Наталья Николаевна Александрова

Бокал кардинала Ришелье

Я еще раз нажала кнопку на телефоне, где было написано «Нита». И снова никто мне не ответил. Я оглянулась по сторонам. Двор как двор, обычный питерский колодец. Парочка подержанных машин, чахлые пыльные кусты, из подвального окошка выглянул черный кот с намерением перебежать мне дорогу, но я шикнула на него, и кот с негодованием убрался обратно.

Не то чтобы я так верю в приметы, но сегодня не стоит провоцировать судьбу. В общем, не только сегодня, а… уже несколько месяцев я живу в удивлении. Вот именно, то самое состояние, в котором я нахожусь, можно назвать удивлением.

Удивил меня звонок незнакомого человека, который представился нотариусом и сказал, что бабушка оставила мне квартиру. В первый момент я решила, что человек ошибся номером. Ну, бывает, конечно, кому-то повезло. Я так и ответила ему, что у меня нет никакой бабушки, а стало быть, никто не может мне ничего оставить.

Мужчина на том конце телефонной линии вежливо, но твердо ответил, что он звонит Грачевской Виталии Валентиновне, это ведь я не отрицаю…

Да, это правда, ответила я, добавив про себя, что второго такого сочетания имени-отчества точно нет. Мало того что имя, какого ни у кого нет – Виталия, так еще и отчество к нему какое-то женское. Вот именно: имя мужское, а отчество – женское.

Мать всегда говорила, что это все папочка постарался. Мало того что отчество у меня от него, тут уж ничего поделать нельзя было, так он еще и имя придумал несуразное – Виталия! Такого имени-то не бывает, а он выпендрился.

И правда, здорово меня в школе доставали, да и в садике тоже, воспиталка попалась противная, все приговаривала:

– Виталик? А ты оказывается девочка, а я думала, что ты мальчик…

И так каждый день. А когда мать вправила ей мозги в свойственной ей манере, то пришлось переводить меня в другую группу.

В общем, пришлось признаться нотариусу, что это я и есть. А дальше начались чудеса. Нотариус пригласил меня в свою контору, и там я узнала, что бабушка, мать отца, оставила свою квартиру двум внучкам: мне и дочери отца от второго брака.

И я увидела ее, эту самую дочь, то есть свою единокровную сестру. Думаю, вы уже догадались, что до этого мы не то что не встречались, но даже не подозревали о существовании друг друга. Не знаю про нее, но я уж точно.

Скажу сразу, никаких родственных чувств я к этой самой Аните не почувствовала. Больше того, она мне сразу не понравилась. Нагловатая такая девица, говорит громко, держит себя нахально, юбка короткая, у нотариуса села ногу на ногу, а ляжки толстоваты. Ну мне с ней детей не крестить, уж это точно.

Дальше пошли формальности, потом надо было ждать полгода, и вот наконец все документы оформлены, и мы первый раз идем в квартиру бабушки.

Да, почему я так удивилась звонку нотариуса, потому что думала, что бабушка давно умерла, так мать сказала, когда я спрашивала, почему у нас с ней нет родственников.

Мы жили с матерью только вдвоем с тех пор, как они развелись с отцом. Мне тогда было лет пять, и я плохо его помню.

Потом, уже в школе, я как-то поинтересовалась, отчего отец не хочет со мной видеться. Потому что родители моей подружки Соньки тоже развелись, так папа раз в неделю встречал ее из школы, вел в кафе и покупал все, что она хочет, на день рождения и Новый год дарил дорогие подарки и даже брал с собой в отпуск. Как Сонька призналась, после развода родителей ей стало даже лучше.

Ну что вам сказать… Мать тогда мне много чего наговорила. Во всяком случае, эти ее слова у меня надолго отбили охоту спрашивать ее об отце.

Мамаша моя человек своеобразный… впрочем, о ней после, а лучше совсем не говорить.

Сейчас я с досадой смотрела на экран телефона. Ведь договорились же с этой Нитой ждать во дворе у подъезда!

Да, вот у нее тоже имечко так себе, обмолвилась она как-то, что это папочка ее назвал, так в школе каких только кличек ей не давали, а так все друзья и знакомые зовут Ниткой.

Тут открылось окно на третьем этаже, и я услышала крик:

– Эй!

Ну вот она, Нита, высунулась в окно едва ли не по пояс и машет руками.

– Поднимайся! – И окно захлопнулось.

И даже не сказала, какой код на дверях подъезда!

Тут кстати вышел мужчина с английским бульдогом, и я проскочила в дверь.

Лифта нет, этаж третий, высокий. Лестница грязная, пахнет кошками. Ну центр города, не самый приличный дом, вход со двора.

Когда я взбежала на третий этаж, дверь квартиры была открыта. Она была железная, хотя далеко не новая.

В крошечной прихожей было темно, так что я успела разглядеть только несколько дверей. Открыла наугад одну из них и оказалась в довольно большой комнате.

Ощущение пространства создавали высоченные потолки, а так комната была заставлена мебелью. Мебель старая, не то чтобы ломаная, а долго бывшая в употреблении. К тому же пыльная. Вообще пыль витала в воздухе, мне сразу же захотелось чихнуть.

В комнате было два окна, одно открыто, на другом висела застиранная портьера. Узкое окно пропускало мало света, потому что стекла были мутные от грязи. В комнате было темновато, и я сунулась к выключателю. Однако ничего не произошло.

– Что, электричества нету? – спросила я Ниту, которая как раз вошла за мной.

– Да есть, просто эта штука не фурычит, – она показала рукой наверх.

Там, под самым потолком, висела люстра. аж на двенадцать рожков. И ни один не горел. Тогда я взялась за занавеску. Карниз был старый, с большими медными кольцами. Что-то заело, я дернула посильнее… старая ткань треснула…

В общем, светлее в комнате не стало, только в руках у меня оказался обрывок занавески. Да еще и пылищи здорово прибавилось.

– Черт! – Нита зажала нос и выскочила из комнаты. – От этой пыли совсем обалдела уже!

Голос у нее был гнусавый.

Я вышла за ней в коридор и открыла следующую дверь. Оказался туалет. Ну тут тоже ничего хорошего – желтый от ржавчины унитаз, который к тому же и подтекал, ржавая цепочка с тяжелой бомбошкой. Пахло там соответственно.

Дальше была кухня. Без двери, просто проем. Узкое помещение без окон, зато свет был – засиженная мухами лампочка под потолком. Старые шкафчики, засаленная газовая плита, доисторический холодильник… На сушилке красовались чашки – старые, с вылинявшими рисунками, серые тарелки, на которых почти не видно было золотого ободка. От всего этого веяло бедностью и запустением. И еще одиночеством. Вот именно, я готова была поклясться, что умершая старуха жила тут совсем одна, никто ее не навещал.

Я вышла из кухни и попыталась открыть еще одну, самую последнюю дверь.

– Туда не суйся! – сказала Нита. – Туда войти нельзя просто!

Я все же попыталась. Дверь открылась на небольшую щелку, мне удалось просунуть туда голову.

Вся комната была заставлена каким-то барахлом – старыми коробками, ломаными стульями, дальше я не разглядела.

– Говорила, не суйся, все равно ничего ценного там нету! Бабка была та еще барахольщица.

– А ты в этой квартире раньше бывала? – сама не знаю почему, спросила я.

Если вы думаете, что мы со своей вновь обретенной сестрой сразу же нашли общий язык, заключили друг дружку в объятия и поклялись в вечной дружбе, то вы глубоко ошибаетесь.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что она не слишком меня привечала. Тут ее даже можно понять: если бы она была единственной внучкой, то квартира досталась бы ей полностью, а так только половина. Сами посудите: живешь себе спокойно, ждешь, когда бабуля помрет, и вдруг оказывается, что какая-то посторонняя девица, которую ты мало того, что никогда в жизни не видела, но даже и не знала о ее существовании, отнимает у тебя полквартиры!

Так что эту Ниту понять можно. Что касается меня, то она мне сразу не понравилась. Вот бывает так: вроде ничего плохого тебе человек не сделал, а ты его видеть не можешь, тебя от него просто воротит.

Вот так и со мной. Вроде я девушка спокойная, нескандальная (с моей мамашей всякого повидала, так что с детства привыкла помалкивать, если кто-то орет и ругается), но на эту Ниту смотреть не могу. Все меня в ней раздражает: и голос слишком громкий, и макияж слишком яркий (ей не идет), и юбка слишком короткая (не подумайте, что я рассуждаю, как старушки на лавочке, просто при толстой попе и ляжках… в общем, про это я уже говорила).

Я-то худая с детства, это у меня в мать. У нее худоба от злости, а у меня – наследственная.

Короче, посидели мы тогда у нотариуса, выполнили формальности и разошлись на несколько месяцев. И ключи от этой квартиры он передал нам, то есть Аните, только накануне, когда сообщил, что мы – официальные наследницы. Так что поговорить с ней не было у меня ни времени, ни желания, ни возможности.

– Так бывала ты в этой квартире? – повторила я.

– Давно… много лет назад…

– Что так? – прищурилась я. – Вроде бы любимая внучка…

– С чего ты взяла? – она удивилась. – У нее любимчиков не было. Она, знаешь… к матери моей плохо относилась.

К моей тоже, но я думала, что это оттого, что характер у моей матери ужасный, она со всем миром в ссоре.

– В общем, я только в детстве тут бывала, тогда, конечно, такого безобразия в квартире не было, – нехотя рассказывала Нита. – А потом она все пилила и пилила мать, гадости говорила, отцу на нее наговаривала, ну мама и перестала у нее бывать. И я тоже. А ей еще и лучше, отец к ней ходил, ночевать даже оставался иногда. А потом он умер. И с тех пор мы ничего про нее не знали. Потому что она и на похоронах умудрилась маме сказать, что это она виновата, что плохо за мужем следила…

Да, похоже, что бабулька моя та еще была зараза. Везет мне на родственничков!

Мы снова вернулись в большую комнату, я так поняла, что здесь бабушка и жила. Ну да, вон диван, закрытый стареньким пледом, стол круглый на одной толстой ноге, закрыт скатертью, которая тоже пыльная, на противоположной стене шкаф с зеркальной дверцей. Зеркало, естественно, старое, поцарапанное.

– Что ты тут ищешь? – нервно заговорила Нита. – Ничего тут хорошего нету, уж ты мне поверь, пыль одна и грязь!

Я все-таки прошлась по комнате, подсвечивая себе телефоном. И в одном углу обнаружила странную такую конструкцию: снизу подставка, потом длинная ножка, в виде увитого виноградной лозой дерева, а наверху три стеклянных плафона в виде цветов тюльпана, причем один плафон разбитый.

Да, кажется, это торшер. А вот интересно, может, хотя бы он работает?

Я увидела на стене рядом розетку и не без опасения впихнула туда вилку от торшера. А потом нажала на кисточку, что свисала из «тюльпанов».

Ничего не полыхнуло, не грохнуло, торшер загорелся неярким светом, причем все три плафона. Стало быть, бабушка пользовалась им до самой своей смерти.

– Где она умерла?

– В больнице, нам позвонили… Слушай, может, хватит уже пустых разговоров? У меня времени нет в этом барахле возиться!

Тут она снова чихнула, потом еще и еще раз. Да, видно, что ей здесь плоховато, глаза красные, из носа течет.

– Ну что будем делать? – спросила я. – Квартиру продавать сразу или ждать сколько надо, чтобы налог не платить?

– Чего еще ждать, – прогнусавила Нита, – черт с ними, с налогами, мне деньги нужны. И возиться с этим всем неохота. Нужно кого-то нанять, чтобы старье это на помойку вынесли, да вот хоть со двора мужиков, что у гаражей пьют, они много не возьмут.

Никаких мужиков, как, впрочем, и гаражей, я, идя сюда, не заметила, но в данный момент меня волновало другое.

Как уже говорила, мать никогда не рассказывала мне об отце и его родственниках. Разошлись – и все, точка.

Такой уж у нее характер, сама рассказывала, как поссорилась в начальной еще школе со своей лучшей подругой из-за ерунды какой-то, и все оставшиеся шесть или семь лет до окончания школы они больше не разговаривали. Но, судя по всему, отец тоже не делал особых поползновений, чтобы встретиться со мной. Мог бы подарочек по почте послать или возле школы меня подкараулить, если мать боялся. Так вот он этого не делал, и бабушка, кстати, тоже. Ну, судя по рассказам Ниты, та еще была старушенция, уж не тем будь помянута.

И тем не менее мне надоело чувствовать себя найденной в капусте. Потому что даже аист, принося ребеночка, должен знать, по какому адресу лететь и кто его там встретит. А в капустном поле можно просто так ребенка бросить – авось кто подберет.

В детстве мне хотелось настоящей семьи. Чтобы были мама, папа, брат или сестра. Чтобы в выходные ездили мы летом на дачу к бабушке, а зимой чтобы бабушка приезжала к нам и привозила домашние пирожки и еще много всего вкусного. Мать моя совершенно не умеет готовить, точнее, не хочет, еда ее не интересует, возможно, поэтому она такая худая. Или от злости.

Сейчас я знаю, что родственников у меня не прибавится, но все же хочется узнать, кем они были. Вот просто так, для общего развития. А то раньше спросят в школе, кем твой отец работает, а я и знать не знаю. Раньше на такие мои вопросы мать начинала плеваться ядом, что твоя кобра. Потом я спрашивать перестала.

И вот теперь мне хочется найти хоть что-то, может быть пару-тройку фотографий, чтобы ушла противная мысль о родном поле капусты. А для этого надо найти хоть какие-то бумаги.

– Нечего сюда ханыг каких-то приводить, – твердо сказала я, – еще сопрут что. И толку от них не будет, грязь только разведут.

– Да что они тут спереть могут? – закричала Нита. – Что тут есть хоть немного ценного? Ладно, не хочешь – как хочешь, можно и так квартиру продать…

Она подошла к окну и свесилась вниз, махая кому-то.

– Вот он сейчас придет и сам все решит! – сказала она, повернувшись ко мне.

– Кто еще? – оторопела я.

– Риелтор. Насчет продажи квартиры, сама же сказала, что нужно скорее продать!

Насчет этого говорила она, но я не спорила. Деньги мне нужны, возможно, на них я смогу купить хоть какое-то собственное жилье. Как уже говорила, жить с моей матерью невозможно, как только я закончила школу, она буквально осатанела.

Когда училась в институте, жила я некоторое время в общежитии, причем нелегально, потому что давали общежитие только иногородним, а у меня петербургская прописка, и условия хорошие – двухкомнатная квартира и одна мама. После учебы почти год жила у парня, потом снимала вместе с одной девицей однушку на краю света, больше денег уходило на транспорт, теперь снимаю комнату в коммуналке. Из хорошего там только две вещи: что сама себе хозяйка и до работы близко. Так что наследство мне очень даже кстати.

Мысли мои прервал звонок в дверь, и Нита полетела открывать. За это время она успела основательно подправить макияж, и даже из носу у нее течь перестало.

– Здравствуйте, Павел! – заговорила Нита не своим высоким голосом. – Хорошо, что вы вовремя, а то мы уж тут заждались!

Мужской голос ответил что-то тихо, отчего Нита засмеялась. Смех ее мне не понравился. Не потому что мне вообще мало что в ней нравилось, а просто наверняка этот тип сказал ей комплимент, а это значит, что настрой у него не тот.

Я подошла к серванту, потому что только там были три ящика, где могли лежать какие-то бумаги и фотографии. Но прежде взглянула в застекленное отделение. Там вместо посуды стояли книжки – самые обычные, в основном старые. Был еще альбом – небольшой, размером с книгу, но очень толстый, и обложка бархатная, сильно потертая. Ясно, там фотографии.

Я сунулась было взять, альбом оказался тяжелый и стоял плотно. Я дернула сильнее, книжки упали, и я вытащила альбом.

Он закрывался на металлическую застежку, но когда я ее открыла, то не увидела внутри никаких фотографий. Пустые картонные страницы были вырезаны в середине, совсем как в кино, где в таких альбомах прячут оружие или пачку денег. Там не было денег, и пистолета соответственно тоже, там аккуратно был вставлен бокал.

Большой бокал красного стекла, и по ободку выгравированы золотые лилии. Красивый бокал, видно, что старинный, но, как ни странно, не было на нем царапин и пыли.

Очень осторожно я взяла бокал в руки. Тяжелый какой…

Тут из прихожей послышался шум, что-то упало, Нита снова противно засмеялась, и я поставила бокал на стол, чтобы выяснить, что там происходит.

Когда я вышла в прихожую, то увидела молодого мужика, который очень похож был на поросенка. Маленькие глазки, сам такой не то чтобы толстый, а какой-то круглый, одет в серый костюм с блеском, и нос пятачком. Пострижен коротко, и волосики на голове топорщатся, как свиная щетина. Ну вылитый Хрюша! Только тот был гораздо симпатичнее.

– Да-да… – проговорил он вкрадчивым голосом, но было такое чувство, что сейчас хрюкнет, – сейчас все быстренько решим… Это не займет у вас много времени…

Он протиснулся мимо меня в комнату, делая вид, что меня тут вообще нет. Смотрел он только на Ниту, так что я даже удивилась: что такого интересного он в ней нашел?

В комнате риелтор поднял свои бесцветные рыбьи глазки к потолку, затем обвел взглядом комнату, опять-таки старательно обходя меня взглядом, и проговорил своим противным сюсюкающим голосом:

– Ну Анита… Валентиновна, сами посудите, так будет гораздо удобнее! Если у меня будут ключи, я не стану лишний раз вас беспокоить. Вы ведь человек занятой… Я смогу приводить сюда потенциальных покупателей в любое удобное время…

– Удобное – кому? – переспросила я насмешливо.

Но моя насмешка пропала даром, потому что он ее не заметил. Он вообще не услышал мои слова и продолжал сюсюкать, обращаясь исключительно к моей… не хочется называть ее сестрой, но, похоже, это так и есть.

– Уверяю вас, так у нас дело пойдет гораздо быстрее!

Нет, ну как вам это понравится? Меня здесь как будто вообще нет! И откуда она откопала этого… это хрюкающее млекопитающее?

Ужасно захотелось дернуть этого типа за плечо и проорать ему в свинячью физиономию, чтобы валил отсюда срочно, причем как можно быстрее. Ничего ему здесь не обломится.

Чтобы занять чем-то руки, я взяла со стола красный бокал с лилиями по краю.

Все же первым моим побуждением было запустить этим бокалом в риелтора – тогда он меня, по крайней мере, заметит.

Но я снова взглянула на бокал… и мне стало его жалко.

Не риелтора, разумеется, а бокал.

Такой он был красивый… Тем более бабушка его ценила, раз так тщательно прятала.

Поймите меня правильно, нет у меня никаких теплых чувств к этой старухе, но говорила уже, что хочется все же хоть что-то знать про родственников.

Я провела пальцем по краю бокала. Раздался тихий мелодичный звук, который услышала, похоже, одна я. А потом подняла бокал к глазам и взглянула сквозь него…

Вся комната засветилась волшебным рубиновым светом, в котором все старые бабушкины вещи приобрели благородный, изысканный вид.

Я взглянула сквозь бокал на риелтора…

И вдруг со мной случилось что-то странное.

Я как будто перенеслась в другой конец комнаты и видела все предметы с другой точки.

А потом я… потом я увидела саму себя.

Увидела себя со стороны, чужими глазами.

И то, что я увидела, мне не понравилось.

«Неуверенный, растерянный вид, бледное лицо, безвольно опущенные плечи… Одета простенько – далеко не новые джинсы, курточка серенькая, кроссовки недорогие…

Жалкая личность!

Но с ней не будет никаких проблем, главное, сразу поставить ее на место… Вообще не замечать…»

Стоп! Что значит – не будет проблем? С кем не будет? Со мной? Это меня надо поставить на место?

Я ощутила странное, нереальное чувство, как будто я не только смотрю на себя со стороны, но и думаю о себе, как о другом человеке…

Да что со мной происходит? Я что – схожу с ума? У меня началось раздвоение личности? Этого только не хватало!

А в голове у меня лениво шевелились странные, непривычные, чужие мысли.

Я посмотрела на Ниту…

«Эту дуру ничего не стоит обвести вокруг пальца, что для нее главное – чувствовать себя взрослой и важной особой, с которой все считаются, от которой многое зависит. Если подогревать в ней это чувство, если ей постоянно льстить – из нее можно веревки вить. Во всяком случае, на этой квартирке руки я нагрею… сама квартира стоит хороших денег – запущенная, конечно, но место классное, золотой треугольник. Кроме того, нужно привести сюда Горыныча, пускай посмотрит бабкино барахло, может, найдет что-то ценное. Вот ведь, в той квартирке на Литейном нашли же мы целую папку рисунков Бенуа… а еще там мебель была – запущенная, конечно, но настоящий ампир, красное дерево, Александр I… Диван-то тот вообще не стали тут восстанавливать, прямо в таком виде в Москву и отправили… Люди вообще одурели: диван восемнадцатого века, а у них пудель блохастый на нем спит!»

Какой диван, подумала я, при чем тут вообще диван?

И снова в мою голову влез кто-то другой со своими противными мыслями.

«А эта вторая девка, сестра… С ней не должно быть никаких проблем. Она из тех блеклых созданий, которых никто не замечает. И их это устраивает. Пусть не замечают – лишь бы не трогали…

Нет, Лев еще пожалеет, что выгнал меня из своего дурацкого агентства! Он еще локти будет кусать!

С другой стороны, это хорошо, что я оттуда ушел, потому как эта баба не оставила бы меня в покое… Ох, скорей бы эта ситуация разрешилась, Горыныч говорит, что надо подождать, что нельзя сейчас вот сразу продавать…»

Тут я встряхнула головой, поставила бокал на стол…

Что это со мной было?

Теперь все снова было в порядке, я видела комнату с прежней точки зрения, видела Ниту и этого ее риелтора.

Теперь я отчетливо читала его взгляд, выражение его лица.

Хитрый поросенок…

Он смотрел на Ниту с занятным выражением – фальшивой почтительности и плохо скрытой насмешки, она, конечно, ничего не замечала.

А свинтус продолжал говорить тем же сюсюкающим голосом:

– Анита… Валентиновна, я постараюсь по возможности избавить вас от лишних хлопот. Зачем вам беспокоиться из-за каждого возможного покупателя? Я возьму все это на себя. Квартирка вашей бабушки, извиняюсь, очень запущена, и много за нее вы не получите, а хлопот может быть выше крыши. Но на то и существуют такие люди, как я. Для начала я наведу здесь хоть какой-то порядок… Он вздохнул и продолжил: – Старые люди – вы ведь знаете, как они обрастают бесполезными старыми вещами! Я приведу рабочих, и все это барахло вынесут на помойку… я все сделаю к следующим выходным, и вы сразу увидите, что квартира от этого только выиграет!

– Да, это хорошо… – проговорила Анита, оглядываясь по сторонам. – Все это барахло давно пора вынести на помойку… Так, говорите, много за эту квартиру все равно не дадут?

– Ну конечно… мы, риелторы, называем такие объекты «бабушкиными квартирами». Это самый нижний край ценового диапазона. Но я, конечно, сделаю все, что можно, и постараюсь найти приличного покупателя…

– Ладно, я дам вам ключи, у меня есть запасной комплект…

– Минуточку! – проговорила я звенящим голосом. – Что значит – дам ключи? Что значит – запасной комплект? Это не запасной комплект, это мой комплект!

– Чего это твой? – нахмурилась Анита.

– Того это! Я такая же законная наследница, как ты, и имею такие же права на эту квартиру! Так что изволь сейчас же отдать мне второй комплект ключей!

Нита, видимо, растерялась, она никак не ждала от меня такого напора, и проговорила смущенно:

– Но он… второй комплект… он у меня дома…

– Тогда дай мне свой комплект, а себе оставишь тот, запасной! Сегодня я сама закрою квартиру.

Я подошла к ней и протянула руку.

– Ну? Я жду!

Риелтор кашлянул, чтобы привлечь к себе ее внимание, на меня он по-прежнему не смотрел. Нита несколько опомнилась и решила, что так просто ее не возьмешь.

– Чего это я буду тебе ключи отдавать? Так нельзя!

– Можно! – отрезала я сурово. – Все должно быть по-честному. Один комплект у тебя, один у меня. Ты не забыла, что сказал нотариус? Мы с тобой унаследовали эту квартиру в равных долях! Стало быть, все должно быть равное!

– Но как же он, Павел… – начала Нита, кивнув на риелтора. – Ему же тоже нужны ключи… ему нужно навести здесь порядок… приводить покупателей…

– А кстати, насчет него… – Я повернулась к риелтору. – Вы вообще кто и что делаете в этой квартире?

Ну что вам сказать… на таких, как Нита, мой вопрос подействовал бы безотказно, но этот тип держался стойко. Всякого, видно, повидал на своей работе.

То есть даже и не подумал мне ответить, только презрительно улыбнулся. Ну это он зря…

– Вы вообще-то в каком агентстве работаете? Или вы сами по себе? Молодое дарование?

На этот раз он меня заметил.

Уши у него порозовели, он фыркнул, как обиженный поросенок, и проговорил:

– Что значит – «сам по себе»? Конечно, я работаю… работаю в агентстве «Домострой»… это крупное, известное агентство… один из лидеров рынка недвижимости…

– Уже лучше! – оживилась я. – Сестренка, ты его там и нашла в этом… как его… «Домострое»?

– Нет, я… мне его посоветовали… – Нита отвела глаза, я поняла, что эта дура понятия не имеет ни о каком агентстве. Небось, кто-то ляпнул из подружек или в интернете нашла рекламу.

– А тогда где у нас договор с этим агентством на предоставление услуг? – Я повернулась к риелтору.

Щеки у него покраснели, а нос-пятачок побелел, так что он еще больше стал похож на поросенка.

– Ну сейчас еще рано… – заныл он. – Мы еще не на том этапе работы, когда нужен договор…

– А я считаю, что договор нужен сразу, и в нем должны быть четко оговорены наши права и ваши обязанности!

Он снова попытался переключиться на Нитку, повернулся и проговорил:

– Но Анита Валентиновна, я же вам говорил, что так вам будет выгоднее… я возьму с вас небольшой процент, гораздо меньше, чем агентство…

– Ага, а кто сказал, что это «бабушкина квартира» и что за нее не получишь приличных денег? – снова встряла я.

– А что же – она дедушкина? – фыркнул риелтор.

Он опять смотрел исключительно на Ниту, хотя отвечал мне.

– Бабушкина или дедушкина, но она находится в «золотом треугольнике», а значит – в любом случае стоит больших денег! Очень больших!

– Что, правда? – глаза у Ниты заблестели.

– Но я же вам все объяснял… квартира очень запущенная, вход со двора…

– Вот что, – проговорила я твердо. – Давайте договоримся так. Вы приносите нам договор с агентством «Домострой», мы его внимательно читаем, и если нас все устраивает – продолжаем работать, а иначе нанимаем другого риелтора. Или лучше мы сами придем в агентство, там и заключим договор.

– Но Анита Валентиновна… – пролепетал риелтор. – Как же так… мы же договорились…

– На меня смотри! – рявкнула я. – Взял тоже моду задницей к клиентам поворачиваться! Не понял еще, что она сама ничего не решит? Так что притормози пока, раз договора нету!

Я и глазом моргнуть не успела, как он исчез. Вот только что хрюкал здесь, а теперь нет.

Нита что-то мне говорила, но я ее не слушала.

Я пыталась понять, что произошло.

Я вспомнила тот момент, когда увидела себя со стороны, и в моей голове ворочались чужие мысли. Судя по всему – мысли этого поросенка-риелтора.

Что это было?

У меня началось раздвоение личности?

Усилием воли я отогнала тревожные мысли и решила сосредоточиться на сиюминутном.

– Ключи! – напомнила я и снова протянула сестрице руку. – Отдай мои ключи!

– Ну я не знаю… – заюлила она, – может быть, у меня дома ключей нету…

– Ага, ты, значит, собиралась отдать этому типу единственный комплект ключей? Вот так вот просто? Отдай сейчас же ключи! – я рванула из ее рук сумку, она расстегнулась, и все мелочи высыпались на грязный пол.

И среди всякой ерунды – косметики, салфеток, зажигалки – я заметила что-то очень интересное. Это была коробочка темно-красного бархата, сильно потертая и неплотно закрывающаяся. Я подняла глаза на Ниту – и все поняла. В таких коробочках хранят кольца или серьги. Или другие украшения.

Вот сама не знаю, откуда у меня взялась такая реакция, потому что я коршуном бросилась на бархатную коробочку и добралась до нее раньше Ниты.

А там, внутри, я увидела кольцо. Довольно большой перстень из тусклого темного серебра. Камня не было, зато был узор из переплетающихся лилий.

Вот вы не поверите, но я тут же вспомнила это кольцо. То есть я точно его уже видела, только давно. И получается, что видела я его тут, у бабушки, когда была тут несколько раз в далеком детстве.

– Отдай! – Нита опомнилась и бросилась ко мне. – Это мое!

– Да конечно!

– Да! Бабушка говорила, что мне его оставит!

– Ой, врешь!.. – отмахнулась я. – Значит, вот оно как… Значит, все ценные вещички уже потихоньку приватизировала, оставила один хлам… Молодец!

– Да не было тут ничего ценного! – заорала она. – Кольцо вот только и нашла. У нее вообще никогда ничего ценного не было! И кольцо это… это же серебро, только работа хорошая. А денег за него дадут мало, если продавать…

– Ага, как за квартиру… бабушкина квартира, самый низ! – передразнила я риелтора. – Ладно! – Я решила использовать ситуацию себе на пользу. – Значит, ты отдаешь мне ключи, и можешь забирать кольцо, я на него не претендую.

Нита отдала мне ключи и убежала, очевидно, боялась, что я передумаю. И даже не спросила, что я буду тут делать. А я заперла за ней дверь и вернулась в комнату. Не то чтобы мне так уж хотелось тут быть, просто сегодня, в воскресный день, было у меня время.

Специально ничего не планировала, потому что мы договорились с Нитой, что пойдем в эту квартиру. Я не думала, что так быстро все закончится.

Так что сейчас я решила все же поискать какие-то фотографии и сведения о родственниках. Просто так.

Не было в комнате письменного стола, и туалетного столика, было только три ящика в серванте, которые я и решила внимательно обследовать.

В первом ящике были какие-то старые открытки, отправителей которых, я так понимаю, уже давно нет на свете. Еще инструкции по пользованию разными недорогими приборами. На кухне, кстати, я никаких приборов не обнаружила, чайника электрического и то не было, стало быть, и приборы эти куплены были уже очень давно. И зачем, спрашивается, такое хранить?

Следующий ящик был полон документами. Трудовая книжка, старый профсоюзный билет, бесконечные дипломы о прослушивании каких-то курсов, грамоты… господи, почетные грамоты… Вот уж это все целиком на помойку вынести нужно.

И только в последнем ящике я нашла несколько фотографий. Одна старая, в рамке. Женщина довольно молодая, в старомодном платье и со старомодной прической держит на коленях ребенка лет трех. Так, похоже, что это бабушка и отец. Смешной такой мальчишка, стриженный коротко, в коротких штанишках.

А бабуля в молодости была ничего себе… Или это фотограф так постарался… Хотя фотошопа-то тогда не было.

Еще парочка любительских фотографий, черно-белых. Вот жених и невеста. Ага, да это же моя мать в белом платье. И даже на собственной свадьбе у нее недовольное выражение лица. А жених просто испуган, небось, руки дрожат и в животе крутит.

У нас дома такой фотографии нет, мать после развода сожгла все, что напоминало ей об отце, я помню, как его рубашку старую она резала. Нашла на антресолях года через два после развода и долго кромсала ножницами. Я как раз из школы пришла и застала ее за этим занятием. Хотела спросить, отчего просто на помойку не выбросить или на тряпки пустить, но побоялась, увидев у нее в руках ножницы.

Бить она меня не била, врать не буду, но словами доставала только так. А тут ножницы в руках, и она в ярости, так что я благоразумно удалилась в свою комнату.

И на последнем снимке отец был один.

Похоже, что на каком-то официальном мероприятии его сфотографировали. Потому что он был в приличном костюме, белой рубашке, и галстук завязан правильно. И костюм, что характерно, очень неплохо сидел.

Такой вот приличный мужчина, стоит прямо и без улыбки смотрит на снимающего. Отец. Папа.

Я прислушалась к себе и не нашла никаких чувств. Ну не помню его совсем, на улице бы не узнала, если бы встретила. Хотя… что-то знакомое в его лице несомненно было. Неужели?..

Я подошла к зеркальной дверце шкафа, оттуда глянуло на меня что-то расплывчатое и непонятное, просто какой-то призрак зеркала! Не сразу до меня дошло, что нужно стереть слой пыли.

Я перемазалась как чушка, прочихалась, но когда взглянула в зеркало, то обнаружила, что лучше не стало, что из зеркала по-прежнему смотрит на меня чужая мутная физиономия.

В пудренице лицо хоть оказалось знакомым. Я подобрала волосы, чтобы было похоже на отцовскую стрижку, повернула голову вправо, влево… ну да, пожалуй, я похожа на отца.

Его скулы и разрез глаз тоже его.

Ну и что из этого? Как говорит моя соседка Аида. Тоже забавная личность, но о ней после.

Считается, что если дочь похожа на отца, то будет счастливой. Ну-ну… очень смешно.

Неожиданно вспомнились мысли того противного типа… как его… Павла Свиноедова… нет, Сыроедова. Блеклая, малозаметная девица, с ней не будет никаких проблем – это он меня такой увидел. Неужели я такая и есть? Неприятно… С другой стороны, проблемы-то я ему уже устроила, то есть не прокатило у него нас с Нитой напарить. Кстати, нужно в этот «Домострой» позвонить, выяснить насчет риелтора. Но это завтра, в воскресенье они не работают.

Надо же, Аните тоже досталось имечко, она сказала, что отец такое имя придумал. Да, похоже, что папочка только имена дочерям придумывал и больше ими не занимался.

В ящике была еще тетрадка, куда, я так понимаю, бабушка записывала расходы в одна тысяча каком-то далеком году. Из нее выпал конверт. Самый обычный конверт, из белой бумаги. Конверт был заклеен, адреса на нем не было, только написано крупным неровным почерком:

«Моим внучкам».

Вот как… Я не стала ждать, когда мы снова встретимся с Нитой, покажу ей письмо потом.

На листке было несколько слов, ни обращения, ни приветствия, сразу суть.

«Я виновата только в том, что слишком сильно любила своего сына. Мне казалось, что ни одна женщина в мире недостойна его, поэтому я никак не могла принять ни одну из его жен. И перенесла это на их детей, а ведь они были и его детьми и моими внучками.

Теперь уже ничего не исправить, я признаю, что сделала все для того, чтобы мой сын принадлежал только мне, я надеялась, что он будет со мной до моей смерти.

Но судьба распорядилась так, что сын умер раньше меня. Умер скоропостижно, так что я поняла, что это мне за то, что хотела иметь его только для себя.

Я не прошу у вас прощения, это лишнее. Оставляю вам квартиру, делайте с ней все что хотите, а также все, что в ней есть. Это на ваше усмотрение.

Подписи не было, только в самом низу страницы была фраза на незнакомом языке:

Celui qui possède l’information possède le monde..

Что она значит, я понятия не имею, потому что в школе изучала английский. Наверно, по-французски…

Вот так, значит.

Ну, хоть перед смертью у бабули хватило совести признаться, точнее, разобраться в своих чувствах. Но мне-то что до этого? Сама же она написала, чтобы мы ее не прощали, не благодарили и не вспоминали добрым словом.

С этим проблем не будет. Хотя… за квартиру все же спасибо. Точнее, за полквартиры.

Что ж, надо уходить.

Я убрала бокал обратно в альбом, задвинула его подальше, и уже на лестничной площадке у меня заиграл мобильник. Аида, соседка. Надо же, вот только что о ней вспоминала…

– Виталька, тут такое дело… – соседка зовет меня, как мальчишку, говорит, что у нее в пятом классе была самая настоящая любовь с соседом по парте, так вот его звали Виталик.

– Ну что такое? Говори толком!

– Муська на шкафу!

– Да что ты? – ахнула я. – Не может быть!

– Точно, уже час там сидит.

Тут я должна кое-что пояснить.

Как уже говорила, я снимаю комнату в коммуналке, сдал мне ее один мужик, который завербовался работать куда-то в Сибирь. Он очень торопился, так что я даже не успела толком оглядеться и расспросить соседей, как и что.

В квартире было кроме меня еще двое жильцов: Аида – одинокая, смешная, со странностями тетенька средних лет, и еще Витька. Витька был с виду хилый такой мужичонка, росту невысокого, клок пегих волос аккуратно лежал на лысине. Он буркнул что-то невразумительное в ответ на мое приветствие и ушел к себе. Я посчитала его не то что безобидным, но неопасным.

Как же я ошибалась! Витька работал где-то: не то дежурил в гараже, не то что-то охранял – это не важно. А важно то, что примерно раз в месяц на него накатывало, как выразилась соседка Аида, когда живописала мне их житье-бытье в квартире.

