавшейся против Стилихона партии. Это был человек, который под скромной и прекрасной наружностью скрывал ум и под личиной христианского смирения питал в себе все пороки утончённого придворного честолюбца [180]. Стилихон всего менее в нём видел врага своего: потому что Олимпий своим возвышением обязан был единственно ему [181]. А между тем, оказывая Стилихону всякое уважение, он давно замышлял свергнуть его с занимаемого им места и доставить его самому себе. Нет сомнения, что все доселе бывшие интриги против министра главнейшим образом составлялись и ведены были этим человеком. Таким образом ненависть Римской партин к министру и его приверженцам достигла теперь степени непримиримой, злой вражды.

Император был в нерешительном состоянин духа; он тоже ненавидел министра ещё более, чем прежде, и страшно досадовал, что должен был согласиться на его распоряжения, столь противные его намерениям; но он боялся его и не знал, что делать. В таком дурном, тревожном расположении духа выехал Гонорий из Бононии. Его сопровождал весь Двор. Олимпий, с некоторого времени сделавшийся постоянным, неотлучным собеседником императора, и совершенно подчинивший слабую его душу своему влиянию, с удовольствием видел, что причина его внутреннего недовольства - Стилихон. В разговоре с Гонорием во время дороги он незаметно склонил свою речь на действия министра, и представил ему, что Стилихон едет в Константинополь с преступными замыслами; что он хочет там тайно извести молодого императора, а на его место посадить сына своего Евхерия [182]. Как ни нелепо было это обвинение, как ни очевидна была клевета, потому что Олимпий ничем не мог подтвердить истины своих слов, однако ж император выслушал охотно своего любимца. Он не обращал внимания на то, правду ли говорит ему Олимпий; ему нужно было отделаться от Стилихона, и он рад был, что нашел к тому предлог, хотя в душе, может быть, не был убеждён в преступлении министра.

Впрочем, как бы то ни было, составился при Дворе новый заговор против Стилихона. Тогда как прежние интриги против министра имели целью одно ослабление его могущества и с ним виесте, конечно, влияния варваров в Империи и только в крайнем случае погибель его; теперь заговорщики решительно имели в виду безусловно одну его смерть. Кажется, на первый раз положено было «назначить смотр Тицинской армии, и к этой церемонии пригласив Стилихона, предать его в жертву ненавидевших его солдат, или же возбудить их к убийству в то время, когда они будут ведены им для соединения с Аларихом».

План этот не удался. Хотя Стилихон по прежнему не знал в подробности и положительно, кто именно его враги, в какой степени они сильны и что именно они замышляют, однако ж не мог не догадаться, что против него предпринимают вечто недоброе. По крайней мере он нисколько не спешил на Восток, ожидая, чем кончатся козни его врагов, не переводил Тицинской армин, вопреки условию его с императором, опасаясь встретить с их стороны неприязненные действия; по этой же причине, под разными предлогами, отказался ехать в Павию, куда император приглашал его для смотра войска [183]. Эта неудача не остановила заговорщиков. Они положили привести в исполнение свои замыслы другим образом: им нужнее всего было ранее привязать к себе солдат. Олимпий принял и это дело на себя; он дал им обед, посещал больных и, как бы в порыве сострадания, рассказывал им о различных кознях, приготовляемых Стилихоном им и императору. Понятно, что ненависть солдат к полководцу после этого дошла до бешенства. Тогда Олимпий пригласил многих офицеров к участию в заговоре. Заговор ужасный и едва ли можно найти подобный в историн: здесь император составлял заговор против своих подданных.

Дело происходило так: через четыре дня после своего приезда в Павию император призывает в свою ставку (praetorium) солдат. Гонорий сидел на своём обычном месте, окружённый важнейшими чинами Империи. Едва начал он говорить им о необходимости похода против узурпатора, как Олимпий подал знак к начатию того, что было задумано [184]. Речь императора и жесты его любимца, как видно, были условным сигналом к убийству.

Солдаты бросились на приверженцев Стилихона, которые стояли вблизи императора, и первыми жертвами их неистовства были Лимений, начальник заальпийской гвардии (Praefect praetorii), и Хариобайд, главнокомандующий войсками Галльской префектуры (Magister militum). Той же участи подверглись и были убиты Винцентий, начальник кавалерии (Magister equitum) и Сальвий, начальник дворцовой стражи (Scholae domesticorum comes). Император, который при начале убийства удалился было из преториума, потому что не мог вывести этого кровавого зрелища, а может быть и потому, что хотел остаться в стороне, т. е. показать себя невиновным в этом деле — опять явился туда, думая, что там всё уже кончено. Но убийство только что началось и приняло гораздо большие размеры, нежели как желали заговорщики. Солдаты рассыпались по городу и убивали всякого, кто только казался им приверженцем Стилихона; вторгались в храмы, где искали спасения многие вельножи, и там умерщвляли их. Вопли отчаяния и ужаса, стоны умирающих, брань разъярённых солдат, всё это сливалось в один ужасающий шум и оглашало город. Напрасно император, появившись среди города, старался прекратить убийство, теперь казавшееся уже бесполезным; перед его глазами пали под ножами солдат искавшие спасения в бегстве, но схваченные: Неморий, генерал-церемонимейстер (ordinum palatinorum magister), министр финансов и уделов (fisci praefectus et rerum privatorum, sive patrimonii principis comes) Патроний, и государственный секретарь Сальвий, не избежал погибели и Лонгиан, префект преторианский, несмотря на то, что у ног Гонория умолял его о заступлении. Император начал уже опасаться за свою собственную безопасность и поспешно удалился с кровавого позорища. Убийство и грабительство продолжались до поздней ночи. Рассвирепевшие солдаты убивали уже не одних друзей Стилихона и варваров; многие погибли лишь потому, что попались им под руки [185].

Нельзя, однако ж, не заметить, что более всего гибли занимавшие важные места в государстве. Вероятно, во время этой резни погиб прославлявший подвиги Стилихона поэт Кл. Клавдиан. Этот писатель пользовался, как мы уже заметили, постоянным покровительством министра и был органом его политических идей. Посему я считаю нужным, или по крайней мере не излишиним, сделать здесь отступление от своего рассказа и представить в общих чертах характер его поэзии.

Хотя Клавдиан жил в то время, когда христианская вера сделалась господствующей в Империи, но он является в своих произведениях совершенным язычником. Мысли его языческие, форма этих мыслей тоже языческая. У него постоянно встречаешь богов и богинь, которые в разных образах сходят на землю и управляют делами людей. Нельзя не заметить, что со стороны мыслей и формы их выражения Клавдиан является подражателем Вергилия. Эта подражательность объясняется духом тогдашнего времени, когда не только все светские писатели, но и некоторые духовные считали главным условием прекрасных произведений близкое сходство их с творениями классиков. Тем не менее, однако ж, нельзя отказать Клавдиану в названии отличного поэта. Если рассматривать его в сравнении с другими стихотворцами, жившими в последний период существования империи от Константина Великого до её падения (Пруденций, Авит, Авзоний, Сидоний Аполлинарий), то он стоит несравненно выше их.

Но, разбирая его творения даже безотносительно, нельзя не признать в нём замечательного дарования, и первое, что бросается в глаза при чтенин его сочинений (а эти сочинения суть: In primum consulatum Stilichonis или De laudibus Stilichonis - две книги, In secundum consulatam Stilichonis - одна книга, De bello Getico, In III, IV, VI cons. Honorie, De bello Gildonico, Laus Serense, De nuptiis Mariae et Honorii, In Eutropium - 3 книги, Raptus Proserpinae, несколько эпиграмм и мелких стихотворений), это необыкновенно строгое развитие главной мысли. В каждом его творени непременно одна какая-нибудь мысль; на ней держатся и с нею крепко связаны другие побочные мысли, к ней также прикрепляются совершенно разумно все факты, отдельные монологи выводимых на сцену лиц, описания и т. п. В этом и состоит художественность произведения. Другая черта, замечаемая в его сочинениях, касается описания явлений предметов природы, случаев из жизни общественной и частной.

С этой стороны Клавдиан по преимуществу поэт. Эти места блещут яркими красками, - не без разбора набросаны эти краски; в них есть связь и гармония, каждая черта в описываемом предмете схвачена верно, обозначена рукою самобытного, в высшей степени наблюдательного художника, и все они, вместе взятые, сгруппированы прекрасно и представляют стройное целое. Явление природы или какое-нибудь отдельное событие представляется у Клавдиана чем-то необыкновенно подвижным, чем-то одушевлённым. Не менее искусен он и в развитии характеров выводимых лиц: они выдержаны от начала до конца, каждое действующее лицо отличено от других и действует сообразно со своими наклонностями. Особенность Клавдиана в этом отношенив заключается в том, что характеры выводимых им лиц являются необыкновенно выпуклыми. Добродетель представляется у него во всём своём свете; жаль, что поэт прибавляет свои правственные сентенции, которые несколько ослабляют занимательность рассказа и силу впечатления. Порок беспощадно поражается и является как бы отлитым во все свои грязные, безобразные формы. Стоит прочесть речь Клавдиана против Евтропия или о войне Гильдонской, чтобы убедиться в этом.

Здесь безнравственность растёт всё более и более, тьма пороков постепенно накопляется и, читая, чувствуешь на душе тяжёлый гнёт, и этот гнёт становится всё тяжелее по мере приближения к развязке. Сарказм Клавдиава безжалостен и едок.

Как скоро весть об убийстве в Павии пришла в Бононию, то Стилихон и стоящие там войска приведены были в страшное волнение. Варвары, из которых главным образом состояли эти войска, требовали, чтобы Стилихон вёл их на месть за погибель своих братьев и за смерть его друзей.

Подробности этого страшного дела не были, однако ж, там известны, равно как мало знали о причинах, произведших его.

Полагали, что это было простое возмущение солдат, имевших причину быть чем-нибудь недовольными; а того, что это было плодом давно задуманного заговора, в котором принял участие сам император, никто, кроме Стилихона, и не предполагал. Да и он не хотел допустить мысли, чтобы нерасположение к нему зятя дошло до такой степени ненависти и чтобы злоба его завистников могла иметь такие огромные и печальные последствия. Сомневались даже, жив ли император [186].

Посему как скоро был собран Стилихоном военный совет по этому случаю, то было положено: «если умерщвлён и император, то все варвары немедленно нападут на римских солдат и отомстят им за его смерть; если же император остался жив, а умерщвлены одни высшие сановники, то тогда нужно казнить одних зачинщиков мятежа». Вскоре, однако ж, дело объяснилось; узнали, что император сам согласился на это убийство. С этого времени начинается внутренняя борьба Стилихона, борьба чувства долга подданного с чувством самосохранения: теперь он должен был избрать одно из двух: или защищать себя вооружённой рукой против императора и его приближённых, или же для доказательства своей невинности отдаться в руки врагов. Варвары, узнав об участин императора в замыслах против Стилихона, опять потребовали от последнего, чтобы он немедленно вёл их на месть; волнение в рядах их было необыкновенное. Таким образом образовалась грозная оппозиция против императора и Римской партин; всё грозило империи страшной борьбой двух разнородных элементов; но Стилихон отказался быть вождём оскорблённых варваров: он не хотел для защиты своей явиться изменником, считая бесчестным возжигать для этого междоусобную войну в государстве [187]. Почитая месть одной из священнейших своих обязанностей, варвары с изумлением слушали своего вождя и решительно не понимали, почему он советует им быть великодушными к своим врагам. Но они высоко чтили Стилихона, и потому повиновались его воле, столь несогласной с собственными их убеждениями, с тем, однако ж, условием, чтобы им оставаться при своих постах, покуда император яснее не обнаружит своих намерений относительно Стилихона и их самих, и, если окажутся справедливыми слухи, будто он — главная причина павийского кровопролития, то нимало не медля взяться за оружие [188]. Стилихон увидел невозможность оставаться при варварском войске без того, чтобы не сделаться вождём его оппозиции против императора и римлян, или, отвергнув их желание, не вооружить против себя и эту опору своей безопасности. Он решился удалиться в Равенну, надеясь, что время и обстоятельства откроют его невинность.

Прежде, нежели Стилихон мог привести это намеревие в исполнение, Сар, который считался лучшим другом министра и на которого он более всего надеялся, воспользовался его намерением, чтобы вооружить против него и самых варваров. Успев скрыть своё участие в заговоре и свои низкие мысли против Стилихона, вместо которого хотел быть главнокомандующим, этот человек внушил варварам, находившися под его начальством, что Стилихон потому не хочет вести их против Гонория и Тицинской армии и потому отправляется в Равенну, что действует заодно с римскими солдатами. По всей вероятности, Сар получил от Гонория тайное приказание начать неожиданно враждебные действия против Стилихона и схватить его. Как бы то ни было, только Стилихон нажил себе врагов в самих варварах, из коих одна часть теперь оставалась по-прежнему верной ему, а другая ненавидела его. Немедленно обе эти части пришли в столкновение между собой.

Сар начал первый. Ночью, когда всё было погружено в глубокий сон, он тайно пробрался со своими варварами к ставке Стилихона и стремительно напал на гуннов, всегдашних его телохранителей. Шум резни вскоре пробудил весь лагерь и в городе сделалась страшная суматоха; тогда произошла всеобщая свалка [189]. Многие дрались, не зная за что. Восходящее солнце осветило страшную картину ожесточённой междоусобной битвы и показало, что Стилихон во время суматохи успел спастись. Тогда Сар прекратил драку, потому что считал её уже безполезной. Стилихон между тем с немногочисленным конвоем скакал по дороге в Равенну. Чтобы воспрепятствовать могущей быть за ним погоне, он во всех городах и переправочных пунктах, через которые ехал, отдал приказ ни под каким предлогом не пропускать варваров.

Дело теперь приняло такой оборот, что трудно было решить, какой результат выйдет из всех этих обстоятельств, порождённых заговором Римской партин против Стилихона и варваров. Правда, Стилихон был значительно ослаблен междоусобным раздором варваров; но заговорщики в то же время видели, что, если он захочет, то в состоянии собрать огромные силы, уничтожит все их старания, и что поэтому силой против него ничего не сделаешь; между тем смерть его была необходима для них, чтобы уничтожить вместе с ним всякую силу, которая доселе связывала в одно страшное целое разнородные варварские полчища, наводнившие Империю.

Олимний взялся помочь императору и антиварварской партин в этом затруднении. Он, как видно, был убеждён в невинности Стилихона и благородстве его мыслей, и не без освования полагал, что он, для доказательства чистоты своих действий, согласится отдаться под арест. Таким образом на благородстве министра любимец императора основал возможность погубить его и заступить его место. Руководимый его советами, Гонорий наградил убийц и послал в Равенну два повеления, из которых в одном предписывалось взять Стилихона под стражу, а в другом казнить его; начальник же отряда, к которому были посланы эти указы, именем Гераклиан, должен был сначала первое предписание представить министру, а потом, когда оно возымеет желанное действие, исполнить второе. Стилихон, конечно, ничего не знал об этом коварстве, и когда узнал, что прибыл гонец от императора с указом, то думал, что его осудили на смерть. Была бурная ночь; дождь лил ливмя; ветер страшно шумел по улицам равеннским; его завыванию вторил рёв волн, с яростью ударявшихся о приморскую сторону города. С глубокой горестью сидел Стилихон в своём дворце; перед ним стоял прекрасный юноша. Это был сын его Евхерий. Отец прощался с сыном, который должен был немедленно тайно бежать из Равенны в Рим и там спасать себя и свою мать; Стилихон в последний раз глядел на своего сына. Он решился умереть. Он знал, что ему стоит только кликнуть клич, чтобы иметь тысячи защитников; но он не хотел этим воспользоваться, и предчувствовал, что ему остается жить только несколько часов. Теперь всё его внимание, все чувства были сосредоточены на сыне; один он привязывал ещё к жизни бедного, оскорбленного людской несправедливостью старца. Лишь только Евхерий вышел из дворца, Стилихон удалился в близлежащую церковь, думая, что, пока его будут искать, сын его успеет оставить город. Между тем весть о несчастьи Стилихона быстро разнеслась по всему городу. Когда начало светать, все варвары с оружием в руках явились около церкви, с твёрдым намерением защищать его, если вздумают сделать ему насилие. Вскоре туда же прибыл Гераклиан со своими солдатами, чтобы схватить Стилихона. Но, увидев грозную толпу, рассудил, что оружием здесь не достигнешь своей цели; он начал уверять Стилихона и варваров, что вовсе не имеет приказания умерщвлять министра, а что ему приказано только арестовать его и содержать под стражей с честью, приличной его сану; когда же этому никто не поверил, то Гераклиан привёл епископа и в присутствии его клятвою утверждал истину слов своих.

Стилихон вышел из церкви; но едва солдаты увидели его в своих руках, как начальник их тут же представил ему другое повеление императора, в котором предписывалось за различные государственные преступления казнить его. Какое-то давящее чувство овладело Стилихоном при виде этого обмана; он молчал. Но когда ему сказали, что Евхерий вне города, он спокойно начал готовиться к смерти [190]. Когда же повели его к месту казни, то тысячи голосов закричали, что этому не бывать; бряцание оружия, которым сопровождались эти слова, показали римским солдатам, что это не пустая угроза. Стилихон был так подавлен гнётом разнообразных чувствований, что ничего не в состояния был сказать варварам на энергическое выражение их привязанности к своему военачальнику; он ослабевал. Лицо его, обращённое к варварам, сперва выражало моление, чтобы они оставили его на произвол судьбы; потом, когда это не произвело никакого действия и варвары по-прежнему просили у него позволения исхитить его из рук солдат, а сии последние, чтобы предотвратить это, выразили намерение скорее умертвить его и тем положить конец делу, тогда больно стало душе его, что им, некогда бывшим грозой готов и других народов и могущественнейшим властителем Империн, так своевольно располагают теперь две толпы; тогда вся прежняя энергия возратилась к нему; он выпрямился во весь свой гигантский рост; лицо его сделались грозно [191]; какой-то панический страх объял и варваров и солдат; первые думали, что он разгневан на них за их ослушание, другие полагали, что он соглашается на требование варваров и хочет защищать свою жизнь; те и другие опять увидели в нём великого полководца и расступились перед ним. Но скоро лицо его приняло опять выражение спокойствия и преданности воле Божией. Стилихон преклонил колена, нагнул голову, давая тем знать, что он соглашается принять казнь; никто из солдат не трогался с места; тогда сам Гераклиан выхватил меч и бросился на Стилихона [192]; железо взвилось над ним, кровь брызнула и окровавленная голова скатилась наземь. Варвары плакали.

Это случилось 23 августа 408 года.