Выражаясь понятнее, раз в месяц Витька буквально зверел. Он начинал с жутким топотом носиться по квартире, себя не помня, и крушил все подряд. При этом орал дурным голосом, ругался нецензурными словами, и попадаться ему под руку категорически не советовали.

Аида рассказывала, что с прежними соседями бывали случаи членовредительства. Жаловаться на него в полицию ни у кого не получалось, потому что Витька тут же показывал полицейским кучу справок, оказывается, так проявлялось его психическое заболевание с мудреным названием.

Пробовали вызывать «Скорую помощь» из психбольницы, но там Витьку прекрасно знали, так что и не собирались заморачиваться. Говорили, что машину с санитарами зря гонять не станут, если через сутки Витька и сам очухается.

В общем, все соседи понемногу съехали из квартиры, остался мой хозяин, но он там почти не жил, и Аида, которая подошла к своей безопасности основательно.

Дверь в ее комнату была железная, изнутри закрывалась на прочный железный же крюк, такой бульдозером не снесешь, так что Витька только пинал ее ногами и орал что-то несусветное.

В комнате у Аиды было все приготовлено к суточной осаде: хранилась канистра воды, был электрический чайник, сухое печенье и лапша быстрого приготовления. Еще в углу стоял биотуалет. То есть было все необходимое, чтобы пересидеть сутки.

Обычно Витька буйствовал двадцать четыре часа, иногда и меньше, после чего закрывался в своей комнате и спал или просто лежал, во всяком случае его было не видно, не слышно. Утром он тихонько вставал и шел на работу, а вечером по приходе чинил все, что разломал в суточном припадке.

Так и жили.

Накатывало на Витьку, как уже говорилось, раз в месяц, не так регулярно, как, к примеру, аванс или получка в определенные числа, и сам он понятия не имел накануне, что озвереет. Ляжет ночью нормальным человеком, а проснется уже монстром.

На такой случай у нас была Муська.

Муська – это кошка, которую Аида нашла на лестнице пару лет назад, еще до меня. Кошка была большая, трехцветная, пушистая и совершенно домашняя, так что Аида взяла ее к себе, думая, что на время, а там хозяева станут искать такую красавицу.

Но никто не объявился, так что Муська осталась у Аиды. И оказалась очень полезной. Потому что когда столкнулась с Витькой впервые, то едва успела увернуться от его пинка, взлетев на холодильник. И можете себе представить, этот урод выдернул провод из сети и начал раскачивать холодильник. Кошка сползла вниз и от страха вскарабкалась по Витьке, разодрав ему морду в кровь.

Это отвлекло его ненадолго, и Муська успела прошмыгнуть в комнату Аиды.

Все это было еще до меня. Аида рассказывала, что бедная кошка так перепугалась, что сутки просидела на шкафу. И с тех пор заранее залезала на шкаф, когда Витька был еще в норме. Ни разу не ошиблась, очевидно, у нее появилось ощущение, подобно которому японские лягушки предчувствуют землетрясение.

– Не может быть! – повторила я, зная в глубине души, что все так и есть, Муська ведь никогда не ошибается. – А он сам где?

– Вышел куда-то… Но вернется вскоре, уж это точно.

Верно, этот псих ненормальный никуда не ходит, нет у него ни друзей, ни женщины знакомой, кому он нужен-то…

– Слушай, я уже закрылась, – продолжала Аида, – до утра точно не выйду. Так что тебе лучше не приходить…

Ага, и куда, интересно мне идти? Где ночевать? В прошлые разы ночевала я у Аиды на раскладушке, или у подружек, один раз к матери попросилась, но такого наслушалась, так что поклялась себе, что ни за что к ней больше не пойду. Звонить кому-то в воскресенье вечером с просьбой пустить переночевать неудобно, о таких вещах заранее предупреждать нужно.

А что, если? Я посмотрела на дверь бабушкиной квартиры, из которой все еще торчал ключ. Что, если мне переночевать здесь?

Не слишком приятно в старой запущенной квартире, но выбора-то у меня нет.

– Ладно, – сказала я Аиде, – одну ночь продержусь. Утром позвоню, как и что. Удачи тебе!

– Ага… – ответила она, – вот, вернулся паразит. Ох, начинается!

Я услышала в трубке оглушительный грохот и звон, после чего отключилась. Заперла дверь и вышла на улицу, потому что нужно было где-то поесть.

Однако вблизи не было никакого приличного кафе, я сунулась было в одно, это оказался бар, и компания парней за ближайшим столиком тут же пригласила меня присоединиться к ним. Я вежливо отказалась, купила в маленьком магазинчике сухарей, упаковку сыра и большую бутылку воды, после чего вернулась в бабушкину квартиру.

Чайник я нашла – жутко закопченный, но целый, долго его отмывала, потом поставила на газ. Плита, как ни странно, функционировала исправно, хотя по внешнему виду этого не скажешь.

Простыни пахли противно, пролежав в шкафу. Впрочем, в этой квартире все пахло противно, затхлостью и старостью. Но я – девушка не то чтобы не брезгливая, но небалованная. После Витькиных подвигов выйдешь на кухню и ужаснешься. Так что я ко всему привыкла и легла на бабушкином диване.

Незадолго до этого риелтор Сыроедов вышел из квартиры, спустился по темной, пропахшей кошками лестнице, вышел во двор.

Он подумал, что при всех плюсах работа риелтора сопряжена с массой неприятных моментов. Приходится ходить вот по таким грязным лестницам, по старым темным дворам, общаться с неприятной публикой, обхаживать вздорных старух… Надо же, эта девка, вторая сестра, которую он решил вообще не брать в расчет, вдруг показала зубы. Ну что ж, нужно учитывать профессиональные риски.

Зато можно заработать хорошие деньги. А иногда… иногда случается потрясающее везение. И, в конце концов, если только немного подождать, он заработает столько, что можно будет бросить эту работу и перебраться куда-нибудь в теплые края – туда, где круглый год светит солнце, шумит прибой и выходят из морской пены красивые женщины…

Вроде вот этой…

Действительно, посреди темного двора стояла красивая женщина в коротких облегающих брючках, с платиновыми волосами до плеч, в больших темных очках, закрывающих пол-лица.

Женщина растерянно оглядывалась.

В руке у нее был мобильный телефон.

– Мужчина! – окликнула она Сыроедова жалобным голосом. – Вы мне не поможете?

– С радостью! – риелтор засиял, бодрым колобком подкатился к красотке. – В чем проблема?

– Да телефон разрядился… – голос женщины звучал беспомощно и в то же время удивительно сексуально. – Я приехала к своему… родственнику, а номер квартиры забыла. Хотела ему позвонить – а батарейка как назло на нуле… вы мне не дадите своим воспользоваться?

– С удовольствием, – Сыроедов царственным жестом протянул красотке свой телефон.

Она взяла устройство, мило улыбнулась и неожиданно прильнула к Сыроедову:

– Вы такой милый… так бы и съела…

Сыроедов расплылся.

Надо же, какие бывают неожиданные подарки судьбы! Кто бы мог ожидать, что в этом грязном и темном дворе он встретит такое неземное создание…

А неземное создание тесно прижалось к нему и жарко зашептало в самое ухо:

– Видишь вон там лестница ведет в подвал? Идем туда!

– Что?! – переспросил Сыроедов удивленно. – Какая лестница? Какой подвал?

– Ты слепой, что ли? Давай вон туда, к тем ступенькам!

В голове у Сыроедова все перемешалось.

Чего от него хочет эта потрясающая женщина? Неужели этого самого? Но почему нужно идти в какой-то грязный подвал? И потом… ее голос звучал уже не жалобно и ничуть не сексуально.

Он звучал угрожающе.

И еще он неожиданно почувствовал, что в его бок уткнулось что-то холодное и острое.

– Что, глухой? – прошипела красотка. – Двигай ластами, или я тебе сейчас печень проткну! Ты не представляешь, как это больно!

Он скосил глаза – и увидел узкое блестящее лезвие, которое упиралось в его бок.

– Девушка, что вам нужно? – пролепетал он испуганным блеющим голосом.

Если бы его сейчас увидела Вита, она поразилась бы контрасту: с виду – поросенок, а разговаривает, как бедный маленький барашек из мультфильма.

– Опять двадцать пять! Я же тебе уже сказала – мне нужно, чтобы ты шел к тому подвалу! – прошипела девица.

Сыроедов уже окончательно перестал понимать, что происходит.

Осознал он только одно – что профессия риелтора действительно самая опасная.

Он неуверенно двинулся в указанном направлении, спустился по ступенькам к подвальной двери, над которой красовалась самодельная вывеска: «Ремонт ключей и всего остального».

На этой двери висел большой навесной замок.

Около этой двери стоял сутулый мужчина с лошадиным лицом и длинными, как у гориллы, руками.

– Привела? – проговорил он хриплым голосом. – Молодец!

Он чем-то поковырял в замке, снял его с проушин, открыл дверь мастерской.

Красотка втолкнула туда Сыроедова, вошла следом.

Мужчина тоже вошел, закрыл за собой дверь, включил свет.

– Ты зачем свет включил? – шикнула на него красотка. – Увидят же!

– Кто тут увидит? Это же подвал! Окон нету!

Сыроедов огляделся.

Это было маленькое помещение с низким потолком.

Вдоль задней стены тянулись полки, на которых выстроились старые утюги, тостеры, чайники и прочая мелкая техника. На отдельной доске висели многочисленные ключи.

Чуть в стороне стоял какой-то станок – то ли токарный, то ли сверлильный.

– Что вам от меня нужно? – протянул Сыроедов жалобным голосом. – Вы меня, наверное, с кем-то перепутали!

– Ни с кем мы тебя не перепутали! – прохрипел мужчина. – Скажи лучше сразу, где ты их спрятал. Ты нам сэкономишь время. А себя избавишь от больших неприятностей.

Сыроедов почувствовал, как душа его проваливается куда-то очень глубоко.

Случилось именно то, чего он больше всего боялся…

– Я не знаю, о чем вы говорите! – пролепетал он плохо слушающимся языком.

– Все ты знаешь! – рявкнул длиннорукий. – И все нам скажешь… никуда не денешься!

– Он все скажет! – прошипела красотка, и облизнула губы узким красным языком. Сыроедову показалось, что язык ее раздвоен, как у змеи. – Он скажет, но, конечно, не сразу… сразу – это так неинтересно! Никакого удовольствия!

– Лучше сразу говори, а то Лама… она ведь такая… я ее сам иногда боюсь!

– Гоша, – перебила его красотка. – Смотри, какой станок интересный. Давай, мы ему что-нибудь просверлим. Для начала руку, а потом…

– Угомонись, Лама! Тебе бы только мучить кого-нибудь… он нам и так все расскажет!

– Во-первых, Гоша, сколько раз тебе повторять – я не Лама, а Ламия!

– Да какая разница?

– Огромная, Гоша! – Красотка сняла очки, и Сыроедов увидел большие, черные, горящие безумием глаза. – Я же тебе говорила, Ламии – прекрасные женщины, которые соблазняют мужчин, чтобы потом их сожрать!

Последнее слово она произнесла с такой яростью, что Сыроедова передернуло.

– Да ладно тебе, – отмахнулся длиннорукий. – Называй себя как хочешь…

Сыроедов в ужасе смотрел на красотку.

Она ведь и правда ненормальная… убить человека ей ничего не стоит… нужно что-то делать, пока не поздно…

Пока его похитители выясняли отношения, он сделал маленький шажок к двери… еще один…

Тут женщина заметила его нехитрые маневры и метнулась наперерез:

– Ты куда это? Я с тобой еще не закончила!

Сыроедов бросился к двери, но красотка его уже опередила и возникла перед ним, угрожающе размахивая ножом.

Сыроедов попятился.

Вдруг под руку ему попалась невесть как здесь оказавшаяся чугунная кочерга. Он схватил ее и замахнулся на женщину.

Та поднырнула под руку с кочергой, взмахнула ножом…

Сыроедов охнул, ему вдруг стало нечем дышать.

Ноги подогнулись, и он упал на холодный цементный пол…

– Ох, как неудачно! – жалобным голосом воскликнула красотка. – Кажется, он… того…

– Ламка, ты что?! – прохрипел ее напарник. – Никак замочила его? Опять ты за свое! Мы же еще ничего не узнали!

– Я не нарочно! Я не хотела! – забормотала красотка. – Он сам виноват! Размахался кочергой… чуть мне нос не сломал! Знаешь, как дорого стоят пластические операции?

– Пластические операции! – передразнил ее напарник. – Лучше скажи, как мы теперь узнаем, где он их спрятал?

– Ну, узнаем как-нибудь… он же был не один! У него же был этот… как его… Горыныч!

Я проснулась от скрипа половиц под чьими-то шагами.

В первый момент по пробуждении я не могла понять, где нахожусь. Точнее, я вообразила, что нахожусь дома, в своей комнате… если эту комнату в коммуналке можно назвать домом.

А если я дома – то чьи шаги меня разбудили? Кто может ходить в моей комнате?

Опять-таки, если я – у себя, то ходить здесь некому…

Из естественного чувства самосохранения я перед сном запираю дверь комнаты на задвижку, и делаю это уже на автопилоте. Витька в спокойном состоянии не опасен, но кто его знает, может спросонья толкнуться в чужую дверь. Так что я запираюсь на всякий случай.

Я покрутила головой, стараясь разглядеть комнату. Было темно, и пахло противно – пылью, плесенью и еще чем-то, мышами, что ли…

Я села в постели и подтянула одеяло к горлу.

Половицы снова заскрипели.

Я постепенно сбрасывала остатки сна и начинала соображать.

Для начала я осознала, что шаги звучат слишком деликатно для Витьки (если, конечно, это был он, чего я допустить не могла). А тут кто-то ходит тихо, неспешно, и ни слова не говорит…

Значит, это точно не Витька…

И тут я вспомнила, что вечером мне позвонила Аида, предупредила, что у Витьки очередной накат и возвращаться домой опасно для жизни. Так что я осталась ночевать в бабушкиной квартире…

Но если я у бабушки… тогда… тогда кто здесь ходит? Под чьими шагами скрипят половицы?

И в это время в окно заглянула луна. Ну да, в то самое окно, которое осталось с порванной занавеской.

Ее тусклый обманчивый свет залил часть комнаты, и в этом свете я увидела высокую фигуру в темно-красном платье…

Я протерла глаза… и увидела серебряные волосы, спускающиеся почти до плеч. В голове мелькнула мысль, что это бабушка. А что, я ее если и видела, то в далеком детстве, так что совершенно не помню.

Тут до меня дошло, что бабушка умерла. Уже больше полугода назад, и я унаследовала половину этой вот квартиры. Не может быть, чтобы это был бабушкин призрак. Чур меня, чур!

– Вы кто? – испуганно спросила я незнакомку.

Она повернулась ко мне…

И я поняла, как ошиблась.

Я увидела морщинистое лицо, умные карие глаза, остроконечную бородку, ухоженные усы.

Это была вовсе не женщина.

Это был пожилой мужчина в красной мантии, с длинными седыми волосами.

Похоже, он сам удивился, услышав мой голос.

Незнакомец огляделся, но не увидел меня и что-то удивленно проговорил на незнакомом языке…

Голос у него был глубокий и приятный, а язык, на котором он говорил, звучал музыкально…

Я вспомнила, как смотрела недублированный французский фильм, с русскими субтитрами.

Ну да, незнакомец в красной мантии говорил по-французски…

И вдруг в голове у меня словно что-то щелкнуло, и я стала понимать его речь.

– Мне показалось, что меня кто-то окликнул, – проговорил мужчина в красном, обращаясь к кому-то, кого я не видела.

– Здесь никого нет, кроме нас с вами, ваше преосвященство! – ответил его невидимый собеседник.

– Странно… – человек в красном пожал плечами. – Я так отчетливо услышал этот голос…

Он сделал еще несколько шагов и сел в кресло с ножками в виде звериных лап и с резной позолоченной спинкой.

В руке его появился бокал темно-красного стекла. Бокал, украшенный по ободку резными лилиями.

Он поднес этот бокал к губам, сделал маленький глоток, потом поднял бокал выше и посмотрел сквозь него.

А потом проговорил своим глубоким красивым голосом:

– Друг мой Марийяк, мне кажется, вы слишком заигрались.

– О чем вы говорите, ваше преосвященство?

– Мне кажется, вы слишком самонадеянны. Вы уверены, что королева-мать сможет добиться для вас самого высокого поста… но место пока что занято!

– У меня и в мыслях такого не было, ваше…

– Постойте, Марийяк, мне все же кажется, что здесь есть кто-то, кроме нас с вами… а ведь вы знаете, что наш разговор не предназначен для чужих ушей…

Человек в красном привстал, посмотрел в мою сторону…

И тут я на самом деле проснулась.

Через окно в комнату лился скудный утренний свет.

Я лежала на продавленном диване в бабушкиной комнате, и вспоминала свой сон.

Сон был удивительно яркий и красивый.

Я вспомнила человека с остроконечной бородкой, вспомнила бокал в его руке…

Бокал из темно-красного стекла, украшенный по ободку резными лилиями.

Точно такой, какой я нашла в бабушкином серванте.

Ну да, в этом как раз нет ничего удивительного – я увидела во сне такой же бокал, какой и наяву.

Говорят же, что во сне мы видим свои дневные впечатления, только в другом, странном порядке…

А кто был тот человек в красном?

Ну тут все ясно.

Я вспомнила фильм «Три мушкетера»… там именно так выглядел кардинал Ришелье.

Но он-то почему мне приснился?

Я очень давно смотрела этот фильм, а уж книжку читала вообще сто лет назад…

Ну да, может быть, этот сон вырос из красного бокала.

Бокал старинный, красивый, опять же, красного стекла, цвета кардинальской мантии…

Но так можно все что угодно выдумать!

Однако сон все не шел из головы – такой яркий, такой… такой всамделишный…

Молодой аббат шел по пустынной ночной улочке.

Полная луна выглянула из-за туч, озарила своим обманчивым светом старинные венецианские палаццо.

Улочка сделала крутой поворот и вышла на горбатый мостик, перекинутый через черную маслянистую воду канала. Чуть в стороне от моста покачивалась на воде привязанная к полосатому столбу черная гондола.

Вдруг ночную тишину прорезал жалобный женский голос.

Аббат вгляделся в темноту по другую сторону моста.

Два дюжих молодчика в черных масках теснили к стене молоденькую девушку в светлом платье. Один держал ее за руки, второй грубо руками обшаривал ее. Девушка молила их о пощаде и оглядывалась по сторонам в поисках защиты.

Аббат бросился вперед, перебежал мост, по дороге вытаскивая шпагу, хитро спрятанную в трости – духовному лицу не подобает открыто носить оружие.

– Прочь от дамы, канальи! – воскликнул он по-итальянски с заметным французским акцентом.

Один из сыновей ночи обернулся, смерил аббата презрительным взглядом и прошипел:

– Убирайся к черту, лягушатник! Не лезь в наши дела! Здесь ты не у себя дома!

– Я сказал – прочь от дамы, или пеняйте на себя!

– Ой как напугал!

Молодчик сплюнул, и в его руке блеснул стилет.

Аббат левой рукой подобрал край сутаны, правой сделал выпад.

Негодяй выронил стилет, попытался уклониться, но шпага аббата пропорола его плечо, потекла кровь.

Второй мерзавец оставил девушку, обнажил шпагу и бросился на аббата – но тот ловким ударом выбил оружие у него из руки. Шпага блеснула в воздухе и с плеском упала в канал.

– Бежим, Луиджи! Это сам дьявол! – выкрикнул раненый, и оба молодчика бросились наутек.

Девушка, всхлипывая, стояла возле стены.

Увидев, что молодчики сбежали, она облегченно вздохнула и проговорила:

– Благодарю вас, святой отец! Сам Бог послал мне вас! Если бы не вы – не знаю, что бы со мной было…

– Бог милостив, – проговорил аббат смиренным голосом. – Но юной девушке не стоит одной ходить по ночной Венеции. Как видите, здесь весьма небезопасно.

– Мой отец заболел, и я ходила к лекарю за снадобьем.

– Что ж, забота о престарелом родителе весьма похвальна. Но позвольте теперь проводить вас до дома, чтобы с вами не случилось ничего дурного.

– Мне, право, неловко, святой отец…

– Я не могу оставить вас без присмотра, тем более это не составит мне труда. Где вы живете?

– Совсем недалеко, возле моста Риальто.

– Тем более…

Девушка в сопровождении аббата пошла вдоль безмолвного ночного канала.

Вскоре они подошли к лавке, в окне которой были выставлены стеклянные сосуды, флаконы, бокалы и зеркала.

– Ваш батюшка, должно быть, стекольных дел мастер? Отчего же он живет не на острове Мурано?

– У него есть мастерская и на Мурано, но здесь он поселился из-за меня.

Они вошли в помещение лавки, прошли его насквозь и оказались в полутемной жилой комнате.

Здесь в глубоком кресле полулежал старик в домашнем бархатном кафтане.

Увидев девушку, он приподнялся и проговорил слабым, прерывающимся голосом:

– Слава богу, Анджела, ты вернулась! Я так беспокоился за тебя! Ночью наш город очень опасен…

– Меня проводил господин аббат, – проговорила девушка кротко. – Если бы не он, все и правда могло бы кончиться плохо. Возле Дорсодуро ко мне привязались два головореза…

– Я крайне благодарен вам, святой отец! – воскликнул старый стеклодув. – Анджела – это все, что у меня есть! Я живу на этом свете ради нее!

– Я счастлив, что смог сделать такую малость. А теперь позвольте откланяться…

– Не смею задерживать вас, святой отец. Но я хочу отблагодарить вас за доброе дело…

– Не стоит благодарности, сударь. Доброе дело само содержит в себе награду, ибо оно угодно Господу.

– Тем не менее я прошу вас принять от меня небольшой подарок. Пусть он напоминает вам о бедном итальянском старике, которому вы облегчили закат его жизни.

С этими словами старый стеклодув протянул руку и взял с полки красивый бокал рубинового стекла, по краю которого змеился узор из золотых лилий.

– Прекрасный бокал, – проговорил аббат, – но я не знаю, могу ли принять его…

– Конечно, можете, иначе вы нанесете мне обиду. И еще… я хочу сказать вам, что это – не простой бокал, он поможет вам, святой отец, проникнуть в тайны человеческих душ.

«Бедный старик! – подумал аббат. – Видимо, дело его совсем плохо, он уже начал заговариваться…»

– Вовсе нет! – проговорил итальянец, словно прочитав мысли аббата. – Конечно, я тяжело болен, но голова моя пока в порядке!

«Что я – начал произносить свои мысли вслух? – подумал аббат. – Рановато…»

– Не смею вас больше задерживать, – итальянец вложил бокал в руки гостя. – Вам нужно поспешить во дворец епископа Канторини. Он давно уже ждет вас.

– Откуда вы…

– Не важно. Попрошу вас только перед уходом назвать свое благородное имя, чтобы я знал, кого поминать в своих ежевечерних молитвах.

– Меня зовут Арман Жан дю Плесси де Ришелье.

Я потрясла головой и посмотрела на телефон.

Еще очень рано, вот почему кажется, что свет за окном тусклый. Что ж, нужно собираться на работу.

Настроение тут же испортилось, когда я осознала, что придется идти в офис в той же одежде, что на мне. Мало того что все далеко не новое и слишком простое, так еще и пропахло старой квартирой. Уж девицы не преминут мне высказать все, что думают!

Я обошла квартиру и обнаружила ванную. Ну да, одна из дверей вела в ванную, где была старая облупленная ванна и газовый водогрей. Я побоялась его включать, вспомнив рассказы Аиды, как в соседнем доме колонка не то сломалась, и весь дом провонял газом, не то вообще взорвалась. Пришлось мыться холодной водой, после чего я кое-как наложила макияж и решила, что так сойдет.

Зайду в кафе, что находится в том же здании, где наш офис, оно рано открывается.

Я тщательно вытерла пол в ванной и вернулась в комнату.

Делать было пока нечего, так что я достала бокал красного стекла, спрятанный в альбоме.

Ну да, этот самый бокал я видела в своем сне. Тогда почему я так удивилась? Однако раньше я не замечала за собой такой впечатлительности.

Я посмотрела через бокал на свет, показалось, что стекло мутновато, и я решилась его вымыть. Он мне очень понравился, и вот интересно, если Нита прихватила бабушкино кольцо, то я могу взять себе этот бокал? Просто так, на память.

Получается, что могу, это будет справедливо. Думаю, что Нита не будет против, но не стану ей ничего говорить.

Разумеется, средства для мытья посуды я на кухне не нашла, просто промыла бокал с обычным мылом и хотела вытереть, как вдруг из прихожей донесся дверной звонок.

Вообще, звонки звучат очень по-разному, в зависимости от того, кто звонит.

Бывают звонки нетерпеливые, бывают – раздраженные, бывают романтические, бывают строгие и официальные. Бывают даже откровенно хамские.

Но вот этот звонок был чрезвычайно вежливый и деликатный.

– Кого еще черти принесли… – пробормотала я.

Машинально сунула красный бокал в кухонный шкафчик и вышла в прихожую, стараясь не топать.

Звонок повторился – и он был такой же деликатный, как первый раз.

Я выглянула в дверной глазок.

Конечно, такой глазок ужасно искажает изображение, через него трудно узнать даже близкого человека, но все же я поняла, что перед дверью стоит пожилой человек самого безобидного вида.

Мне никого сейчас не хотелось впускать в квартиру – ни пожилых, ни молодых людей, и я замерла перед дверью, делая вид, что меня нет, даже затаила дыхание.

Но это не сработало.

Пожилой незнакомец деликатно кашлянул и проговорил неисправимо деликатным голосом интеллигента в пятом поколении:

– Извините, я ваш сосед снизу, из семнадцатой квартиры… точнее, сосед Жанны Николаевны…

Кто такая Жанна Николаевна? Ой, это же бабушка!

Тут у меня в голове как будто щелкнул какой-то невидимый предохранитель.

Сосед снизу…

Все ясно, наверняка у него протечка!

Я знала, что протечки – бич старых квартир. Аида меня неоднократно предупреждала, чтобы была осторожна, а то соседи снизу такой скандал устроят. Ну, на крайний случай, можно все свалить на Витьку, но он если в здравом уме, то мигом от всего отопрется.

А тут все одно к одному: полгода в бабушкиной квартире никто не жил, воду не лили, прокладки в кранах пересохли, а я развернулась, пользовалась ванной и кранами на кухне…

Теперь наверняка будут неприятности…

Хотя этот дядечка вроде вежливый, может, удастся как-то договориться…

И я открыла дверь, а что было делать?

На пороге стоял пожилой мужчина с густыми седыми волосами, напоминающими львиную гриву, в очках с позолоченной оправой. Одет он был в старомодную бордовую домашнюю куртку, какие я видела только в кино, и мягкие клетчатые тапочки.

Ну да, он ведь только вышел из своей квартиры…

– У вас протечка? – задала я волновавший меня вопрос.

А он на этот вопрос не ответил, вместо этого слегка склонил голову к плечу, внимательно посмотрел на меня и проговорил густым низким голосом:

– А вы на нее похожи!

– Где у вас протечка? Пойдемте посмо́трите… в ванной вроде сухо, и на кухне тоже…

Я попятилась.

Хотела сперва провести его в ванную, но тут вспомнила, что там на змеевике висят тряпки, которыми я вытирала пол, и мне стало ужасно неудобно. Этот господин может подумать, что я лила воду, а потом все вытерла и теперь вру, чтобы ко мне не было претензий. Так что я первым делом проводила его на кухню.

– Да, вы на нее очень похожи! – повторил он, войдя следом за мной на тесную бабушкину кухоньку.

– На кого? – переспросила я.

– На Жанну Николаевну. Вы ведь – ее внучка?

– Ну да, внучка… – отмахнулась я, не понимая, зачем он тянет время. Если у него протечка, нужно скорее с ней разобраться…

– Так где у вас протечка? – повторила я нетерпеливо.

– Протечка? – он удивленно поднял брови.

– Ну да. Вы ведь – сосед снизу, значит, это на вас протекло…

– Нет, дорогая моя. У меня, к счастью, нет никаких протечек. А то могли бы пострадать картины…

«Картины! – мысленно повторила я. – Ну да, у такого холеного господина дома непременно должны быть картины!»

И тут же я испытала облегчение… и вместе с тем раздражение. Ведь он заставил меня пережить неприятные минуты…

– А если у вас нет протечки… – начала я, а он тут же закончил за меня эту фразу:

– Тогда зачем, собственно, я пришел? Вы это хотели спросить?

– Ну… в общем, да.

Разумеется, мне стало неловко оттого, что он прочитал мои мысли – хотя, конечно, это было не трудно, наверняка они отчетливо читались на моем лице.

– Понимаете, милая девушка… кстати, извините, но я не знаю вашего имени…

– Вита, – машинально представилась я.

– Какое необычное имя! Так вот, Вита, видите ли, я много лет дружил с вашей… с Жанной Николаевной. С вашей бабушкой… – Он сделал небольшую паузу и улыбнулся: – Извините, мне трудно называть ее бабушкой. Я воспринимал ее… воспринимал ее иначе. Но это не важно. Когда она умерла, я был очень расстроен. В нашем… в моем возрасте трудно заводить новых друзей, а потеря каждого друга особенно болезненна.

Это он явился с утра пораньше, чтобы вести со мной светскую беседу? Нашел тоже время, мне вообще-то на работу надо!

– Впрочем, – спохватился он, будто прочитал мои мысли, – вам это вряд ли интересно. Но я собственно не об этом. Я иногда брал у Жанны… у вашей бабушки какие-то мелочи в починку. У меня, знаете ли, хорошие руки. Так вот, незадолго до ее смерти я взял у нее такую чайницу… коробочку для чая… – У него в руках вдруг появилась расписная жестяная коробка, на которой была нарисована сценка – пара в нарядах восемнадцатого века пила чай за круглым инкрустированным столиком. Дама в платье с кринолином, кавалер в пудреном парике…

– Это не просто коробочка, – продолжал бабушкин сосед, – это музыкальная шкатулка. Когда открываешь крышку, спрятанный внутри механизм исполняет несложную мелодию. Так вот, музыкальный механизм сломался, перестал работать, и я взял чайницу у Жанны, чтобы починить ее. Но долго не мог найти нужной детали. А потом моя соседка умерла. Но все-таки искал деталь и, наконец, на днях нашел и починил. А потом узнал, что вы наследовали квартиру и что вы здесь…

«От кого, интересно, он это узнал?» – подумала я.

– Да, и решил вернуть вам чайницу. Видите, точнее, слышите, она снова играет…

Он открыл коробочку, и по кухне разлились нежные звуки какой-то знакомой мелодии.

– Но это ведь не мое, – попыталась я откреститься, – это бабушкино…

– Ну да, но ведь вы – ее наследница…

С этими словами он поставил чайницу на стол.

– Не знаю, что и сказать…

– А вы ничего не говорите! – он попятился. – Надеюсь, мы еще не раз увидимся…

С этими словами он ретировался в прихожую, вышел из квартиры и закрыл за собой дверь.

Я заперла за ним и вернулась на кухню.

Вот что это было?

Зачем этот сосед приходил? Зачем он принес эту… как ее… чайницу?

Ну он сказал, что хотел вернуть бабушкину вещь… но это как-то странно…

Ничего не придумав, я вернулась к тому, чем занималась до появления странного соседа. А именно достала из шкафчика красный бокал, чтобы вытереть его.

Вымытый, он засверкал по-новому, наполнив кухню рубиновыми отблесками.

Я взяла бокал в левую руку, а указательным пальцем правой осторожно провела по ободку.

Бокал издал тонкий щемящий звук, что-то среднее между звоном серебряного колокольчика и пением морской раковины.

Рубиновые отсветы, наполнявшие кухню, пришли в движение.

И вдруг я ощутила странную тревогу.

Я подняла бокал чуть выше, так что увидела сквозь него оставленную соседом чайницу…

И тут тревога многократно усилилась.

Я почувствовала, что от этой нарядной, безобидной на вид безделушки исходит опасность…

Я поняла, что ее нельзя оставлять в доме… что вместе с ней в дом проникнет что-то недоброе…

Да что за странные идеи?

Похоже, что у меня развивается паранойя… Определенно, в этой квартире происходит со мной что-то странное…

Какая опасность может исходить от этой жестяной коробочки?

Милая, нарядная безделушка…

Но странное чувство разрасталось в моей душе, я была по-настоящему напугана.

Нужно вернуть эту чайницу, отдать ее соседу… как его, кстати, зовут?

Тут я вспомнила, что сосед так и не представился. Мое имя спросил, а свое не назвал. Что очень странно и нехарактерно для такого воспитанного человека, каким он показался на первый взгляд.

Я решила непременно отдать ему чайницу. Скажу, чтобы он взял ее себе на память о бабушке, раз так с ней дружил.

Тут я взглянула на часы – и увидела, что мне давно уже пора на работу. Этак и кофе не успею выпить…

У нас в фирме не зациклены на трудовой дисциплине, все приходят в офис поздно, но все же нужно и совесть знать…

Я быстро собралась, чайницу сунула в пакет, чтобы занести ее соседу по дороге, и покинула квартиру. Бокал пока решила не брать, чтобы не таскать хрупкую вещь. Засунула его в альбом и ушла.

Спустившись на этаж, подошла к двери той квартиры, что была под бабушкиной, и позвонила в дверь.

Какое-то время ничего не происходило, и я уже хотела позвонить еще раз, но тут за дверью послышались приближающиеся шаги и тоненькое тявканье.

– Иду, Липа, иду! – пропел за дверью низкий женский голос, замок щелкнул, и дверь открылась.

На пороге стояла женщина глубоко пенсионного возраста, в ярком шелковом халате, с ярко-рыжими волосами и с крошечной собачкой на руках.

Женщина удивленно воззрилась на меня и проговорила нараспев:

– Ты не Ли-ипа!

– Да, конечно, я не она…

– А тогда чего тебе надо? Я ничего не покупаю, и ничего не подписываю…

– А я ничего и не продаю. Извините, что побеспокоила вас, но я только хотела вернуть чайницу.

– Ка-акую ча-ай-ницу?

– Вот эту… ее принес мне ваш… не знаю, кем он вам приходится… в общем, мужчина из этой квартиры, он брал ее у моей бабушки и теперь решил вернуть…

Уже произнеся эту фразу, я поняла, что здесь что-то не то.

Ну никак тот лощеный господин не сочетался с этой теткой в расписном халате!

– Мужчи-ина? – изумленно и испуганно протянула женщина. – В этой квартире нет никаких мужчин! И никогда не будет! Правильно, Дэзи? – она взглянула на свою собачку, ожидая от нее поддержки, и та послушно тявкнула.

– Но он сказал, что он из этой квартиры…

– Мало ли что он сказал! – отрезала женщина, и голос ее утратил былую певучесть.

Она двинула в мою сторону мощным бюстом, и я торопливо отступила, а женщина захлопнула за мной дверь.

Я на всякий случай проверила номер на двери квартиры.

Может быть, тот мужчина не из этой, а из соседней квартиры? Она тоже может считаться нижней.

Однако на двери квартиры рыжеволосой тетки стоял номер семнадцать…

Но я отчетливо помнила, что тот странный мужчина сказал: я из семнадцатой квартиры.

Не мог он перепутать номер собственной квартиры! Никак не мог! Такого не бывает!

Но тогда… тогда как это объяснить?

Он был одет по-домашнему, и на ногах тапочки… значит, он из этого подъезда?

Или ничего не значит…

Я вспомнила криминальную историю, которую мне рассказывала Аида. Она любит всякие байки из прошлого.

Так вот, много лет назад история эта наделала много шума в нашем городе.

Какая-то предприимчивая молодая девица приезжала в новый дом, где соседи еще не знают друг друга, поднималась на чердак, переодевалась в домашний халат и тапочки, свою одежду прятала и обходила несколько квартир. Там она говорила, что она – соседка, что ей привезли заказанные стройматериалы для ремонта, а муж не оставил денег. Просила дать ей в долг сравнительно небольшую сумму, обещая отдать вечером, когда муж вернется с работы…

Не все, но некоторые доверчивые соседи давали денег, входя в ее сложное положение.

Собрав некоторую сумму, аферистка переодевалась и ехала в другой дом…

Такой нехитрый способ обмана принес предприимчивой девушке приличные деньги. А позже, когда ее наконец поймали с поличным, – приличный срок лишения свободы…

Так, может, и тот лощеный господин где-то переоделся в домашнее, чтобы изобразить соседа по подъезду…

Но зачем это ему понадобилось?

Он ничего у меня не просил, ничего не взял – наоборот, оставил в квартире дурацкую музыкальную чайницу. Зачем, спрашивается? Ума не приложу…

Так ни до чего не додумавшись, я приехала на работу.