Мы довели свой рассказ до последней минуты жизни Стилихона. Однако ж после его смерти ещё не совсем кончается история его. Прежде, нежели мы представим эти события, непосредственно следовавшие за смерттю Стилихона и имеющие теснейшую связь с судьбою его, я считаю нелишним обратиться назад - к прежней жизни этого замечательного человека, и из обстоятельств её, согласно предположенному мною в начале труда плану, вывести черты, существенно характеризующие его, и вместе показать в немногих словах, какая задача дана была его исторической деятельности для решения, какую роль назначено было ему играть в эти смутные времена и как наконец решил он эту задачу и выполнил эту роль. Тогда понятнее будут события, случившиеся после его смерти и служащие заключением истории его.

ГЛАВА 9 [193]

Характеристика Стилихона. — События, бывшие следствием его смерти. — Заключение.

Стилихон был одарён от природы умом обширным, глубоким и всесторонним, соображение имел необыкновенно быстрое. Самые враги-порицатели отдавали ему в этом отношении должное. Обширность и глубина его и быстрота соображения отразились как в военных его подвигах, так и в делах управления государством. Как полководец, Стилихон не следовал какой-либо однажды навсегда принятой тактике, но всё соображал с обстоятельствами в характером своих противников. Можно однако ж признать за верное, что Стилихон наперёд старался всегда поставить неприятеля в возможно-тесное положение, и потому он сначала всегда уклонялся от боя, утомлял его разными манёврами, и потом, когда замечал, что тот ослабевает, стремительно нападал на него; после этого он не давал своему врагу покоя, и оставлял его только тогда, когда тот, стеснённый со всех сторон, соглашался на все его условия [194]. Причина огромных успехов Стилихона на военном поприще, без всякого сомнения, преимущественно заключается в том, что он не полагался слишком самонадеянно на свой талант и никогда не увлекался вониским порывом или нетерпеливостью, желанием поскорее решить дело битвой, что замечается в действиях многих талантливых полководцев, но все свои движения соображал с заранее составленным планом. Каждый его план военных действий был плодом долгих соображений, строгого обсуждения всех, даже малейших обстоятельств, представлявшихся ему, и обыкновенно никогда не был известен его врагам. Сам Аларих никогда не мог разгадать его образа действий я, являясь в опасных положениях неустрашимым солдатом, мужественным и искусным вождём, в отношении к соображению хода всей войны стоит далеко ниже Стилихона; мы не видим, чтобы он с такой отчётливостью, с такою точностью обдумывал свои действия и с таким спокойным хладнокровием вёл их, как делал это Стилихон, и потому сей последний всегда побеждал его. Вообще в отношения к военному искусству Стилихон может стать наряду с великими полководцами всех времён и народов.

Не менее великим является Стилихон и в деле управления империей. При нём не возникло новых учреждений, не было издано новых законов, которые могли бы изменить государственное устройство; занятый постоянно войной, он следовал прежде установленному порядку. Но нельзя не согласиться, что и это - заслуга с его стороны чрезвычайно важная, если мы припомним то плачевное, безнадёжно-горькое состояние, в котором находилась при нём Империя, если мы припомним тот, так сказать, процесс разрушения, который совершался с ней.

Стилихон умел держать в повиновении все государственные чины, он умел властвовать над умами их, так что они волю его считали для себя законом, и горе было тому, кого он замечал в лихоимстве.

Но всего замечательнее управление его по части финансовой. Понятно, что при постоянных войнах, корыстолюбии префектов, естественных бедствиях, постигавших Империю, народонаселение не могло надлежащим образом платить государству повинностей: финансы действительно находились в дурном состоянии. Казнохранилище было пусто и не могло покрыть издержки Двора. Стилихон находил средства и содержать войска, и устраивать празднества, и поддерживать различные государственные учреждения. К сожалению, мы не знаем этих его мер; известно только, что он значительно против прежнего уменьшил расходы Двора и ограничил незначительной суммой свои собственные.

Таким образом нельзя не удивляться обширному и необыкновенно-практическому уму Стилихона, его воинским и правительственным талантам. И это не был ум эгоиста, ум холодный, который исключает всякое нежное чувство, чуждается наслаждения прекрасным и даже не допускает возможности этого наслаждения; напротив, в душе его имели место многие чувства благородные, вполне человеческие, и она не лишена была чувства эстетического. Его сердце сжимаюсь, когда нужно было ему подписывать смертный приговор, и часто слёзы преступника заставляли его отменять строгий приговор; он уважал в каждом человеческое достоинство, и с этой стороны он резко выдаётся между своими современниками.

В то время, как его век смотрел на известный класс людей, как на вещь, которой позволительно распоряжаться, ни стесняясь ничем; в то время, как его современники были убеждены, что не только имущество, семейство, свобода раба находятся в полнейшей зависимости господина, что он имеет право на его жизнь, Стилихон подал свой голос в пользу рабов. Он не мог увичтожить рабство, но по крайней мере сделал то, что господин не только не имел права на жизнь раба, называвшегося еще со времени Константина В. не seгvus, a colonus, но даже не мог обременять его налогами и жестоко наказывать, и раб получил право откупаться на волю и искать в суде на господина. Изданный, по желанию Стизихона, такого рода закон [195] был одной из причин ненависти к нему римской аристократии и беспредельнаго уважения к нему низшего класса народонаселения Италии. Желая, чтобы все люди пользовались человеческими правами, Стилихон требовал от каждого, чтобы он вёл себя сообразно с достоинством человека и христианина; вот почему он не терпел клеветы и лести, и со всяким обходился без всякой гордости; вообще, если и вполовину верить Клавдиану, то и тогда Стилихон окажется с редким благородством души и с редкой любовью к другим; с близкими своими и друзьями он всегда был добродушно-весел, увлекал их своим остроумием. Жену и детей своих Стилихон любил безграничной, однако ж не пристрастной любовью, в иных людях доходящей до излишней и приторной чувствительности, которая видит в детях одни только совершенства, но спокойной любовью твёрдого сердца; часто, утомлённый походной жизнью, оставив лагерь, он скакал к своей семье, и там, в продолжение немногих дней отдохнув от трудов, опять возвращался на театр войны. Отдохновение от государственных трудов Стилихон находил также в цирке, где любил смотреть на бой зверей,— черта, столь свойственная тогдашнему времени, которой не был чужд и Стилихон; он ничего не щадил, чтобы достать для цирка какую-нибудь диковинку из породы зверей, если только знал, что она где-нибудь находится. Но вместе с этим он всей душой был предан истинному искусству: благоговел перед творениями Гомера и Вергилия, и старался, чтобы наука и искусства процветали и в Италии; с этой целью он выписывал картины и статуи из Греции, покровительствовал учебным заведениям и учёным мужам, равно как и поэтам. Плоды этих его забот остались в творениях Клавдиана.

Нельзя упустить из внимания еще одной черты в характере Стилихона: он был равнодушен к тогдашней музыке, нежащей слух, но заслушивался, когда какой-нибудь варвар дико-унылым голосом напевал свою национальную песню.

Вообще, надобно сказать о Стилихоне, что он представляет в себе соединение свежих, неиспорченных сил германца с греко-римским образованием.

С такими счастливыми способностями и с таким прекрасным направлением их выступил Стилихон на сцену света, а потом и истории. Тяжёлая, однако ж, судьба выпала на его долю, и трудную, почти неразрешимую задачу пришлось решать ему. Жизнь его была один труд и труд. Мы видели уже, что он в самой ранней юности своей увлечён был вихрем войн, происходивших вследствие борения Империи с варварами и вследствие споров Восточных императоров с Западными; тут он видел постоянно вблизи себя смерть; в этих бурях Империи образовался его характер. Стилихон окреп духом, научился равнодушно смотреть на опасности и привык смело глядеть в глаза смерти. Сохранив сердце своё от отравы всеобщего разврата, Стилихон сочувствовал всему высокому, благоговел перед громкой славой Рима и гордился тем, что стоит в рядах римских воннов. Несчастные обстоятельства империи, громимой варварами, вызвали на сцену истории Феодосия. Этот государь постиг, что Империя тогда только может продолжать своё существование, тогда только может быть безопасна со стороны варваров, наводнивших ее, когда они сольются с римлянами в одну нацию, и сообразно с этим убеждением начал действовать по отношению к ним. Стилихон, отличенный Феодосием Великим, понял необходимость этой политики и, по смерти его оставшись главным деятелем империи, вполне последовал ей. Но он в то же время увидел, что для осуществления мысли Феодосия необходимы силы всей Империи и что, след., нужно соединять в одно целое Запад и Восток, которые уже давно стремились идти различными дорогами и Феодосием были окончательно разделены. Из-за этих вопросов, из-за этой задачи произошли те почти постоянные войны, которыми ознаменованы были конец IV столетия и начало V-го и историю которых мы изложили. Стилихону принадлежит тут главная роль, и эту роль он выполнил блестящим образом. От начала до конца в этой страшной драме он остался верен самому себе, не отступая ни на шаг от своей задачи. Он трудился неутомимо. Что же побуждало его к этому труду? Честолюбие? Да; оно, жажда деятельности, и клятва, данная Феодосию, когда тот лежал на одре смерти, клятва пещись об империи Гонория были пружиной его действиї. Других корыстных видов он не имел. Зосим так говорит об этом [196]: «Стилихон был умереннейший из всех, кто только в его время был облечён высокой властью. Ибо хотя он был женат на дочери брата Феодосия Великого и царства обоих сыновей Феодосия были вверены ему, и исправлял он должность полководца 23 года; но никогда не было замечено, чтобы он давал места за деньги и никогда военный запас не обращал в свою пользу. Будучи отцом единственного сына, он положил такую грань его гражданским преимуществам, что, возвысившись до сана Tribuni notariorum, он не мог получить никакой другой власти и степени». И это говорит писатель беспристрастный. Между тем нашлись люди, которые в отношениях его к варварам видели желание только усилить своё могущество, чтобы через то иметь более возможности самовластвовать в государстве, в отношениях к Востоку — намерение посадить там на престоле своего сына. Вырос император Гонорий и принял то же мнение. Тайно готовились средства к низвержению могущественного министра. Стилихон знал отчасти это. Он быль одарён душою впечатлительною; но эта впечатлительность была особого рода: он глубоко поражался несправедливостью людей, но скорбь своей души затаил в себе, с грозным спокойствием смотрел на своих завистников, считая их неопасными для себя, бодро шел по своему трудному пути. Бывали, впрочем, минуты, когда он, видя вместо благодарности одну недоверчивость, как бы уставал, но вскоре стыдился своей слабости и опять принимался идти вперёд. Но злоба врагов его, непонимание современниками действий его не дали ему достигнуть целей своих и Феодосия Великого предначертаний и забот. Он погиб. Со смертью Стилихона, естественно, сами собою должны были рушиться мирные отношевия, так недавно положенные им, между римлянами и готами и другими варварами. Оба эти элемента теперь опять стали друг против друга и вступили в борьбу; начали римляне.

Гонорий спешил доказать Империи, что он за дело велел казнить министра. Но это было нелегко: потому что никто не мог представить доказательства преступлений, в которых его обвиняли. Напрасно в этом случае Олимпий прибегал к насилию, заставляя некоторых друзей Стилихона сказать при торжественном допросе, что он домогался престола; — никто ничего не сказал худого о покойном. Все почти за это молчание были умерщвлены. Таким образом без всякого основания Стилихон, по прошествин четырех месяцев после своей смерти, был объявлен в императорском эдикте praedo publicus и обвинён в расточении казны на варваров.

Всякий, кто только считался другом, знакомым или приверженцем его, был убиваем. Евхерий, а потом и Серена погибли насильственной смертью. Той же участь подвергся шурин (муж сестры) Стилихона Батаварий, наместник африканский. Его место было отдано убийце Стилихона Гераклиану.

Олимпий и император как бы предчувствовали, что варвары, жившие в городах Италии, явятся мстителями за смерть Стилихона. Варвары так и располагали сделать. Олимпий решился предупредить их и вслед за его смертью разослал по всем местам, где только жили варвары, к тамошним солдатам весть, что Стилихона уже нет в живых и что теперь варвары не опасны римлянам. Весть служила сигналом к убийству. Так как варвары, способные носить оружие, стояли тогда при Бононии, и частью присоединились к войску Алариха, то солдаты, составлявшие гарнизоны в городах, начали резать их жен и детей [197]. Тогда тысячи готов, алан и других варваров обратились к Алариху с изъявлением готовности быть ему путеводителями и храбрыми сподвижниками, если он поведет их в Италию для мщения. Готский король принял вызов и выступил мстителем за смерть Стилихона; между прочим он потребовал, чтобы правительство дало ему место убитого министра и утвердило магистром utriusque militae [198]. Получив отказ, он из Верхней Италии вторгнулся в Среднюю, которую нашёл совершенно беззащитной: потому что, вследствие умерщвления Стилихона и распоряжений нового министра Олимпия, не осталось ни одного легиона от тех войск, которым Гонорий незадолго пред тем делать смотр [199]. Император теперь увидел, чего лишился в Стилихоне, но уже было поздно. В продолжение двух лет Аларих опустошал Италию вдоль и поперёк и наконец взял Рим. Замечательно, что Рим, погубивший Стилихона и восставший против варваров, был взят в тот же самый день, когда был убит этот министр и когда римляне начали преследовать варваров. Ночью с 23 на 24 августа готы вошли в Porta Salariana и военный крик неприятеля, пробудивший испуганных жителей, возвестил им, что победитель мира теперь сам в свою очередь достался на произвол германских племён. Три дня продолжалось опустошение; только церкви не были тронуты готами, которые, будучи христианами, чтили всё святое и боялись прикасаться к священным местам. Хотя Аларих в этом же году (410) умер, не успев привести в исполнение многих своих планов, хотя преемник его Атаульф старался поддерживать всё римское; но это нисколько не предотвратило окончательного падения в Империи римского элемента. При нападении Алариха на Италию многие римляне и итальянцы, и, без сомнения, по преимуществу ие, которые восставали против варваров, бежали из отечества, и берега Африки и Азии были покрыты эмигрантами из благородный фамилий, лишившихся при этом всего своего имущества [200]. Теперь жизнь в Империи в существенных своих элементах сделалась варварской. Варварам поручали все высшие должности, и ими же были отправляемы все маловажные службы. Епископ Синезий говорил [201]: «по русым волосам всех водовозов, дровосеков, банщиков и носильщиков можно узнать северное их происхождение; председатели правительственных коллегий, предводители войск и большая часть отвыкших от всякой дисциплины солдат были также на варваров». Власть императора также окончательно пала.

Хотя Гонорию удалось, при помощи воинских талантов генерала Констанция, уничтожить узурпаторов (Константина, Геронция, Максима) одного за другим, но это нисколько не мешало предводителям войск быть в своих действиях совершенно независимыми от правительства; все вожди варваров, поселившихся в областях Империи, признавали величество и верховную власть Рима только тем, что принимали титулы римских должностей. Все последующие за Гонорием императоры не имели, можно сказать, и тени императорской власти; они служили полководцам орудием для их самовластия. Да и в составе своем Западная империя, в короткое время после смерти Стилихона, многое потеряла. Уничтожение узурпаторов, нисколько не возвысив против прежнего власти императора, имело в другом отношении огромные следствия. По падении Геронция, варвары, находившиеся у него в службе, овладели большей частью Испании. Свевы, под предводительством Гермериха, поселились в Галисии, аланы под предводительством Атакса, — в Португалин, вандалы, под предводительством Гундериха, — в Андалузии. Хотя готы, вследствие договора, заключенного Атаульфом с римским правительством и возобновленного Валлией, принятые в римскую службу, и были посланы очистить Испанию от этих народов, но они возвратили Империи только восточные её части и немногие южные области полуострова; вытеснить же свевов, вандалов и алан из занятых ими земель не могли. Очевидно, что при таких обстоятельствах владения Империи в Испании не могли быть прочны. В такие же отношения к Империи поставлена была и Галлия поселением в Аквитании готов, которые получили эту землю от римского правительства за свои заслуги, и поселением бургундов в Бургундии. Когда таким образом в Испании жили свевы, вандалы и аланы, в Галлии готы и бургунды, то образовалась целая цепь варваров, которая частью облегала, частью пересекала Западную империю на всём протяжении её от низовьев Дуная до самой отдалённой оконечности Пиренейского полуострова. От этого сообщение со странами, лежавшими на север от этой цепи, было отрезано; они отложились, и правительство не сделало никакой попытки, чтобы удержать их в повиновении. Бритты и соплемённые с ними армарики, на северном берегу Галлии, объявили себя независимыми. Одним словом, в двенадцать лет после смерти Стилихона Западная империя пришла в такое состояние, что всякий рассудительный человек мог сказать, что настало время её падения [202]. Между тем Восток, который ровно ничего не мог сделать Западу, когда тот находился в управлении Стилихона, и едва не подпал его влиянию, — Восток наслаждался спокойствием, значительно усилился и по смерти Гонория (423 год) мог решительно вмешаться в дела Западной Империи [203].

Соображая события жизни и деятельности Стилихона с обстоятельствами, случившимися в продолжение каких-нибудь 15-ти лет после и часттю вследствие его смерти, невольно приходишь к следующему и, кажется, нисколько не преувеличенному заключению: в лице его выразилось последнее, энергическое усилие Римской Империи, — империи когда-то грозной и сильной, и в его время явно умирающей, — стать на прежнюю степень величия, удержать свое владычество над различными варварскиии народами и различными землями и преимущественно над Востоком; в лице Стилихона явился для дряхлеющего Рима искусный врач, который принес ей последние средства, способные поддержать в нём жизнь; Рим принял эти средства, — и на минуту старческий вид его озарился прежним блеском и он стал грозой для варваров и Востока; но он отверг их и презрел врача, и быстро пошёл опять к разрушению.

* * * * *

Примечания

1

Историю Стилихона до смерти Феодосия Великого мы заимствуем единственно из Клавдиана; ни Зосим, ни другие писатели ничего о нём до сего времени не сообщают. К сожалению, и сведения, рассеянные в Клавдиановых речах, отрывочны и не полны.

2

Claud. lib. I de laud. Stilich. v. 37. Это была одна из знатных вандальских фамилий, поселившихся в Паннонии в царствование Аврелиана.

3

Stupuere severi Parthorum proceres et plebe praeterea videndi Flagravit stadio, defixaeque hospite pulchro Persides arcanum suspicarere calorem. Si quando sociis tecum venantibus ibunt, Quis Stilichone prior ferro penetrare leones Cominus, aut longe virgalas figere tigres? Flectenti faciles Medus tibi cessit habenas. Torq uebas refugum Parthis mirantibus arcum. — Ibid.

4

Руковод. ко Всеобщ. Истор. Лоренца. Ч. 11. Отд. 1. - Соч. Кудрявцева. Глава 1.

5

De laudibus. Stilich. lib. I. v. 75 et sqq.

6

Ibid. Assiduns castris aderat, rarissimus urbi.