Фирма, в которой я тружусь пять дней в неделю, самая обыкновенная компьютерная контора, каких в наши дни множество. Наши ребята ремонтируют компьютеры, чистят их от вирусов, устанавливают всевозможные полезные программы. Не подумайте, что я тоже компьютерный гений – я в фирме числюсь офис-менеджером, то есть занимаюсь самой нетворческой работой, готовлю разные бумажки, отчеты и даже слежу, чтобы в офисе всегда были канцтовары, а в кофейном автомате – кофе и сливки…

Вообще-то, для таких дел у Миши есть секретарша Василиса, она же Вася, но она полная дура и ей ничего нельзя поручить, все непременно перепутает, кофейный автомат заправит чернилами для принтера, а ксерокс – сухими сливками, поэтому почти все ее обязанности ненавязчиво переложили на меня.

Вы спросите, почему ее не увольняют?

Нет, с Мишей она не спит, она просто какая-то его родственница, поэтому он ее терпит… Родная кровь, что уж тут сделаешь. Мишу жалеют с тех пор, как стало известно, что она – родственница его жены. Василиса, дура, сама разболтала.

Жену Мишину мы никогда не видели, она не приходит на нечастые корпоративы и даже не звонит по общему телефону. Но Татьяна Михайловна, наш бухгалтер, при ее упоминании делает страшные глаза и говорит одно только слово «Жуть!». Что она имеет в виду, непонятно, но никто не решается уточнять.

Но я отвлеклась.

В общем, я приехала в офис, когда там в полном разгаре была дезинфекция.

Не подумайте, что у нас травили тараканов. Чего нет, того нет. Но наш начальник Миша помешан на безопасности. Он на полном серьезе считает, что какие-то неизвестные конкуренты спят и видят, как бы похитить наши секреты (больше им делать нечего). И поэтому в начале каждого рабочего дня Вадик, наш главный спец по безопасности, проверяет, не появились ли в офисе «жучки». Именно это в нашей конторе и называется дезинфекцией.

До сих пор никаких «жучков» не находили, но Вадик проводит эту процедуру каждый день.

По-моему, это паранойя, но это мое личное мнение, а оно никого не интересует. Если им хочется играть в шпионов – флаг в руки, барабан на шею.

Знаете, как говорят: мужчины те же дети, только игрушки у них дороже… значительно дороже.

Так что я подозреваю, что эту «дезинфекцию» проводили в основном из-за того, что наш Миша купил по случаю очень крутой прибор для обнаружения «жучков». А раз уж его купили – нужно использовать, иначе обидно… Опять же, деньги плачены…

В общем, когда я пришла в офис, Вадик с умным видом ходил по помещению и водил перед собой специальным прибором для обнаружения «жучков».

Раньше, говорят, так искали место для колодца. Только использовали не крутой электронный прибор, а обычную ветку.

Никто на Вадика не обращал внимания – все к этому утреннему ритуалу давно привыкли.

Я и так была жутко злая, поскольку не успела позавтракать, даже кофе с собой не успела прихватить, поэтому прошла на свое рабочее место, не глядя по сторонам. Досидеть кое-как до конца дезинфекции, а потом хоть у Василисы печенья перехватить.

Она вечно что-то жует, и ящики стола полны у нее сухарей, чипсов и дешевых конфет. Я включила компьютер и стала просматривать текущую почту. Точнее, сделала вид, что работаю.

Вдруг прибор в руках у Вадика тревожно запищал. Значит, где-то в офисе появился «жучок»…

Вадик оживился – такое случилось впервые за все время…

Он стал водить прибором в разные стороны, чтобы понять, где сигнал сильнее.

Прибор пищал громче и громче.

Вадик ходил кругами, и эти круги постепенно приближались к моему столу…

Чем ближе Вадик подходил ко мне, тем громче и тревожнее пищал его прибор.

Этот писк уже начал действовать мне на нервы.

– Вадик, – проговорила я, оторвавшись от компьютера, – ты бы занимался своими играми где-нибудь в другом месте. Ты мне работать мешаешь.

Тут у него на лице отобразился праведный гнев.

– Ты что несешь, Грачевская? Как это – в другом месте, если прибор показывает именно сюда? Это получается, как в старом анекдоте – мужик потерял кошелек на темной улице, а ищет его под фонарем, потому что там светлее!

Он опять повел своим прибором из стороны в сторону – и направился прямо к моему столу.

Я насторожилась.

А он с решительным видом подошел ко мне.

Прибор теперь верещал оглушительно.

Все остальные звуки в офисе затихли – никто не работал, все смотрели на нас с Вадиком.

Вадик поводил прибором возле меня, потом – над моим столом и наконец направил свою электронную игрушку на пакет, который я положила на краю стола.

– Ну-ка, доставай – что у тебя там?

Я хотела возмутиться – все же это мое личное пространство, мои личные вещи, – но все взгляды были прикованы ко мне, и Миша уже выглянул из своего кабинета, так что я вздохнула и выложила на стол все содержимое пакета.

– А вот это что такое? – проговорил Вадик, показывая на злополучную чайницу.

– Не видишь – чайница!

– Чайница? – переспросил он.

И открыл жестяную коробку.

Тут музыкальный механизм заработал, и на весь офис понеслись звуки вальса «На сопках Маньчжурии».

Василиса, которая с задумчивым видом стояла у двери Мишиного кабинета, запела тоненьким детским голоском:

– Тихо в лесу, только не спит барсук… уши свои он повесил на сук и танцует, танцует вокруг…

Слуха у нее не было совершенно.

– Чайница? – Вадик наклонил голову к плечу, достал из кармана маленькую отвертку и что-то подцепил внутри коробки.

– А где ты ее взяла?

Я подумала, что, если расскажу все как есть – что эту несчастную чайницу принес мне какой-то старик, представившийся соседом, – мне никто не поверит, слишком дико это прозвучит. Да если на то пошло, мне не поверят, что я ночевала сегодня в старой бабушкиной квартире. Потому что понятия не имеют, что у меня была бабушка и что она оставила мне квартиру в наследство.

Я ничего не рассказывала в офисе про наследство. Потому что жизнь научила меня, что нужно поменьше болтать о своих делах. Вот стану я рассказывать, начнутся расспросы, а почему ты раньше про бабушку ничего не говорила, а также про сестру.

Придется обрисовывать подробно всю ситуацию, а это тоже не прибавит мне баллов. Могут и осудить, во всяком случае подумают, что вот к старухе никакого внимания не проявляла, а ей полквартиры в центре досталось. Везет же некоторым!

Не то чтобы меня так волновало мнение окружающих, но все же лучше, когда о тебе меньше сплетничают. Так что в данном случае не следует говорить правды, тем более что я сама не разобралась, что происходит.

Очень часто ложь кажется правдоподобнее правды.

Поэтому я соврала на голубом глазу:

– Да сейчас шла в коридоре мимо кофейного автомата, а она там стоит. Я и взяла…

– Взяла… – Вадик достал то, что нашел внутри чайницы.

Это был маленький пластиковый кружочек вроде пуговицы.

– Ой, что это? – пискнула Василиса, которая непостижимым образом оказалась рядом с моим столом.

– «Жучок», – холодно ответил Вадик. – Очень, кстати, крутой. Около кофейного автомата, говоришь?

Тут и Миша выполз из своего логова.

Смерив меня взглядом, он проговорил:

– Вот уж от кого я не ожидал…

– Да вы что такое подумали? – возмущенно воскликнула я. – Говорю же – нашла эту штуку возле кофейного автомата!

Видимо, это прозвучало убедительно. А скорей всего, Вадик сам не верил, что секреты нашей фирмы могут кого-то заинтересовать настолько, чтобы подсунуть нам такой дорогой «жучок». Да еще, прости господи, в этой странной штуковине, называемой чайницей.

Вадик вернул мне пустую чайницу, а «жучок» взял себе, сообщив, что он в данный момент деактивирован. Проще говоря, выключен. После чего спрятал «жучок» в свой стол.

В офисе все затихло, я сидела у себя в углу тихо как мышка. Теперь даже к Василисе не сунуться за печеньем и чипсами.

А раз я голодная, то работать не обязана, так что я стала размышлять, что же такое со мной происходит. Кто такой этот старикан, который притворился соседом и другом моей бабушки, а сам подсунул мне в квартиру «жучок». И если бы я не попыталась вернуть эту чертову чайницу, то так и не узнала бы, что старик – самозванец. Но зачем ему все это? Что он надеялся услышать в этой квартире? Там же никого нет, мы с Нитой ее продаем…

Вот как раз об этом. Очень мне не понравился тот риелтор, вообще-то по нему сразу видно, что жулик. Тем более когда я узнала, что он обо мне думает.

Я вспомнила, как посмотрела на него сквозь бокал и вдруг ощутила себя как бы у него в голове. И посмотрела на себя его глазами. «Блеклая, серая личность, которая стремится к тому, чтобы ее как можно меньше замечали…»

Да сам-то козел! Да нет, свинтус! Ну этого-то я быстро выведу на чистую воду. Позвоню сейчас в это агентство «Домострой», что-то мне подсказывает, что там о нем не очень хорошего мнения.

И непременно расскажу потом все Ните, а то она упрется, не захочет его выгнать.

Я спрятала телефон в карман джинсов и вышла в коридор. Дошла до кофейного автомата, убедилась, что он не работает, присела на подоконник и набрала номер агентства. Трубку взяли почти сразу.

– Агентство недвижимости «Домострой»? – проговорила я уверенным голосом.

– Да, «Домострой», – ответил мне приветливый женский голос. – Чем могу вам помочь?

– Можете, очень даже можете! Я хочу поговорить с Павлом Сыроедовым.

– С кем, извините? – удивленно переспросила моя собеседница.

– С Павлом Сы-ро-едовым! – произнесла я по слогам.

– С кем? – снова переспросила она.

– Вы что – плохо слышите? Тогда почему вас посадили на телефон? Передайте трубку кому-нибудь, у кого нет проблем со слухом, – я решила, что небольшая порция хамства не помешает.

– Сырое-едов? – протянула моя собеседница в явной растерянности.

– Да, Сыроедов! – повторила я сердито. – Он работает у вас агентом… риелтором…

– Одну минутку… – Моя собеседница прикрыла трубку ладонью, что не помешало мне расслышать, как она сказала кому-то: – Сыроедова спрашивают! Что говорить?

– Скажи, как есть, – ответил ей кто-то невидимый, – скажи, что он у нас больше не работает. Надеюсь, что это не Кожемякина…

– Простите… – снова заговорила моя собеседница. – Дело в том, что Сыроедов… он у нас больше не работает. Я вам могу еще чем-то помочь? Простите, я не расслышала вашу фамилию!

– Моя фамилия Кожемякина! – произнесла я мстительно.

Девушка охнула.

– Ох… Наталья Сергеевна… извините, я вас не узнала…

– Так что там у вас случилось с Сыроедовым?

Она растерянно молчала.

– Знаете что, девушка, – отчеканила я. – Соедините меня с вашим начальником! Может быть, он лучше соображает!

– Да, конечно, – проговорила она с явным облегчением, – сейчас я соединю вас со Львом Александровичем…

В трубке раздался щелчок, и зазвучал бархатистый мужской голос:

– Слушаю!

– Это Наталья Сергеевна Кожемякина, – проговорила я, выдав всю информацию, которой сумела обзавестись на данный момент.

– Ах, Наталья Сергеевна… – замурлыкал он, как откормленный кот. – Рад вас слышать…

– А вот я не очень рада! – отчеканила я, мучительно соображая, что говорить дальше.

Я понятия не имела, кто такая эта Наталья Сергеевна, но чувствовала, что в агентстве ее очень боятся.

– Так что там с моим делом? – спросила я строго.

– Но… – замялся директор, – мы же все выяснили… я думал, что у вас к нам нет никаких претензий…

– То есть как это – нет претензий? – я повысила голос.

Сама не знаю, зачем я поддерживала этот разговор.

– Но мы же договорились…

– Я с вами ни о чем не договаривалась! – отрубила я. – И претензии у меня имеются, вы знаете какие. И если вы думаете, что я так просто это дело оставлю, то вы глубоко ошибаетесь! И не думайте, что если вы уволили Сыроедова, то до него нельзя добраться!

– Но мы… – тут я увидела, что ко мне приближается Василиса с пакетом пряников и отсоединилась.

– У тебя вид голодный, – сказала Василиса, протягивая мне пакет.

Я жевала пряник и думала, как бы это подкатиться к Василисе, чтобы она сварила мне кофе в кофемашине, что стоит у Миши в кабинете. Он купил ее лично для себя и для важных посетителей. Ну иногда поит особо отличившихся сотрудников.

Думаю, вы уже догадались, что я к их числу не отношусь.

– Ничего не выйдет, – вздохнула Василиса, – сегодня важных заказчиков ждет, поэтому никуда не пойдет. Ты уж терпи…

А что мне еще оставалось?

Я выпила водички из кулера и отправилась в туалет, чтобы не входить в офис вместе с Василисой. Миша сразу поймет, что мы трепались в коридоре. Когда он ждет важных заказчиков, то вечно следит за трудовой дисциплиной. Хорошо, что это нечасто бывает.

В туалете я посмотрела на себя в зеркало. Да, как ни крути, а вид у меня бледноватый. И эти далеко не новые джинсы…

– Ты что, прямо с дачи на работу? – спросила подошедшая неслышно главбух Татьяна Михайловна.

Хотелось спросить ответно, какое ей дело, но, сами понимаете, я не могла. Поэтому пожала неопределенно плечами и ушла.

В конце рабочего дня я позвонила Аиде. Никто не ответил, так что я посчитала, что Витька поутих и спит у себя в комнате, а она уже вышла из заточения и пошла по магазинам или в ванной моется.

Так что после работы я отправилась прямо домой.

Я подошла к двери, открыла ее своим ключом…

И тут же услышала жуткий топот и рев, как будто на меня неслось стадо буйволов.

Разумеется, это был Витька.

Он с топотом несся по коридору, размахивая ножкой от стула. Глаза его были налиты кровью.

От неожиданности я впала в ступор, и только в ужасе смотрела на приближающегося монстра.

Когда его отделяло от меня несколько шагов, он заорал:

– Рептилоиды! Всюду рептилоиды! Но врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Я постою за честь человечества! – И замахнулся на меня этой самой ножкой.

К счастью, я наконец опомнилась, выскользнула на площадку и захлопнула дверь.

Тут же по ней грохнуло, но дверь выдержала – когда-то давно, когда Витька только начал свои фокусы, жильцы пожаловались депутату, и в квартиру поставили железную дверь повышенной прочности.

Переведя дыхание, я осознала, что сюда мне путь закрыт. По крайней мере, сегодня. Я набрала номер Аиды.

– Ты где вообще?

– Да где мне быть? – ответила она на повышенных тонах. – Мы с Муськой в заточении по-прежнему.

– А чего трубку не брала?

Аида призналась, что она не спала ночь, а теперь, видно, задремала и телефон на вибровызов поставила.

– А чего это наш урод так долго беснуется?

– А я знаю? У нас уже вода кончается…

Мы договорились быть на связи, после чего я задалась вопросом, куда же теперь податься?

Единственный выход, который передо мной маячил, – опять переночевать в бабушкиной квартире.

Хоть там противно, неуютно, но по крайней мере нет борца с рептилоидами…

Да, но если я завтра явлюсь на работу в том же самом виде, то меня просто обольют презрением. И вообще, белье хоть поменять…

И я отправилась по магазинам. Там купила кое-какие мелочи и платье. Не бог весть что, но все же новое платье. С виду простое, так что к нему и кроссовки подойдут.

Я прихватила еще кое-что из продуктов, тут как раз подоспел нужный автобус, и какой-то парень уступил мне место, так что не пришлось толкаться с пакетами.

С удивлением обнаружив, что иду на автопилоте, как будто давно здесь жила, я вошла во двор и направилась к бабушкиному подъезду.

Немного не доходя до этого подъезда толпилась небольшая кучка народу.

В этом месте была лестница к подвалу, над которым висела скромная табличка «Ремонт ключей и всего остального». Ни вчера, ни утром, я ее не заметила.

И вот как раз вокруг этой подвальной лестницы толпились многочисленные зеваки.

Снизу показался мужчина в черной кожаной куртке, неуловимо похожий на героя полицейского сериала. Оглядев зевак, он усталым голосом проговорил:

– Граждане, разойдитесь, я вас очень прошу! Не мешайте работать! Здесь же не кино!

– Правильно, не кино! – подтвердил любознательный подросток, затесавшийся во взрослую толпу. – Кино – полный отстой, здесь гораздо прикольнее!

Я невольно замедлила шаги.

Среди зевак я узнала огненно-рыжую тетку из семнадцатой квартиры, сейчас на ней не было шелкового халата, а наличествовал брючный костюм ужасающей пестрой расцветки, от которого рябило в глазах. Тетка окинула меня взглядом, и в глазах ее мелькнуло узнавание. Так что на правах какого-нито знакомства я спросила:

– Что там случилось?

– Труп нашли! – сообщила та сладострастно. – Мужчину нашли, мертвого…

– Этот, наркомат! То есть наркоман! – доверительно проговорила другая тетка, угольно-черные волосы ее закручивались в спиральки, одета она была в какую-то красную хламиду. – Передоз!

– Ничего не передоз! Ничего не наркоман! Не говорите, если не знаете! Ограбили его и убили! – возразила ей третья, у этой вообще волос не было видно, все скрывала шляпа с высокой тульей и маленькими полями, сильно напоминающая ночной горшок без ручки.

Эти три тетки держались вместе и напоминали трех ведьм из драмы Шекспира «Макбет».

Вот вы спросите, откуда я знаю про «Макбета»? Это все, конечно, Аида. Она обожает оперу, это у нее наследственное, от отца, который работал в оперном театре осветителем. Он и дочку назвал в честь героини известной оперы. Это ничего, что Аида, смеялась моя соседка, хорошо, что не Травиата, что по-итальянски означает «падшая женщина». Или как-то примерно так.

В общем, по старой памяти Аида ходит иногда в оперу. Отца давно нет, но ее там помнят маленькой девочкой и пускают бесплатно. Она и меня как-то брала с собой, там я и видела трех ведьм.

Так вот эти три тетки тоже выглядели довольно колоритно.

Я собралась было идти к себе, но в это время во двор въехала белая машина с красным крестом. Из нее вышли два мрачных, рослых мужика со складными носилками и подошли к толпе.

– Где жмурик? – спросил один из пришедших.

– Сюда! – махнул им полицейский и снова заорал на жильцов, чтобы расходились и не мешали работать.

Санитары спустились по ступеням и вскоре снова поднялись.

Теперь на носилках у них лежало тело.

Тело было прикрыто грязноватой простыней, однако, поднимаясь по лестнице, санитары на мгновение потеряли равновесие, носилки качнулись, и простыня сбилась, открыв лицо мертвеца.

Я тихо охнула.

Это был риелтор Сыроедов.

Тот самый жуликоватый тип, который пытался охмурить и обвести вокруг пальца нас с Нитой. Тот, который врал, что квартира бабушкина ничего не стоит и что он нам буквально одолжение сделает, если поможет ее продать задешево.

При жизни он был похож на жизнерадостного поросенка. Сейчас же… сейчас он напоминал того же поросенка, но уже приготовленного в качестве праздничного блюда. Не хватало только печеного яблока во рту. Или пучка петрушки.

– Да не тряси ты носилки! – заорал один из санитаров. – Не хватало еще, чтобы он у нас тут сверзился!

– Да чего вы его головой-то вперед выносите! – загомонили жильцы. – Это разве дело так с покойником обращаться?

– Ему уж все равно! – буркнул второй санитар, но все же они стали разворачивать носилки.

– Девушка, не стойте на дороге! – бросился ко мне мент.

По моим представлениям он сам всем мешал, потому что вертелся под ногами и меня толкнул весьма ощутимо, так что я едва не упала и ухватилась за носилки. На меня пахнуло едкой химией и еще чем-то тошнотворным, санитар оттер меня мощным плечом, а мент отставил подальше.

Мелькнуло еще раз лицо покойника. Теперь если он и напоминал поросенка, то приготовленного три дня назад, несвежего, в общем, такого и на стол не подашь…

От таких мыслей мне стало плохо.

– Когда его нашли? – спросила я рыжую тетку.

– Нашли недавно, – ответила та и посмотрела на меня пристально. – Степаныч, который ключи делает, ездил на выходные к сестре в деревню, под Новгород, вернулся только сегодня, пришел, чтобы в мастерской у себя порядок навести – а тут такое лежит…

– Нашли-то недавно, – продолжила вторая тетка, жгучая брюнетка. – Да только убили его раньше, наверное, еще вчера…

– Позавчера! – авторитетно возразила ей третья тетка, которая должна была всегда оставить за собой последнее слово. Впрочем, те двое тоже ей не уступали.

– Позавчера не могли… – машинально проговорила я – и тут же прикусила язык.

К счастью, на мои слова никто не обратил внимания, поскольку тетки заспорили между собой.

– Он не из нашего дома! – авторитетно проговорила моя рыжая знакомая.

– Однозначно, не из нашего! В нашем доме я всех мужчин знаю. Видно, к полюбовнице пришел, да на мужа наткнулся! – поддержала разговор тетка номер два.

Хорошо, что они не услышали вырвавшиеся у меня слова – а то всплыло бы то обстоятельство, что мы с сестрицей последними видели Сыроедова…

Но та, третья, посмотрела на меня из-под шляпы очень внимательно, просто рентгеном просветила, так что мне захотелось как можно быстрее отсюда исчезнуть. Черт бы побрал ненормального Витьку, из-за него я должна ночевать в этом гадюшнике!

Носилки с мертвецом погрузили в труповозку, и она уехала.

А я тихонько проскользнула в подъезд и вошла в свою… то есть в бабушкину квартиру.

Закрыв за собой дверь, я вздохнула с облегчением. И только тут заметила, что зажала что-то в руке. Посмотрела на ладонь и увидела пластмассовый овальный предмет, на нем был нарисован золотой змей, который сидит на груде драгоценностей.

Я повертела эту штучку в руках и заметила сзади надпись: «Аладдин». И сбоку торчало колечко.

Все ясно, это брелок для ключей. Как-то он выпал из покойника, а я тут случайно его и прихватила непонятно зачем. И принесла сюда.

И что теперь делать? Бежать вниз и отдавать его ментам? Да больше мне делать нечего. Ладно бы еще, что ценное было или ключи, а тут ерунда какая-то. Нет, лучше его выбросить. И убитого риелтора тоже из головы выбросить.

Мало ли кто его убил, я-то тут при чем… Мы с Нитой этого точно не делали.

Я заперла дверь на второй замок и вздохнула свободнее.

Наконец я осталась одна… все мои проблемы и неприятности там, за дверью…

В этот раз я прихватила с собой пару сэндвичей и пакет жареной картошки, но, вдохнув запах мяса, поняла, что съесть ничего не смогу. Поэтому приготовила себе чай и только собралась пить, как вдруг в дверь квартиры позвонили.

Я уже говорила, что звонки звучат для меня очень по-разному.

Бывают звонки нетерпеливые, раздраженные, деликатные и хамские, строгие и официальные.

Сегодняшний звонок как раз был из таких – строгих и официальных. И еще он был нетерпеливый – казалось, звонивший человек хотел показать, что его время чрезвычайно дорого и что торчать под моей дверью ему некогда.

Поэтому я невольно поспешила в прихожую и открыла дверь, только в последний момент подумав, что надо было сперва хотя бы выглянуть в глазок. Или спросить, кого принесло.

Но что сделано, то сделано.

Я открыла дверь и увидела на пороге того самого мужчину в черной куртке, который распоряжался во дворе возле покойника. Он еще все отгонял зевак и меня буквально отдернул от носилок с покойником.

– Здрас-сте… – протянула я испуганно.

Мне вдруг пришло в голову, что он собирается меня немедленно арестовать. Вот непонятно с чего. Вроде и вид у него был не так чтобы грозный, и с полицией я никогда дел особых не имела, а почему-то пришла в голову такая мысль.

– Здрас-сте, – ответил мент, и продемонстрировал мне служебное удостоверение.

Буквы перед глазами прыгали, я не успела разглядеть этот документ, но он сам его озвучил:

– Капитан Семибратов, районный отдел полиции. Вы позволите пройти в квартиру?

– Проходите, – проговорила я, с трудом справившись с неуверенно дрогнувшим голосом.

Плохо, этак он сразу поймет, что мне есть что скрывать. У них ведь глаз наметан…

Я отступила в сторону кухни, где был относительный порядок. Он проследовал за мной.

– Садитесь… – Я показала ему на свободный стул.

Он опустился на него и выжидательно посмотрел на меня.

Я не сразу поняла, чего он от меня хочет, а когда наконец поняла, проговорила:

– Грачевская. Виталия Валентиновна Грачевская.

– Как вы сказали? – Он удивленно поднял брови. – Наталия Валентиновна?

– Виталия, – поправила я его, начиная раздражаться. – Меня зовут Виталия.

– Надо же! – Он посмотрел на меня с интересом, как на какое-то необычное, экзотическое насекомое. – Я и не знал, что бывает такое женское имя.

– Теперь знаете, – фыркнула я.

– Зато редкое, – заметил он и улыбнулся.

Я не стала улыбаться в ответ.

Что он пришел, мое имя обсуждать? Больше у него что, никаких дел нет?

Он как будто прочел эту мою мысль, вздохнул и достал блокнот:

– Значит, Виталия Валентиновна… так и запишем.

И действительно, что-то записал в своем блокноте. А потом поднял на меня глаза, посмотрел пронзительно и проговорил:

– Я должен задать вам несколько вопросов…

– Задавайте! – я пожала плечами.

– Это ваша квартира?

– Ну да… то есть не только моя…

– Поясните!

– Эта квартира принадлежала моей бабушке. Бабушка умерла и оставила ее мне и моей сестре. Сводной сестре. То есть сестре по отцу, не знаю, как будет точно назвать…

– Единокровной сестре, – сказал он.

Скажите, какой умный! Я подумала, что он все это наверняка знает и спрашивает просто для проформы.

Тем не менее он все это старательно записал, и снова посмотрел на меня тем же пронзительным взглядом.

– Виталия Валентиновна, вам знаком гражданин Сыроедов?

– Это который во дворе?

– Именно.

Я решила, что нужно отвечать честно. Откровенно врать, что не знаю никакого Сыроедова не стоит, мент небось подсуетился и выяснил, что покойник тут бывал. У этих трех ведьм глаза лучше биноклей, все видят, все про всех знают. Да тут и знать нечего: бабушка умерла, полгода квартира стояла пустая, а теперь новые люди стали во дворе появляться.

– Ну я его видела всего один раз в жизни. Он вчера приходил в эту квартиру…

– Вчера? А в котором часу?

Я назвала время.

– Значит, вы последняя видели его живым.

– Ну знаете ли! Когда он отсюда ушел, он был жив и здоров!

– А зачем он сюда приходил?

– Он риелтор, и моя сестра связалась с ним по поводу продажи этой квартиры.

– А вы ее хотите продать? – Капитан огляделся, как будто впервые увидел квартиру.

– Да, а что? Бабушка оставила нам квартиру на двоих, вот мы и хотим продать ее и поделить деньги. А риелтор приходил, чтобы обсудить с нами детали…

– Ну и как? Договорились?

– Как вам сказать… – осторожно ответила я. – Пока еще все неточно, неопределенно…

Он снова что-то записал в блокноте и задал следующий вопрос:

– Значит, с ним связалась ваша сестра? Не вы?

– Я его раньше в глаза не видела. И позже тоже.

– А ваша сестра… как она его нашла?

– Вот чего не знаю, того не знаю! Наверное, через агентство недвижимости.

– Ага! А что это за агентство?

– Насколько я знаю, оно называется «Домострой».

– «Домострой»… – Он сделал новую запись в своем заветном блокноте и встал. – Извините, я выйду и поговорю по телефону. Но я вернусь, мы с вами еще не закончили.

Он вышел из квартиры, строго взглянул на меня и прикрыл за собой дверь.

Я пожала плечами: что он, думает, я собираюсь его подслушивать? Больно надо!

Хотя… как сказать…

Я вернулась на кухню и задумалась.

Он ясно дал понять, что я под подозрением. Прямо сказал, что я последняя видела Сыроедова живым… А в сериалах всегда показывают, что первыми подозреваемыми являются либо муж-жена-любовник-любовница, либо тот, кто видел потерпевшего последним. А кто видел? Мы с Нитой.

Ох, как все это мне не нравилось!

И тут я вспомнила про красный бокал.

Конечно, это может показаться безумием, но ведь этот бокал явно обладает каким-то удивительным свойством. При его помощи я смогла на какое-то время проникнуть в мысли покойного Сыроедова. Ну или, по крайней мере, мне так показалось. И еще бокал дал мне знать об опасности, исходящей от злополучной чайницы. И в ней таки оказался спрятан «жучок»…

Короче, безумие это или нет, но не будет вреда, если я снова воспользуюсь этим предметом.

Я метнулась в комнату и достала бокал из серванта. Отнесла на кухню и прихватила его полотенцем.

Что такого? Может, я просто помыла старый бабушкин бокал и теперь вытираю его. Навожу порядок в квартире. Я вообще-то девушка аккуратная…

Тут как раз полицейский вернулся, на ходу убирая телефон.

Я взглянула на бокал, словно проверяя, чистый ли он.

Он был чистый – во всяком случае, когда на него упал свет из окна, кухня наполнилась рубиновыми бликами.

Как прежде, я провела пальцем по ободку…

И снова, как прежде, бокал издал тонкий, печальный звук, сродни пению раковины или звону серебряного колокольчика.

Я подняла бокал, так чтобы сквозь него увидеть капитана Семибратова…

Но вместо него…

Со мной опять случилось нечто странное. Я переместилась в другой конец кухни…

То есть на самом деле я, разумеется, никуда не переместилась, я стояла на прежнем месте, около окна, но теперь я видела бабушкину кухню с другой точки зрения, как будто стояла возле двери – там, где стоял Семибратов.

И видела эту кухню его глазами. Видела эти потертые шкафчики, старую щербатую посуду, пожелтевший холодильник, весь этот старческий, унылый быт…

Кроме того, я видела саму себя.

«Ничего такая девица… бледная и худая, конечно. Но мне толстые не нравятся. Неужели это она замочила риелтора?»

Я вздрогнула… откуда у меня такие странные мысли?

Ах, ну да, это же не мои мысли, это мысли Семибратова… бред какой-то! Как такое может быть?

Тем не менее я снова отдалась потоку его мыслей.

«…Да нет, ей такое, конечно, не под силу. Сыроедов по виду мужик крепкий, здоровый, а она как щепка… видно, что спортом совсем не занимается.

Хотя… она его видела, считай, самой последней и сама призналась, что по поводу квартиры они не договорились… может быть, у них на этой почве возник конфликт, и того…

Может, они на пару с сестрицей его оприходовали? Надо ту допросить, может, она и расколется…

Да нет, ерунда. С чего бы им его убивать…

Вот Генка по ее наводке позвонил в агентство «Домострой», и там сказали, что уже уволили этого Сыроедова. Что из-за него они понесли серьезные убытки, и вообще, был большой скандал с этой… как ее… Кожемякиной.

Вот кого непременно нужно проверить. У нее есть реальные мотивы для убийства… Тем более что она звонила накануне и угрожала, что от этого Сыроедова мокрого места не оставит! Просто, сказали, рвала и метала.

Так что получается, что сестрица где-то в другом месте этого Сыроедова отыскала.

А может, это ее любовник? Тогда все сходится: вызвала его сюда, тут они поругались, она его ножом пырнула, а он и скопытился. Тогда они решили труп спрятать, эта Виталия ей помогала, как сестре не помочь… да что она все с этим бокалом возится?..»

Я вздрогнула, поставила бокал на стол, и тут же пол подо мной качнулся, как палуба корабля. Рубиновые блики, осыпавшие кухню, замелькали и исчезли.

Я опять была сама собой и смотрела вокруг своими собственными глазами, и в голове у меня были собственные мысли.

Капитан уже выяснил, что Сыроедова уволили из агентства. И там уже ему сдали госпожу Кожемякину. То есть меня, потому что звонила-то я… и там, в этом «Домострое», придумали, чего не было. Вовсе я Сыроедову не угрожала, я с директором строго говорила. А теперь они на невиноватую тетку наедут. А все я. Как неудобно…

А Семибратов снова заговорил:

– Нехорошо, Виталия Валентиновна, очень нехорошо!

– Это вы о чем? Что нехорошо?

– Обманывать следствие нехорошо.

Я насторожилась: что он имел в виду? Что он такое разузнал?

Я снова потянулась за бокалом, но капитан опередил меня:

– Вы сказали, что нашли этого риелтора через агентство недвижимости «Домострой». Но я узнал, что Сыроедов в этом агентстве уже давно не работает.

– Ничего подобного! Я вам сказала, что его нашла моя сестра, а не я! Я его до вчерашнего дня вообще не видела! Так что не нужно мне приписывать то, чего я не говорила!

Он заглянул в свой блокнот и поднял брови:

– Да, действительно… именно так вы и говорили. Выходит, это я перепутал.

Но по его хитрому лицу было видно, что ничего он не перепутал, а просто попытался сбить меня с толку, напугать и заставить проговориться… вот только о чем?

Скорее всего, он и сам не знает, стреляет наугад.

– Значит, нужно будет спросить у вашей сестры, как она познакомилась с Сыроедовым.

– Вот и спросите. А ко мне у вас больше нет вопросов? – Я демонстративно взглянула на часы.

– Ну пока больше нет. Но есть одна просьба: пока идет следствие, никуда не уезжайте. У меня или у моих коллег могут появиться новые вопросы.

– Пока я никуда не собираюсь.

Капитан наконец покинул квартиру, получив от меня телефон Ниты, и я осталась одна.

Точнее, наедине с не самыми приятными мыслями.

Начать с того, что я, конечно, не испытывала к покойному Сыроедову теплых чувств, но все равно – увидеть мертвым человека, с которым недавно разговаривала – то еще удовольствие.

А если прибавить к этому, что меня подозревают в убийстве… То есть ерунда, конечно, этот капитан просто так сказал. Надо Ниту предупредить. И пока я набирала номер, мысли скакали беспорядочно, как ошалевшие кошки.

Сыроедова убили в этом темном дворе, через который я хожу каждый день.

Так ведь и меня могут запросто убить…

От этой мысли меня передернуло.

Тут наконец ответила Нита. Голос ее был не слишком приветлив, она и не скрывала, что не рада моему звонку.

Что же, моя бы воля, я с ней и двух слов бы не сказала. Но… жизнь заставляет.

– Слушай, тут такое дело… – начала я. – Ты этого риелтора, Сыроедова, откуда знаешь? Знакомый твой?

– А тебе зачем? – тут же недовольно отреагировала она.

– Затем, что его убили! – бухнула я, потому что надоело осторожничать.

– Ты что – белены объелась? – разозлилась она в ответ.

Я не обиделась – нормальная человеческая реакция на такое сообщение, никто бы не поверил. Я терпеливо объяснила Ните, что пришла сегодня с работы и увидела во дворе толпу зевак… ну дальше вы уже все знаете.

Больше всего в моем рассказе Ните не понравилось, что я ночевала в бабушкиной квартире. И сегодня тоже собираюсь так сделать. Небось, она подумала, что я решила в этой квартире навеки поселиться, продавать квартиру не собираюсь, и фиг меня потом выгонишь. А она останется ни с чем.

– Слушай, мы же с тобой договорились! – она уже приготовилась ругаться.

Сама не знаю, как мне удалось убедить ее, что сейчас не об этом надо думать. А о том, как отвязаться от въедливого капитана Семибратова и его коллег.

– Откуда ты вообще знаешь Сыроедова?

– Да я его знать не знаю! – с сердцем ответила она. – Два раза по телефону с ним говорила, вот и все!

Далее выяснилось, что этого риелтора Сыроедова рекомендовал ей мастер по ремонту ювелирных изделий, который сидит в торговом центре «Аладдин».

При этом имени что-то щелкнуло у меня в голове, но Нита продолжала болтать. Она отдала мастеру ремонтировать цепочку. Так получилось, что цепочка порвалась, когда она, Нита, болталась по магазинам в этом торговом центре. Магазины там ничего особенного, но она ждала подругу… в общем, цепочка порвалась…

«Которая?» – хотела ехидно спросить я, вспомнив, сколько цепочек и колец навешано на ней.

И тут оказалось, что этот самый мастер находится рядом, и он взялся починить цепочку сразу, при ней. И пока они разговаривали, мастер порекомендовал ей этого самого Сыроедова, сказал, что Павел – его родственник и для такой славной девушки он расстарается, все сделает в лучшем виде.

Понятно, эта дурында тут же разболтала мастеру про квартиру, вот уж язык без костей! А мне представила этого Павла, как будто он ее лучший друг!

Я предупредила, что полиция ее собирается допрашивать и чтобы не болтала лишнего и говорила все как есть, честно. В конце концов, мы были вдвоем, когда он ушел от нас в целости и сохранности. На том и будем стоять.

Закончив разговор, я задумалась над тем, кто же все-таки Сыроедова убил. Не очень-то верилось, что какие-то хулиганы вот просто так среди бела дня его пырнули ножом, а потом спрятали в подвале.

Ведь хоть двор и малопосещаемый, но ходят жильцы иногда. Из окон мог кто-то увидеть.

Значит, убили его не просто так, а из-за его темных делишек с квартирами. Ведь слышала же я его мысли, там он сам себе обещал разбогатеть и поминал какого-то Горыныча.