7

Ibid. 122–129.

8

De laud. Stilich. lib. I 92-99.

9

De laudib. Stil, Hb. I 116 et qq.

10

Ibid. 83 sqq.

11

Руковод. к Всеобщ. Ист. Лоренца.

12

Laus Serenae. 94 et sqq. Zos. V.

13

Ibid. 230 et sqq.

14

De laud. Stilich. lib. L. 129 sqq.

15

Claud. De laud. Stil, lib, 1. Прославляя Стилихона, поэт удивляется, как он мог управлять государством, где было столько различных наций и войск: Nil inter geminas acies, ceu libera frenis Ansa manue certe. Nec tantis dissona linguis Turba, nec armorum cultu diversior unquam Confluxit populus. Totam Päter undique secum Moverat auroram. Mistis hic Colchus Jbiris Hic mitra velatus Arabs, hic crine decoro Armenius, hic picis sces, fucataque Medus, Hic gemmata niger tentoria fixerat Judus, Hic Rhodani procera cohors, hic miles alumnus Oceani - и проч.

16

Все писатели единогласно свидетельствуют об этом. До какой степени распространился в то время этот обычай, всего яснее видно из показания Зосима. Говоря о Стилихоне, он приводит в доказательство его добросовестности то, что он не продавал должностей, между тем как это было обыкновенным делом. Zos. lib. V, c. 34.

17

Zos. lib. V, c. 34.

18

Claud. De land. Stil lib. 11. Клавдиан во многих местах подтверждает эту мысль.

19

Corpus Script. Hist. Bysantinae. Pars 1, p. 448.

20

Ibid. p. 112.

21

На последних страницах его Истории.

22

De Regn. success. 121.

23

De IV con. Honor. t. 439.

24

Руков. к Всеобщ. Ист. Лоренца. 11-й части отд. I, стр. 188.

25

Этот взгляд Стилихона, обличающий в нём, с одной стороны, необыкновенную гордость души, которая хочет подчинить своей воле дух народа и времени, управлять им по своему произволу и дать другое направлевие событиям, а с другой - великий ум правителя, можно найти в нескольких местах у Клавдиана: преимущественно он изложен в речи Стилихона, произнесенной солдатам перед битвой около Полленции. De Bello getico. 503-368. In Eatrop. lib. 393-400.

26

Эти распоряжения Стилихона отрывочно изложены у Клавдиана в его книгах De laudibus Stilichonis.

27

Claud, Laus Serenae.

28

De VI consulatu Honorii. 90 et sq.

29

Claud. in Ruf. lib. II. Eusapli Corp. Script. hist. Bysant. Pars I. Zosm. кн. V, с. 1.

30

Zos. lib. V.I.

31

Евнапий так говорит об этом распоряжении Стилихона: Στελήχων δια εφόνευσε τοὺς ἀνθρώπους, ἀλλὰ τὴν αισχρώς ἠνάγκασε πάντα ἀφαιρούμνος, καὶ πρὸς τὸ βαρύτανον, ὥς φησι Μένανδρος, τὴν πενίαν θηρίον καὶ... λέγων καὶ συστέλλων.

32

Zos. lib. V. I.

33

Claud. De laud. Sul. lib. 1.

34

Cland. De land. Stil, lib. I, ер. 1, т. 166.

35

Claud. In Rufinum lib. II. Zos. lib. V. Eunapius. Claud. De laud. Stil. I, 11. In Ruf. lib. I.

36

Сведения о жизни Руфина, столь замечательного в истории Восточной политики, которые я считаю уместным и даже необходимым поместить в своем труде (потому что он имеет теснейшую связь со Стилихоном), сообщаются Клавдианом в 1-й и 2-й его книгах о Руфиие.

37

Руфин прежде, нежели стать во главе управления Востоком, имел чин Magistri officiorum.

38

Claud. De laud. Stil. lib. I. In Ruf. lib. I et II. Zos. lib. V. c. I.

39

Ibid.

40

Zos. lib. V.

41

Zos. НЬ. с. VIII. Claud. In Entrop. lib. I. Зосим говорит о Евтропии, что он был ревностный соучастник Стилихона во всех его умыслах против Руфина.

42

Zos. lib. V, c. 4.

43

Cloud. In Buf. lib. 1. Zos. lib. V, 8.

44

In Ruf. lib. I et II.

45

Cland. In Ruf, lib. I et 11.

46

Cland. In Ruf, lib. II. Об этом походе Зосим даже не упоминает, Клавдиан же подробно рассказывает о нём; также можно найти некоторые сведения об этом нашествии варваров у Созомена (VIII, I) и у Сократа (Hist. eccles. VI, I).

47

Claud. In Rut. lib. II. Unus per medios audendi pronior ense Prosilit exerto, dictisque et vulnere torvus «Haec petit, bac Stilicho, quem jactas pellere, dextra» «Te ferit: hoc abeens invadit vifcera ferros». Sic fatur, meritoque latus transverberat ictu.

48

Zоs. lib. с. 1: Και ὁ μὲν ἀφῄρητο της δεξίασ, ὁ δὲ τὴν ἐτέαν ἔκοπτεν, ὁ δὲ τὴν κεφαλὴν τοῦ τράχηλου χωρήσας ἀπῄει, παιάνας ᾄδων ἐπινικίουσ. Ετ τοσούτον δε επετώθασαν ὡς τὴν κειρα πανταχῇ τῆς πόλεωσ περνιάγειν, αιτεῖντες ἀργύριον δοῦναι τῷ ἀπλήῳ τος ὺσ προστυγ- χάνοντας.

49

Политика Стилихона в отношенин к германским народам и потом действия его там подробно изложены у Клавдиана. In Prim. Consul. Stil, lib 1. т. 190 sqq. De Consul. IV Honorii. 450 sqq.

50

Жизнь этого замечательного в истории политики византийской лица описана Клавдианом в следующих чертах: Евтропий был сын торговца невольницами и родился в Африке. Когда он был ещё младенцем, отец сделал его евнухом. С семилетнего возраста начинается его бродячая, полная мерзостей и грубого разврата жизнь. До 20 лет он переходил от одного господина к другому, служа орудием к самому грубейшему разврату. Евтропий подавил в себе чувство, которое рождается вследствие презрения всех к подобным людям; он льстил людям э и попадал нередко за это в forum богатейших женщин. Через несколько времени он является при Дворе и, пользуясь расположением знатного вельможи Абунданция, быстро стал возвышаться. Claud. In Eutrop. lib. I.

51

Zos. lib. V, с. 8.

52

Zos. lib. V, с. 8.

53

Claud. In Eutrop. lib. 1, 150-210.

54

Zos. lib. V, 8.

55

In Eutrop. lib. II, 220 sqq.

56

In Entrop. НЬ. 1, 325-356. Сведения об этом походе находятся единственно у Клавдиана.

57

Клавдиан положительно говорит, что одной из главных причин вторжения Алариха в Грецию было отсутствие большей части войска, находившейся с Евтропием в Азии. Ibid.

58

Аларих происходил из знатной и уважаемой готами фамилии Бальта; это слово значит: «смелый, отважный».

59

Jornand. De rebus Geticis. Cap. XXIX. In Eutrop. lib. I, 470-320. De bello Getico. 470-520. Petegny. Memoires. v. L.

60

Zos. lib. V, с. 3. Jornand. ne regn. Success, 181. Cland. in Buf. lib. I et 11. Все эти писатели согласно утверждают, что Руфин призвал Алариха в Грецию.

61

Jornand. De regn. Success. 191.

62

Zos. lib. V, 5, 6.

63

Zos. lib. V, 6. Зосим, подробно описавший этот поход, перемешал события; он несправедливо полагает, что этот поход был прежде умерщвления Руфина, и что Стилихон отослал Восточную армию уже после похода. Все другие писатели говорят вопреки Зосиму. Эта ошибка, по всей вероятности, произошла оттого, что он пропустил первый год после смерти Феодосия, когда варвары, призванные Руфином, опустошили Фракию и Македонию, и соединил два варварских вторжения в одно. Cof. Sacr. VI, I. Philostorg. XI.

64

Об этом энергическом сопротивлении фессалийцев упоминает один только Сократ. Hist. Eccl. VII, 10.

65

Зосим приписывает это распоряжению Алариха тому впечатлению, которое произвели на него статуи Минервы, покровительницы Афин, стоящей на городской стене, и Ахиллеса, поставленного пред стеною. Но, без сомнения, это было не так: Аларих, как христианин, не разделял с Зосимом того уважения к языческим богам, какое сей последний, как язычник, питал к ним. Странно было бы подумать, чтобы такого бесстрашного человека, каков был Аларих, могли испугать изображения богов, которые для него не имели ровно никакого значения. Это только указывает на то, что Аларих чтил всё прекрасное, равно как и убежище его. С другой стороны, он спешил в плодоносные долины Мореи. Zos. lib. V, 6, 7.

66

Claud. De bello Getic. 200-225.

67

Ibid.

68

Сведений касательно движения Стилихона из Галлии и военных действий в Пелопоннесе в подробности мы не находим ни в одном писателе. Правда, Зосим посвятил три главы (5, 6, 7) описанию этой войны, в которой деятелями являются два лучшие полководца того времени, равно почти сильные и искусные; но он говорит только в общих местах обо всем, случившемся в эту войну, и более занят удивлением, почему Аларих не стал осаждать Афин, и негодованием за то, что он разорил Спарту, нежели сообщает дело. У Клавдиана эти сведения, как и всегда, разбросаны в различных местах его творений, как бы мимоходом и большей частью в тех случаях, когда он старается изобразить заслуги Стилихона. Чтобы представить по возможности полную картину войны на основании этих отрывочных данных, мы по необходимости должны пополнять их собственными соображениями. Впрочем, мы представим основания, на которых утверждаем свои положения, чтобы можно было видеть, насколько они верны.

69

Вот как Клавдиан отзывается о деятельности Стилихона в Германии: Nobilitant veteres Germanica foedera Drusos, Marte sed ancipiti, sed multis cladibus emta. Quis victum meminit sola formidine Rhenum? Quod longis alii bellis potuere mereri, Hoc tibi (Honorio) dat Stilichonisiter. De IV cons. Hon. 455–459.

70

Это видно из следующего: Post otia Galli Limitis, hortaris Grajas fulcire rainaa. Ibid. 459-460.

71

Ionium legitur velis, rentique laborant Tot curvare sinus: servaturasque Corinthum Prosequitur facili Neptunus gurgite classes. De Cons. IV Honor.

72

Claud. De 1V Consul. Honoril, 465, 461-464. De laud. Stil. lib I, 172.

73

Достоверность этого маневра мы основываем на следующих свидетельствах и соображениях. Что готы стояли между Тайгетом и Эвротом, когда Стилихон плыл в Пелопоннес, это видно из последующего места Клавдиана: Ipsas, qua durius olim Restiterant Medis, primo conamine ruptae Thermopylae: vallata mari Scironia rupes, Et duo continuo connectens aequora muro Isthmos, et angusti patuerunt claustra Lechaei. Nec tibi Parrbasios licuit munire colonos Frondosis, Erymanthe, jugis, equiteque summi Calmina Taygeti trepida vidistis Amyclae. De bello Get 186-198. Этим Клавдиан и оканчивает краткое повествование об опустошении Греции Аларихом и здесь, около Тайгета, оставляет готов. То же самое подтверждает и Зосим ; он также, рассказывая о нашествия Алариха на Грецию, доводит его до Спарты, которая находится невдалеке от Тайгета, и здесь его оставив, переходит непосредственно к движению Стилихона. В другом месте, описывая подвиги Стилихона в Пелопоннесе, Клавдиан начинает с действий его при Аргосе, Тегесе и Менале; значит Аларих из долины приэвротской двинулся прежде всего к Арголидскому заливу. De bello Getico. 574 8qq.

74

Zos. НЬ. V, с. 7. Мы показали в предыдущем примечании, что военные действия Стилихона с Аларихом прежде всего открылись при Аргосе. Это несомненно. Но что готская армия была разъединена Стилихоном, это требует пояснения. Положительных указаний на этот факт нет; однако несомненность его вытекает из следующих соображений. Если предположить, что Аларих со всей армией держался против римлян и с ней опять бросился в Лаконику, то как же он мог в короткое время (потому что война здесь продолжалась очень немного времени), даже почти в одно и то же время явиться в середине Аркадии: факт достоверный? Притом же, говоря о битвах при Эвроте и Лицее (In X pr. Cons. Stil, нь. и, 181 вqq.), Клавдиан, который везде старается сопоставить Стилихона с Аларихом, не упоминает, чтобы последний здесь был разбит, а просто говорит, что готы были поражены. Значит Аларих был в другом месте, когда происходили стычки в Лаконике и Мессении, и именно в горах Фолоен.

75

De bello Getico. 874 sqq.

76

Prim. Cons. Stil. lib. I, 181 sqq.

77

Ibid.

78

Клавдиан, сказав о битве на горах Мевала, о поражении на р. Эврот и при Лицее, непосредственно за сим продолжает: Te pug nante resurgens Aegra caput mediis erexit Graecia flammis. Plurima Parrhasius tunc inter corpora Ladon Haesit: et Alpheus Gelicis angustus acervis Tardior ad siculos etiamnum pergit aniores.

79

De IV consul. Новогиї. 466.

80

Zos. lib. v, 7.

81

Клавдиан превосходно, с необыкновенным сарказмом изобразил это усилие Евтропия показаться в глазах народа достойным занимаемого им места в Империи. Я привожу здесь эти слова, чтобы, в одной стороны, показать сатирический талант Клавдиана, а с другой — характер отношений министра к народу, - характер, который замечается в большей или меньшей степени в действиях и последующих министров, а отсюда - так как это было во время войны, — политику его к Западному Двору, в высшей степени холодную и равнодушную. - Ille (Eutropius) tamen (quidenim servum, mollemque pudebit? Aut quid in hoc valta poterit flagrare ruboris)? Pro victore redit. Peditum vexilla sequantor. Et turmae similes, eunuchorumque manipli, Hellespontiacis legio dignissimà signis. Obvius ire cliens, defensoremque reversum Complecti. Placet ipse sibi, laxasque laborat Distendisse genas, fictumque inflatus anhelat, Pulvere respersus tineas, et solibus ora Pallidior, verbisque sonat plorabile quiddam Ultra nequitiam fraetis, et praelia narrat: Perque suam tremula testatur voce sororem Defecisse vagas ad publica commoda vires, Cedere livori, nec sustentare procellas Invidiae, mergique fretis spumantibus orat Exoretque utinam! dum talia fatur, ineptas Detergit lacrimas, atque inter singula dicta Flebile suspirat. Qualis venit arida socrus Longinquam visura nurum: vix lassa resedit, Bt jam vina repetit. - In Brtrop. lib 1, 282-971.

82

Восточная часть Иллирийской префектуры заключала в себе два диоцеза: а) Македонию в b) Дакию. К первому относились следующие шесть провинций: Ахайя, Македония, Фессалия, Крит, Старый Эпир (Epirus vetus) и Новый Эпир. Ко второму диоцезу принадлежали: Дакия Средняя (Dacia Mediterranea), Дакия Береговая, Мезия первая и вторая, Дардания, Превалитана и часть Македонии. В Западной части Иллирийской префектуры были провинции: Паннония вторая, Савия, Далмация, Паннония первая, Норика Средняя, Норика Береговая. Zos. Comment, Histor. p. 358.

83

Claud. In Butrop. lib. II. Вся эта книга Клавдиана есть не что иное, как самое сильное порицание политики Восточного Двора, и служит выражением общего громкого ропота итальянцев на него за уступчивость к Алариху. Вот в каких сильных словах Клавдиан выражает это негодование: Qui foedera rumpit Dilatur, qui servat eget. Vastator Achivae Gentis et Epirum nuper populatus inultam Praesidet Illyrico. Jam quos obsedit amicus Ingreditur muros, illis responsa daturus, Quorum conjugibus potitur natosque peremit.

84

Следующие слова прямо указывают на политику Восточного Двора вообще и политику Евтропия в особенности (поэт обращает свою речь к Евтропию): Geminam quid dividis aulam, Conarisque pios odiis committere fratres? Te magis, at demens, veterem si respicis artem Conciliare decet.

85

Источниками для этой статьи служили: Claud. De bello Gildonico: In primum consul. St. lib. I et II. Zos. lib. V, 12. Opozik.

86

Zos. lib. V, c. II.

87

Конечно, Иллирийская префектура принадлежала Восточному правительству, а Аларих был в ней только главнокомандующим; но это было только по имени, на деле же можно было считать эти земли совершенно утраченными: потому что Аларих распоряжался там, как хотел.

88

De bello Gildonico. Мы делаем только извлечения из Клавдиана, который очень подробно говорит о характере Гильдона, его жизни и служебной деятельности.

89

Zos. lib. V, с. II. Οὗ δὴ γενομένου Γίλδωνα, παραχρῆμα πάσης ἔχοντα τῆς ὑπὸ Καρχηδόνα Αβύης τὴν ἡγεμονίαν οικειωσάμενος, ἀφίςησι διὰ τούτου τὴν χώραν τής Ονορίου βασιλείας καὶ τῇ Αρκαδίου προςίθησιν. Это общее положение Зосима об участии Восточного Двора в мятеже Гильдона пополняется Клавдианом. In Prim. cons. Stil. lib. 210-290. De bello Gildon. 260 usque ad finem.

90

Вот как Клавдиан изображает эту опасность Западу с двух сторон: Surgebat varia geminum formidine bellum: Нос (т. е. Африка) armis, hoc (Восток) triste dolis: hoc Africa saevis Cinxerat auxiliis; hoc confratus alebat Insidiis Oriens. Illinc edicta meabant Corrupture duces etc. (In primum consul. St. lib. I 274 sqq).

91

Это обстоятельство у Клавдиана описано следующим образом: Hoc quoque non parva fas est cum laude relinqui, Quod non ante fretis exercitus adstitit ultor, Ordine quam prisco censeret bella Senatus. Neglectum Stilichon per tot jam secula morem Retulit, ut ducibus mandarent proelia patres, Decretoque togae felix legionibus iret Tessera. Romuleas leges redlisse fatemur, Quum procerum jussis famulentia cernimus arma. In prim. Consul. Stil. lib. L, 325 sqq.

92

Клавдиан ещё полагает, что Стилихон потому сам не повёл войско в Дерику, что опасался, чтобы Гильдон опять не убежал в Ливию при известии о приближении его. Но это побуждение, если оно и было в Стилихоне, конечно, самое маловажное.

93

Орозий Ibid. VII, с. 36.

94

Ibid.

95

Это видно из следующих слов Зосима: Εντεῦθεν ἡ μὲν Εὐτροπίου δυσμένεια καὶ Στελίχωνος ἀνεκαλύπτετο καὶ τοῖς ἁπάντων στόμασιν.V, 12.