Я вздохнула и решила все же поужинать.

На кухонном столе лежал странный предмет – овальный пластмассовый брелок, который я подобрала во дворе, точнее, он выпал из руки покойника. Я вымыла его с мылом (говорила уже, что я – девушка чистоплотная и аккуратная), потом рассмотрела внимательно.

Отмытый, он стал ярким и забавным. С одной стороны его был изображен змей, который лежал на груде драгоценностей, а с другой – была надпись «Аладдин».

Вот как… Змея… Змей… Змей Горыныч. Стало быть, Горыныч – это тот самый мастер, который чинил Ните цепочку, такая у него кличка. И Сыроедов его в мыслях вспоминал, что Горыныч этот разбирается в антиквариате очень хорошо. Если что есть в квартире ценного, он сразу поймет.

И что мне это дает? Да ничего. Но вдруг мне ужасно захотелось поглядеть на этого Горыныча, а главное – проверить его с помощью бокала. Авось узнаю что-нибудь интересное.

Вот именно, внезапно поняла я, мне двадцать восемь лет, и за это время со мной ничего, ну совершенно ничего не происходило. Ну не было никаких событий в моей жизни. Как будто и не жила вовсе, вспомнить нечего.

Жили мы вдвоем с матерью, не было у нее никаких родственников, а с отцом моим она знаться перестала после развода. Говорила уже, что характер у моей матери ужасный, так что и подруг близких у нее нет.

Так что никто у нас не бывал, и не ходили мы ни к кому в гости. Моих подруг мать тоже не слишком привечала. Вечно ворчала, что только грязь в дом носят или еще сопрут что.

Тут главное было не вступать с ней в разговор: мол, да что у нас красть-то, да и грязи на улице нет, потому что сейчас лето. Ей любые мои ответы были как красная тряпка быку, она тут же заводилась и начинала орать, набирая обороты. И тогда уже отвечать ей было нельзя, но это я поняла со временем.

И чем дальше, тем хуже, в конце концов, я просто перестала с ней разговаривать вообще, так что дома вечно орал телевизор, видно, чтобы заглушить гнетущую тишину в квартире.

Мы сидели каждая в своей комнате, иногда даже ели в разное время. Мать вообще готовить не любила, сварит макароны или пару яиц на сковородку бросит, вот и ужин. А когда меня в школе учили готовить, то она только фыркала – мол, продукты только зря переводишь, есть это невозможно.

Так что ничего удивительного, что я удрала в общежитие, как только поступила в институт.

В общем, в жизни не было у меня ничего интересного.

А тут вдруг нашла в квартире у бабушки бокал. И бокал этот позволяет сделать жизнь хоть капельку интереснее. Хотя, конечно, я не собираюсь читать мысли у всех встречных-поперечных, догадываюсь, что в основном мысли у людей скучные. Но надо же узнать, кто убил Сыроедова, потому что этот капитан уж очень пристально меня разглядывал, наверно, хотел, чтобы я тут же созналась ему в убийстве, и тогда дело можно быстро закрыть. Ага, жди…

На следующий день я пришла на работу пораньше, так что Миша, выглянувший из кабинета, приятно удивился. И тут же загрузил меня работой: сбегай туда, принеси то, найди это…

– И намолоть кофе на семь недель, – проворчала я, прикинув, сколько времени на это все нужно.

– На семь недель не нужно, а заварить можно, – сказал Миша, а я и забыла, что у него отличный слух.

Тут уж я возмутилась и спросила, где Василиса, поскольку если она что и делает в офисе, так это подает кофе начальнику. Миша сказал, что Василиса будет с обеда – отпросилась, мол, к зубному врачу.

Я расстроилась, потому что хотела уйти с обеда, назвав ту же причину, а теперь Миша не поверит.

В конце концов, пришлось сказать, что мне нужно по квартирным делам. Тут Миша поглядел на меня с уважением и даже пообещал дать телефон хорошего риелтора, у жены, мол, есть.

При слове «риелтор» я вздрогнула, но Миша, кажется, этого не заметил.

Итак, я нашла у Василисы в ящике дешевенькую цепочку, у нее полно всякой дряни валяется, порвала пару звеньев и отправилась в торговый центр «Аладдин».

Епископ поднял глаза на молодого аббата.

Тот выглядел достаточно разумным, но в то же время скромным. Впрочем, ему не светило большое будущее – у молодого Ришелье не было ни знатных родственников, ни влиятельных покровителей.

Что ж, кому-то нужно занимать низшие должности в церковной иерархии…

Да, кстати, нужно поговорить с Клодом де Шеврез, он хоть и небольшого ума, зато племянник герцогини. Если отправить его с письмом в Ватикан, герцогиня будет довольна. А у герцогини немалое влияние при дворе…

Правда, молодой де Шеврез неосторожен. Он позволил себе завести интрижку с мадемуазель Нисс, а ею интересуется такая персона, от настроения которой зависит все… но об этой интрижке никто, слава богу, не знает…

Молодой Ришелье взял со стола красный бокал, посмотрел сквозь него на свет. Потом провел пальцем по краю бокала.

Епископу послышался странный звенящий звук…

А аббат понизил голос и проговорил:

– Вы совершенно правы – Клод де Шеврез блестящий молодой человек. У него было бы замечательное будущее…

– Было бы? – переспросил епископ.

– Да, было бы. К сожалению, он неосторожен в связях. Эта девушка… мадемуазель де Нисс… зря он с ней связался…

– Что?!

Епископ округлил глаза, вытер кружевным платком испарину, выступившую на лбу.

Откуда этот молокосос знает про мадемуазель де Нисс?

Молодой аббат прикрыл глаза.

Он увидел богато обставленную комнату и девушку с глазами испуганной газели, сидящую в глубоком кресле, а перед ней, на коленях, – молодого человека с холеным, самоуверенным лицом.

Он что-то говорит девушке и целует ей руки…

И тут же аббат увидел другую комнату – точнее, келью в парижском монастыре.

По этой келье из угла в угол ходит человек в грубой серой сутане, человек с худым суровым лицом и близко посаженными глазами…

Человек, которого знает и боится вся Франция…

Этот человек ходит по своей келье и ломает пальцы от злости и нетерпения…

– Это было бы не страшно, – продолжал молодой аббат вкрадчивым голосом, – если бы этой девушкой не интересовалась известная вам персона. А в этих обстоятельствах у всех заинтересованных лиц могут быть неприятности. Очень большие неприятности.

«Откуда он знает?» – испуганно думал епископ.

– Не важно, откуда я это знаю, – продолжал молодой аббат, словно читая мысли собеседника. – Важно, чтобы это не дошло сами знаете, до кого…

«Что делать? Что делать?»

– Я скажу вам, что нужно делать, – продолжал молодой человек. – Про господина де Шеврез лучше забыть. Вы пошлете в Ватикан меня. Кроме того, вы сделаете все, чтобы передать мне ваш диоцез – Люсонское епископство.

– Но это… это невозможно!

– Это очень даже возможно. Более того – это самое разумное, что вы можете сделать. Вот если вы этого не сделаете – последствия будут самые печальные. Известная вам особа узнает все… и вашу роль в этом деле…

– Что я должен сделать? – обреченно проговорил епископ.

– Вы должны взять лист бумаги и написать на нем: «Настоящим предписываю аббату Арману Жану дю Плесси де Ришелье…»

«Аладдин» был переделан из большого старого, дореволюционного еще здания. На первом этаже были магазины обуви и галантерея, на втором – одежда, на третьем – одежда попроще, на четвертом – спортивные товары, в общем, все как везде.

Я сходу проскочила на второй этаж, магазины в дневное время были пустоваты, и никакого мастера по ремонту ювелирных изделий я не нашла.

На третьем этаже, как уже говорила, в магазинах продавалось полное барахло, но народу тут было побольше. В магазине бижутерии я спросила про мастера, и меня послали на первый этаж.

Там, сказали, прямо под лестницей.

Оказалось, что лестницы две, в разных концах торгового центра. По этой надо было спускаться пешком.

И вот когда я уже решила, что вообще зря сюда притащилась, то, наконец, увидела возле лестницы неприметную стеклянную будочку, на которой, рядом с окошечком для клиентов, была наклеена яркая картинка – сверкающий золотой змей, обвивающий груду монет и драгоценных камней.

Такой же змей, как на брелоке, который я подобрала возле убитого риелтора…

Значит, тут и обитает тот самый Горыныч!

Золотой змей… Змей Горыныч… Горыныч…

Под картинкой с золотым змеем было напечатано аккуратным шрифтом:

«Срочный ремонт часов и ювелирных изделий».

Ниже было от руки приписано:

«И продажа».

И действительно – за стеклом на полочках были разложены золотые и серебряные цепочки, колечки и кулоны.

Я оглянулась по сторонам и подошла к будочке.

Сперва мне показалось, что в ней никого нет, но окошечко было открыто, а кто же оставит без присмотра ювелирные изделия, пусть даже самые скромные?

Я остановилась возле окошечка, деликатно кашлянула – и тут же откуда-то снизу показалась лысая голова и морщинистое лицо, напоминающее старую черепаху.

Наверняка это и был тот самый пресловутый Горыныч.

Он моргнул, на мгновение прикрыв блекло-голубые глаза морщинистыми черепашьими веками, и проговорил каким-то тягучим голосом:

– С-слушаю вас-с!

– Здрасте! – бодро выпалила я домашнюю заготовку. – Вы моей сестренке цепочку ремонтировали, так вот она порвалась. Непорядок! Надо бы починить!

– Какой сес-стренке? Какую цепочку? – прошипел Горыныч. – Ничего не з-знаю! Квитанция у вас есть?

– Квитанции нет…

– А тогда о чем разговор?

– Да вот же она, эта цепочка! – Я протянула ему цепочку, которую позаимствовала у Василисы.

Он уставился на нее, нахмурившись.

– Ваша работа?

– Похоже, что моя…

«Врет, – поняла я без всякого бокала, – просто работы у него совсем мало…»

Горыныч снова принялся разглядывать цепочку, а я торопливо вытащила из сумки красный бокал.

На стеклянных стенках мастерской заиграли переливчатые рубиновые отблески.

Я провела пальцем по ободку бокала – и снова услышала негромкий, мелодичный звук…

Прежде чем что-то произошло, я сказала Горынычу:

– Кроме этой цепочки, вы порекомендовали моей сестре агента по недвижимости… риелтора…

– Что? – переспросил он, на мгновение оторвавшись от цепочки. – Какого еще риелтора?

– Павла Сыроедова, – ответила я со значением. – Так вот, я хотела сказать, что он…

Договорить эту фразу я не успела, потому что в следующую секунду перестала быть собой.

Теперь я была старым ювелиром, похожим на огромную хитрую черепаху.

По крайней мере, я смотрела на мир его глазами, и саму себя видела со стороны.

Видела худенькую, бледную девицу, которая принесла дурацкую дешевую серебряную цепочку – и заводит разговор про Пашку Сыроедова…

«Откуда она знает про Пашку?

Ох, этот Пашка чересчур много болтает. А ведь мы с ним проворачивали опасные, но прибыльные делишки… особенно последний раз… да вот только Пашка уже два дня не выходит на связь… не хочет ли он переметнуться, найти кого-то другого для продажи?

И ведь твердил ему сто раз, что ни в коем случае нельзя сейчас продавать, говорить про это и то нельзя. Как только слух пройдет, что такое есть, – так сразу все, кому надо, узнают. И кому не надо, тоже узнают. Но нет у него терпения ждать, ох, молодость, молодость, им всегда нужно все. И сразу».

В мои – или не мои – мысли вторгся посторонний звук: телефонный звонок.

Я как будто проснулась, вернувшись в собственное тело, и снова смотрела на Горыныча со стороны.

Жаль, мало успела подслушать…

– Так что насчет этой цепочки?

Горыныч только собрался что-то мне ответить, но тут он тоже услышал телефонный звонок. Он поднес аппарат к уху и недовольно прошипел:

– С-слуш-шаю…

Тут же его лицо переменилось, он откашлялся и проговорил другим, более отчетливым голосом:

– Сейчас подойду… одну минуту…

Тут же он положил телефон к себе в карман и собрался запереть окошечко.

– Эй, – напомнила я о своем существовании. – А как же со мной? Вы про меня не забыли?

– У меня перерыв! – отмахнулся он. – Имею я право на перерыв? Я ведь тоже живой человек! После перерыва, так и быть, разберусь с вашей цепочкой!

– Тогда хоть цепочку отдайте!

Он сунул мне в руку цепочку и закрыл окно.

Потом вышел из своей будки, запер ее и неожиданно быстро для своей черепашьей внешности зашагал прочь по коридору.

Вскоре он свернул за угол коридора.

Я выждала минуту и пошла следом за ним. Отчего-то мне не верилось, что старикан вот просто так пошел вдруг на перерыв, уж слишком серьезное у него было лицо.

Так что я пошла за ним. И успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, опасливо оглянувшись, открыл неприметную дверь без всякой надписи и скрылся за ней.

Я быстро подошла к этой двери, прижалась к ней ухом, прислушиваясь…

Из-за двери доносились какие-то странные звуки – пыхтение, скрип, возня…

Я потихоньку приоткрыла дверь – сначала на маленькую щелочку, потом пошире…

За дверью была небольшая комната без окон. Там проходили какие-то трубы, еще я заметила распределительный электрический щит.

В комнате находились несколько человек.

Знаком мне был только один из них – похожий на старую черепаху ювелир Горыныч. Только теперь он был похож не на мудрую, невозмутимую черепаху, а на растерянное, перепуганное существо, которое поняло, что рискует оказаться на столе в виде черепахового супа.

И его можно было понять: Горыныч не мог пошевелиться, поскольку сзади его держал за локти здоровенный детина с короткой толстой шеей и маленькими пустыми глазками.

Перед Горынычем стояла женщина.

Надо признать, красивая женщина – стройная платиновая блондинка в узких коротких брючках и темных очках на пол-лица. В руке у нее был нож с узким длинным лезвием, и этим ножом она щекотала морщинистую шею Горыныча.

– Ты что, старый хрыч, думаешь, – говорила эта красотка, криво ухмыляясь, – я с тобой шутки шутить собираюсь? Ты не представляешь, что я с тобой сделаю, если ты не скажешь, где спрятал камешки! Ты это даже вообразить не можешь!

– Я не з-знаю, о чем ты говориш-шь… – пропыхтел Горыныч. – Не знаю никаких камешков…

– Не знаешь? А по-моему, очень даже знаешь… прекрасно знаешь… ну мне даже нравится, что ты запираешься! Я люблю развязывать людям языки… я люблю делать людям больно… очень больно! Ты не представляешь, как мне это нравится!

Блондинка облизнула губы узким языком.

Мне показалось, что язык этот был раздвоенный, как у змеи. Но этого, конечно, не могло быть…

Я так загляделась на эту дикую сцену, что не заметила, как сзади ко мне кто-то подошел, и опомнилась только тогда, когда прямо над моим ухом прозвучал мужской голос:

– А ты еще кто такая?

Я вздрогнула и обернулась.

Рядом со мной стоял мужчина с длинным, что называется, лошадиным лицом и длинными, как у гориллы, руками.

От этого мужчины буквально исходило ощущение недоброй, опасной силы.

– Так кто ты такая, и что здесь делаешь?

– Я… я никто… – забормотала я испуганно. – Я просто мимо проходила… я просто туалет искала… вы, кстати, не скажете, где здесь туалет?

– Пойдем, я тебе его сейчас покажу! – длиннорукий тип осклабился, схватил меня за руку, втолкнул в комнату, вошел следом и захлопнул за нами дверь.

– Смотри, Лама, кого я там нашел! – проговорил он, обращаясь к блондинке.

– Это еще кто такая? – Блондинка повернулась ко мне и сняла свои темные очки.

Под ними были совершенно безумные глаза с огромными черными зрачками.

– Я никто… – пролепетала я. – Я просто мимо шла… туалет искала… я ничего такого не видела… отпустите меня, и я пойду себе… мне домой пора, у меня рыбка не кормлена…

– Какая еще рыбка? – нахмурился длиннолицый тип.

– Золотая рыбка… породы вуалехвост… она у меня в аквариуме живет… ее зовут Дори…

– Ты мне мозги не компостируй! – рявкнул длиннолицый.

Потом он повернулся к блондинке и проговорил недовольным голосом:

– А ты, Лама, почему дверь оставила открытой? Тут кто угодно зайти мог!

– Сколько тебе повторять – не Лама, а Ламия! – огрызнулась блондинка. – А дверь я Феденьке велела закрыть. Феденька, ты что же – не сделал, что я велела?

– Я… кажется… забыл… – пропыхтел здоровяк, который держал Горыныча.

– Вечно ты, Феденька, что-то забываеш-шь… – шикнула на него блондинка. – Когда-нибудь и я забуду, что ты мой родственничек, и перегрызу тебе гор-рло…

Здоровяк испуганно ойкнул.

– Так что будем с этой делать? – напомнил длиннолицый, кивнув в мою сторону.

– Не надо со мной ничего делать… я просто туалет искала… отпустите меня…

– Отпускать ее нельзя, – возразила блондинка. – Она слишком много видела.

– Я ничего не видела! – вскрикнула я. – Совершенно ничего! И если даже что-то видела, тут же забыла!

– Точно, нельзя отпускать! – согласился длиннолицый, окинув меня взглядом.

В это время у него в кармане зазвонил телефон.

Он достал трубку, послушал и повернулся к блондинке:

– Лама, это Хозяин. Хочет нас с тобой немедленно видеть. Сама знаешь где.

– Но мы сейчас заняты…

– Ты что? Это же Хозяин! Если он сказал, нужно исполнять! Он шуток не любит!

– Черт! Как не вовремя! А с этими что делать? – Она кивнула на меня и Горыныча.

– Этих пока Феденька посторожит.

– Феденька? – Блондинка с очевидным сомнением посмотрела на здоровяка.

– Думаешь, не справится?

– Справится, если я с ним поговорю…

С этими словами блондинка подошла к Феденьке, хищно усмехнулась и процедила:

– Феденька, если ты меня разочаруешь… если ты их упустишь… я тебе горлышко-то перегрызу! – И она сделала вид, что примеривается к его толстой шее.

Феденька ойкнул, попятился и испуганно проговорил:

– Я справлюсь… я не упущу…

– Смотри у меня! – Ламия оскалилась, щелкнула зубами и переглянулась с длиннолицым: – Он справится, справится! Иначе…

Длиннолицый кивнул:

– Ну, тогда пошли…

К моему удивлению, они направились не к двери, через которую я сюда попала, а в дальний конец комнаты.

Там на стене висел рекламный плакат мультфильма – на нем мальчик в чалме и шароварах держал в руках медную лампу.

Длиннолицый взял плакат за край, приподнял его.

Под плакатом на стене оказался маленький пульт с цифрами, вроде домофона. Длиннолицый встал так, чтобы закрыть собой этот пульт, набрал на нем код.

Раздался щелчок, и часть стены плавно отъехала в сторону, как дверь купе.

Длиннолицый вошел в открывшийся проем, блондинка последовала за ним. В самый последний момент она задержалась, повернулась к Феденьке и угрожающим тоном проговорила:

– Ты помнишь, что будет, если ты их упустишь?

– Помню… – испуганно выдохнул тот.

– Вот то-то!

Блондинка исчезла, напоследок яростно сверкнув глазами, и дверь встала на место.

Мы остались втроем – я, Горыныч и Феденька.

Горыныч внимательно взглянул на меня, и в глазах его мелькнуло узнавание:

– А, это ты мне цепочку принесла?

– Я, я.

– А кто ты вообще такая?

– А тебе зачем? – огрызнулась я, потому что была сильно зла.

Собственно, злиться можно было только на себя, за то, что не заметила, как сзади подходит этот, с длинными руками.

А если честно, то вообще не нужно было сюда приходить. Сдался мне этот Горыныч!

Однако, что сказала эта психованная блондинка? Что Горыныч якобы куда-то спрятал камешки. Какие камешки – это мы выясним потом. А вот зато теперь я знаю, кто убил Павла Сыроедова.

Во всяком случае, подозреваю, что эта ненормальная блондинка приложила к убийству руку, вон как ножом-то размахивает. А Сыроедова точно убили ножом. Зарезали, в общем.

Так что с Горынычем сейчас ссориться не с руки.

– Давайте уже оставим выяснения на потом, – мирно сказала я. – Сейчас нам нужно думать, как отсюда выбраться. Лучше не дожидаться возвращения той страшной блондинки…

– Эй, эй! – подал голос Феденька. – Вы что это там задумали? Имейте в виду, пока я тут, никак вы отсюда не выберетесь!

Я переглянулась с Горынычем и знаками показала ему, чтобы отвлек нашего сторожа.

Горыныч закашлялся, выпучил глаза, схватился за горло и начал сползать на пол.

Феденька нахмурился, шагнул к нему:

– Ты чего, дед? Окочуриться вздумал? Смотри у меня! Если что, Ламка рассердится…

Пока он разглядывал Горыныча, я скользнула к двери, ведущей в коридор…

Но оказалось, что эта дверь не открывается изнутри.

А Феденька уже подскочил ко мне, схватил за плечи и встряхнул, как тряпичную куклу:

– Ты что это себе вообразила?! Думаешь, меня можно обмануть? Мимо меня и муха не пролетит!

– Не пролетит, не пролетит! – проговорила я примирительно. – Я просто так… проверила…

– То-то, что просто так! – фыркнул он, успокаиваясь, и снова повернулся к Горынычу.

Тот сидел на полу, обхватив колени руками.

Феденька сел на единственный в комнате табурет, мрачно поглядел на нас и процедил:

– Смотрите у меня! Я пока добрый, но, если вы меня разозлите, увидите, что будет!

Тут я вспомнила про свой заветный бокал.

Правда, я не была уверена, что он мне чем-нибудь поможет: ведь этот бокал помогает проникнуть в чужие мысли, а у Феденьки никаких мыслей нет и никогда не было. Это и без бокала ясно.

Тем не менее я открыла сумочку, нашарила там бокал. Доставать его из сумки я не решилась – как бы Феденька не отобрал его или, того хуже, не разбил.

Он и так насторожился:

– Что это ты там ищешь?

– Да салфетки ищу… глаза что-то слезятся… то ли что-то попало в глаз, то ли аллергия… Не бойся, пистолета у меня нет. Можешь проверить, если хочешь.

Он вроде успокоился.

А я тихонько провела пальцем по краю бокала, не зная, сработает ли это.

И тут со мной случилось что-то странное.

На меня напали сонливость и голод.

«Ну сколько можно здесь торчать! Есть очень хочется… Оставить этих двоих нельзя – Ламка разозлится… А когда она злится, лучше с ней дела не иметь, загрызть-то, может, и не загрызет, но сильно покусать может…»

Эта нехитрая мысль отняла у меня столько сил, что на какое-то время я вообще перестала думать.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это думаю не я, а Феденька…

Тут у меня в голове снова всплыли слова:

«Шесть – девять – четыре – семь… не забыть бы… шесть – девять – четыре – пять… нет, не пять, семь».

Что это было? Что за странные цифры, которые этот кретин боится забыть? Тоже мне, математик нашелся!

И тут в голове шевельнулась новая мысль – если, конечно, это можно назвать мыслью.

«Вот бы сейчас что-нибудь вкусное съесть… хорошо бы двойной чизбургер… или хот-дог с горчицей… ну, если не хот-дог, так хоть батончик… батончик шоколадный, с ореховой карамелью… такой вкусный…»

И снова:

«Шесть – девять – четыре – семь…»

Я отдернула палец от заветного бокала – и снова вернулась, стала сама собой.

Конечно, то, что шевелится в голове Феденьки, трудно назвать мыслями. Точнее, мысль у него только одна – что бы такое сожрать. Но все же что-то мне удалось подслушать. Может, попытаться этим воспользоваться… чем черт не шутит…

– Феденька, – проговорила я сладким зазывным голосом. – А у меня что есть!

– Что там такое у тебя может быть? – отозвался он без особого интереса. – Ерунда какая-нибудь…

– А вот и не ерунда! У меня тут шоколадный батончик… и не простой, а с ореховой карамелью… такой вкусный!

Услышав слово в слово о батончике своей мечты, Феденька сглотнул, глаза его заблестели.

– Правда? С ореховой?

– Зачем мне врать?

Он соскочил с табурета и медленно побрел ко мне – как будто против сильного ветра. Как будто не хотел идти и сопротивлялся, но желание было сильнее его…

Наконец он подошел ко мне и протянул:

– Ну где твой бато-ончик?

Я тем временем нашарила в сумочке невесть как завалявшийся там спрей от комаров.

Дело в том, что в нашем доме (там, где я снимаю комнату), в подвале, развелись злющие комары, и только этот спрей дает возможность существовать.

И не спрашивайте, как он очутился у меня в сумке, наверно, от Витьки спрятала, ведь в прихожей оставить ничего нельзя.

Так вот, вместо батончика я вытащила баллончик.

Всего две буквы другие, а какая большая разница!

Феденька сунул нос прямо в сумку.

Я брызнула ему в лицо.

Он охнул, закашлялся, попятился, выпучил глаза, но тут же пришел в себя и заревел, как разбуженный медведь:

– Ах ты, зараза! Опять меня обмануть пытаешься? Да я же тебе голову оторву!

Лицо у него покраснело от ядовитого спрея, глаза слезились, но ярость его переполняла, и он бросился на меня, схватил за горло и начал его сжимать…

Я почувствовала, что сейчас задохнусь. В моих глазах потемнело, я начала уже терять сознание…

Но тут железные руки Феденьки разжались, он охнул и грохнулся на пол, как мешок картошки.

Я кое-как отдышалась и попыталась понять, что произошло, что спасло меня от неминуемой смерти.

Моим глазам предстала следующая картина.

Феденька без чувств лежал на полу, а над ним стоял Горыныч, держа в руках ту самую табуретку, на которой недавно восседал неподражаемый Феденька.

Я легко восстановила события, для этого мне даже не понадобился красный бокал.

Когда Феденька начал душить меня, Горыныч схватил первое, что попалось ему под руку – эту самую табуретку, – и с размаху опустил ее на Феденькину голову…

– Крепкие, однако, вещи делали раньше! – проговорил Горыныч, разглядывая табуретку.

– Вы его не того? – спросила я боязливо. – Не убили?

– Это вместо благодарности? – обиженно проговорил ювелир. – Вот так и спасай после этого людей…

– Нет, конечно, большое спасибо… – спохватилась я. – Вы меня, конечно, спасли, но все же хотелось бы знать, жив ли он. Вы можете думать, что я капризничаю, но я никогда раньше не имела дело со свежими покойниками…

Уже произнеся эту фразу, я сообразила, что это неправда.

Буквально накануне я видела мертвого риелтора Сыроедова.

Но его все же убили не на моих глазах…

– Да не переживай! – усмехнулся Горыныч. – Жив этот гигант мысли. Ничего ему не сделалось. У него голова – самое крепкое место организма, там ведь сплошная кость. Монолит!

С этими словами он наклонился над Феденькой и прикоснулся к его шее.

– Пульс есть, можешь успокоиться!

Тут Феденька застонал – так что я убедилась, что он жив, зато у меня появилась новая причина для беспокойства: он может прийти в себя, и наше положение станет еще хуже, чем прежде.

Кроме того, вполне могут вернуться его более смышленые сообщники…

– Нужно скорее отсюда удирать! – проговорила я взволнованно. – Пока те двое не вернулись…

– А вот это точно! – согласился Горыныч, и шагнул к двери.

– Здесь не выйти, – сообщила я, – эта дверь открывается только снаружи.

– А тогда что делать?

– Есть второй выход, тот, через который ушли его дружки.

– А мы там с ними не столкнемся?

– Риск, конечно, есть, но ничего другого предложить не могу. В любом случае это лучше, чем остаться здесь.

Мы подошли к рекламному плакату с Аладдином, я осторожно подняла его край.

Под плакатом было, как я уже говорила, небольшое табло с цифрами, как у домофона.

– Ну и что теперь? – нахмурился Горыныч. – Я кода не знаю, ты тоже не знаешь. Если перебирать все возможные комбинации, на это уйдет не один день…

– А может, и нет, – ответила я.

У меня была одна мысль.

Когда я при помощи бокала подключилась к сознанию Феденьки, в его, с позволения сказать, голове несколько раз прокрутились четыре цифры: шесть – девять – четыре – пять… нет, кажется, последняя цифра не пять, а семь…

Что это могут быть за цифры?

Очень вероятно, что это – тот самый код, открывающий потайную дверь в стене. Иначе зачем бы Феденька стал эти цифры запоминать? Склонности к математике у него явно нет…

В конце концов, попытка – не пытка…

Я одну за другой набрала три цифры: шесть, девять и четыре.

Перед четвертой цифрой я на мгновение задумалась: нужно решить, пять или семь?

В конце концов, нажала на семерку.

И не ошиблась: раздался негромкий щелчок, и часть стены плавно отъехала в сторону.

– Как это тебе удалось? – удивленно спросил Горыныч.

Мне совершенно не хотелось посвящать его в тайну бокала, и я отмахнулась:

– Сейчас не время задавать вопросы. Нужно скорее уходить, пока не очнулся Феденька и не вернулись его сообщники!

– Что-то ты, девка, слишком сообразительная… – прищурился Горыныч, и снова стал похож на старую черепаху. – Что-то я не пойму, кто ты такая…

– Не хотите – можете здесь с Федей оставаться, а я уж пойду! – прервала его я. Очень мне не понравился его взгляд.

– Да нет, я с тобой… – Горыныч кивнул и решительно шагнул в темный проем.

Я последовала за ним.

Дверь у нас за спиной вернулась в прежнее положение, и мы оказались в глубокой темноте.

Я не растерялась, достала свой телефон и включила подсветку.

И очень вовремя это сделала: мы находились на узкой площадке, с которой уходила вниз крутая железная лестница. Так что, если бы я шагнула вперед, запросто могла бы сверзиться с этой лестницы и сломать себе ноги, а то и шею.

Теперь же я стала осторожно спускаться по лестнице, светя перед собой телефоном – другого пути здесь просто не было.

Горыныч, кряхтя и охая, брел за мной.

Вскоре лестница кончилась.

Теперь мы находились в узком темном коридоре с отсыревшими кирпичными стенами и потолком, которым на вид было не меньше полутора веков.

– Где это мы? – проговорила я, невольно понизив голос и боязливо вглядываясь в темноту.

– А, я знаю где! – отозвался из темноты Горыныч. – Ведь этот торговый центр перестроен из старого склада знаменитого дореволюционного виноторговца, купца первой гильдии Савелия Бочкарева. У него здесь были большие винные погреба и другие помещения. Я слышал, что в них можно попасть, но видеть прежде не приходилось. Кстати, говорят, что Савелий Бочкарев где-то в этих погребах спрятал клад и он до сих пор не найден.

– Клад меня сейчас не очень интересует, – проворчала я, – мне бы найти какой-нибудь выход наружу, к свету и воздуху…

Действительно, здесь было не только темно, но сыро и душно. Что, собственно, неудивительно.

Пока у нас не было вариантов, и мы пошли вперед по коридору.

При этом я очень беспокоилась, что мы можем столкнуться с Ламией и ее длиннолицым приятелем… Хотя времени прошло порядочно, они далеко впереди. А вот если Феденька за нами устремится…

Но будем надеяться, что после удара табуреткой цифры кода выветрились у него из головы.

Мы шли и шли по коридору.

Казалось, прошло уже больше часа, но, когда я взглянула на время, которое показывал тот же телефон, с удивлением увидела, что прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как мы покинули комнату в торговом центре.

Ну да, в экстремальных обстоятельствах время удивительным образом растягивается…

В какой-то момент я задумалась и вздрогнула от крика Горыныча, который шел за мной, буквально дыша мне в затылок и чуть не наступая на пятки:

– Стой!

Я застыла на месте, моргнула… и только тогда поняла, что в полу коридора передо мной зияет глубокий провал, и, если бы мой спутник не остановил меня, я упала бы туда…

Я посветила в провал телефоном – но он был такой глубокий, что голубоватый свет не достиг дна.

– Спасибо, – проговорила я внезапно охрипшим голосом. – Похоже, вы опять меня спасли…

– Похоже, – усмехнулся Горыныч.

Провал занимал почти всю ширину коридора, по сторонам от него оставались только два узких карниза шириной в один кирпич. А в конце карнизов кирпичи обвалились, и у каждого был узенький мостик шириной в одну доску и сбоку приделаны перильца.

Если мы хотели двигаться дальше, нужно было перебраться через пропасть по одному из этих карнизов.

Мне ужасно не хотелось это делать – но другого выхода просто не было.

– Главное, не смотри вниз! – проговорил Горыныч, который думал о том же, что и я.

Я закусила губу и осторожно шагнула на правый карниз, который показался мне немного надежнее.

Все равно, он был такой узкий, что нога едва помещалась.

Прижалась спиной к кирпичной стенке и медленно-медленно двинулась вперед – боком, отставляя правую ногу и затем приставляя к ней левую.

Горыныч, к моему удивлению, не стал дожидаться меня и таким же манером двинулся по второму карнизу.

«Главное, не смотреть вниз!» – мысленно напоминала я себе слова Горыныча.

Но глаза сами норовили скосить в темноту…

Я увидела… точнее, я как раз ничего не увидела внизу, кроме бездонной темноты.

Зато от испуга чуть не потеряла равновесие.

Левая нога чуть не соскользнула с карниза… при этом я нечаянно столкнула маленький камешек. Он полетел вниз, в темноту, и бесследно исчез там.

Я уже думала, что он упал на что-то мягкое и поэтому не издал при падении ни звука… но в это время откуда-то из глубины до меня донесся плеск.

Выходит, камешек так долго летел… какая же там страшная глубина!..

Вот уговаривала же себя не смотреть вниз и уж тем более не прислушиваться, но не смогла себя преодолеть. Против воли я представила, как оступаюсь и лечу вниз. А лететь долго, стало быть, я успею понять, что меня ждет внизу (ничего хорошего) и…

Вот за каким чертом я потащилась искать этого Горыныча? Скучно мне было, зато теперь ох как весело!

Думая так, я двумя большими шагами достигла конца карниза, схватилась за перила, и тут слабая гнилая палка надломилась и выскочила у меня из рук, я едва успела прислониться к стене и удержать под мышкой сумку. Собственно, там не было ничего ценного, что не подлежало бы восстановлению, кроме бокала.

Когда восстановилось дыхание и ноги перестали дрожать, я заставила себя посмотреть на мостик. Нечего было и думать перейти его без перил, возможно, он такой же гнилой.

Я посмотрела на Горыныча, который деловито выламывал перила со своего мостика, бормоча, что ничего палка, крепкая.

Потом он обошел провал с противоположной стороны и встал так, чтобы мне было не дотянуться до палки.

– Да давайте же ее скорей сюда! – крикнула я.

Но Горыныч смотрел на меня как-то странно, потом убрал палку подальше и спросил свистящим, «змеиным» голосом:

– Как, говориш-шь, ты меня наш-шла?

– Что за шутки? – возмутилась я, нашел, понимаешь, время выяснять отношения, когда я вот-вот в пропасть упаду.

– Это не ш-шутки… – сказал он, и до меня дошло, что он и правда не шутит, что, если ему не понравятся мои ответы, он запросто бросит меня тут и уйдет.

А мне теперь и с другой стороны через провал не перебраться, перил-то там тоже нет! Значит, либо я буду стоять тут, пока не кончатся силы, и тогда я свалюсь в пропасть, либо я сумею откатиться назад и тогда попаду в лапы Феденьки, который небось уже очухался и поспешает за нами, злой как черт.

Ну надо же, какая сволочь этот Горыныч! Я ему, можно сказать, помогла, Феденьку отвлекла вовремя, а он…

Я поскорее опустила глаза, чтобы он ничего не заметил, но, очевидно, до него все же что-то дошло.

– Ты за кого меня держишь? – начал он, постепенно распаляясь. – Думаешь, я работу свою не узнаю? Да я на такое барахло, как эта цепочка, и смотреть не стал бы! А ну говори, как ты меня нашла! Откуда про меня знаешь?

– Случайно… – промямлила я, – я случайно…

– Будешь врать – уйду! – пригрозил этот старый негодяй. – И брошу тебя тут. Тогда либо Федька тебя найдет, либо крысы съедят. Тут, в старых подвалах знаешь сколько крыс…

– Ой, дяденька, не надо! – заверещала я. – Ой, боюсь крыс, боюсь, боюсь!

Кажется, получилось правдиво. Дело в том, что крыс-то как раз я и не боюсь. И вообще никого не боюсь: ни пауков, ни змей, ни ящериц. Нельзя сказать, что я их люблю, но в обморок не падаю, если вижу кого-нибудь хвостатого. Вот такое вот свойство у моего организма.

Так что, когда Витька принес живую серую крысу и сказал, что будет ее держать у себя в комнате, Аида, конечно, ругалась, но он не слушал. Крыса естественно, сбежала из его комнаты на следующий день и разгуливала по квартире, как хозяйка. Вот тогда Аиде было плохо, она разбила три чашки, сорвала голос от крика и едва не сломала ногу, поскользнувшись на разлитом ею же супе.

Я выгнала крысу веником на лестницу, там она и живет, небось, в компании себе подобных. А Аида завела кошку Мусю, которая сумела внушить Витьке, что не потерпит в доме никаких грызунов.

Так что крыс я и правда не боюсь, но Горынычу знать про это необязательно.

– А ну говори, откуда ты знаешь Пашку Сыроедова? – наседал на меня Горыныч.

– Ну-у… – тянула я.

– Хахальница его, что ли? Говорил он мне, что все бабы на него вешаются!

– Ну… ну да… – Я снова опустила глаза, решив рассказывать этому типу как можно меньше.

– И чего ты от меня-то хочешь?

– Дело в том, что он…

– Пропал, что ли?

– Ага. Телефон отключил, и дома его нету…

Я понятия не имела, где Сыроедов жил, но телефон его был у Ниты.

– Так, значит, пропал Пашка, – пробормотал Горыныч, – значит, решил меня кинуть… ну этот номер у него не пройдет. Слушай, а ты всех его девок знаешь? – спросил он у меня.

– Ну кое-кого знаю, – соврала я.

Пусть он думает, что могу быть ему полезной, а то и помогать не станет.

– Ладно, – он протянул мне палку, – вылезай уж…

Ежесекундно ожидая, что старый негодяй столкнет меня в пропасть, я ступила на твердый пол и перевела дыхание.

И подняла глаза на Горыныча.

Он за это время успел отойти от меня подальше. И правильно сделал, поскольку была у меня мысль стукнуть его той же палкой. А что, я девушка молодая, сильная, а из него песок сыплется, так что мы еще посмотрим, кто кого…

– Ну что, пошли, что ли, дальше! – проговорил он, увидев, что я перебралась через пропасть и пришла в себя.

И мы пошли.

Коридор сделал крутой поворот налево, потом довольно заметно пошел под уклон.

Казалось, мы шли по этому коридору бесконечно долго, но на самом деле прошло чуть больше часа с тех пор, как мы попали в это старое подземелье.

Коридор сделал еще один поворот, на этот раз направо.

Я завернула за угол, посветила перед собой – и увидела, что оказалась на распутье, как пресловутый витязь. Коридор отсюда расходился на три стороны.

Как там было? Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – голову потеряешь, прямо пойдешь – тоже ничего хорошего…

Ну и куда теперь идти?

Мне хотелось одного – выйти к людям, к свету, к свежему воздуху… и еще мне очень не хотелось столкнуться на этом пути с Ламией и ее напарником. И от Горыныча поскорее надо сбежать, потому что ничего хорошего я от него не жду.

Но как узнать, который из этих коридоров приведет меня к желанной цели?

Я повернулась к Горынычу:

– И куда нам теперь идти?

Но ювелир только пожал плечами: ему прежде не приходилось бывать в этом подземелье. И вообще, выглядел он сейчас плоховато: дышал с присвистом, опирался на ту же палку от перил, потом прислонился к стене и опустил голову. Я смотрела на него, едва умудрившись скрыть злорадство во взоре. Вот так и надо старому змею, за то, что хотел меня в пропасть сбросить.

Так, поскольку толку от него нет, оставалось полагаться только на себя саму.

Я заглянула в один коридор, в другой, в третий…

Мне показалось, что из левого коридора тянет более свежим воздухом. Может быть, там и есть выход наружу?

Других разумных соображений все равно не было, и я пошла по левому коридору. Горыныч с тяжким вздохом потащился за мной.

Вскоре коридор начал понемногу забирать вверх.

Воздух с каждым шагом становился свежее, и я подумала, что сделала правильный выбор.

Коридор снова сделал поворот.

Я свернула за угол, и увидела, что коридор упирается в глухую кирпичную стену.

– Ну и что теперь делать? Неужели возвращаться?

Горыныч догнал меня и озадаченно уставился на стену.

А я думала…

Я свернула в этот коридор, потому что мне показалось, что в нем немного свежее воздух. И пока мы шли по нему, воздух становился еще свежее.

Даже сейчас, когда мы стояли в тупике, перед глухой стеной, здесь не было душно, мое лицо овевал свежий ветерок.

Но откуда дует этот сквозняк, если перед нами сплошная кирпичная стена?

Я вспомнила простой способ, каким определяют направление ветра: послюнила палец и провела им вдоль стены справа налево, а потом сверху вниз.

И в правом углу ощутила поток свежего воздуха.

Ощупала в этом месте стену – и нашла то место, откуда проникал воздух. В этом месте кирпичи стены были неплотно подогнаны друг к другу. Я надавила на один из них, он поддался и ушел в стену…

И тут же часть стены со скрипом опустилась вниз, и передо мной оказалось что-то вроде окна, достаточно широкого, чтобы в него мог пролезть человек.

Других вариантов все равно не было, и я пролезла в это окошко.

Там, куда я попала, было заметно холоднее, чем прежде, и стоял какой-то непривычный запах.

Я посветила вокруг телефоном – и увидела, что нахожусь в просторном подвале с высоким сводчатым потолком.

Справа и слева от меня были ряды каких-то странных сероватых сот, словно я оказалась в огромном осином гнезде.

Тут рядом со мной послышалось пыхтение – и из проема в стене вылез Горыныч.

– Это что такое? – проговорила я, показывая на странные соты по сторонам.

Горыныч ничего не ответил.

Он протянул руку, взялся за одну ячейку и потянул на себя…

В руке у него была бутылка, покрытая толстым слоем слежавшейся пыли, как серым мехом.

Только теперь я поняла: то, что показалось мне сероватыми сотами, были донышки запыленных винных бутылок…

А Горыныч протер бутылку рукавом, освободив ее от пыли, и прочитал надпись на этикетке:

– «Шато Марго»… год 1901… так вот он, клад купца Бочкарева!

– Клад? – переспросила я удивленно.

– Ну да, клад! Все думали, что он спрятал здесь золото или драгоценности, а у него здесь просто винный погреб.

– Разве это клад?

– Еще какой! Ты представь, сколько может стоить каждая бутылка такого возраста? К тому же не какая-нибудь… «Шато Марго» даже небольшого возраста стоит очень дорого, в зависимости от года урожая до нескольких тысяч долларов за бутылку, а уж столетней выдержки… это настоящее сокровище!

– Но, может быть, все это вино давно скисло.

– Вряд ли. Драгоценные вина потому и ценятся, что хорошо сохраняются, и с возрастом становятся только лучше, – наставительно произнес Горыныч. – Эх, молодежь, ничего-то вы не знаете… а главное, и знать не хотите!

Я бросила на него взгляд из-под ресниц. Ишь, как заговорил – ну прямо добрый дедушка! Смотрит покровительственно, говорит вкрадчиво… Как будто не он всего час назад угрожал мне!

А этот тип достал с полки еще одну запыленную бутылку, протер ее и присвистнул:

– Ух ты! «Шеваль Блан» более чем столетней выдержки… это вино может быть еще дороже…

– Ну это, конечно, очень интересно, – перебила я его, – но мне бы хотелось для начала выбраться из этого подземелья на свежий воздух, к солнечному свету… Так что давайте не будем задерживаться.

– Свежий воздух – это, конечно, хорошо, – протянул Горыныч задумчиво, – но я никогда себе не прощу, если не попробую это вино. Когда еще у меня будет такой шанс! Так всю жизнь проживешь, и не узнаешь его вкуса!

– А что я буду с вами делать, если вы напьетесь и не сможете дальше идти? Имейте в виду, на себе я вас не потащу! У меня на это просто не хватит сил!

– Да ты что? За кого меня принимаешь? Чтобы я отключился от глотка хорошего вина?

Я хотела возразить, но он посмотрел на меня волком и проговорил:

– Даже не начинай! Я шагу не сделаю, пока не попробую хоть что-то из этих бутылок!

Я поняла, что спорить с ним бесполезно, и обреченно огляделась по сторонам.

Здесь были тысячи запыленных бутылок… надеюсь, он попробует одну-две и успокоится на этом… В конце концов, если напьется, оставлю его здесь. Только знать бы, как отсюда выбраться…

А Горыныч подошел к делу основательно.

Где-то в углу погреба он нашел несколько ящиков из-под вина, поставил их в удобном месте. На один ящик сел, на другой поставил запыленную бутылку, на третий ящик показал мне:

– Садись, в ногах правды нет!

Я вздохнула и села.

Если уж придется ждать, пока Горыныч закончит дегустацию, так хоть сидя…

Он достал из кармана складной нож с десятком всевозможных лезвий, срезал сургуч, которым была запечатана пробка, потом извлек из того же ножа штопор и вытащил пробку.

Как заправский сомелье, вдумчиво понюхал эту пробку и горлышко бутылки.

На лице Горыныча появилось глубокомысленное выражение, как будто он задумался о смысле жизни.

Он поднес горлышко к губам, сделал осторожный глоток, еще один…

Задумчивость в его лице усугубилась. В следующую секунду его лицо скривилось от отвращения, и он выплюнул вино.

– Кислятина! – проговорил Горыныч, отплевавшись. – Чистый уксус! Пить невозможно!

«Так тебе и надо!» – мстительно подумала я, а вслух сказала просительно:

– Ну так, может, пойдем уже дальше?

– Нет, ни за что! Не может быть, чтобы все вино скисло! Попробую открыть еще одну бутылку…

Я пригорюнилась.

Похоже, он не успокоится, пока не перепробует все бутылки в этом погребе… И как назло, такое помещение огромное, в этом лабиринте можно заблудиться.

Горыныч снял со стеллажа еще одну бутылку в сером футляре слежавшейся пыли, срезал сургуч, вытащил пробку, принюхался…

Наконец поднес бутылку к губам, сделал маленький глоток.

Глаза его загорелись…

Когда-то в детстве у меня был игрушечный плюшевый медведь. Медведь был не простой, он держал в лапах маленький бочонок меда, и, когда этот бочонок поднимали к его морде, в глазах медведя загорались красные огоньки.

Так вот, после глотка из второй бутылки маленькие глазки Горыныча загорелись, как у того медведя.

– Нектар! – проговорил он, неохотно оторвавшись от бутылки. – Амброзия!

– Эй, вы не очень-то увлекайтесь! – напомнила я ему. – Я вас отсюда на себе не потащу!

– Да я знаю… – Он сделал еще один глоток, с сожалением отставил бутылку и посмотрел на меня: – Ну, попробуй и ты! Потом всю жизнь будешь вспоминать. Как первую любовь… И вообще, грех оставить такое вино недопитым! Смертный грех!

Я хотела отказаться – черт его знает, как подействует на меня это столетнее вино, – но тут у меня мелькнула интересная мысль.

Дегустация старинного вина – самый удобный случай воспользоваться моим заветным бокалом…

Я полезла в сумочку, достала бокал, протянула Горынычу:

– Ну налейте, только чуть-чуть… это же все-таки дегустация, а не пьянка!

Он уставился на бокал, потом поднял глаза на меня:

– Это что у тебя?

– Что – не видите? Бокал! Сами ведь говорили, что это особенное вино. А особенное вино грех пить из горла!

– Конечно, грех! Но почему же ты мне не дала этот бокал? Мне пришлось пить из горла, как бомж в подворотне…

– Э, нет! Я свой бокал никому не даю. Бокал – это вещь индивидуальная, как зубная щетка. А вдруг вы чем-то больны? Тем более здесь и вымыть его нечем.

– Ну ты даешь! – протянул он обиженно, но все же налил мне вина на два пальца.

При этом он осмотрел бокал цепким профессиональным взглядом. Но я была начеку и особо его не показывала, решив, что ни за что не выпущу его из рук. Знаю уже, что этот тип вечно подбирал из квартир все мало-мальски ценное, не зря его Пашка приводил. Нет уж, бокал мой, этот тип его не получит.

Я посмотрела на бокал.

С густым и темным старинным вином он заиграл еще ярче, чем прежде.

Я понюхала вино, как это делают знатоки…

Конечно, я не разбираюсь в старых винах, но запах этого вина и правда был замечательный. От него пахло летним полднем, цветами, дальними странами…

Я сделала маленький глоток… никогда прежде мне не приходилось пробовать ничего подобного!

В этом вине был аромат лесных ягод, цветущего луга, над которым жужжат пчелы, и еще что-то, что нельзя передать словами…

– Ну как? – осведомился Горыныч.

– Нектар! – подтвердила я.

– Я же говорил!

Я не удержалась и сделала еще один глоток.

Но тут же одернула себя, мысленно напомнив себе, для чего собственно достала этот бокал.

Я подняла бокал, взглянула через него на Горыныча, провела пальцем по его ободку…

Хотя это произошло со мной уже не первый раз, я все еще не могла привыкнуть к тому, как вдруг меняется точка зрения, к тому, что я смотрю на себя саму со стороны, а в моей голове начинают звучать чужие, посторонние мысли…

«Как бы перетаскать отсюда сотню-другую этих бутылок? Это можно неплохие деньги заработать…

Деньги… заработать бы большие деньги, чтобы обеспечить себе безбедную старость… Сколько можно в этой будке торчать да девкам дешевые сережки и цепочки чинить…

Ведь один раз мне уже повезло, большие деньги были у меня в руках… эти камешки… они стоят больших, очень больших денег… но куда Пашка их спрятал? Неужели этот сопляк меня кинул?

А ведь мы с ним немало делишек обделывали! Каждый раз, когда он продавал для своих клиентов старые квартиры, он приглашал меня в качестве эксперта.

Там, в этих квартирах, иногда попадались редкие старые книги, ценные гравюры или антикварная мебель. Мне только нужно было определить, что стоит денег, а чему самое место на помойке, а потом распорядиться всем этим с умом.

Главное было – уверить хозяев, что все их имущество – старое никудышное барахло, гроша ломаного не стоит.

Обычно это было нетрудно – молодые безграмотные наследники с откровенным презрением относились к умершим старикам и не верили, что их старые вещи могут дорого стоить. Считали, что самое место им на помойке.

Да чаще всего так и было.

Но время от времени среди этого никчемного барахла попадались ценные вещички. Уж у меня-то глаз наметан, не пропущу…

У одного старика я нашел прижизненное издание «Мертвых душ», в прекрасном состоянии. Сказал, что отнесу на помойку – а сам продал известному коллекционеру…

В другой квартире попалась пара великолепных кресел восемнадцатого века – красное дерево, ранний классицизм… в другом доме стоял отлично сохранившийся диван «Жакоб», и там же, в этом диване, – несколько акварелей Александра Бенуа…

Но все это бледнеет перед тем, что мы нашли в квартире Кожемякиных…»

Плавное течение мыслей Горыныча, за которыми я послушно следовала, прервалось.

Он огляделся и подумал, что пора бы уже двигаться дальше, пока не появились Ламия с сообщником…

Но на дорожку нужно сделать еще один глоток – когда еще удастся попробовать такое вино…

Горыныч отхлебнул из горлышка, ощутил божественный вкус старого бургундского, и мысленно перенесся в недавнее прошлое…

Ему позвонил Пашка-риелтор и сказал, что попал в перспективную квартиру.

Горыныч тут же приехал.

Квартирка и правда была многообещающая.

Она принадлежала старому профессору-историку. Теперешняя хозяйка этой квартиры, хамоватая самоуверенная тетка, приходилась ему племянницей.

Держалась она самоуверенно, сразу дала понять, что ее на кривой козе не объедешь, что она знает цену дядюшкиным вещам.

А надо сказать, некоторые вещицы были прелюбопытные.

Горыныч сразу положил глаз на настольное зеркало в фигурной серебряной оправе, которое поддерживали два прелестных серебряных ангела.

Был также отличный ломберный столик с инкрустацией и интарсией, очень красивый шкафчик черного дерева в китайском стиле…

Кстати, в этом шкафчике стояло несколько изящных чашек неглазированного веджвудского фарфора – так называемый бисквит, высоко ценимый коллекционерами.

Но, пожалуй, самое интересное Горыныч увидел в кабинете старого профессора.

Там стояло бюро красного дерева эпохи Александра I.

Бюро и само по себе интересное, но кроме всего прочего, Горыныч видел подобные вещи в музеях и знал, что в таких бюро всегда имелось потайное отделение.

И очень ему захотелось это отделение найти.

Конечно, там, может, и нет ничего интересного – засушенный двести лет назад цветок, локон, несколько любовных писем, перевязанных шелковой лентой…

Но чем черт не шутит?

Как назло, хозяйка квартиры ходила следом за Горынычем, как приклеенная, и следила за ним, как ястреб за цыпленком.

Тогда Горыныч подал Пашке условный знак.

У них давно была разработана целая система таких знаков, так вот, Горыныч поднял бровь, почесал нос и громко покашлял.

– У вас не грипп ли? – недовольно осведомилась хозяйка.

– Да нет, просто здесь пыльно… старая мебель, сами понимаете…

Пашка понял, что партнер просит его на время отвлечь клиентку, и озабоченно проговорил:

– Наталья Сергеевна, вот о чем я подумал. У вашего дядюшки точно не было других наследников?

– Да никого у него не было! – вскинулась та.

– Дело в том, что в гостиной вашего дядюшки я видел старую фотографию, на которой рядом с ним стоит какой-то молодой человек, опирающийся на палку. Так вот, если он инвалид и приходится вашему дядюшке родней, он имеет преимущественное право на наследование имущества…

– Какой человек? Какой инвалид? Какая фотография?

– Пойдемте посмотрим…

Они вышли, а Горыныч тут же кинулся к бюро.

Он выдвинул центральный ящик.

Сбоку от него была неприметная деревянная вставка.

Горыныч потянул за эту вставку, и, как и рассчитывал, открыл потайное отделение бюро.

И увидел в нем небольшую красивую шкатулку слоновой кости, украшенную резьбой и золотыми накладками.

Скорее даже не шкатулку, а табакерку.

Такая табакерка и сама по себе стоит немалых денег, а если в ней что-то хранится?

Горыныч быстрым движением поднял крышку…

И чуть не ослеп от хлынувшего в глаза света.

Шкатулка была наполнена первоклассными бриллиантами – отличной огранки, крупные, чистой воды…

Вот это находка!

Эти бриллианты могут обеспечить ему безбедную старость! Да что там старость, они сделают его по-настоящему богатым человеком…

Первым побуждением Горыныча было немедленно сгрести бриллианты и спрятать по своим карманам…

Но дверь комнаты за его спиной уже открывалась, и раздался раздраженный голос хозяйки:

– Вы что это тут делаете?

Прятать камни было поздно.

Горыныч успел только закрыть табакерку, задвинуть потайное отделение и взять себя в руки. Он повернулся к хозяйке и проговорил спокойным голосом:

– Да вот осматриваю бюро. Оно, конечно, неплохое, но уж больно поедено жучком…

– Неплохое? – возмущенно воскликнула хозяйка. – Да дядя говорил, что ему цены нет! Это музейная вещь!

– Ну уж музейная! В любом случае она требует большой реставрации…

– С реставрацией мы как-нибудь разберемся, но если вы думаете обмануть меня…

– Что вы, за кого вы меня принимаете?

Вдруг я снова стала сама собой, а Горыныча увидела со стороны. Увидела его умные хитрые глаза и морщинистую шею старой, многоопытной черепахи…

Не знаю, что произошло, но удивительное действие бокала прервалось, я перенеслась в собственное тело.

Это стремительное перемещение вызвало у меня короткий приступ головокружения.

Возможно, его причиной стало то, что Горыныч поднялся и собрался продолжить наше путешествие, тем самым выйдя из силового поля таинственного бокала.

А мне как раз сейчас захотелось снова погрузиться в его мысли, чтобы узнать наконец, что случилось со злополучным риелтором и за что его убили.

– Куда вы спешите? – проговорила я, изображая легкое опьянение. – Мы здесь так хорошо сидим…

– Да ты же сама говорила, что нужно идти дальше. А то, не дай бог, вернутся эти двое… с ними шутки плохи, особенно с той дамочкой… у меня от нее мурашки по коже…

– Да ладно, еще буквально пять минут. Мне так понравилось это вино… когда еще доведется его попробовать… давайте выпьем еще по глоточку, на дорожку… – тянула я.

– Ага, я ведь тебе говорил… ну ладно, давай еще по глотку – и пойдем! Только ты смотри не захмелей совсем, уж я-то тебя точно тащить не смогу, силы уже не те…

«Ага, как же, – подумала я, – силы у него не те. Да он просто боится меня здесь оставить, хочет сам дорогу запомнить к этому месту. Говорил же, что бутылки дорогие очень, ох, правильно говорят, что жадность до добра не доводит!

В его годы о душе бы подумал… А он все о деньгах».

Горыныч снова сел на ящик и присосался к бутылке.

Потом с сожалением оторвался от нее и передал ополовиненную бутылку мне. Я снова налила в бокал – совсем немного, чтобы не утратить контроль над ситуацией, пригубила вино и снова провела пальцем по ободку…

И опять я перестала быть собой.

В моей голове снова ожили мысли Горыныча.

Это было очень странное ощущение. Ну вообще копаться в чужих мыслях – это очень странно, к этому трудно привыкнуть, но к этому добавлялось еще то, что я не читала его мысли, они были как будто моими собственными.

А передать свои собственные мысли очень трудно. Так что мне приходится пересказывать их своими словами, как будто Горыныч с кем-то ими делится.

«…В тот день хозяйка квартиры больше ни на минуту не оставляла меня без присмотра, не спускала с меня глаз, так что нечего было и думать о том, чтобы снова открыть тайник и достать из него шкатулку с бриллиантами.

А я ни о чем другом не мог и думать.

Попробовал я предложить хозяйке купить у нее бюро – самый простой и законный способ завладеть его содержимым. Но хозяйка, видно, почувствовала мой особенный интерес и уперлась. Для начала запросила за бюро немыслимую цену.

И тут я допустил большую ошибку: не торгуясь, согласился заплатить…

Тут уж она сразу догадалась, что у меня к этому бюро особенный интерес, и отказалась продавать его за любую цену. Есть такие бабы: никому не доверяют, всегда ждут, что их обманут, в антиквариате ничего не смыслят, но считают, что их провести невозможно. Можно, конечно, и их на кривой козе объехать, но на это нужно время, а я просто с ума сошел, эти камешки увидев. Ну и сглупил тогда.

В итоге пришлось мне уйти из той квартиры не солоно хлебавши.

Ну купил у нее китайский шкафчик черного дерева и настольное зеркало в серебряной раме, но перед глазами все стояла та шкатулка, полная бриллиантов…

Самому мне в ту квартиру больше не было ходу, но Пашка занимался ее продажей, поэтому оставался на связи с хозяйкой.

И мне пришлось рассказать ему о своей находке.

Конечно, делиться очень не хотелось, но положение было безвыходное – без него мне было никак не добраться до заветного тайника.

Короче, я ему все рассказал.

У Пашки, само собой, тоже глаза загорелись. Он мне тут же и говорит:

– Я в ту квартиру хожу по долгу службы. И могу открыть тот тайник, когда никто не будет видеть.

Тут он перехватил мой взгляд и говорит:

– Ты не бойся, Горыныч, я с тобой поделюсь, я тебя не обману. Мы ведь с тобой давно работаем, и я тебя ни разу не подвел…

Ну я старался не давать ему такой возможности. Опять же, одно дело – книга, допустим, или рисунки. У Пашки и ходов нет к нужному человеку, а с улицы ведь если придешь, то могут и подальше послать, либо гроши дадут.

Но с камешками-то совсем другое дело. Тут нужно действовать очень осторожно, постепенно нащупать связи, сдать камни по-тихому, причем не сразу, а подождать, пока шум уляжется и квартиру эту продадут.

Раньше мы в основном занимались мебелью и другим антиквариатом, который я сам продавал и потом отдавал Паше его долю. Так что у него и возможности не было меня напарить.

А еще – прежде у нас никогда не стояли на кону такие большие деньги, как в этот раз… Так что понятно, что особого доверия у меня к Пашке не было.

Ну я эти мысли Пашке не сообщил. Я ему сказал так деликатно – мол, там этот тайник так хитро спрятан, что ты без меня его нипочем не откроешь.

Он, конечно, все понял, но тоже не стал карты открывать.

Ладно, говорит, попробую так сделать, чтобы тебя в эту квартиру провести незаметно.

Как сказал – так и сделал.

Подгадал момент, когда хозяйка куда-то на несколько дней уехала, позвонил ей и сказал, что появился очень хороший покупатель и хочет непременно посмотреть квартиру.

Она ему неохотно, но все же разрешила показать квартиру без нее, и сказала, где ключи можно взять.

И мы с Пашей отправились туда.

Как пришли – сразу к бюро.

Я, честно сказать, нервничал – вдруг хозяйка уже сама тайник нашла? Тогда все мои мечты пойдут прахом…

Но нет – когда я открыл тайник, шкатулка была на прежнем месте.

Только было мы хотели уйти со своей находкой, вдруг слышим – ключи в дверях.

Мать честная!

Хозяйка вернулась!

Не понравился ей, видите ли, Пашин звонок, и она нагрянула, чтобы его проверить. И не одна – какого-то родственника привела, здоровенного детину.

А когда меня увидала – прямо озверела, как с цепи сорвалась.

– Я, говорит, с самого начала подозревала, что ты жулик! Что ты тут ошиваешься, что ты высматриваешь?

И к родственнику своему поворачивается:

– Ты его обыщи, Гена, не украл ли он чего, как ты есть полицейский, а он незаконно в мою квартиру проник!

Хорошо, я успел шкатулку с камешками Пашке передать!

Этот громила меня обшарил, но ничего не нашел.

Хотел и Пашку тоже обыскать, но тот отбился – мол, я риелтор и имею полное право здесь находиться…

Короче, Пашка ушел, а меня этот хозяйкин родственник еще два часа продержал, пытался дознаться, что я в квартире искал. Поначалу грозил, что полиции меня сдаст, а как понял, что я полиции не боюсь, потому как что они мне могут сделать? Да и людишки кое-какие у меня там имеются, в случае чего – словечко замолвят.

Ну этот бугай понял, что я полиции не боюсь, тогда сказал, выбьет из меня все силой. Ну тут я и вовсе успокоился, потому как твердо знаю: когда хотят бить, то сразу бьют, заранее не предупреждают. А если начинают угрожать, да описывать, что сделают, если я не расколюсь, то такое только на малолеток действует или на барышень нежных, впечатлительных. А я в жизни многое повидал, меня на такой дешевый прием не возьмешь».

Вдруг мне послышался какой-то странный звук – как будто слон старается идти тихо. Не знаю, возможно, настоящие слоны и умеют ходить тихо, но откуда тут взяться слону?

Я быстро пришла в себя, то есть мысли в голове теперь были мои собственные, а не Горыныча. И я тут же догадалась, что это за звуки, и увидела их источник.

Источник показался из-за угла, но поскольку реакция у Феденьки была не такая быстрая, как у меня, то я успела скрыться за стеллажом с бутылками за секунду до того, как он меня увидел бы.

И каково же было мое удивление, когда Горыныча тоже не оказалось на прежнем месте! Вот, а говорил, что силы не те, прикидывался немощным, валенок старый!

Феденька изумленно оглядывался по сторонам, очевидно, ни разу здесь не был. С трудом, но до него дошло, что вокруг него бутылки с вином. Он достал одну, потом другую, зубами выдернул пробку и присосался к бутылке.

Краем глаза я увидела, как Горыныч горестно покачал головой – такое вино тратить на этого дебила!

Феденька между тем опорожнил одну бутылку и принялся за другую, не переведя дух. Опустошил и эту, и, видно, решил взять еще одну, но это ему не удалось. Просто на ноги не встал. Он покрутил головой, икнул, потом повалился на пол и затих.

– Окочурился? – шепотом спросила я.

– Да нет, спит просто, – тихо ответил Горыныч, которому было лучше видно.

– Ну так пойдем уже отсюда!..

И я быстро пошла вперед между бесконечными рядами запыленных бутылок.

Ворота крепости открылись, оттуда выехали несколько нарядных всадников.

Впереди них скакал герольд в красном плаще, с белым полотнищем, развевающимся на пике, – знак, что к лагерю кардинала направляются парламентеры.

Когда всадники подъехали ближе, стало видно, что возглавляет группу герцог де Субиз, младший, любимый брат вождя гугенотов герцога Рогана.

Парламентеров окружил отряд конных гвардейцев кардинала, проводили их до красного шатра.

Там их ждал кардинал.

Он восседал на резном кресле, как на троне, но при появлении герцога и его свиты поднялся, сделал символический шаг вперед и отвесил церемонный поклон.

– Надеюсь, вы приехали ко мне, чтобы обсудить условия сдачи?

– Отнюдь, ваше преосвященство. У вас нет никаких шансов взять Ла-Рошель штурмом, крепость неприступна, ее гарнизон велик и хорошо вооружен. Поэтому я от лица своего брата и баронов предлагаю вам заключить почетный мир на наших условиях. Тем самым вы сбережете деньги короля и жизни своих солдат.

– Помилуйте, герцог, о каком почетном мире вы говорите? Допустим, крепость и правда хорошо защищена, и гарнизон ее велик. Но в этом и ваша главная беда. Этот гарнизон нужно кормить, а запасы продуктов в крепости невелики. Мои войска окружили Ла-Рошель двойным кольцом, через которое и муха не пролетит. Так что очень скоро у вас в крепости начнется голод. Нет, только полная капитуляция!

– Нет, ваше преосвященство, мы будем оборонять крепость до последней возможности. А что до голода… надеюсь, Господь не оставит нас своим попечением.

– Что ж, выходит, вы зря проделали этот путь. Позвольте, герцог, хотя бы угостить вас и ваших спутников вином из моих запасов… это доброе бордо, думаю, в Ла-Рошели такого уже не осталось.

– Не откажусь, ваше преосвященство! Хорошего бордо в крепости действительно не осталось… – герцог сделал небольшую паузу и закончил фразу: – Но это не повод для капитуляции.

Кардинал улыбнулся одними губами, показывая, что оценил остроумие герцога. Он хлопнул в ладоши – и в шатре тут же появились безмолвные слуги с запыленными бутылками и сверкающими бокалами.

Вино было разлито.

– За здоровье его королевского величества! – провозгласил тост кардинал.

– За примирение между французами! – поправил его герцог и сделал большой глоток. – Католики или гугеноты, мы – потомки Людовика Святого и его паладинов!

Это была несомненная шпилька в адрес кардинала, род которого не отличался такой древностью, как род Роганов, к которому принадлежал герцог де Субиз.

Кардинал не стал спорить, он тоже отпил вино из своего бокала, и поднял этот бокал, словно хотел внимательно его оглядеть.

Это был бокал из рубинового стекла, по краю которого змеился узор из королевских лилий.

Но кардинал разглядывал не бокал.

Сквозь темно-красное стекло он смотрел на своего визави, на герцога де Субиза.

Он внимательно разглядывал волевое, решительное лицо, которое ничуть не портил шрам на левой щеке.

Черты вождя гугенотов, искаженные рубиновым стеклом, двоились, дробились и переливались, как церковный витраж. Вдруг лицо герцога дрогнуло и исчезло.

Теперь кардинал видел самого себя, видел себя со стороны глазами своего визави.

Он смотрел глазами герцога де Субиза, видел то, что видит тот, чувствовал то, что тот чувствует.

Он видел властного человека в кардинальской мантии, но думал не о нем.

Перед внутренним взором герцога раскинулось бурное море, по которому в кильватерном строю один за другим плыли многочисленные корабли.

В орудийных портах по бортам этих кораблей сверкали начищенной медью стволы пушек, паруса были наполнены ветром, а на верхушках мачт развевались вымпелы, украшенные львом и единорогом…

Вымпелы английского королевского флота.

На капитанском мостике флагманского корабля стоял высокий молодой дворянин с густыми рыжеватыми волосами. Он смотрел вперед через подзорную трубу.

– Вот оно что… – вполголоса проговорил кардинал и опустил свой бокал.

– Вино и правда отменное, – проговорил Субиз и расправил плечи. – Благодарю, ваше преосвященство. И пожалуй, не буду злоупотреблять вашим гостеприимством. Наша встреча ни к чему не привела. Прощайте… точнее, до скорой встречи на поле боя!

Субиз со своими спутниками покинул шатер кардинала, затем лагерь королевской армии и вернулся в осажденную крепость.

Проводив парламентеров, кардинал созвал командиров воинских отрядов и сановников, находящихся при армии.

– На помощь Ла-Рошели идет английская эскадра под командой герцога Бекингема, – сообщил кардинал, обведя строгим взглядом присутствующих.

– Не может быть, – возразил граф де Марийяк. – По моим весьма достоверным сведениям, герцог отказался от мысли помогать мятежным гугенотам.

– А по моим весьма достоверным сведениям, его эскадра под всеми парусами идет к Ла-Рошели с грузом пороха и хлеба. Англичане будут здесь через несколько дней. Так что нужно принять необходимые меры для их достойной встречи.

– Я прикажу усилить береговую артиллерию, – проговорил капитан Грийе.

– Это необходимо. Необходимо, но недостаточно. Помимо этого, сделайте вот что… – кардинал понизил голос и продолжил, обращаясь к толковому молодому капитану.

Винный погреб был очень большой, бутылок в нем было удивительно много, и я невольно мысленно прикидывала, сколько могут стоить все эти запасы…

Наконец погреб кончился, мы вышли в полукруглую арку и оказались в очередном коридоре.

Мы прошли по этому коридору метров пятьдесят, и вдруг впереди показался неяркий свет.

Я пошла медленнее.

Вскоре я поняла, что источник света – небольшие окна, которые были проделаны на высоте около полутора метров через равные промежутки в левой стене коридора.

Я подошла к первому из этих окон и осторожно выглянула в него.

Через это окно было видно огромное помещение вроде церковного нефа.

Я смотрела на него сверху – это помещение было ниже нашего коридора. Коридор опоясывал нижнее помещение подобно тому, как церковные хоры опоясывают собор.

Сходство с собором усиливалось и тем, что огромное помещение было освещено странным золотистым светом, льющимся откуда-то из-под потолка.

Невольно обратив внимание на потолок, я увидела, что он украшен странной и удивительной росписью – вся его поверхность была покрыта изображениями жутких демонов. Одни демоны напоминали диких зверей, полумедведей-полутигров, другие представляли собой огромные живые четвероногие скелеты с оскаленными пастями. И все эти чудовища грызлись между собой в непрерывной кровавой схватке…

С трудом оторвав взгляд от этой страшной и завораживающей картины, я еще раз оглядела расположенный подо мной зал.

Он был так велик и так необычен, что я не сразу заметила двух человек, стоящих примерно посреди него. Они казались крошечными в этом огромном величественном помещении.

Тем не менее я узнала их. Это были мужчина и женщина – Ламия и ее длиннолицый спутник.

Они стояли в напряженных позах, явно кого-то ожидая.

Кого-то или чего-то.

Горыныч, оказавшийся рядом со мной, тихонько толкнул меня в бок, указав на тех двоих. Я кивнула: вижу, мол, узнала их.

Ламия наконец нетерпеливо повела плечами и повернулась к своему напарнику:

– Сколько можно ждать?

Я очень удивилась, расслышав ее слова: ведь она была очень далеко от меня.

Видимо, в этом огромном помещении была какая-то удивительная акустика.

От слов Ламии длиннолицый дернулся, как от удара, и испуганно прошипел:

– Тиш-ше ты! Не дай бог, Хозяин услыш-шит…

– Да хоть бы и услышал! Не так уж я его боюсь!

– А зря! – раздалось в ответ.

Эти короткие слова произнес не длиннолицый – они прозвучали непонятно откуда, скорее всего, сразу со всех сторон, как бы наполнив огромный зал.

И тут же их повторило громоподобное эхо:

– Зря – зря – зря!

А потом… потом зал наполнил оглушительный, громоподобный хохот.

От звуков этого хохота длиннолицый сжался, сгорбился, как под ударами плети. Да и Ламия невольно попятилась и удивленно завертела головой.

В ту же секунду перед двумя нашими знакомцами возникло облако густого темно-золотистого дыма или тумана.

Это облако пульсировало и кипело, и вдруг оно рассеялось так же неожиданно, как возникло.

А на том месте, где оно только что было, теперь стоял резной золоченый трон, на котором восседал смуглый худощавый человек с узкими и зоркими глазами рыси, с блестящими черными волосами, спадающими на плечи.

Этот экзотический персонаж был одет в длинную мантию из пятнистого меха, на голове у него был надет странный рогатый головной убор.

Как будто всего этого было недостаточно, по обе стороны его трона лежали две огромные собаки. В жизни таких не видела: косматые, коричневые с пятнами, черт их знает, какой породы.

– Значит, ты меня не боишься? – проговорил человек на троне странным неживым голосом.

– Она боится тебя, Хозяин! – поспешно вступился за напарницу длиннолицый.

– Она разучилась говорить? – насмешливо осведомился тот, кого они называли Хозяином. – Теперь ты говоришь вместо нее?

Ламия по-прежнему молчала – возможно, у нее просто перехватило дыхание. Собаки забеспокоились, привстали и вопросительно посмотрели на Хозяина.

Он небрежно махнул рукой, и собаки успокоились.

А их хозяин снова заговорил:

– Мне все равно, боится она или нет. Мне важно другое: вернули ли вы нашу собственность?