96

Следующая падпись была сделана под статуей, поставленной в честь Стилихона: FL. Stillchoni, Illustrissimo viro, Magistrо equitum peditumque, Comiti domesticorum, Tribuno Praetoriano et ab ineunte aetate per gradus clarissimae militiae ad columen gloriae sempiternae et regiae affinitatis evecto, pregenero D. Theodosii, comiti D. Theodosii in omnibus bellis atque victoriis, et ab eo in affinitatem regiam cooptato, itemque socero D. Honorii Augusti Africa con- siliis ejus et provisione überata ex 6. С. - Claver. Claud. De bello Gudonico. Comment, pag. 231.

97

Главным источником для Второй Готской войны служили творения Клавдиана и в особенности De bello Getico. Некоторые сведения я заимствовал из Иордана «De rebus Geticis», из Филосторгия, сокращённое сочинение которого помещено в Русском переводе в «Христианском Чтении» за 1854 № 7 и 8), и из Орозия. Пособие - Гиббон.

98

Jornand, De rebus Geticis, Сар. XXIX. Руководство к Всеобщ. Ист. Др. Лоренца. И части Отд. 1, стр. 189.

99

De bello Getico, 363 op.

100

Историк готов так рассказывает об этом: Cum suis delibe rans suasit, suo labore quaerere regna, quam alienis pexotium subjacere. Jornand. De reb. Get. Cap. 20.

101

De bello Getico, v. 82. (Claud.)

102

Ibid. 35 sqq.

103

Винделицию составляли часть нынешнего Вюртембергского Королевства и Бавария.

104

De bello Getico. 230 sqq.

105

De bello Getico 260 sqq.

106

De bello Gelico 319 sqq.

107

Ibid. 350 sqq.

108

Клавдиан прекрасно характеризует состояние варваров, когда они вдруг неожиданно увидели перед собой римского главнокомандующего: Jam foedera gentes Exuerant, Latiique audita clade feroces, Vindelicos saltus et Norica rura tenebant. Ac veluti famuli, mendax quos mortis berilis Nuntius in luxum falso ramore resolvit, Dum marcent epulis, atque inter vina chorosque Persultat vacuis effrena licentia tectis; Si reducem dominum Fors improvisa revetit, Haerent adtoniti, libertatemque perosus Conscia servilis praecordia concutit horror: Sic ducis adspectu cuncti stupuere rebelles, In quoque uno Princeps, Latiumque et tota refulsit Roma viro. 363-975.

109

Jornand. De rebus Gelicis, c. XXX.

110

De bello Getico 378-403.

111

Ibid. 563.

112

De bello Getico 863.

113

Jornand. De rebus Geticis c. ХХХ.

114

Claud. De bello Getico- 447 sqq.

115

Церковная Истор. Филосторгия. Христ. Чтен., изд. СПб. Ак. 1854 г. за месяц Август, стр. 411 в 412.

116

Если мы припомним, что и Клавдиан упоминал о явлении в 400 году кометы, то увидим, что это описание Филосторгия относится по преимуществу ко времени первого нашествия Алариха на Италию. Это же видно из того, что оно следует непосредственно за смертью Евтропия, случившейся в 399 году.

117

Jornand. De rebus Geticis. C. XXX.

118

Claud. De bello Getico. 470 8q4.

119

Claud. 447 v. De bello Getico.

120

Cland. De bello Getico 479-549. Габбон. Т. 7, стр. 234.

121

Гиббон. Т. VII, стр. 281, 282. Гиббон, основывая свое мнение на позднейших источниках, полагает, что Гонорий бежал из Медиолана. Но, принимая в расчёт свидетельство Горманда, говорящего положительно, что во всю эту войну Гонорий сидел в Равенне, и некоторые места Клавдиана, то же, хотя и не ясно, подтверждающие, мы позволяем себе не согласиться с этим писателем.

122

Claud. De VI Сonsul. Honorili 423-470. Гиббон. Т. VII, 482, 483.

123

Орозий, кв. VII, гл. 37. Cland. v. 580 aqq.

124

У Клавдиана не сказано, где был осаждён Гонорий; здесь только читаем это: Оsbessi principis armis Excusale nelas. - Но это видно из всего хода происшествий, показанного нами и в «De VI Cons, Honor. 425-470».

125

Эта битва описана у Клавдиана. De bello Getico v. 581 - usque dfinem.

126

Отступление Алариха от Полленции, сопровождавшие его события, битва при Вероне и засада готов описаны у Клавдиана в Dе Сonsul. Honoril 141-323. Также и в следующих за 393 стихом есть некоторые отрывочные сведения.

127

В подлиннике это место читается так: Hea! quibus insidlis, qua me circumdedit arte Fatalia semper Stillchon! - De VI Cons. Honor. 300-301.

128

Zos. lib. V, 26.

129

lbid. 13-25.

130

Zos. lib. V, c. 26.

131

Orosius VII, 37. Jornand. De sucсева, rega. с. 95. Вообще сведений об этом набеге мы имеем мало.

132

Orosius. VII, 37.

133

Ibid. Зосим полагает (стр. 26. liv. V), что Стилихон разбил Радагайса по ту сторону Дуная, вне пределов империи. Но это, по всей вероятности, ошибка переписчика, который вместо Αριος прочел Ιςρος. Gibbon, t. VII, 280.

134

На пьедестале статуи, поставленной в честь Стилихона, сделана была следующая надпись: Víro bis consuli ordinario, Ма- gistro atriasque militiae, Comiti domesticorum et stabali sacri, atque ab ineunte aetate per gradas clarissimae militiae ad columen regiae adfinitatis evecto, socio bellorum omnium et victoriarum, adfini etiam divi Theodosli Augusti itemque socero domini nostri Honorii Augusti Populus Romanus pro singulari ejus circa se amore atque providentia statuam ex aere argentoque in Rostris ad memoriam Gloriae Sempiternae conlocandam decrevit. Exsequente F. Pisidio Romulo V. C. Praef. Urbis. - Zos. lib. V, 26.

135

Источниками для этой статьи служили: Claud. De IV, VI сons. Honorii; de naptils Mariae et Honorii. Zos НЬ. V, с. 20-34. Филосторгий, Олимпиодор, Орозий, Иероним. Пособия: Д. Лоренц. Etudes sur l'époque Mérovingienne. Péligny.

136

In prim. consul. Stilich. lib. II. 52-85.

137

Ibid.

138

De VI consul. Honor. 92-100. Laus Serense.

139

De cons. VI Honorii. 92 sqq.

140

De cons. III Honor. 126 sqq.

141

Zos. lib. V, c. 28.

142

In Primum cons. Stilich. 52-85.

143

Zos. lib. V, c. 12.

144

De bello Gelice. 560.

145

Zos. lib. V, c. 28.

146

Zos. lib. V, c. 27.

147

Ibid.

148

Zos. lib. V, 28.

149

Ibid.

150

Ibid.

151

Etudes sur l'époque Mérovingienne. Pétigny. T. I. 255.

152

Quia ex multis gentibus sequentes felicitatem Romanam se ad imperiam nostrum contulerunt, quibus terrae laeticae administrandae sunt, nullus ex iis aliquid sine nostra notatioue mereatur; et quouiam aut amplius quam meruerant occuparunt, aut concludio principaliom, aut defensorum vel sobrepticis rescriptis, majorem quam ratio poscebat terrarum modum sunt consecuti, inspector idéneus dirigatur qui e revocet quae aut male sunt tradita, aut improbe ab aliquibus occupata. Cod. Theod. lib. XIII, t. 4, 1. 9.

153

Venit et extremis legio praetenta Britannis; Agmina quin etiam flavis objecta Sicambris Quaeque domant Cattos immansuetos Cheruscos Huc omnes vertere minas, tatumque remotis Excubiis Rhenum solo terrore relinquant. (De bello Getico).

154

Interea Respendlal, rex Alanorum, Goare ad Romanos transgresso, de Rheno agmen suorum convertit. Vandalis Francorum bello laborantibus, Godegisilo rege absumpto acie, viginti fere millibus ferre peremptis, cunctis Vandalorum ad internecionem delendis, si Alanorum vis in tempore subvenisset. Friger, in Greg. Taron, Hist. I. II, c. 9.

155

Ibid.

156

Gentes Alanorum, Suevorum, Vandalorum multae cum his aliae Francos proterunt, Rhenum transeunt. Oros. Hist. lib. VII.

157

Vandali et Alani, trajecto Rheno, Gallias pridie calendas januarios ingressi sunt. Prosper chronic. ad ann. 406.

158

Moguntioram quondam nobilis civitas capta et subversa est, et in ecclesia multa hominum millia trucidata; Vangiones longa obsidione deleti; Remorum urbe praepotens, Ambiani, Atrebatae extremique hominam morini, Tornacum, Nemetae, Argentoratus translata in Germaniam. Aquitaniae novemque populorum, Lugdunensis et Narbonensis provinciae praeter paucas urbes populata sunt cuncta, quas et ipsas foris gladius vastat, fames. Hieron. Epist ad Gerontiam.

159

Gibbon L. VII, 300.

160

In Cons. Stilich. lib. II v. 250 sqq.