На какое-то время в воздухе повисла тишина.

Наконец длиннолицый покосился на Ламию, облизал узкие губы и проговорил:

– Прости, Хозяин…

– Прости? – переспросил человек на троне. – Это надо понимать так, что вы пока ничего не вернули?

– Мы работаем над этим, Хозяин… мы непременно вернем…

– Непременно вернем… – повторил задумчиво этот тип с рысьими глазами. – Вы мне это уже говорили… сколько же? По-моему, двадцать раз. А может, и больше.

– Но, Хозяин, мы уже вышли на след… на надежный след… дай нам еще немного времени…

– Время… – Хозяин пристально взглянул на своих прислужников. – Здесь, в ваших краях, время идет очень быстро. А там, откуда я пришел, среди величественных горных отрогов, оно течет так медленно… иногда кажется, что оно вообще остановилось.

Но это не так.

Там, среди гор, время тоже идет, хотя и незаметно. И мои соотечественники, как горные гномы или тролли, работают день и ночь. Потому что под землей день не отличается от ночи, весна от осени, лето от зимы.

День и ночь мои соотечественники вгрызаются в плоть горы, чтобы отнять у нее ее кровь – золото и серебро, а также ее слезы – те камни, которые гора нехотя отдает нам.

Эти камни, эти слезы горы, должны вернуть моим соотечественникам былое величие.

Они не для того дни и ночи работают в тесных и душных шахтах, чтобы здесь, в городах, богатые люди стали еще богаче, – они работают для того, чтобы вернуть себе былое величие. Вернуть себе – и демонам, которым поклонялись их… наши предки… – При этом он показал рукой на звероподобных демонов, которыми был расписан потолок.

«Красиво говорит, – подумала я, – прямо как в кино. Или сериал какой-нибудь, фэнтези…»

Человек на троне замолчал, как бы давая осознать свои слова. Затем он снова заговорил:

– Так вот, мои соотечественники доверили слезы горы надежному человеку – но он умер. Тогда я поручил вам найти и вернуть слезы горы – но вы все еще ничего не добились…

Он снова замолчал, а потом заговорил другим голосом – властным и угрожающим:

– В том подземном мире, где днем и ночью работают мои соотечественники, есть особое место. Это окно, ведущее в пылающие недра земли.

К этому окну ведет очень старая шахта, прорубленная нашими предками много веков назад.

Когда кто-то из моих людей совершает дурное дело, стражники ведут провинившегося по этой шахте. Уже задолго до конца там становится жарко, очень жарко, так что брови на лицах стражников обгорают от нестерпимого жара.

Наконец они доходят до конца древней шахты, и тогда перед ними открывается колодец, ведущий в сердце земли.

Там, глубоко в этом колодце, пылает древнее пламя.

Преступника сталкивают туда – и он сгорает, превращается в щепотку пепла прежде, чем пролетает четверть пути.

Таков наш обычай.

А ты, – он сурово взглянул на Ламию, – а ты сказала, что не боишься меня!

– Она не подумала, – торопливо вставил реплику длиннолицый.

– Не подумала! – передразнил его Хозяин. – А она подумала, прежде чем убить риелтора Пашку, который единственный знал, где спрятаны слезы горы?

Услышав эти слова, Горыныч переменился в лице и повернулся ко мне:

– Пашка убит?! И ты мне ничего не сказала?

– Тише ты! – шикнула я на него. – Они нас услышат, и тогда мало нам не покажется…

– Да вообще, кто ты такая? – не унимался Горыныч. – Ты не та, за кого себя выдаешь!

Он больно схватил меня за руку, но я крутанулась на месте и залепила ему каблуком по ноге. Он охнул и чуть не упал, и я же его удержала, чтобы этот старый негодяй не свалился на пол, гремя костями.

– Говорю тебе – не шуми! Услышат же нас!

И я сглазила.

Первыми насторожились собаки.

Сначала одна приподнялась, повернула голову в нашу сторону, затем и другая тревожно зарычала.

А потом и их хозяин нахмурился и проговорил:

– Здесь кто-то есть! Кто-то нас подслушивает!

– Не может быть! – возразил длиннолицый. – Это место не знает никто, кроме нас!

– Никто не знает! – передразнил его хозяин. – Кто-то очень даже хорошо это знает! Страх, Ужас, взять их! – повелительно бросил он своим послушным собакам, и те тут же огромными скачками понеслись через зал…

Я не сразу поняла, куда они бегут, но, приглядевшись, увидела возле боковой стены зала узкую винтовую лестницу, ведущую наверх, к нашему коридору.

Мы с Горынычем моментально забыли о своих препирательствах и бросились бежать по коридору, в слабой надежде найти какое-нибудь укрытие.

Никакого укрытия не было, а за спиной уже раздавалось хриплое дыхание псов. Я бежала быстро, как могла. Как ни странно, Горыныч, несмотря на свой возраст, почти не отставал. И тут я споткнулась о выбоину в полу коридора…

К счастью, я не упала, но выронила сумку, и из нее вылетел бесценный бокал…

Сейчас он упадет на каменный пол и разлетится вдребезги…

Я ахнула и метнулась вперед, чтобы перехватить его в воздухе.

В головокружительном прыжке сумела схватить бокал в сантиметре от пола – но сама упала на камни…

И увидела стремительно приближающееся ко мне разъяренное косматое чудовище.

Инстинктивно я выставила бокал перед собой, палец скользнул по его ободку…

Мир вокруг меня качнулся – и все переменилось. Все заволокло багровое клокочущее облако.

Облако ярости.

Я тяжело дышала, склонившись над бессильным, жалким человеческим телом.

«Р-разорвать! Загр-рызть! Р-растерзать!

Хозяин приказал взять это жалкое создание, но я и без того хотела расправиться с ним! Расправиться с каждым, кто только посмеет косо взглянуть на моего Хозяина! Р-растерзать! Загр-рызть! Р-разорвать на мелкие клочки!»

С огромным трудом я пробилась сквозь багровую ярость, сквозь то, что заменяло мысли в косматой собачьей голове, и попыталась вложить в эту голову собственные мысли – точнее, собственные чувства:

«Это существо – такой же человек, как Хозяин. Ну почти такой же. Оно не сделало мне ничего плохого. Мне не нужно его рвать. Мне нужно с ним дружить…»

Огромный пес растерянно попятился, фыркнул, неуверенно вильнул хвостом – один раз, еще один…

– Хороший песик, умный песик! – проговорила – вернее, подумала я в его голове, в его сознании, и огляделась в поисках Горыныча… и второго пса.

И нашла их обоих.

Горыныч лежал на полу, суча ногами и пытаясь защитить руками лицо и горло.

Огромный пес склонился над ним, примериваясь, куда бы лучше вцепиться…

На миг, на один только миг я вспомнила, как Горыныч стоял напротив мостика и не подавал мне палку, и грозил оставить меня там, в подземелье, навсегда. И теперь мне нужно только отвернуться и уйти.

Но, к моей чести, эта мысль тут же ушла.

У меня не было времени колдовать с бокалом. Да я и не знала, как это сделать, – ведь сейчас я была в голове одной из собак.

А что, если как раз этим воспользоваться?

Я – или пес, в которого я перевоплотилась, – призывно гавкнул.

Второй пес удивленно оглянулся.

Тут я осознала, что он – пес, кобель по кличке Ужас, а я, несмотря на грозную кличку Страх, – собака женского пола, и нас связывают сложные романтические отношения. Ну, кто не понял, пара мы, семья, и даже детишки у нас были…

Я отогнала видение шести пушистых комочков, которые копошились у меня под боком, и негромко взлаяла, добавив в свой голос толику призывной женской нежности.

Ужас удивленно моргнул, отстранился от поверженного врага и прорычал:

– Погоди, сейчас не время для этих нежностей. Нам нужно расправиться с врагами Хозяина. А уж потом…

– Да забудь ты это жалкое создание! – проурчала я. – Мы их уже победили, Хозяин будет доволен… лучше побегаем по коридорам! Я поурчу тебе в ушко… тебе это понравится!

Ужас неуверенно рыкнул, толкнул Горыныча лапой, посмотрел на него презрительно, попятился и побежал ко мне.

Я гавкнула, кокетливо склонила голову и побежала прочь, помахивая хвостом…

И очнулась в собственном теле, в собственном сознании.

Огромные собаки бок о бок убегали по коридору, синхронно виляя хвостами.

Горыныч, все еще не до конца поверив в свое чудесное спасение, полусидел на полу и проверял, целы ли все его конечности и жизненно важные органы. Вид у него был не блестящий, точнее, как говорит Аида, краше в гроб кладут.

– Удираем! – бросила я ему вполголоса. – Собаки могут и передумать, это им недолго!

– А вообще, что это было? – спросил он, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги.

– Вот об этом мы точно будем думать в другое время и в другом месте! – проговорила я и торопливо зашагала прочь по коридору.

– Куда мы идем? – он задыхался и с трудом поспевал за мной.

– Куда угодно, только подальше отсюда, – бросила я.

Мы еще долго шли по коридорам, поднимались по шатким лестницам, один раз даже пришлось ползти. А потом услышали шум, и стены вокруг начали дрожать.

– Это поезд метро прошел, – сказал Горыныч, – туда идти надо.

Я решила его послушаться, потому что сил больше не было. Шум становился все ближе и ближе, коридор расширился, по бокам его появились провода и какие-то конструкции.

– Слушай, а мы под этот самый поезд не попадем? – опасливо спросила я.

– До поезда еще далеко, это боковой коридор.

Потом стало светлее, фонари попадались чаще, и наконец мы вышли на основную линию. Горыныч велел мне держаться подальше от рельсов и ничего не трогать руками.

– Вон там, видишь, свет? Это станция.

Мы побежали, потому что вдали слышался шум поезда. И какого черта они так часто ходят?

Мы едва успели выскочить на платформу.

Хорошо, что в конце ее никого не было из пассажиров, потому что смотрелись мы оба, мягко говоря, странно: растрепанная девица с вытаращенными глазами и старик в рваной и грязной одежде (пес успел-таки его хорошо потрепать).

В поезд я садиться не стала, потому что хватило уже подземных коридоров, хотелось на воздух.

– Ты куда? – Горыныч шагнул уже к дверям вагона, да так и застыл с поднятой ногой. – Ты так и не сказала, кто ты такая?

– И не скажу, – бросила я, – оревуар, дедуля! Мы странно встретились и странно разойдемся!

Это Аида такую песню поет, когда посуду моет.

Тут поезд нетерпеливо загудел, и водитель выругался, что Горыныч задерживает движение, так что он поскорее зашел в вагон, а я побрела к эскалатору.

Добравшись до верха и с удовольствием вдохнув загазованного городского воздуха, я проверила телефон. Теперь сигнал был, и там куча звонков и сообщений от Ниты.

– Ты куда пропала? – накинулась она на меня, как только я набрала ее номер.

– Да я тут… а что?

– А то, что на меня полиция наехала по полной программе!

– Это еще почему?

– А ты не знаешь? – орала она в трубку. – Это ты им меня сдала! Кроме тебя некому!

– Я? Да говори ты толком, потом ругаться станем!

Она поняла, что я права и изложила ситуацию.

Этот капитан… как его… ага, Семибратов, явился к ней домой без звонка и предупреждения. Да еще и участкового с собой привел, так что теперь не только весь дом, а и весь квартал в курсе, что она на заметке в полиции, то есть что ее подозревают в убийстве.

– Что, прямо так и сказал этот капитан? – вклинилась я в гневный монолог.

Не сказал, но ясно дал понять, ответила Нита, так что мама очень переживает.

Я отогнала от себя мысль, точнее вопрос, стала бы моя мать переживать в такой ситуации. Скорее всего, нет, наоборот, сказала бы, что этого следовало ожидать, что я вся в отца, хотя даже она не утверждала, что мой отец – уголовник со стажем.

– Что ты ему рассказала? – снова с трудом вклинилась я в Нитины жалобы.

– Да все честно, что Пашка тогда ушел и мы двое остались. И что я его мало знаю, а номер его дал мне… ну тот мастер, что цепочку чинил, пускай они с ним разбираются.

Я подумала, что с Горынычем полиция разобраться не сможет, потому как вряд ли он появится теперь в том торговом центре, ему этих двоих хватило, Ламии и ее сообщника.

– Это все? – спросила я строго. – До чего вы договорились с капитаном этим?

– Да так, велел не уезжать из города, сказал, что меня следователь вызовет…

– Ну это они всегда так говорят. Не дергайся, нет у него на нас ничего определенного.

– Ты думаешь? А как же соседи?

– На соседей плевать!

– Точно! – Нита повеселела, потом понизила голос. – Тут вот еще что. Этот капитан, когда вышел от нас, то по телефону стал звонить какому-то Генке. А мы живем на первом этаже, и окна как раз туда выходят. Но с улицы не видно, потому что кусты разрослись, мама нарочно их стричь не дает, потому что иначе мы как на сцене будем.

– Ну так что он сказал?

– Сказал, что с девчонками, то есть с нами, все глухо, никто не поверит, что мы его ножом пырнули.

– А чего тогда ты волнуешься?

– Да так… А еще он сказал, что нужно проверить ту тетку… Кожевникову, что ли…

«Кожемякину», – чуть не сказала я, но промолчала.

– В общем, ее ему в агентстве сдали, в «Домострое». Сказали, у нее с этим Сыроедовым был конфликт, и она ему угрожала.

– И все?

– Ну да, потом он пошел, а я окно закрыла.

– Ну и ладно, выброси все из головы, ничего он нам предъявить не может.

– Да, а как же теперь будет с квартирой? Нужно нового риелтора искать…

– Нужно подождать, пока все уляжется.

– Мама тоже так считает, – уныло сказала она. На этом мы распрощались, чтобы она не стала спрашивать, долго ли я буду ночевать в бабушкиной квартире.

А я позвонила Аиде, и она сказала, что новости хорошие: Витька наконец угомонился, заперся у себя в комнате, с обеда не видно его, не слышно.

Так что я взяла такси и поехала домой, потому что увидела себя в витрине одежного магазина и представила, какими глазами будут смотреть на меня люди в общественном транспорте. Да и сил не было там толкаться.

Дома Аида с кошкой блаженствовали в тишине, ужиная на кухне. Муська, правда, увидев меня, зашипела и так распушилась, что стала раза в четыре больше обычного. Ясно, почуяла собак.

Аида тоже удивилась и спросила, где меня черти драли. Это она еще Горыныча не видела…

Меня накормили варениками с картошкой. Аида любит готовить трудоемкие блюда.

В квартире как Мамай прошел (это Аида так выразилась и была права). И то она уже успела убрать валяющиеся повсюду вещи и прислонить к стене сломанную вешалку.

Стекла в этот раз Витька не побил, только пару чашек и тарелки, дверь не высадил, обои не посдирал.

Но все равно было противно в квартире находиться.

Внезапно меня охватила жуткая злость.

Вот за что нам все это? Аида – тетка хорошая, аккуратная, хозяйственная, так почему она должна так жить? Раз в месяц сидеть в осаде, слушая жуткие вопли ненормального Витьки? А если она попадется ему под горячую руку, он и убить может. Предъявит кучу справок, и ему за это ничего не будет. Или запрут в психушку, но Аиде-то это будет уже все равно…

– Вита, ты куда? – всполошилась она, увидев, что я стою у Витькиной двери.

Дверь он обычно закрывает изнутри на обычный крючок, так что я просунула в щель кухонный нож, и крючок упал. Аида с кошкой смотрели в полном изумлении, как я прихватила из сумочки бокал и вошла в Витькину комнату.

Ну что вам сказать…

Честно говоря, я удивилась, поскольку ожидала худшего. Однако в комнате был относительный порядок, мебель хоть и самая простая, но целая, нигде ничего не валяется, и хоть душновато, потому что все окна закрыты, но не пахнет ни помойкой, ни плесенью.

Витька лежал на диване одетый в старые спортивные штаны и майку с желтым пятном на животе. Лежал он на спине совершенно неподвижно, глаза его были широко открыты и смотрели в потолок, не моргая. Уж не помер ли? Этого еще не хватало, полицию вызывать, ждать, когда увезут, и не будет нам никакого покоя.

Я подошла к дивану и пригляделась.

Да нет, вроде дышит. Тогда я достала бокал и провела пальцем по краю. Снова раздался тонкий звук… и ничего. То есть никаких Витькиных мыслей я не услышала.

Даже у Феденьки что-то копошилось в голове, даже у собак… впрочем, что это я, собака та была гораздо умнее Феденьки.

Тут же была полная, беспросветная тишина и пустота. Мне даже страшно стало.

– Ну что там, живой он? – Аида стояла в дверях.

– Живой вроде, – ответила я без особой уверенности.

Проснулась я в середине ночи от какого-то неприятного чувства. Ничего не болело, и окно открыто, то есть свободно проникал в комнату свежий ночной воздух. И страха не было, потому что Витька теперь месяц будет тихий, как мышь.

Однако какое-то неприятное сосущее чувство не проходило. И я стала перебирать прошедшие события, начиная с прихода в бабушкину квартиру риелтора Сыроедова.

Значит, я его выгнала, потом его убили, потом… потом приходил какой-то странный старик, оставил в квартире чайницу с «жучком»… нет, все не то, потом я позвонила в агентство «Домострой», и там меня приняли за Кожемякину…

Ага, и я, кажется, наговорила директору что-то такое насчет Пашки. Да так, что они мигом сдали Кожемякину полиции – дескать, она ему угрожала. А она-то ни сном ни духом…

То есть, конечно, конфликт был, раз Пашка с Горынычем у нее бриллианты поперли. Но доказать она ничего не сумела.

А вот интересно, отчего она про эти бриллианты не знала? Если бы знала, то сразу бы их забрала, не пускала бы в квартиру таких сомнительных личностей, как Горыныч.

Но в полиции-то посчитают, что мотив у нее был, а это уже полдела. Угрожала – и убила.

Стоп, но получается несоответствие.

Убили Сыроедова днем в воскресенье, а звонила я под именем Кожемякиной утром в понедельник, то есть к тому времени он был уже мертв, только тела пока не нашли.

Но как это доказать? Это мне нужно рассказывать все капитану Семибратову? Ну уж нет, да он все равно не поверит.

Так вот откуда это неприятное чувство.

Получается, что я подвела ни в чем не повинную женщину под подозрение. Возможно, она и желала Пашке самого наихудшего, но я-то точно знаю, что убили его эти двое – сумасшедшая Ламия и тот мужик, похожий на лошадь.

Сказал это тот тип, хозяин собак, его называли Хозяином. И что-то он еще болтал, что бриллианты эти его. И как же так получилось, что они оказались в тайнике…

Так. Не то чтобы меня мучает совесть, но все же надо бы разузнать подробнее, что там с этими бриллиантами случилось. А для этого нужно поговорить с Натальей Сергеевной Кожемякиной. Разумеется, она со мной и двух слов не скажет, но у меня же есть бокал…

С этой мыслью я заснула. Да так крепко, что утром проснулась только от стука в дверь.

– Виталька, тебе что, на работу не надо? – кричала Аида.

Я взглянула на часы и ахнула, после чего успела только умыться и кое-что набросать на лицо, да еще Аида насильно впихнула в меня бутерброд с колбасой.

По дороге на работу я мучительно раздумывала, как бы снова отпроситься с обеда, потому что хотела повидаться с госпожой Кожемякиной. Зубной врач не прокатит из-за Василисы, квартирные дела тоже, Миша уже в курсе.

Оказалось, что мне повезло, Миша уехал куда-то по делам на весь день, и всем распоряжалась главбух Татьяна Михайловна. Ну с этой я быстро разобралась, как только она услышала про квартиру, тут же начала давать советы.

Я все внимательно выслушала, кое-что даже записала для вида, после чего она милостиво отпустила меня с обеда, больше ей просто ничего не оставалось.

Но до того я постучалась к Вадику, у которого была замечательная база данных, он утверждал, что купил ее за большие деньги у сотрудника ну очень важной и секретной конторы (подвирал, конечно, небось на рынке разжился).

Так вот Вадик немного поломался, но все же выдал мне информацию о Наталье Сергеевне Кожемякиной, такого-то года рождения. Был ее телефон и адрес, а также место работы.

Оказалось, что Наталье Сергеевне принадлежит крупная фирма, которая называется «Виночерпий. Оптовая и розничная торговля элитных вин».

Она и хозяйка и директор. Круто…

Я записала еще адрес фирмы, а потом, когда Вадик отвлекся на мною принесенный кофе, незаметно утащила из его ящика тот самый «жучок», который он вытащил из чайницы. Сама не знаю, зачем я это сделала, авось пригодится.

Фирма госпожи Кожемякиной находилась на Загородном проспекте, недалеко от метро Достоевская, так что доехала я быстро. Зато пришлось искать нужный дом, который стоял не на самом Загородном, а на углу проспекта и безымянного переулка.

Небольшой такой аккуратный особнячок, недавно покрашенный в розовый цвет. Крыльцо нарядное, дверь открыта.

Я вошла и огляделась. Это был просторный холл, справа возле вертушки сидел охранник и с умным видом нажимал кнопки, за ним виднелась лестница. Слева было окно, где, я так понимаю, посетители заказывали временные пропуска. Ближе к двери стояло несколько стульев и кофейный автомат, на котором висел порядком потрепанный плакат: «Не работает».

Я уселась на стул, потому что больше в холле нечего было делать. Ясно, что просто так меня к Наталье Сергеевне не пустят. И вообще в фирму не пропустят, охранник вон какой строгий, как будто у них не коммерческая фирма, которая вином торгует, а сверхсекретный объект какой-то.

Тут в холл выскочила женщина с растрепанными светлыми волосами. Одета она была в офисный костюм, а на ногах пляжные тапочки. Ясно, на минутку выбежала, ждет кого-то. И точно, женщина сунулась в окошко пропусков, растолкав очередь из трех человек, что-то спросила, потом оглядела холл.

Я раскрыла сумку и незаметно провела рукой по краешку бокала. Женщина в это время спросила громко:

– Есть здесь Виктория Лещинская?

Никто не ответил, а я вдруг оказалась не собой, а этой самой женщиной.

«Вот нет тут этой девицы, а Наталья Сергеевна велела ее срочно найти и привести. Она обещала прийти к трем, а ее нету. А у Натальи Сергеевны потом важное совещание в мэрии, она никак не может его пропустить. А за эту девицу сам Иван Петрович просил, какая-то она ему родственница. А Иван Петрович – это такой человек… такой важный человек, что с ним ссориться никак нельзя, от него многое зависит, если не все. Так что если я ее сейчас не приведу, то Наталья Сергеевна очень рассердится, а она и так на меня сердита из-за Павлика… Так что если я сейчас не найду эту девицу…

Ну где же ее искать? Уже четвертый час…»

Тут я снова стала самой собой, а женщина крикнула без надежды на успех:

– Виктория Андреевна Лещинская!

И я встала со стула и подошла к ней.

– Здравствуйте, это я.

– Вы? – Она изумленно на меня посмотрела.

Так, стало быть, она ожидала увидеть какую-нибудь крутую богатенькую папину дочку, а перед ней стоит девица, одетая если не бедно, то очень скромно.

Но если у меня стиль такой! Да и денег маловато, чтобы в дорогих магазинах одежду покупать.

– Ну да, это я. От Ивана Петровича, если не верите, – я улыбнулась.

– Пойдемте скорее! – Она махнула охраннику, чтобы пропустил меня без пропуска, и он открыл вертушку.

И мы пошли по лестнице, причем она так торопилась, что потеряла пляжную тапочку, как Золушка прямо.

Кабинет госпожи Кожемякиной располагался на третьем, последнем этаже, было там тихо и очень чисто. Никто не бегал по коридору и не толпился у кофейного автомата, я вообще его не заметила.

Моя провожатая все время болтала.

– Наталья Сергеевна вас ждет, – говорила она, – когда вчера Иван Петрович звонил, она сразу свое расписание перекроила, чтобы с вами поговорить. Наталья Сергеевна очень занятая женщина, она не любит попусту время тратить…

Очевидно, тем самым она хотела попенять мне, что я опоздала почти на полчаса.

– Я знаю, мой дядя тоже очень занятой человек, – сказала я, чтобы поставить ее на место.

Женщина посмотрела на меня затравленным взглядом и больше уже ничего не говорила.

Кабинет Натальи Сергеевны меня ничем не удивил. Просторный, с дорогой офисной мебелью.

Место секретарши в приемной пустовало, я думала, что моя провожатая и есть секретарь, но она, представив меня, замялась в некоторой растерянности.

Наталья Сергеевна оказалась ухоженной дамой в районе сорока пяти или пятидесяти лет. Где-то я читала, что бизнес-леди достигают успеха именно в таком возрасте.

Офисный костюм на ней был самого простого фасона, и ясно, что умопомрачительно дорогой. Она сидела за просторным письменным столом, отмечая карандашом что-то в бумагах.

Стрижка короткая, но стильная, видно, что волосами ее занимались в очень дорогом салоне. Когда она подняла голову, в ушах блеснули бриллиантовые серьги.

– Люба, вы можете идти, – сказала госпожа Кожемякина, подняв голову от своего занятия, и только тогда обратила взор на меня.

– Как мне вас называть?

– Ви… – начала было я, но прикусила язык, – в общем, можно просто Вика.

– Вы хотели бы работать у меня?

– Да, дядя обещал, что вы мне поможете…

Тут же я обомлела – вдруг эта Кожемякина в курсе, кем мне, то есть этой Виктории Лещинской приходится великий и ужасный Иван Петрович? Может, не дядя, а двоюродный брат или вообще…

Но нет, в лице госпожи Кожемякиной не дрогнул ни один мускул, очевидно, некий Иван Петрович крепко держит ее за жабры, и отказать ему она никак не может. Но все же трепыхается, чтобы совсем не потерять к себе уважение.

– Кем вы… то есть Виктория…

– Можно просто Вика, и на «ты» – подсказала я, – и… для меня большая честь работать в такой фирме, как ваша. И дядя тоже вас очень ценит, – добавила я, отогнав от себя мысль, что я буду делать, если сейчас в приемной покажется настоящая Виктория Лещинская.

И если ее еще и дядя будет сопровождать или позвонит, то… меня не просто выгонят, а, пожалуй, и в полицию сдадут…

Ну ладно, как-нибудь выкручусь…

Мои слова дали свои плоды – Кожемякина приободрилась и решила, что она – хозяйка положения, что, безусловно, было не так.

Она посмотрела на меня с едва скрытой насмешкой и проговорила:

– Значит, ты хорошо разбираешься в винах?

– Ну не то чтобы очень хорошо, – заюлила я для вида, – так, кое-что пробовала…

– Кое-что? – переспросила Кожемякина. – Ну сейчас мы это проверим… знаешь, что такое слепой тест?

Я неуверенно кивнула.

Она взяла со столика возле стеллажа открытую бутылку с заклеенной этикеткой, с того же столика взяла чистый бокал и хотела налить в него вино, но я опередила ее:

– Постойте, Наталья Сергеевна, я предпочитаю пить из своего собственного бокала. Понимаете, я к нему привыкла. Он у меня всегда с собой…

С этими словами я протянула ей свой заветный бокал.

– Свой бокал? – насмешливо проговорила Кожемякина. – Ну-ну, если предпочитаешь…

Она налила в мой бокал немного вина, протянула мне.

– Ну что скажешь?

Я немного поболтала бокал, как это делают знатоки в фильмах, понюхала вино, потом посмотрела сквозь него на свет и наконец провела пальцем по краю бокала.

Я уже привыкла к происходящей при этом метаморфозе, но все равно ощутила легкое головокружение, когда скачком перенеслась из своего сознания в разум Кожемякиной.

Увидела себя со стороны – настороженную, растерянную, неуверенную – и подумала:

«Надо же, со своим собственным бокалом она ходит! Изображает из себя опытного сомелье! А бокал-то красный, в нем вино меняет свой цвет, так что настоящий сомелье такой ни за что не возьмет. Впрочем, при таком дяде она все может себе позволить. А сама наверняка не отличит мерло от каберне… И я должна взять на работу эту дурочку. А что делать? Иначе Иван Петрович здорово испортит мне жизнь. Он может…»

Конечно, это были мысли Кожемякиной. Она вздохнула (мысленно) и подумала:

«Да, хорошо, когда начинаешь не с нуля… когда есть кто-то, кто придает тебе начальное ускорение. Но мы еще посмотрим, сможет ли она этим ускорением воспользоваться. Посмотрим, чего она добьется к моему возрасту… Это зависит от того, как долго Иван Петрович будет держать в руках, так сказать, бразды правления…»

После этого Наталья Сергеевна насмешливо взглянула на меня и подумала:

«Ну что-то ты сейчас скажешь? Узнаешь это вино? «Примитиво» из Апулии, урожай две тысячи пятнадцатого… очень, кстати, удачный. Вино этого года отличается четко выраженной цветочной интонацией и особо бархатистым послевкусием. А она наверняка скажет, что это пино нуар… все дилетанты отчего-то помешаны на пино нуар… интересно, узнает ли она хотя бы страну? Спорю сама с собой на бутылку «Помроля», она скажет, что это Южная Франция…»

Я узнала все, что хотела.

Теперь мне нужно было вернуться в собственное сознание, чтобы выдать правильный ответ. Я сделала волевое усилие… это получилось не сразу, но наконец мне удалось увидеть Наталью Сергеевну со стороны – а значит, я снова стала сама собой.

Изобразив на лице глубокую задумчивость, я еще раз поболтала вино в бокале и чуть пригубила его.

– Пожалуй, это Италия… – начала я неуверенно, – Южная Италия, скорее всего… да, определенно, это Апулия. Сорт «Примитиво»… интересно… какая характерная цветочная нота! И такое выразительное послевкусие… пожалуй, это вино урожая две тысячи пятнадцатого года. Это был удачный год в том регионе.

На лице Кожемякиной проступило удивление.

Я снова провела пальцем по краю бокала – и переключилась на ее сознание.

«Надо же, а она что-то понимает в вине… хотя это может быть просто случайность, удача… ладно, попробуем более серьезное вино…»

– Сполосни бокал! – Наталья Сергеевна показала мне на специальную маленькую раковину.

Я ополоснула свой бокал под струей воды, протянула его Кожемякиной.

На этот раз она подошла к стеллажу с бутылками, встала так, чтобы загородить его от меня, достала одну бутылку, обернула ее полотенцем, так чтобы не была видна этикетка, вытащила пробку каким-то особенным штопором и налила немного вина в мой бокал.

Я повторила прежний аттракцион – поболтала вино в бокале, понюхала его и провела пальцем по краю…

На этот раз я почти мгновенно перенеслась в сознание Натальи Сергеевны.

«Что ж, это будет потруднее… но это она точно не узнает. «Шато Мутон Ротшильд» пятнадцатого года… один из лучших терруаров Бордо… пусть-ка она попробует определить состав! Восемьдесят процентов каберне совиньон, шестнадцать процентов мерло, три процента каберне фран… мощное, объемное вино с хорошо выраженными минеральными нюансами… выразительный аромат с оттенками фиалки, чернослива и спелых лесных ягод…»

Так, теперь главное – не забыть все эти красивые слова и ничего не перепутать…

Я опять усилием воли переместилась в свое сознание, сделала маленький глоток, изобразила глубокое раздумие и начала:

– Ну, конечно, это Бордо… один из лучших тер… терруаров (надо же, смогла запомнить это слово!).

Еще чуть пригубила и продолжила с интонациями школьной отличницы:

– Мощное, объемное вино с минеральными ню… нюансами. Выразительный аромат с оттенками настурции…

Уже произнеся это слово, я почувствовала, что ошиблась. Цветок был другой… И Кожемякина выпучила глаза:

– Настурции?

– Ох, извините, оговорилась! Я в цветах не очень разбираюсь. Не настурции, разумеется – фиалки… и еще оттенки спелых лесных ягод и чернослива.

На лице Кожемякиной отразилось разочарование, а я с умным видом продолжила:

– Что касается состава… если не ошибаюсь, восемьдесят процентов каберне совиньон, шестнадцать процентов мерло, три процента каберне фран…

Тут я изобразила радостное удивление, как будто разгадала труднейшую загадку:

– Я знаю, что это за вино! Это «Шато Мутон Ротшильд» две тысячи пятнадцатого года!

Наталья Сергеевна улыбнулась (довольно кисло) и кивнула:

– Что ж, правильно…

Она нахмурилась, немного подумала и проговорила:

– Ну и еще один, последний тест… сполосни бокал!

Я снова промыла бокал над раковиной и поставила перед собой.

Наталья Сергеевна прошла к дальнему концу стеллажа, потянулась к самой верхней полке и осторожно, бережно достала оттуда запыленную бутылку.

Держа ее чрезвычайно осторожно, завернула в полотенце, вытащила пробку и налила немного темно-красного вина в мой бокал.

– Ну что скажешь?

Я повторила прежний аттракцион – поболтала вино в бокале, с глубокомысленным видом понюхала его, потом провела пальцем по ободку бокала, над резными лилиями и тут же, не дожидаясь переселения в Наталью Сергеевну, пригубила вино…

И ощутила уже знакомый восхитительный аромат.

Аромат лесных ягод, восхитительный аромат цветущего луга, над которым жужжат пчелы, аромат юности и еще что-то, что нельзя передать словами…

Это было то самое вино, которое я попробовала вместе с Горынычем в винном погребе купца Бочкарева.

Я не стала дожидаться, когда в моей голове прозвучат мысли Кожемякиной, и радостно проговорила:

– Волшебное вино, единственное в своем роде! «Шеваль Блан» примерно столетней выдержки. Точнее сказать сразу не могу…

– И никто бы точнее не сказал! – выпалила Кожемякина, и глаза ее потеплели. – Ну ты даешь! А скромничала, говорила, что мало что пробовала… да это вино единицы профессионалов смогли бы распознать! Ну ты молодец! Я думала, что твой дядя хочет тебя пристроить, чтобы была делом занята, а ты – профессионал высшей пробы! Я тебя, конечно, беру, с сегодняшнего же дня…

Вот как? Стало быть, я сходу получила хорошую работу. Это приятно, но…

Вообще-то я пришла сюда не за этим. Тем более, что работала-то не я, а бокал…

– Спасибо вам большое! – поблагодарила я. – Только у меня есть несколько вопросов…

– Вопросы? Ради бога! По поводу оклада мы с тобой договоримся, это не проблема…

– Да, не проблема… – поддакнула я.

Вообще-то она мне не очень нравилась, вся такая из себя успешная и деловая бизнесвумен. Но я вспомнила, что, сама того не желая, подставила ее, и решила завершить начатое. Я ведь пришла сюда, чтобы узнать про бриллианты.

– А что еще?

– Простите, конечно, за такой личный вопрос… – я замялась и опустила глаза, – но на меня произвели сильное впечатление ваши серьги. В них такие красивые бриллианты… где вы их купили?

При этих словах я задумчиво провела пальцем по краешку своего заветного бокала.

– Бриллианты? – Кожемякина удивленно посмотрела на меня, потом рассмеялась: – Ну да, бриллианты – лучшие друзья девушек! Эти камешки я купила в Голландии, в Амстердаме… там очень большая алмазная биржа, старейшая в Европе…

И тут я снова переместилась в ее сознание.

«Бриллианты… Если бы мне вовремя передали письмо старика… если бы я вовремя нашла тайник в его бюро… там были такие бриллианты – не чета этим…»

И тут передо мной развернулась книга ее памяти.

Кожемякина снова вспомнила тот день, когда в ее квартиру позвонил незнакомый старик и сказал, что принес письмо от дяди.

– Какое письмо? – недовольно проговорила Наталья Сергеевна, думая, как вежливо отделаться от этого старого маразматика, который наверняка пришел клянчить денег, ссылаясь на знакомство с покойным.

– Какое письмо? – повторила она. – Дядя умер полгода назад…

– Совершенно верно, – подтвердил незнакомец. – Но еще до этого он просил меня передать вам это письмо. А я, к сожалению, на несколько месяцев вынужден был уехать. И только вчера вернулся и узнал, что Георгий умер. Вот я и пришел к вам, чтобы отдать это письмо… я вас больше не задержу!

С этими словами он протянул Наталье узкий желтоватый конверт, развернулся и вышел.

Наталья окликнула его, хотела извиниться за холодный прием – но старика уже и след простыл.

Тогда она разорвала конверт и прочла письмо.

«Наташа, я пишу это письмо на тот случай, если мы с тобой больше не сможем поговорить.

Ты – моя единственная наследница.

Все свое имущество я оставляю тебе, но вместе с ним я оставляю тебе одно важное поручение.

В моем кабинете стоит старинное бюро.

В нем имеется потайное отделение. Чтобы найти его, нужно выдвинуть средний ящик. В стенке за ним находится деревянная планка. Потяни за нее и откроешь потайное отделение.

Там находится шкатулка с бриллиантами. Запомни: эти бриллианты не принадлежат мне, они оставлены мне на хранение доверившимися мне чрезвычайно влиятельными и могущественными людьми.

Рано или поздно к тебе придут за ними, и ты должна отдать эти камни тому, кто докажет, что имеет на них право. Тебя вознаградят за честность, но не вздумай взять то, что тебе не принадлежит».

Прочитав это письмо, Наталья в первый момент подумала, что дядя под конец жизни помешался.

Какой тайник? Какие бриллианты? Какие могущественные люди? Бред сумасшедшего!

Это похоже на эпизод детективного сериала!

Нет, точно у дяди развилась деменция к старости.

Надо же, а такой был всегда умный и рассудительный, ой, не дай бог до такого дожить!

Но что, если в письме все правда и у дяди действительно хранились бриллианты?

Во всяком случае, это легко проверить…

Наталья пошла в дядин кабинет, выдвинула средний ящик…

Под ним действительно была скрыта деревянная планка.

Наталья потянула за нее…

В ее голове пронеслась вереница мыслей.

Дядя не соврал.

Да это и не похоже на него, он всегда был трезвым, здравомыслящим человеком.

Значит, у него в тайнике и правда спрятаны бриллианты…

Бриллианты!

От одного этого слова у Натальи перехватило дыхание.

Бриллианты всегда были ее заветной мечтой.

Конечно, она была женщина небедная, но на серьезные, крупные бриллианты свободных денег не было…

Правда, дядя пишет, что бриллианты в тайнике не его, что они чужие и за ними придут.

А может, и не придут… до сих пор никто не приходил, сколько лет уже…

А даже если придут – она может сделать вид, что ничего не знает ни о каких бриллиантах…

Все эти мысли пронеслись в голове Натальи за долю секунды. И тут перед ней открылось потайное отделение бюро.

Значит, по крайней мере, тайник на самом деле есть. Только никакой шкатулки с бриллиантами в нем не было, тайник был пуст.

На всякий случай Наталья посветила в глубину тайника фонариком телефона.

И кое-что увидела при ярком боковом свете.

Дно потайного отделения было покрыто слоем многолетней пыли – за исключением небольшого квадрата.

Такой квадрат вполне мог остаться на месте небольшой шкатулки…

Да, но где сама шкатулка?

И тут Наталья вспомнила, как застала в дядином кабинете того подозрительного антиквара, которого привел к ней риелтор Сыроедов… он копошился возле бюро, и вид у него был самый подозрительный. Вообще, этот антиквар был вылитый мошенник…

Наталья бросилась звонить Сыроедову… но он изобразил удивление, сказал, что ничего не знает ни про бриллианты, ни про тайник в дядином кабинете.

Тогда Наталья обратилась к директору агентства недвижимости «Домострой», где работал Павел Сыроедов. Ведь нанимала она его через это агентство, все было оформлено законно, официальный договор и так далее…

Она, разумеется, не рассказала про тайник и бриллианты, сказала только, что после визита риелтора из дядиной квартиры пропали ценные вещи.

Директор выслушал ее вежливо, однако дал понять, что в данном случае агентство не несет ответственности, что она сама виновата – нечего было оставлять малознакомого человека без присмотра, тем более если в квартире были какие-то ценности.

Кожемякина устроила настоящий скандал, упомянула свои большие связи и пригрозила директору «Домостроя» серьезными неприятностями.

Тот, однако, ответил, что вполне ей сочувствует, но ничего не может поделать. Самое большее – он может уволить Сыроедова…

И он таки его уволил.

И после этого всячески уклонялся от разговоров с ней. Стоял, в общем, насмерть: ничего не знаю, ничего не видел, в вашей квартире никогда не был, а Сыроедова уволил за профнепригодность. Точнее, по собственному желанию.

И что было делать? Доказательств-то у нее никаких не было, не показывать же письмо покойного дяди. И тот тип, что принес письмо, тоже куда-то пропал, как в воду канул.

Подумывала она, Наталья, нанять частного детектива, так ведь тоже можно нарваться на какого-то жулика. А потом и Сыроедов пропал, сменил номер телефона или вообще уехал. И теперь Наталья все чаще думает, что не было в тайнике никаких бриллиантов.

Ну что же, когда я стала самой собой и спрятала бокал в сумку, я решила, что не стану ничего говорить Наталье Сергеевне. О судьбе бриллиантов она не знает.

А мне нужно поскорее уходить отсюда, а то как бы не явилась в самый неподходящий момент настоящая Виктория Лещинская, мне очень не хочется с ней встречаться.

Условились, что завтра я приду со всеми документами, и мы распрощались, потому что Наталья Сергеевна уже нетерпеливо посматривала на часы.

В коридоре меня караулила Люба.

– Все хорошо? – спросила она.

– Разумеется. – Я взглянула на нее с легким изумлением, – А в чем, собственно, дело?

– Я… я провожу вас… – пролепетала она.

– Не нужно, я сама найду дорогу к выходу, – холодно сказала я и удалилась.

Странная какая эта Люба. Что-то вертелось в голове по поводу нее, какие-то ее слова, точнее, мысли, оброненные ненароком, но я махнула рукой. Хватит уже с меня этой фирмы!

Я вышла из офиса «Виночерпия», свернула в тихий переулок и тут же увидела знакомое лицо.

Возле машины стоял капитан Семибратов собственной персоной и вполголоса разговаривал с кем-то по телефону. Ну это его обычное состояние.

Я пригнулась, спрятавшись за припаркованным поблизости черным «Опелем», перебралась поближе, за микроавтобус службы курьерской доставки, и прислушалась к разговору.

– Да, я уже здесь… жду опергруппу… через полчаса? А быстрее никак нельзя? Что, берут Костлявого? Я, конечно, все понимаю, но хорошо бы скорее, а то как бы она не скрылась… сам понимаешь, она ведь женщина со связями…

Капитан выслушал ответ, который ему явно не понравился, спрятал телефон и огляделся.

Никого не заметив, дошел до угла, выглянул…

А я задумалась.

Семибратов торчит возле «Виночерпия», причем не на виду, не возле входа, а за углом. Он ждет опергруппу.

Интересно, для чего?

Опергруппу вызывают, чтобы произвести арест и обыск.

Капитан сказал: «Она женщина со связями».

Наверняка он имел в виду Наталью Сергеевну Кожемякину, а кого еще-то здесь можно найти…

Значит, он приехал по ее душу…

Но в чем дело?

Неужели все дело в моем звонке, когда я представилась госпожой Кожемякиной?

Да нет, быть не может…

И тут я вспомнила про свой заветный бокал. Он поможет мне выяснить, в чем дело… Вот, кстати, проверю, до какого расстояния бокал способен улавливать мысли.

Потому что одно дело – сидеть рядом с человеком и смотреть ему в глаза, и совсем другое – находиться в стороне, делать все исподтишка, да еще опасаться, что капитан Семибратов меня узнает в лицо. А если узнает, что я тут… нет, лучше не надо.

На миг, на один только миг мелькнула у меня мысль, что я вообще делаю, на что надеюсь. Таскаю с собой старый бокал, и, кроме него, нет у меня никакой защиты. Но я тут же отогнала эту мысль.

Ведь работает же бокал! А как он это делает – мне пока что без разницы.

Я достала бокал из сумки, выглянула из-за микроавтобуса.

Семибратов стоял на углу, следя за входом в «Виночерпий».

Я подняла бокал, посмотрела сквозь него на капитана.

Вокруг рассыпались рубиновые блики…

Я провела пальцем по краю бокала…

Почувствовала знакомое головокружение, успела еще мысленно закричать голосом кота из мультфильма «Ура! Заработало!». И мир вокруг меня неуловимо изменился.

Теперь я видела все с другой точки зрения. Видела все глазами капитана Семибратова, и в голове у меня пробегали его мысли.

«Как бы она не скрылась! Пока еще приедет опергруппа… ведь чувствовал я, что это ее рук дело! Давно надо было ее привезти к нам и как следует допросить… но начальство было категорически против. Как же – женщина со связами, такие люди у нее вино покупают – мама не горюй!

Ну да, до сегодняшнего дня против нее не было серьезных улик. Конечно, она угрожала Сыроедову, но от угрозы до убийства огромное расстояние. Если бы все угрозы претворялись в жизнь, население Земли убавилось бы в несколько раз! Мало ли жена на мужа рассердится и скажет в сердцах – убью, так ее за это сразу сажать, что ли… на всех и тюрем не хватит!

Но теперь, после того, что нашли криминалисты, ситуация изменилась…»

«Что же такое нашли криминалисты?» – подумала я.

Это была моя собственная мысль, но Семибратов уловил ее и с удивлением подумал:

«Как что? Они исследовали материал из раны на теле Сыроедова при помощи масс-спектрометра и нашли там следы какого-то редкого минерального вещества, которое присутствует только в почве отдельных регионов Бургундии и поэтому входит в состав самых дорогих бургундских вин.

А фирма «Виночерпий», принадлежащая госпоже Кожемякиной, торгует как раз дорогими винами, среди прочих – бургундскими… так что находка криминалистов говорит о том, что орудие убийства связано с фирмой Кожемякиной. Если к этому прибавить ее угрозы Сыроедову – складывается вполне отчетливая картина.

Имеется мотив, имеется связь подозреваемой с орудием убийства… правда, само орудие еще не найдено, но и без него улики достаточно весомые…

Нужно брать Кожемякину…

Да где же эта опергруппа?»

Я совершила волевое усилие и перенеслась в свое собственное тело, в свое собственное сознание. Стала сама собой.

С каждым разом это получалось у меня все легче, все быстрее.

Короткий приступ головокружения – и вот я уже вижу окружающее собственными глазами.

Что делать? Ведь возьмут они Наталью тепленькую! Буквально через полчаса. Улики у них, видите ли, есть! Да я-то знаю, что Пашку убила Ламия, своими ушами слышала! А следы вина на ноже остались, потому что они в том погребе ошивались, купца… забыла фамилию, да и бог с ним. Но ничего же не докажешь…

И, пожелав в сердцах, чтобы Пашке Сыроедову досталась на том свете пригорелая сковородка, я устремилась в офис «Виночерпия».

Но тут же опомнилась.

Вот куда я бегу? Меня же Семибратов узнает.

Тут очень кстати из соседней подворотни выехал мальчишка на самокате. Я поманила его пальцем и показала сотенную купюру.

– Это несерьезно, – сказал он, приблизившись.

– Ты еще даже не спросил, что делать нужно!

– А я и так знаю, тебе нужно вот туда пройти, чтобы этот тебя не засек, – сказал он невозмутимо, – давно за вами наблюдаю.

– Круто! – восхитилась я. – И сколько ты хочешь?

– Тысячу.

– Деточка, возьми себя в руки! – возмутилась я.

Сторговались на пятьсот, но деньги вперед, после чего мальчишка предупредил, что у меня ровно три минуты, чтобы добежать до входа и скрыться внутри.

Затем он рванул на своем самокате прямо к машине Семибратова и едва не врезался в нее сзади. То есть мог бы и врезаться, но решил не рисковать.

– Ты что делаешь, паршивец? – капитан оглянулся и схватил мальчишку за рукав.

– Дяденька, не надо! – заверещал он на весь район. – Дяденька, я нечаянно!

Тут же из подворотни выскочила старуха в цветастом халате со шваброй наперевес и заорала еще громче мальчишки:

– Ты что же это делаешь, бескультурник? Ты чего к ребенку пристаешь среди бела дня? Люди добрые, поглядите на него! Да я же тебя сейчас в полицию сдам!

Вот интересно, бабка на пару с этим мальчишкой работает или сама по себе?

Капитан Семибратов, надо сказать, был мужчина опытный. Он не стал признаваться старухе, что он сам из полиции, а, помня, что он на работе, просто отправил мальчишку хорошим пасом во двор, закинув туда и самокат. Старуха убралась сама, но я этого уже не видела, потому что успела проскочить в дверь компании «Виночерпий».

Охранник на входе удивленно приподнялся мне навстречу. Он еще только открыл рот, чтобы что-то спросить, но я опередила его, выпалив одним духом:

– Я только что была у Натальи Сергеевны и забыла у нее телефон!

Не слушая его ответ, взбежала на третий этаж.

В коридоре перед кабинетом Кожемякиной возила шваброй пожилая уборщица, до глаз закутанная в темный платок. Я обогнула ее и ворвалась в кабинет.

Там за длинным столом сидели несколько человек, они внимательно слушали Наталью Сергеевну.

Кожемякина посмотрела на меня и нахмурилась:

– В чем дело? Вы что-то забыли? Мы же с вами, кажется, обо всем договорились!

– Я вам должна сообщить что-то очень важное, важное и срочное! – выпалила я. – Относительно дяди!

– Вашего дяди?

– Нет, вашего! И бюро в его кабинете!

– Что? – Наталья Сергеевна привстала, оглядела окружающих и проговорила: – Совещание закончено. Позже я вас еще раз приглашу!

Все вышли, удивленно переговариваясь.

– Так в чем дело? – осведомилась Наталья Сергеевна сухо. – Что вы знаете о дядином бюро?

– Извините, Наталья Сергеевна, я сказала это, чтобы вы меня выслушали один на один. То, что я вам на самом деле скажу, не предназначено для чужих ушей.

– Да что это такое?!

– Вас сейчас придут арестовывать.

– Что?! Вы с ума сошли!

– Ничуть! Вы ведь знаете капитана Семибратова?

– Ну, допустим…

– Он как раз сейчас стоит внизу, ждет опергруппу, чтобы провести арест и обыск.

– Но с какой стати?

– Он считает, что вы убили риелтора Сыроедова.

– Бред какой! У него ничего нет, кроме домыслов…

– Вчера не было, а сегодня есть. Есть серьезная улика.

– Ерунда!.. И… простите, но кто вы такая? Вы не Лещинская? Вы не от Ивана Петровича? Я ведь могу позвонить ему и…

– Неужели это для вас сейчас самое важное? – перебила я. – Да послушайте! Они нашли на ноже следы элитного вина, то есть посчитали это уликой против вас!

– Но… этого не может быть… – она побледнела до синевы, – я не…

– Сейчас не время это обсуждать! Через несколько минут здесь будет опергруппа! А потом, когда вас арестуют, будет поздно что-то доказывать… Так что соберитесь уже!

– Вы правы… – Кожемякина села на стуле прямо. – Значит, вы говорите, Семибратов внизу?

– Да… у вас ведь есть запасной выход?

– Да, конечно…

– Но они и там могут вас поджидать…

– Что же делать?

Я выглянула в коридор.

Там все еще прибиралась уборщица.

– Можно вас на секунду?! – проговорила я озабоченно.

Уборщица подхватила ведро и швабру, вошла в кабинет и проговорила озабоченно:

– Я здесь всегда после шести убираю…

– Не в этом дело! – прервала я ее. – Можно одолжить у вас платок и швабру?

Кожемякина поняла мою мысль и подхватила:

– Да, Зульфия, пожалуйста!

Уборщица удивленно пожала плечами, но ничего не сказала и сняла платок.

Наталья Сергеевна намотала его на голову.

– Не так! – поморщилась уборщица. – Кто ж так повязывает!

Она подошла к хозяйке и ловко обмотала ее платком, оставив на виду только глаза.

– Вот теперь правильно!

– Посидите здесь полчаса! – попросила ее Кожемякина и переглянулась со мной.

– Нам сюда!

Мы перешли в маленькую комнатку, примыкавшую к кабинету. Здесь было что-то вроде кухоньки и санузла.

Кожемякина уверенно направилась к душевой кабинке, задернутой голубой шторкой с изображением резвящихся дельфинов.

– Вы решили перед уходом принять душ? – осведомилась я. – По-моему, не самое подходящее время…

– Не болтайте ерунды! – бросила Наталья Сергеевна, и отдернула шторку.

За ней и правда была скромная душевая кабинка, а сзади – еще одна пластиковая шторка. Наталья Сергеевна отдернула ее и шагнула в образовавшийся проем.

Я последовала за ней.

Мы прошли по узкому темному коридору, спустились по лестнице, открыли тяжелую дверь – и оказались в мрачном подвале со сводчатым потолком.

По сторонам от прохода, по которому мы шли, были стеллажи.

Я уже видела такие стеллажи и знала, что на них уложены рядами винные бутылки.

Навстречу нам по проходу шел невысокий хромой человек средних лет.

– Зульфия! – окликнул он замотанную в платок Кожемякину. – Ты хозяйку не видела? Ее тут ищут какие-то…

Кожемякина в ответ пробурчала что-то нечленораздельное.

– Чего? – переспросил мужчина.

– У себя она, в кабинете! – перевела я.

Он кивнул и прошел мимо.

Мы прошли до конца подвала. Там Кожемякина открыла своим ключом маленькую дверку.

И мы оказались еще в одном подвале – самом обычном, в меру грязном, в меру темном. С одной стороны он был отгорожен хлипкой стеночкой, где были дверцы, такие же хлипкие, на которых выцветшей краской были написаны цифры от одного до двадцати.

– Это раньше жильцы здесь разные вещи хранили, – пояснила Наталья, – когда еще замки что-то значили. Сейчас, конечно, хоть какой замок подвесь – все одно сорвут.

И верно, дверь одной кладовки была приоткрыта, там валялись какие-то коробки и ломаные ящики. Из другой кладовки слышался жуткий храп, там на рваном матрасе расположился здоровенный бомж, до глаз заросший бородой. И пахнуло оттуда таким духом, что мы с Натальей бегом пробежали оставшееся расстояние до двери. Дверь тоже была не заперта, а когда мы поднялись в подъезд, то встретили только того самого мальчишку уже без самоката.

– Прибавить бы надо, – протянул он, окинув нас нахальным взглядом.

– Обойдешься, вымогатель малолетний! – всерьез рассердилась я, но Наталья протянула ему купюру, прошептав что-то на ухо.

Мальчишка исчез, и вернулся вскоре.

– Дохлое дело, – сказал он, – возле машины вашей какой-то козел ошивается. Придется вам на метро, тут дворами близко.

Наталья посмотрела на него удивленно. Ясно, подумала я, небось забыла уже, что в нашем городе метро есть.

Однако держалась Наталья стойко. Сняла платок, позаимствованный у уборщицы, накинула его в виде шарфа, чтобы прикрыть дорогущую сумку, надела темные очки и решительно шагнула во двор.

До станции метро мы дошли быстро, никто нас не остановил, мальчишка показал верную дорогу.

– Что теперь делать? – спросила я.

– Не представляю, – вздохнула Наталья, и тут у нее зазвонил мобильник.

– Выключи! – как-то незаметно мы перешли на «ты».

– Это с работы, – вздохнула она, – представляю, какой переполох полиция там устроила.

– Значит, домой тебе нельзя, караулят небось уже, к родственникам нельзя, друзья-приятели…

– Вот туда точно нельзя, – усмехнулась Наталья, – что ж людей-то подводить. А родственников у меня вообще нету, дядя Георгий вот был… Муж еще, бывший, но к нему никогда и ни за что!

И вот когда я уже начала задумываться, не зря ли я все это затеяла, потому что вот куда теперь Наталье деться, не под мостом же ночевать, она вдруг просветлела лицом и сказала, что можно поехать в дядину квартиру, то есть ту самую квартиру, откуда мошенник Пашка Сыроедов и похитил те самые бриллианты, чтобы они пропали совсем – из-за них все ее неприятности.

Мы доехали до пересадочной станции, и только было я хотела распрощаться, чтобы ехать домой, как Наталья Сергеевна схватила меня за руку:

– Ты куда это собралась? Ты мне не ответила на много вопросов. И не говори, что сейчас не время, как раз самое время, как в квартиру придем, там и побеседуем.

Что ж, я не могла не признать ее правоту.

Каждую ночь на скалах по обе стороны бухты велись какие-то странные работы. Весь день к этим скалам тянулись вереницы тяжело груженных телег, они сгружали свой груз и уезжали за новым, ночью же при свете костров и факелов не покладая рук трудились землекопы и кузнецы, плотники и канатчики.

На пятый день работы были закончены.

А на восходе шестого дня на горизонте появились белоснежные паруса.

Вскоре артиллеристы капитана Грийе разглядели приближающуюся английскую эскадру.

– Приготовиться к бою! – скомандовал капитан.

Канониры зарядили орудия прибрежных бастионов.

В то же время у самого берега несколько десятков сильных матросов принялись крутить рукояти установленных на берегу кабестанов – вертикальных воротов, при помощи которых на кораблях поднимают якоря.

Кабестаны вращались с мучительным скрипом, наматывая якорные цепи и канаты необыкновенной длины.

В это время молодой герцог Бекингем, стоявший на мостике флагманского корабля, внимательно разглядывал приближающийся берег в подзорную трубу.

– Береговая артиллерия у кардинала слабовата, – проговорил он наконец. – Главное, быстро пройти мимо их фортов, ответить дружным залпом на канонаду и уйти под защиту бастионов Ла-Рошели. Там мы будем в безопасности. Слава Господу, ветер попутный, это нам чрезвычайно благоприятствует.

Он повернулся к своему адъютанту и приказал:

– Роберт, орудия к бою. Как только я подам сигнал – дать залп всеми орудиями по левому борту. После второго сигнала – залп правым бортом всех кораблей.

Адъютант немедленно передал распоряжения Бекингема на все корабли эскадры.

Канониры зарядили орудия, теперь они ждали только сигнала с флагманского корабля.

Бекингем стоял на мостике с белым платком в руке. Он ждал, когда корабли, подгоняемые попутным ветром, выйдут на траверз береговых фортов французов.

И тут случилось неожиданное.

Флагманский корабль, который шел под всеми парусами, чтобы быстро миновать береговую артиллерию, неожиданно резко остановился. Шпангоуты затрещали, мачты прогнулись, как натянутые луки, палуба накренилась.

Бекингем, схватившись за балюстраду мостика, с трудом удержался на ногах.

– Что случилось?! Мы что – налетели на мель? – спросил он вахтенного офицера, добавив к своему вопросу щедрую порцию крепких выражений.

– Французы натянули поперек гавани цепи и канаты! – ответил тот, выслушав доклады матросов. – Теперь они подняли их при помощи кабестанов. Они заперли гавань…

– Черт подери! – Бекингем скрипнул зубами. – Теперь мы перед их пушками, как перепелки перед охотниками!

И правда, артиллерия французских фортов открыла огонь по остановившемуся флагману.

В то же время сорокапушечный бриг, следовавший за флагманом в кильватере, пытался маневрировать, чтобы избежать столкновения. А следом подходили остальные корабли эскадры…

– Назад! Отвести корабли назад! – кричал Бекингем.

Впрочем, капитаны всех кораблей эскадры уже поняли, в какую ловушку попали, и маневрировали против ветра, чтобы не столкнуться друг с другом и уйти из-под огня французских батарей.

Это им плохо удавалось – корабли, развившие перед тем большую скорость, то и дело сталкивались, их мачты ломались, как спички, корпуса трещали.

Береговая артиллерия кардинала расстреливала их, как мишени в тире.

Прошло несколько часов, прежде чем английская эскадра, разбитая и потрепанная, сумела отойти на безопасное расстояние от французских фортов и легла на обратный курс.

Кардинал, который в окружении свиты следил за событиями со скалы, убрал подзорную трубу и проговорил:

– Что ж, теперь у гарнизона Ла-Рошели будут перебои не только с приличным бордо… Думаю, при следующей встрече герцог де Субиз будет более сговорчив.

Квартира Натальиного дяди показалась мне огромной, наверно, потому, что была совершенно пуста, не считая кухни. Вот там сохранились шкафчики и стол с четырьмя табуретками. Наталья вытащила из шкафчика полупустую банку дешевого растворимого кофе и два помятых пакетика сахару.

– Грузчики, наверно, оставили, которые мебель вывозили, – грустно сказала она, – дядя не пил такую бурду никогда.

Я вскипятила воду в кастрюльке на плите, поскольку чайника тоже не было, и протянула ей один пакетик.

– Я сахара не ем, – отмахнулась она, – а впрочем, какая теперь разница? Давай уж…

Вы не поверите, но ей от кофе тоже полегчало, я уж не говорю о себе. Наталья собралась с мыслями и посмотрела на меня очень решительно:

– Ну? Я слушаю тебя внимательно.

И я рассказала ей про бабушкино наследство, про обретенную единокровную сестру, про Пашку Сыроедова, которого она нашла совершенно случайно, про то, что он сразу же показался мне нечистым на руку, а попросту жуликом, и что я выгнала его вон, а потом позвонила в агентство «Домострой», и там меня приняли за нее. А я не стала отказываться.

При этом я тщательно выбирала слова, чтобы не сболтнуть лишнего. Совершенно не нужно Наталье знать про красный бокал и про все, что с ним связано.

– Вот, значит, кого я должна благодарить за то, что полиция меня в убийцы записала… – сказала Наталья после продолжительного молчания. – Наговорила директору…

– Слушай, этот директор все врет! – возмутилась я. – Вовсе я не обещала Сыроедова убить! И вообще, он к тому времени уже покойник был! А ко мне, между прочим, этот капитан Семибратов тоже приматывался. И к сестре тоже.

– Говоришь, они улику нашли? Вино в ране? Этого быть не может! – Наталья стукнула кулаком по столу, едва не опрокинув чашку.

– Может… – вздохнула я, – именно что может…

– Ну что еще?

– Много всего. – Я набрала воздуха и завела рассказ про Горыныча, про то, как нас с ним прихватили двое таких… одна жуткая баба, убийца, второй при ней вроде как сдерживающий фактор. Был еще третий, но с тем мы справились.

Наталья смотрела на меня с усмешкой.

– Не веришь, – поняла я, – что ж, дело твое. Про дядины бриллианты ты тоже не верила, а вот оказалось, что…

– А что оказалось? Я их не видела, может, их и не было совсем, – уклончиво ответила она.

– Угу… – прищурилась я.

– А ты-то откуда про них знаешь?

– Да от Горыныча же! И слушай дальше, раз уж хорошо так сидим…

Я рассказала, как мы попали в подземелье и подслушали разговор странного такого типа, который говорил, что бриллианты принадлежат не ему, но его древнему народу. И их надо найти и забрать во что бы то ни стало.

– Так что вряд ли у тебя получится их присвоить себе, – закончила я. – Там они настроены достаточно серьезно, вон Сыроедова уже убили, и на этом не остановятся.

Наталья посмотрела на меня очень выразительно, из ее взгляда я поняла, что она не верит ни единому моему слову. Ну были, конечно, в моем рассказе некоторые нестыковки из-за того, что я не упоминала про бокал, но в общем…

– Знаешь, я, пожалуй, пойду… – сказала я, поднимаясь, – пора мне…

И в это время из прихожей донесся неожиданный звук: кто-то поворачивал ключ в замке.

– Ты давала кому-нибудь ключ от этой квартиры? – спросила я испуганно.

– Ключ? – Наталья на мгновение растерялась. – Ах да, я же оставила комплект ключей в агентстве недвижимости… в этом самом «Домострое»… я и забыла за всеми этими неприятностями, квартира-то выставлена на продажу…

Она увидела мое испуганное лицо и усмехнулась:

– Что тебя смущает? Я же хозяйка, я имею полное право здесь находиться!

– Все равно, как-то мне это не нравится…

В прихожей хлопнула дверь, и раздался женский голос, звучащий с заученным оптимизмом:

– Вам повезло! Эта квартира совсем недавно выставлена на продажу, и я уверена, что она будет продана очень быстро…

В ответ прозвучал другой голос, тоже женский:

– А хозяйка здесь часто бывает?

Что-то в этом голосе показалось мне знакомым…

– Хозяйка? А зачем вам хозяйка? Все вопросы вы можете решить со мной… точнее, с нашим агентством…

– Ну, мало ли что еще может возникнуть в процессе продажи…

– В любом случае напрямую общаться с хозяевами не положено. Только через агентство. А вообще, откуда вы знаете, что у этой квартиры хозяйка, а не хозяин?

– От верблюда… шучу, это мне интуиция подсказывает…

На этот раз я вспомнила, где и когда слышала этот голос.

Я повернулась к Кожемякиной и прошептала:

– Здесь есть второй выход?

– Второй выход? – повторила она удивленно. – Зачем нам второй выход? Я же говорю, что имею полное право здесь находиться! Это ведь пока моя квартира!

– Но выход есть?

– Есть, на кухне, туда нужно пройти через прихожую.

– То есть мимо них… а кроме этого?

– Больше ничего.

– Хоть спрятаться есть где?

Видимо, по моему лицу Кожемякина поняла, что дело серьезное. Она оглянулась на дверь и проговорила, понизив голос:

– Вот там есть укромный уголок…

Она выскользнула в коридор, отдернула пыльную бархатную штору. За ней была глубокая ниша, в которой громоздилась пирамида старых чемоданов.

Мы забились в угол за этими чемоданами.

В коридоре послышались приближающиеся шаги, и прозвучал голос женщины-риелтора, на этот раз не такой жизнерадостный:

– Вы понимаете, что квартиры в этом районе ценятся буквально на вес золота?

– Слышала уже, слышала! Лучше скажи, ты Пашку Сыроедова знаешь… в смысле, знала?

– Ну… в общем, да, но он у нас больше не работает…

– Да уж, это точно, не работает! – на этот раз знакомый голос прозвучал насмешливо. – И вообще, запомни, когда я тебя спрашиваю – надо отвечать!

– Лама! – на этот раз в коридоре раздался предостерегающий мужской голос. Тоже знакомый.

– Сколько можно повторять – не Лама, а Ламия!

Да, я не ошиблась. Под видом покупательницы в квартиру пришла та кошмарная блондинка, от которой я с трудом сбежала…

– Это она… – прошептала я обреченно, – это она Пашку убила…

– Что ты там шепчешь? Говори вслух! – рявкнула жуткая баба, подумав, что это риелторша что-то бормочет.

В голосе Ламии прозвучала такая ярость, что Кожемякина попятилась…

И груда чемоданов с грохотом обвалилась на пол.

– А здесь, оказывается, водятся крысы! – прошипела Ламия, и одним рывком отдернула штору, за которой мы прятались. – Каки-ие люди! – пропела Ламия, оглядывая нас с Кожемякиной, и хищно улыбнулась.

Позади нее стоял неизменный напарник с лошадиным лицом и низенькая краснощекая толстушка – должно быть, риелтор из агентства «Домострой».

– Здрас-сте, Наталья Сергеевна! – пискнула эта толстушка. – А вы здесь? А я покупателей привела…

– Да, покупателей! – повторила за ней Ламия, откровенно развлекаясь. – Какая удачная встреча!

– Мы как раз уходили… – начала было Кожемякина.

– Нет уж, раз уж мы так удачно встретились, непременно должны пообщаться! – прошипела Ламия, и шагнула к нам.

– Но я опаздываю на важную встречу…

– Ничего, обойдешься!

Ламия схватила Наталью Сергеевну за руку, заломила ее за спину, мигнула своему напарнику.

Я потянулась было к сумке, где лежал заветный бокал – хотя чем он мог мне сейчас помочь?

В любом случае длиннолицый меня опередил, он схватил меня за локти и потащил в жилую комнату.

Несчастная краснощекая риелторша трусила следом, то и дело всплескивая руками и восклицая:

– Что вы делаете? Это же Наталья Сергеевна! Это же Кожемякина! С ней так нельзя! Отпустите ее сейчас же! Наталья Сергеевна, я к этому не имею никакого отношения! Это просто клиенты… просто покупатели… я их просто привела посмотреть квартиру…

– Да заткнись уже ты! – прикрикнула на нее Кожемякина.

– Вот это правильно! – усмехнулась Ламия. – Гоша, сделай что-нибудь, чтобы эта курица не путалась у нас под ногами!

– Сейчас, только эту привяжу…

Он толчком усадил меня на стул, скотчем примотал мои ноги к ножкам стула, руки соединил за спиной таким же скотчем.

Ламия тем временем тщательно связывала Кожемякину.

Убедившись, что я никуда не денусь, длиннолицый Гоша вышел из комнаты и через минуту вернулся с большим чемоданом – должно быть, нашел его в той самой нише, где так неудачно прятались мы с Натальей Сергеевной.

Риелторша все это время суетилась поблизости, что-то испуганно лепеча.

– Сюда! – резко приказал ей Гоша, положив открытый чемодан на пол.

Девица послушно подошла к чемодану и встала перед ним по стойке «смирно».

Думаю, если бы он приказал ей повеситься, она сделала бы это не задумываясь.

Но он приказал другое:

– Полезай в чемодан!

– Но я… но я не помещусь!

– Полезай!

– Но у меня через час следующий показ…

– Полезай, я сказал!

Риелторша всхлипнула, но все же влезла в чемодан и принялась укладываться в нем на бок. Как ни странно, это у нее почти получилось, только одна нога никак не помещалась.

Гоша с силой нажал на ногу, запихнув ее внутрь, затем закрыл чемодан и отодвинул его в угол.

– Она же там задохнется! – проговорила я.

– Ты лучше о себе думай! – рявкнула на меня Ламия, и в упор уставилась на Кожемякину.

– Куда он их дел? – спросила она после недолгого молчания.

– О чем это ты?

– Ты отлично знаешь, о чем! – прошипела Ламия. – О камнях! О камешках!

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Прекрасно знаешь! О тех бриллиантах, которые хранились у твоего дяди.

– Я не видела никаких бриллиантов.

– Знаешь, у меня люди рассказывали даже то, чего не знают… так что ты у меня сейчас запоешь лучше канарейки!

С этими словами она открыла маленький кожаный чемоданчик.

Внутри его были аккуратно уложены сверкающие хирургические инструменты.

– Лама, постой! – подал голос Гоша.

– Ламия!

– Ну, Ламия, подожди…

– Чего это?

– Ты собираешься с ней работать?

– А что – не похоже?

– А ты слышала, что сказала та креветка из чемодана?

– Только мне и дела ее слушать!

– Так вот, она сказала, что через час у нее следующий показ…

– Ну и что?

– Вопрос в том, где этот показ…

– Да какая разница?

– Большая!

Гоша шагнул в угол, открыл чемодан.

На нас смотрело красное от натуги лицо риелторши.

– У тебя показ через час?

– Уже через полчаса.

– И где этот показ?

– Да здесь же! Сюда должны клиенты прийти.

– Ты слышала, Лама?

– Сколько повторять – не Лама, а Ламия! Да хоть бы и так! Положу этих клиентов и доделаю работу…

– Лама, не горячись! Зачем нам столько лишних жмуров?

– Да сколько их там…

Гоша снова нагнулся над чемоданом и спросил:

– Что за клиенты? Семья?

– Семья… три брата из Ингушетии с женами… один такой бородатый… вы его наверняка знаете.

– Откуда это?

– Да его все время по телевизору показывают. Он очень известный, чемпион по боям без правил…

– Ты слышала, Лама?

– Ну да… – интонация Ламии немного изменилась.

– Так что, я думаю, планы нужно немножко изменить.

– Что же, я, выходит, сегодня не поработаю?!

– Поработаешь, только не здесь. Пойдем к Хозяину, там тебе будет удобнее.

– Ладно… – Ламия с сожалением принялась развязывать Наталью Сергеевну.

Вскоре мы обе были развязаны.

И тут из прихожей донесся дверной звонок.

Ламия и Гоша переглянулись.

– Она ведь сказала, еще через полчаса.

– Выходит, поторопились, пришли раньше, чем обещали.

Из-за двери донесся хриплый голос:

– Эй, открывай, слышишь, мы пришли! У нас время дорогое, открывай немедленно!

– В старых квартирах вроде этой бывает второй выход. Черный ход называется. Может, и здесь есть?

– Может, и есть, но где?

– Хозяйка знает…

– Знает, да не скажет.

– Эй, открывай! – донеслось из прихожей.

– Что же делать?

– А вот мы сейчас узнаем…

Гоша пнул чемодан и спросил:

– В этой квартире есть второй выход?

– Есть! – пискнула девица из чемодана. – На кухне, за холодильником… с виду стенной шкаф…

Сообщники переглянулись и поволокли нас через прихожую на кухню.

Когда нас вели, из-за двери донесся злобный окрик:

– А ну, открывай, а то сейчас дверь выломаем!

У меня мелькнула было мысль позвать на помощь, но Ламия ткнула мне под ребра нож и прошипела:

– Только пикни!

Мы прошли на кухню, подошли к холодильнику.

За ним был большой стенной шкаф.

Гоша открыл дверцу этого шкафа.

Внутри была плотная белая занавеска. Гоша отдернул ее. За занавеской оказалась дверь, а за ней – темная узкая лестница.

Сообщники вытолкали нас на эту лестницу, вышли следом и закрыли за собой дверь.

Спотыкаясь и оскальзываясь, мы спустились по лестнице и вышли во двор.

У меня теплилась надежда, что здесь нам удастся сбежать или позвать на помощь – но во дворе не было ни души.

– Жди здесь! – бросил Гоша своей спутнице. – Я сейчас подгоню машину!

Ламия смотрела на нас волком, так что у меня не было даже мыслей о попытке побега.

А через минуту во двор въехал красный микроавтобус.

Нас втолкнули в заднюю часть салона без окон, и автобус куда-то поехал.

Некоторое время мы молча ехали.

Тишину нарушал только глухой звук перекатывающихся у нас под ногами металлических деталей неизвестного назначения.

В автобусе было полутемно. Я видела напротив только глаза Кожемякиной. В данный момент я не читала ее мысли при помощи своего заветного бокала, перед посадкой в автобус Ламия забрала у меня его вместе с сумкой, но эти мысли и без того были буквально написаны на лице Натальи Сергеевны. По моей вине она попала, что называется, из огня в полымя.