161

Что одной из причин возмущения Британских легионов было опасение их, чтобы свевы и вандалы не вторгнулись в Британию, об этом Зосим говорит положительно : Βανθίλοι Συήβοις καὶ Αλανοισ ἑαυτοὺς ἀναμίξαντες τούτους ὑπερβάντες τοὺς τόπους τοῖς ὑπερ Αλπεις ἔθνεσιν ἐλυμήναντο, καὶ πολύν εργασάμενοι φόνον ἐπίφο βοι καὶ τοῖς Βρεττανίας στρατοπέδοις ἐγένοντο, συνηνάγκασαν δί δίες τοῦ μὴ καπὶ σφᾶς προελθεῖν, εἰς τὴν τῶν τυράννων ὁρμῆσαι χειροτονίαν, Μάρκου λόγω καὶ Γρατιανου καί ἐπὶ τούτοις Κωνσταν τίνου. lib. VI, c. 3.

162

Zos lib. VI, c. 2, 3.

163

Гиббон, т. VII, стр. 302. Oroslus. lib, VI, с. 40. Olymplodorus, corp. scrip. Hist. Bysant. pag. 452.

164

Это всеобщее почти мнение нашло себе выражение в творениях Иеронима, который говорит: «Quod non vitio principun qo vel religiosissimi sunt, sed scelere semi-barbari accidit proditoris qui nostris contra nos opibus atmaviy inimicos», и в истории Орозия (lib.VII, с. 97) excitatae per Stilfconem.

165

Zos. lib. V 27.

166

Зосим расказывает, что сначала Сар успешно действовал, разбил Константинова полководца Юстиниана, осадил самого узурпатора в Валенции; но испортил все дело своим вероломством: когда другой полководец Константина Незигастес вступил с ним в переговоры о мире, он принял его дружески; когда же мир был утвержден клятвою с обеих сторон, Сар умертвил Незигастеса. Все войска узурпатора после этого воспылали мщением против клятвопреступника и под предводительством франка Эдобинха и Геронция выказали такие силы, что Сар должен был снять осаду Валенции и отступить. Zos. lib, 1, 2.

167

Zos. lib. V c. 29.

168

Ibid.

169

Zos. lib. V, 29.

170

Zos. lib. V, c. 30. Olympiod. Corp. acr. Hist. Bys. 449, 450.

171

Ibid.

172

Zos. lib. V, c. 30.

173

Zos. lib. V, 31.

174

Ibid.

175

Zos. lib. V, c. 31.

176

Ibid.

177

Ὁ Βασιλεὺς Ονώριος αυτός στέλλεσθαι τὴν ὁδὸν ταύτην διενοεῖτο, καὶ ὅσα πρὸς ἀσφαλέιαν τῆς του νέου βασιλείας οικονομῆσαι. Ζος. lib. V, 31.

178

Zos. lib. V, 31.

179

Ibid.

180

Так представляет Зосим характер Олимпия : Ὀλύμπιος τις, ὀρμώμενος μέν ἐκ τοῦ Ευξείνου πόντου λαμπράς δὲ στρατείας ἐν τοῖς βασιλείοις ἠξιώμενος, ἐν δὲ τῇ, φανομένη τῶν Χριστιανῶεν ἐνλαβει πολλὴν ἀποκρύπων ἐν ἑαυτῷ πονηρίαν η. lib. V, 92.

181

Olympiod. corp. scrip. Hist. Bysant. pag. 449.

182

Зосим так говорит об этом навете: Ὀλύμπιος ἐντυγχάνειν εἰωθως δὲ ἐπιεικείας προσποησιν τῷ βασιλεῖ πολλὰ κατὰ τὸν ποιητὴν θυμαφθόρα του Στελίχωνος κατέχει βήματα, καὶ ὡς διὰ τοῦτο τὴν ἐπὶ τὴν ἑῴαν ἐπιδημίαν ἐπραγματέσατο, ὡς ἂν ἐπιβουλέυσας ἀναίρειν Θεοδοσίω τῷ νέῳ Ευχερίῳ τῷ παιδὶ τὴν βασιλείαν παραδοίη. Ἀλλὰ ταῦτα μὲν εὐρυχωρίας αυτῷ ὄυσης κατὰ τὴν ὁδὸν κατέχει τοῦ βασι λέως. lib. V, 32.

183

Στελίχων δὲ κατὰ χώραν (в Бононии) έμενε τέως, οὔτε ἐπὶ τὴν ἔφαν προιῶν ὄντε έτερόν τι τῶν βεβουλευμένων ἄγων εἰς ἔργον, ἀλλ ουτε μέρος τῶν ἐν τῷ Τικήνῳ στρατιωτῶν εἰς τήν Ραβένναν ἢ ἑτέρωθι που μετατιθείς, ὡς ἂν μὴ τῷ βασιλεῖ κατὰ πάροδον ὑπαντήσαντες εις τινα κατὰ ἀυτοῦ τὸν βασιλέα κινήσειαν πράξιν. Потом Зосим непосредственно прибавляет: Ἀλλὰ Στελίχων μὲν οὐδὲν συνεπιστάμενος ἀπηχὲς ἢ κατὰ τοῦ βασιλέως ἢ κατὰ τῶν στρατιωτών βεβουλευμένον ἐν τούτοις ἦν. Ζος, 1in. V, 31, 32.

184

Περὶ δὲ Στελίχωνος ουδενὸς κινηθέντος ἐφαινετο νεύων τοῖς στρατιοςτοῖς Ὀλύμπιος καὶ ὡσερ πναμιμνήσκων ὧν ἔτυχεν αυτοῖς ἐν παραβύστῳ διαλεχθείς, Ζος. lib. V, 32.

185

Зосим говорит: ἀπώλετο δε καὶ τῶν παρατυχόντων πλῆθος ὅσον ἀριθμῷ μὴ βᾴδιον εἶναι περιλαβεῖν. lib. V, 32.

186

Zos. lib. V, 33.

187

Επαφεῖναι Ῥωμαικο στρατοπέδω βαρβάρους οὔτε ὅσιον οὔτε ἀσφαλές ᾤετο είναι. Ζοι. lib. V, 33.

188

Ὡς δὲ οὐκ ἔπειθον, οἱ μὲν ἄλλοι πάντες ἐν τισι χωρίοις ἔκριναν ἐπιμέιναι, μέχρις ἂν ἣν εἶχεν ὁ βασιλεὺς περὶ Στελίχωνος γνώμην σαφέστεραν ἐπιδείξεις.

189

Zos. lib. V, 34, Филосторг. Христ. чтения за август 1865 г.

190

Ευχερίου δὲ τοῦ παιδὸς ἐν τῷ ταῦτα γένεσθαι πεφευγότος καὶ εἰς τὴν Ρώμην ἀναχωρήσαντος, ήγετο Στρλίχων ἐπὶ τον θάνατον.

191

Τῶν δὲ περὶ ἀυτὸν βαρβάρων καὶ δικετῶν καὶ ἄλλως οικείων (ἦσανγὰρ πλῆθος οὐ μέτριον) ἀφέλεσθαι τῆς σφαγῆς αυτὸν ὁρμησάντων, σὺν ἀπειλῇ πάσῃ καὶ φόβῳ ταύτης αυτοὺς Στελίχων ἀποςήσας της ἐγχειρήσεις τρόπον τινὰ αὐτος τὸν τράχηλον ὑπέσχε τῷ ξίφει, πάντων ὡς ἐεἰπεῖν τῶν ἐν ἐκείνῳ δυναστευσάντων τῷ χρώω γεγονιός μετριώτερος. Zos. lib. V, c. 31. Conf. Olympiod.

192

Zоs. lib. 5, 34, 35. Также может найти немного заметок о последних минутах Стилихона у Филосторгия. Христ. чт. 1854 г. за август.

193

Сведения для характеристики Стилихона я заимствовал преимущественно у Клавдиана. Для очерка происшествий после его смерти служили мне источником преимущественно Зосим (конец V и начало VI книг) и несколько Олимпиодор.

194

Клавдиан так характеризует Стилихона, как полководца: Unus in hoc Stilicho diversis artibus hoste Tres potuit superare duces, fregitque furentem Cunctando, vicilque manu, victumque relegat. De bello Get. 152.

195

Codex. Justiniani lib. XI, § 11.

196

Zos. lib. V, 34.

197

Οἱ ταις πόλεσιν ἐνιδρυμένοι στρατιῶται, τῆς Στελίχωνος εις αυτοὺς τελευτῆς ἐνεχθείσης, τάις καθ' εκάστην πόλιν ούσαις γυναιξὶ καὶ παισὶ βαρβάρων ἐπέθεντο, καὶ ὥσπερ ἐκ συνθήματος πανωλεθρία. Zos. lib. V, 38.

198

Подробности этой войны описаны у Зосима в V книге, от 36 главы до конца её. Также у Орозия есть некоторые сведения в VII книге, главе 43.

199

В каком духе были распоряжения нового министра, видно из следующего: Eos qui Catholicae seclae sunt Inimici, intra palatium militare prohibemus. Nullus sit nobis aliqua ratione conjunctus, qui a nobis fide et religione discordat.

200

S. Jeronym. In Krech. 1. III, p. 748. Святой Иероним занимался в это время составлением толкования на Пророка Иезекииля, когда эти благородные беглецы в рубищах явились в Палестине, и пораженный столь великим и страшным событием, он в этом комментарии изложил свои чувствования. Рук. к Вс. Ист. Лоренца. 2 часть.

201

Synesii, episcopi Cyrenes, oratio di regno ad Arcadium Imperatorem. in opp. a Pelavio edit. Par. 1640. fol.4

202

Руководство к Всеобщ. Ист. Др. Лоренца. 11-й части отд. 1, стр. 201.

203

Ibid. crp. 202.

Content

Фирсов Николай Алексеевич История Стилихона

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Примечания