Я увела ее из собственной фирмы, чтобы избежать ареста, – и в итоге она попала в куда худшее положение…

Правда, я разделила с ней эти неприятности, но вряд ли ей от этого легче…

С другой стороны, она все губы кривила, да улыбалась презрительно, показывая, что не верит ни одному моему слову.

– Ну что, – прошептала я, – теперь ты мне веришь? – и скосила глаза на Ламию.

Вы не поверите, но эта стерва услышала мой шепот. Она повернулась и одарила нас таким взглядом своих безумных глаз, что я, хоть и ожидала подобного, невольно вздрогнула. А уж Наталья здорово испугалась.

Наконец автобус остановился, задняя дверца открылась.

В просвете показалась Ламия и приказала нам:

– Выходите!

А что нам еще оставалось делать? Не сидеть же в этом автобусе до конца жизни!

Мы вышли на свет и огляделись.

Микроавтобус стоял в безлюдном переулке. С одной стороны от нас была высокая, глухая и мрачная кирпичная стена (возможно, за ней располагалась какая-то старая фабрика), с другой стороны – кирпичный же шестиэтажный дом.

Ни одно окно в этом доме не было задернуто занавеской, ни на одном подоконнике не было цветов, ни из одного проема не выглядывало лицо человека. Вообще, вид у этого дома был нежилой. Возможно, он был предназначен на снос и жильцов выселили.

Единственным признаком жизни в переулке был газетный киоск, расположенный чуть в стороне от нас.

Правда, он тоже был закрыт, и продавца в нем не было, но в нем были выставлены цветные журналы и книжки карманного формата в ярких глянцевых обложках.

Как ни странно, именно к этому киоску повела нас Ламия.

Она своим ключом открыла его и грубо втолкнула нас внутрь.

Вслед за нами вошла сама Ламия и ее длиннолицый спутник Гоша.

Ламия закрыла за ним дверь, и тут произошло нечто неожиданное: киоск вместе с нами провалился под землю.

Видимо, Гоша и Ламия именно этого и ждали, во всяком случае, на их лицах не дрогнул ни один мускул.

Некоторое время киоск плавно скользил вниз, как кабина лифта, наконец, он остановился.

Ламия открыла дверцу и приказала нам выходить.

Мы вышли из странного лифта и пошли вперед по длинному полутемному коридору.

Этот коридор показался мне очень знакомым – по такому же точно коридору я долго блуждала вместе с Горынычем, сбежав от той же Ламии…

Похоже, моя жизнь сделала круг и вернулась в исходную точку…

Наконец коридор закончился.

Мы оказались в большом, ярко освещенном зале, напоминающем неф собора, – в том самом зале, где Ламия и Гоша удостоились аудиенции своего Хозяина.

В том самом зале, на который я смотрела сверху, через арочное окно – пока за нами не послали огромных собак…

На этот раз ни Хозяина, ни его собак в зале не было.

Только нарисованные на потолке звероподобные чудовища смотрели на нас сверху, словно следили за каждым нашим шагом, за каждым нашим движением…

Наталья подняла голову и как зачарованная уставилась на потолок, пока Гоша не толкнул ее в спину.

– Не стоять! Ворон не считать! Идти быстро! – рявкнул он.

Мы пересекли зал, вошли в арку, прошли по очередному коридору и оказались в небольшой комнате без окон и с самым малым количеством мебели – металлический стол да несколько офисных стульев, обитых искусственной кожей.

Судя по всему, здесь наше путешествие закончилось – по крайней мере, на время.

Ламия пинком усадила меня на один из стульев, Кожемякину – на другой. Она вполголоса переговорила со своим спутником, и он куда-то ушел.

Я проводила его озабоченным взглядом – уходя, он унес мою сумку вместе с бокалом. Натальину тоже.

Ламия молча стояла у двери, давая понять, что ни при каких обстоятельствах не выпустит нас отсюда.

Я в этом нисколько не сомневалась.

Прошло несколько минут, и на пороге снова появился Гоша. Моей сумки у него не было, зато рядом с ним трусила огромная собака.

Я узнала в ней ту самую собаку, с которой, можно сказать, подружилась прошлый раз. Вспомнила и ее кличку – Страх…

Я незаметно подмигнула собаке.

Она опасливо покосилась на Гошу и изобразила на своей огромной морде подобие приветливой улыбки. Можете себе представить, как это выглядело!

– Я доложил Хозяину, – сообщил Гоша своей напарнице. – Сейчас он занят, но потом придет поговорить с ними. И вот, дал нам одну из своих собак…

– Что мы, без собаки не управимся? – фыркнула Ламия.

Собака услышала ее и, по-видимому, поняла. Во всяком случае, она негромко заворчала и опустила нижнюю губу, обнажив страшные желтоватые клыки.

– Да ладно тебе, не обижайся! – проговорил Гоша. – Она не имела в виду ничего плохого!

Ламия ничего на это не сказала. Можете себе представить, что эта зараза не испугалась? Очевидно, у нее давно атрофировались все инстинкты, кроме одного: убивать. Причем не сразу, а сначала человека как следует помучить.

Она повернулась ко мне и процедила:

– Вот уж здесь нам никто не помешает. Здесь ты мне расскажешь все, что знаешь про бриллианты… и ты тоже! – она перевела взгляд на Кожемякину.

– Да ничего я про них не знаю! – отозвалась Наталья. – Я их вообще не видела! Это все Пашка!

– Легко свалить все на покойника! – проговорила Ламия. – Ну ладно, приступим к серьезному разговору!

В это время в комнату вбежал самый настоящий карлик.

Это был взрослый мужчина ростом не больше семилетнего ребенка, одетый в украшенную яркой вышивкой кожаную рубаху – что-то вроде одежды коренных народов Севера.

Этот карлик подбежал к Гоше, сделал тому знак наклониться и что-то зашептал на ухо.

Гоша послушал его, изменился в лице и сказал Ламии:

– Придется тебе прерваться! Нас срочно вызывают!

– Сколько можно? Ты же только что был у Хозяина!

– Обстоятельства изменились.

– Ну ладно, ты иди, а я здесь продолжу…

– Нет, ты не поняла. Вызывают нас обоих!

– Черт…

– Продолжишь потом, а сейчас надо идти!

Ламия выругалась, потом повернулась к собаке и строго приказала:

– Стеречь их! Чтобы до моего возвращения никто не сделал ни шагу из этой комнаты!

Собака послушно тявкнула, показывая, что поняла приказ, и села возле двери. Но я-то поняла, что сделала она это просто так и что Ламию она слушаться не собирается. Еще не хватало!

Ламия и Гоша ушли следом за карликом.

Едва они удалились, Кожемякина проговорила:

– Где мы вообще? Что это за место?

Голос у нее был не то чтобы заискивающий, но я поняла, что теперь-то она верит, что я ничего не придумала. Ох уж эти деловые успешные женщины, у которых в подчинении куча народу. Привыкли командовать, нет чтобы сказать по-простому: извини, мол, что не поверила, теперь вижу, что ты была права… Ой, да они ни за что не признаются, что ошибались, им такое как нож острый!

– Я знаю об этом ненамного больше, чем ты. Правда, одну интересную особенность все же знаю. Здесь неподалеку находятся старые винные погреба, и в них – огромная коллекция старых хороших вин.

– Старых вин? – переспросила Наталья недоверчиво. – Так наверняка они уже никуда не годятся.

– Некоторые правда скисли, но некоторые вполне пригодны к употреблению. И вина самых лучших французских марок – «Шато Марго», «Шеваль Блан» и тому подобное…

Кожемякина выслушала меня, недоверчиво качая головой, и проговорила:

– Это интересно, но для начала хорошо бы отсюда выбраться! Сейчас мне не до вина…

– Ну это тоже можно обдумать…

– Что тут думать? Вон какая зверюга у двери сидит…

– Ну с ней мы сейчас поговорим!..

– Поговорила одна такая!

А я повернулась к собаке и проговорила приветливым, жизнерадостным тоном:

– Привет, Страх! Ты меня помнишь?

Собака в ответ рыкнула – не очень злобно, но строго, мол, даже если помню, это ничего не значит. Дружба дружбой, но у меня приказ, и я его не нарушу.

Я подумала – как жаль, что при мне нет сейчас бокала! Прошлый раз он помог мне внедриться в сознание этой собаки и убедить ее отпустить нас с Горынычем…

А что, если этот мысленный контакт у нас с ней еще сохранился?

Я вообразила себя собакой… не собакой вообще, а этой самой собакой, огромной псиной по кличке Страх.

«Я огромная и грозная, и предана своим хозяевам. Сейчас мне поручили сторожить эти два человеческих существа, и я все сделаю как надо! Мимо меня и муха не пролетит!»

Я сделала над собой усилие – и направление собачьих мыслей сменилось.

«Да, конечно, я большая и грозная на вид, но внутри у меня мягкая женская душа… у меня были романтические отношения с моим напарником по кличке Ужас, и у нас даже были малыши…»

Я представила себе шесть маленьких пушистых комочков – и нежность затопила мою собачью душу…

Стоп, я, кажется, уже совсем преобразилась в эту огромную собаченцию! Все же не нужно забывать, кто я на самом деле…

Я посмотрела на собаку…

На ее морде появилось нежное и мечтательное выражение. Она наверняка думала о своих щенках…

«Мы ведь с тобой друзья, правда? – подумала я с искренним (почти) чувством. – У тебя были чудесные щенки… я – тоже женщина, хотя у меня щенков… то есть детей пока не было, но когда-нибудь они непременно будут. Расскажи мне, что ты чувствовала, когда кормила и вылизывала своих малышей?»

Собака утробно заурчала, подошла ко мне, потерлась…

Обычные собаки трутся о ноги хозяина, но эта была такая огромная, что потерлась о мой бок выше талии. При этом она чуть не свалила меня с ног.

Я покосилась на Кожемякину.

Наталья смотрела на меня с искренним изумлением.

– Как это ты? – прошептала она одними губами.

– Это трудно объяснить, – ответила я примерно так же, – пока она в хорошем настроении, выходи из комнаты!

Кожемякина тихонько двинулась к двери.

Собака покосилась на нее и недовольно зарычала, но я потрепала ее за ушами, приговаривая – хорошая девочка, хорошая, просто красавица, – и она успокоилась.

Кожемякина выскользнула из комнаты.

Я немного выждала и двинулась следом…

Но тут собака недовольно заворчала.

Я все еще сохраняла с ней подобие мысленного контакта, поэтому прочитала ее незамысловатые мысли (или просто догадалась, ибо это было нетрудно):

«Мы, конечно, друзья, но у меня есть приказ… и вообще, если мы друзья, ты не должна ставить меня в неловкое положение! И кроме того, друг не должен покидать друга, когда тот так расчувствовался! Побудь со мной, я расскажу тебе о своих щенках…»

Как же быть?

Собака меня не выпускает, а скоро может вернуться Ламия… она увидит, что Кожемякина сбежала, и мне достанется за двоих…

Тут у меня мелькнула новая идея.

Если у моей четвероногой подруги приказ не спускать с меня глаз – почему бы нам не уйти отсюда вместе?

Я постаралась внушить эту идею собаке.

Причем внушить ее так, чтобы она подумала, что сама пришла к этой мысли…

И я снова почувствовала себя собакой. И в голове у меня побежали простые собачьи мысли.

«Это двуногое существо симпатичное. Оно… она женщина, как и я. Жаль, что не она моя хозяйка. Мы с ней прекрасно поладили бы. Конечно, у меня приказ не спускать с нее глаз, но я… я и не спускаю. Мы можем вместе немного прогуляться…»

Я двинулась к выходу из комнаты – медленно, не делая резких движений. Собака негромко заурчала, но не проявила агрессии и пошла рядом со мной, изредка прижимаясь ко мне боком. Я ласково потрепала ее по загривку.

Надо бы ее как-то назвать, но настоящее ее имя – Страх – не очень способствует дружескому общению.

Я подумала, какое может быть от него подходящее уменьшительное имя…

Страша?

– Страша… как тебе такое? – спросила я собаку. – Можно я буду тебя так называть?

Она не возражала – кажется, такое имя ей понравилось.

Мы вышли в коридор.

Там нас дожидалась Кожемякина. Вид у нее был растерянный и смущенный.

– Не знаю, куда идти… я плохо ориентируюсь, некоторые называют это топографическим кретинизмом, – призналась она, увидев меня, и попятилась – увидела рядом со мной огромную псину.

– Ой… она за тобой увязалась…

Собаке ее реакция не понравилась, она недовольно зарычала, обнажив клыки.

– Не показывай страх! – проговорила я негромко. – Собаки и вообще все звери его чувствуют. И вообще, повежливее, пожалуйста, это не просто собака, она моя подруга.

При слове «Страх» собака насторожилась – ведь это, как-никак, ее официальное имя…

– Кстати, можете познакомиться – ее зовут Страша! – представила я Кожемякиной собаку.

– Но она… она так и пойдет с нами? – спросила Наталья Сергеевна опасливо.

– Не волнуйся, мы с ней друзья.

– Вы – да, но я…

– Все хорошо!

Я пошла по коридору в ту сторону, где, по моим соображениям, был выход. Собака шла рядом со мной, время от времени преданно заглядывая мне в глаза.

Все это меня пока устраивало, за исключением одного: у меня не было сумки, а значит – не было и заветного бокала. А мне его очень не хотелось потерять…

По дороге я заметила полуоткрытую дверь.

Я заглянула в эту дверь…

И тут же попятилась: в нескольких шагах от двери лежал на полу второй огромный пес – пес с красноречивой кличкой Ужас…

Конечно, он – приятель моей четвероногой подруги, но, к сожалению, не мой. С ним у меня отношения не заладились, и, заметив, меня в дверях, он приподнялся и грозно зарычал.

Правда, не напал, и не стал меня преследовать – видимо, у него был приказ охранять эту комнату и все, что в ней находится, и не покидать это место ни в каком случае…

А я как раз заметила на столе свою сумку…

Ужас не пустит меня внутрь и уж тем более не выпустит обратно с сумкой…

Что же делать?

Тут у меня мелькнула плодотворная идея.

Я потрепала свою четвероногую приятельницу за ушами. Она взглянула на меня живыми внимательными глазами: ты чего-то хочешь? Только скажи, для тебя я готова на многое!

– Понимаешь, Страша, мне очень нужна сумка… – проговорила я неуверенно. – Она в этой комнате, но сама я не могу туда войти… меня не впустит туда твой друг…

Псина подняла на меня умные глаза. Этим взглядом она хотела показать, что при всем своем уме понимает человеческий язык не вполне, и не знает, чего я от нее хочу.

Как же ей это объяснить?

Когда хозяин хочет, чтобы собака ему что-то принесла, он говорит «Апорт».

Но вовсе не факт, что Страша знает эту команду. Может быть, там, где ее дрессировали, использовали слова другого языка… и потом, как мне объяснить ей, что мне нужна именно сумка?

Тогда я попробовала использовать мысленный контакт с собакой.

Я протянула руки к ее морде и мысленно проговорила:

«Вот мои руки… мой запах… войди в эту комнату и найди там то, что пахнет так же. И принеси это мне!»

Страша оживилась – видимо, поняла мой мысленный приказ. Или просьбу.

Она забежала в комнату.

Ее приятель Ужас оживился, приподнялся и несколько раз стукнул по полу хвостом. Затем он призывно заурчал.

Страша рыкнула в ответ – мол, извини, но сейчас не до тебя. Я выполняю важное поручение, а ты же сам знаешь – работа превыше всего…

Она пробежала в глубину комнаты, принюхалась, и моментально нашла мою сумку.

Вернулась, не обращая внимания на своего друга, протянула мне сумку – мол, это то, что ты хотела?

– Умница! Это именно то, что надо! – похвалила я ее и почесала за ушами в виде поощрения.

И только потом заглянула в сумку.

И разочарованно вздохнула: бокала в сумке не было…

– Ну мы наконец идем? – напомнила о себе Кожемякина.

Мне очень не хотелось оставлять здесь бокал…

Но я ничего не могла сделать. Даже если я снова пошлю собаку на поиски бокала – вовсе не факт, что она его найдет.

В довершение ко всему, в дальнем конце коридора послышались приближающиеся голоса.

Нужно было скорее уходить, пока нас не заметили, и я устремилась вперед, мысленно распрощавшись с бокалом…

Мы прошли до конца коридора, вышли в знакомый мне огромный зал. Там никого не было, только звероподобные монстры неприязненно смотрели на нас с потолка.

Мы быстро перебежали через зал, нашли лестницу, поднимающуюся на верхнюю галерею, и через несколько минут стояли у входа в винный погреб купца Бочкарева.

– Это тот самый винный погреб, про который ты говорила? – спросила Кожемякина.

– Он самый…

Она протянула руку, взяла со стеллажа одну запыленную бутылку, другую…

Глаза ее загорелись.

Она что-то бормотала себе под нос, я с трудом разбирала французские слова:

– «Шато Петрюс»… «Шато Латур»… «Шато Марго»… «Мутон Ротшильд»… «Домен Романи Конти»…

Наконец она повернулась ко мне и проговорила взволнованным голосом:

– Честно говоря, я тебе не очень поверила. Но теперь вижу, что ты ничуть не преувеличила. Если бы я смогла заполучить хоть четверть этого вина, я бы озолотилась…

– Сейчас не об этом нужно думать, а о том, как нам отсюда выбраться! Нас уже наверняка хватились, и скоро начнется погоня!

– Да, конечно, ты права… – и Кожемякина вздохнула с искренним сожалением.

Я повела ее к выходу, через который прошлый раз мы с Горынычем выбрались в метро.

Когда мы были уже возле выхода, моя четвероногая подруга тихонько взлаяла и остановилась.

Тем самым она показала мне, что дальше не пойдет.

Я привычно смогла прочесть ее мысли.

«Мы, конечно, друзья, но здесь – вся моя жизнь, здесь моя работа, моя семья…»

– Я тебя понимаю, – сказала я сочувственно. – Спасибо тебе большое! И надеюсь, что у тебя все будет хорошо!

Я обняла ее за шею, и грозная собаченция лизнула меня в нос, как будто она какой-нибудь чихуахуа, карликовый пудель или мальтийская болонка.

До станции метро мы дошли быстро, никто нас не преследовал. В вагоне метро я задумалась, что мне теперь делать с Кожемякиной. Вот куда ей теперь податься? Дома ее менты караулят, в дядиной квартире – эти уроды, больше того, в гостиницу не пустят без документов, а у нее ни денег, ни машины.

Сумки – и той нет, мне пришлось ей жетон покупать. Да, прихватил кто-то дорогущую сумочку, что плохо лежала.

Наталья, однако, не выглядела растерянной и испуганной. Напротив, она нервно кусала губы и морщила лоб, как будто пыталась решить трудную задачу.

Тут я осознала, что мы подъезжаем к моей станции. Вот именно здесь мне выходить, а потом пройти пятнадцать минут мимо торгового центра, свернуть в проход между домами, миновать детскую поликлинику – и вот он, дом, в котором я живу в настоящее время. То есть снимаю комнату в коммунальной квартире с двумя соседями. Про соседей вы уже знаете.

И по всему получается, что нужно мне Наталью тащить сейчас к себе, больше делать нечего, не бросать же ее на улице.

Снова я в который раз пожалела, что пропал бесценный мой бокал, и дала себе страшное слово, что непременно его отыщу. Подруга моя лохматая обязательно поможет.

При выходе из вагона меня толкнула заполошная женщина с хозяйственной тележкой.

– Осторожнее! – прошипела я. – Смотреть надо! Люди кругом все-таки…

– Извините! – Она оглянулась, развела руками, едва не выпустила тележку из рук и устремилась вперед.

Очень она была похожа на ту сотрудницу, что встречала меня в фирме Кожемякиной – такие же светлые волосики, и глаза навыкате. Как же ее… ага, Люба.

Только эта тетя выглядела так, как будет выглядеть Люба лет через двадцать, а так один в один.

И тут у меня в голове пробился тонкий лучик света. Точнее, память начала действовать, и я вспомнила, что когда Люба вела меня к Наталье, то я прочитала у нее в мыслях, что та сердится на нее из-за Павлика. Ну, мало ли какой Павлик тут может быть… Хотя…

– Слушай! – Я повернулась к Наталье. – А кто тебе посоветовал обратиться в то агентство «Домострой»? Вряд ли ты нашла его рекламу в интернете… То есть реклама там есть, но…

– Но что-то тебе подсказывает, что умные люди не ведутся на рекламу, какой бы она ни была замечательной, а предпочитают действовать по рекомендации? Ты и сама небось такая…

– Ну да… – кисло согласилась я, вспомнив, что вот Нита обратилась к Пашке по рекомендации старого мошенника Горыныча, и ничего хорошего из этого не вышло.

– Слушай, я и сама забыла, а вот сейчас вспомнила, – удивилась Наталья, – ведь это Люба мне этот «Домострой» посоветовала. Сказала, что там ее хороший знакомый работает…

– Павел Сыроедов.

– Точно, я, когда к ним обратилась, мне его сразу и дали.

– Значит, он сказал начальству, что тебя он сам нашел. И значит, должен получить за это большую премию. А Люба про какого-то Павлика говорила…

На самом деле Люба не говорила, а думала, но Наталья не обратила на это внимания.

– Может, она Павлу Сыроедову родственница? Может, она что-то знает?

– Дай телефон! – сказала Наталья, устремляясь к скверику, что был на полдороге к моему дому. – Мне свой нельзя включать. Меня по нему враз засекут.

А мой, значит, можно? С другой стороны, вряд ли капитан Семибратов решил контролировать мой телефон, он вроде бы меня из подозреваемых вычеркнул.

– Люба, это я, – сказала Наталья в трубку. – Да ты за мной-то не повторяй! Что там у вас? Ага… – она помрачнела, слушая. – Ладно, теперь скажи, какое отношение ты имеешь к Павлу Сыроедову? Ты его знала близко?

Она поморщилась и отставила трубку в сторону.

– Плачет, – шепнула мне, потом заговорила в трубку строго: – Люба, мне некогда, так что запоминай, повторять не буду: завтра утром перед работой я буду ждать тебя.

– Завтра я не могу! – перебила Люба так громко, что мне было слышно. – Завтра Пашины похороны!

– Вот как? – Наталья послушала, потом протянула руку, нетерпеливо шевеля пальцами.

И как я догадалась, что ей нужен карандаш или ручка? Я протянула ей какую-то сухую палочку и указала вниз, под ноги. Она нацарапала что-то на земле.

– Ладно. Если завтра не можешь, тогда говори сейчас. Кто у него есть из родственников?

И пока Люба излагала Пашкину родословную, я рассматривала каракули на земле. Было написано «Серп» и цифры 11: 00.

– Завтра в одиннадцать, старое Серпуховское кладбище, – сказала Наталья, возвращая мне телефон.

– Значит, Павел был сыном ее умершей подруги, та воспитывала сына одна, из родственников только престарелая тетка, и то неродная, седьмая вода на киселе. Но Люба эту тетку видела пару раз, и как-то они друг другу не понравились. А Павел тетку навещал… А сам он жил в такой квартире, маневренный фонд называется. Он собирался квартиру в строящемся доме покупать, внес первый платеж, так что агентство пока ему эту квартиру предоставило.

– Ясно, так что там бриллиантов быть никак не может. Может, он их у тетки спрятал? Надо бы этот вопрос прояснить…

Снова я мучительно пожалела о пропавшем бокале. Наталья, однако, телефон мне не отдала. Она посидела, задумчиво глядя прямо перед собой. Потом тяжело вздохнула и набрала номер по памяти. Она покосилась на меня, и я отошла в сторонку, делая вид, что любуюсь астрами на клумбе, что располагалась при входе в сквер.

Разговор продолжался минут пять, потом Наталья подозвала меня и спросила вполголоса, куда подогнать машину.

Я сказала, что можно прямо к моему дому, чуть в стороне от подъезда есть стоянка для жильцов. Голос, доносящийся из трубки, был мужской.

– Это муж, бывший, – сказала она, возвращая мне мобильник.

– Ты же, кажется, говорила, что с ним ни за что и никогда… – поддразнила я.

– Получается, что без него не обойтись… – она поникла головой, – понимаешь, он… в общем, я молодая была совсем, в людях не разбиралась. А он старше меня намного… ну вроде все было хорошо, а потом я узнала, что он… из бывших бандитов.

Ну там много всего было… короче, он сам понял, что я с ним жить не смогу. В общем, дал денег на фирму, а дальше уж я сама раскрутилась, никакой помощи от него не принимала. Теперь-то он, конечно, влиятельный, законопослушный… вроде бы… и вот обратиться мне, кроме него, не к кому. Короче, завтра машину пригонят. Мы же не можем все время на метро ездить…

Точно, никак не можем…

Аида встретила нас как родных, на кухне у нее кипело и скворчало. Я представила Наталью как свою коллегу, у нее, мол, трудности с мужем, так что она у меня переночует.

Пока я была в ванной, Аида в общих чертах изложила Наталье нашу сложную житейскую ситуацию и познакомила с кошкой Муськой. Та Наталью одобрила.

На ужин у Аиды были картофельные котлеты с грибным соусом, а к чаю песочный пирог со свежими абрикосами. Говорила уже, что Аида обожает готовить трудоемкие блюда.

После ужина Аида выдала мне раскладушку и постельное белье – не новое, но чистое. Мы улеглись и проспали бы, если бы Аида не стукнула в дверь.

– Девочки, вы вроде говорили, что вам на похороны надо!

– Ой, надо… – простонала Наталья, едва разлепив глаза. – Знаешь, давно так крепко не спала, удивительно даже!

Тут встал вопрос об одежде.

Натальин офисный дорогущий костюм на кладбище был явно неуместен. И вообще, вдруг капитан Семибратов или его начальство решит, что преступник обязательно придет на кладбище, чтобы посмотреть на похороны своей жертвы? Разумеется, так показывают в детективах, но рисковать не следует.

Как я уже говорила, я сама – девушка стройная, некоторые злыдни на работе говорят, что не стройная, а тощая, как селедка. Ну не могут они завидовать молча. Но это в данный момент не важно, а важно, что Наталья – женщина не то чтобы в теле, но размер у нее точно не мой. Так что мы снова обратились к Аиде.

Аида, как уже говорилось, тетка хорошая. Но есть у нее в одежде один пунктик: очень она любит всевозможные рюшечки, бантики и воланчики. Ну фишка у человека такая, а в остальном она вполне нормальная.

Но тут Аида вошла в положение и выдала Наталье широкие темные брюки и старушечью свободную кофту в неяркий цветочек.

Надо сказать, что мадам Кожемякина и бровью не повела, увидев такой ужас, поблагодарила и надела. А сверху накинула темный платок, что дала ей уборщица Зульфия.

Мы вышли из подъезда и свернули в сторону, где находилась стоянка для машин жильцов. Автомобилей было мало – время рабочее, все уже разъехались.

Тут послышался шум мотора, и возле нас затормозила бирюзовая… слушайте, это же «Волга»!

Ну да, в детстве у нашего соседа была такая машина, он нас с подружкой Сонькой иногда катал, пока моя мать не узнала и не разоралась. Мы тогда не поняли, с чего ее так разобрало и почему сосед даже не огрызнулся в ответ, а только втягивал голову в плечи и отворачивался.

Потом он продал «Волгу» и вообще переехал из нашего дома, потому что мать при встрече с ним во дворе рычала, как питбуль из соседнего подъезда, только что клыки не показывала.

Потом, позднее, когда я вспомнила кое-какие ее слова, брошенные в сердцах соседу, я, конечно, поняла, что она ему инкриминировала. Мы обсудили все с Сонькой и решили, что не верим, что он хотел сделать нам что-то плохое.

Эта «Волга» выглядела почти как та, только более ухоженная. Тут вышел из нее разбитной парень, на голове у него была бандана с черепом, а в руках – ключи.

– Это вы – Наталья Сергеевна? – спросил он.

– Ну да… – Наталья ошеломленно разглядывала машину.

– Получите! – Парень протянул ей ключи и документы в папочке. – Привет от Игоря Ивановича! Желаю хорошо покататься!

– Слушай, а нельзя было что-то другое пригнать? – вмешалась я. – Какую-нибудь иномарочку незаметную, а не этот винтаж, позапрошлый век… Она на дороге не заглохнет?

– Чтоб ты понимала! – парень так обиделся, что заговорил по-свойски. – Машина – зверь, у нее мотор вообще от «мерседеса»! А какая красавица, сам бы ездил! Коллекционная модель!

– Ладно, спасибо передай! – Наталья уже сидела за рулем.

Около неприметного особняка возле Орлеанской заставы остановился элегантный экипаж.

Лакей соскочил с запяток, распахнул дверцу, и из экипажа вышла дама, лицо которой скрывала вуаль.

Она подошла к двери, постучала бронзовым молотком в форме грифона.

В двери открылось окошечко, и низкий голос спросил:

– Кто?

– Я племянница госпожи де Рекамье, приехала навестить свою тетушку!

– Проходите, мадемуазель!

Дверь открылась, и дама в вуали проскользнула внутрь.

– Вас ждут! – проговорил рослый слуга.

– Меня не нужно провожать, я знаю дорогу.

Дама прошла по знакомому коридору, поднялась по лестнице на второй этаж, миновала анфиладу комнат и, наконец, оказалась в небольшой гостиной, где ее ждал пожилой господин с остроконечной бородкой, в черном бархатном камзоле, отделанном серебром. Пожилой господин, в котором можно было узнать самого влиятельного человека во Франции. Исключая короля, конечно.

– Приветствую вас, ваше преосвященство! – проговорила дама и поцеловала протянутую руку с крупным перстнем. – Непривычно видеть вас не в красном…

– Всем нам приходится иногда менять свое обличье! – ответил кардинал. – Кто-кто, а вы это знаете лучше кого-нибудь другого.

Он хлопнул в ладоши, и тут же в комнату вошел слуга с серебряным подносом, на котором стоял кофейник и две чашечки.

– Надеюсь, вы не откажетесь от кофе.

– Не откажусь.

Слуга разлил кофе.

– Итак, – проговорил кардинал, – что вам удалось узнать, мадемуазель?

Женщина кивнула на слугу.

– Можете не бояться Жака, он предан мне, как пес…

– Преданность, как и все на свете, имеет свою цену. Вам ли это не знать!

– Кроме того, он глухонемой…

– Преданность и глухота – лучше, чем просто преданность.

– Но, впрочем, вы правы… – и кардинал знаком велел слуге покинуть комнату.

– Теперь вы можете говорить, никого не опасаясь.

– Да, ваше преосвященство! Мне стало известно, что вдовствующая королева намеревается добиться вашей опалы. У нее есть претендент на ваше место. Вы его знаете…

– Несомненно, это господин де Марийяк.

– Вы совершенно правы.

– Но король не согласится на такую замену… он не симпатизирует Марийяку…

– Могу вам только сказать, что их намерения чрезвычайно серьезны. Более чем серьезны.

Кардинал помрачнел.

– Что ж… предупрежден – значит, вооружен. Благодарю вас, мадемуазель.

С этими словами он открыл небольшой инкрустированный шкафчик, достал оттуда маленькую черепаховую шкатулку и протянул ее своей собеседнице:

– Это моя благодарность.

– Что вы, ваше преосвященство, это лишнее, я работаю не из-за денег, а исключительно из преданности…

– Преданность и деньги – лучше, чем только преданность. Значительно лучше.

На кладбище было почти безлюдно.

Пришла только бледная сутулая девица из агентства «Домострой», да еще два или три человека. Я подошла к Любе, стоявшей чуть в стороне, она не плакала, но была очень бледная, и губы дрожали. Похоже, она всерьез сожалела о Пашке.

Бледная девица всхлипывала, нос ее покраснел.

Наверно, подумала я, она была тайно и безответно влюблена в Пашку Сыроедова…

Два дюжих землекопа подняли гроб на лямках и хотели уже опустить его в подготовленную могилу, как вдруг на дорожке показалось удивительное существо.

Это существо, казалось, перенеслось на машине времени из позапрошлого века.

Это была сухонькая старушка в черной соломенной шляпке с вуалью. Тулья этой шляпки была увенчана огромной гроздью искусственного винограда, на сутулые плечи старушки была накинута черная кружевная мантилья.

В довершение образа на локте старушки висела старомодная дамская сумка такого размера, что в нее вполне можно было упрятать полный комплект Большой советской энциклопедии. Ну или, по крайней мере, Малой.

Я тронула Любу за руку и спросила одними глазами: «Это она?»

«Она, тетка Пашина», – ответила Люба тем же способом.

Старушка что есть силы поспешала по дорожке в нашу сторону, опираясь на черную палочку с ручкой слоновой кости, и размахивала левой рукой, в которой был зажат белый кружевной платочек – как знак капитуляции.

– Постойте! – кричала она землекопам. – Не опускайте! Подождите меня!

Землекопы переглянулись, поставили гроб на козлы.

Старушка доковыляла до могилы, взглянула на гроб и строго приказала землекопам:

– Открыть!

Видимо, в ее голосе было что-то, не допускающее возражений.

Землекопы молча сняли крышку.

Старушка подошла вплотную к гробу, пристально взглянула на Пашку и повелительно махнула рукой:

– Все, можете закрывать!

Землекопы занялись своим делом. Я пихнула Любу локтем – пошли, мол. Она нехотя сделала несколько шагов, но поскольку Наталья вчера строго сказала, чтобы она делала все, как велено, иначе может проститься с работой, то Люба взяла меня под руку, и мы подошли к удивительной старушке.

– Аглая Михайловна… – робко сказала Люба, но старуха сделала вид, что не слышит.

Ну да, говорила же Люба, что старуха ее отчего-то невзлюбила. Что ж, придется действовать самостоятельно.

– Вы, наверное, Пашина тетя? – спросила я самым скорбным голосом.

– А ты кто такая? – ответила та вопросом на вопрос.

– Я… я Пашина знакомая, – я постаралась, чтобы голос мой дрогнул, кажется получилось.

– Что-то я никогда тебя прежде не видела. А как тебя зовут, знакомая?

– Ви… Виолетта, – я чуть не назвала свое настоящее имя, но вовремя спохватилась.

– Надо же! – старушка хмыкнула. – Родители твои оперу, что ли, любили?

– Ага, – кивнула я на голубом глазу, вспомнив Аиду. – Особенно «Травиату». Папа в оперном театре осветителем работал…

– Что-то я от Паши никогда про тебя не слышала! – проворчала старушка.

– Да? А я про вас, напротив, слышала очень часто! Павлик вас очень, очень любил!

Старушка подозрительно взглянула на меня, но ничего не сказала. За разговором я пыталась оттеснить ее подальше от могилы, но старуха не поддавалась.

А я краем глаза следила за Кожемякиной.

Наталья, переодетая так, что даже Люба ее не узнала, тихонько подкрадывалась к Пашиной тетке, пока я отвлекала ту разговорами.

Впрочем, тихо у нее не получалось – то и дело под ногой у нее ломались сучки и ветки.

– Да, он очень, очень много о вас говорил! – повторила я как можно громче, чтобы заглушить шаги своей сообщницы.

Люба отстала, следуя указаниям. Дело в том, что вчера вечером я нашла в своей сумке «жучок», тот самый, который стащила у Вадика из ящика стола.

И мы с Натальей решили, что не худо бы подслушать Пашкину тетку. Вдруг она что-то знает про бриллианты? Потому что нам нужно их найти обязательно. Мне – для того, чтобы обменять их на бокал, который хранится где-то у тех людей, которые объявляют себя хозяевами бриллиантов. А Наталье – чтобы они от нее отстали и не посылали больше к ней эту психованную Ламию с напарником.

Как с ними договориться, мы еще не придумали, главное – бриллианты найти.

Наконец Наталья подобралась вплотную к тетке, достала из кармана «жучок» и ловко запихнула его в старушкину сумку.

Та все же что-то почувствовала и обернулась:

– А ты что тут сопишь? Ты что тут возле меня крутишься? Ты вообще кто такая?

– Я… я его клиентка, – нашлась Кожемякина и поправила платок, сползавший с плеча.

– Клиентка? Это как же?

– Паша квартиру мою продал, очень выгодно… и хорошо так со мной разговаривал, вежливо так…

– Представляю, сколько он на тебе наварил!

Кожемякина предпочла не услышать эти слова. Она продолжила слезливым тоном:

– Я, когда услышала, что он скончался, так расстроилась, так расстроилась…

– Ты бы лучше о своих делах думала! – проговорила Пашина тетка и подозрительно нахмурилась: – А что это ты около меня трешься?

– Да ничего я не трусь! – возмутилась Кожемякина. – Больно надо! – и отошла подальше от недоверчивой старухи.

А та взглянула, как землекопы закапывают гроб, бросила в могилу свою горсть земли и заковыляла прочь.

Я немного выждала и пошла за ней.

Сперва старуха шла по главной аллее, по которой мы пришли до того, но потом она оглянулась и свернула на боковую дорожку.

Я, к счастью, успела вовремя спрятаться за мраморный памятник на чьей-то могиле (это был ангел с опущенным факелом в руке).

Когда старушка двинулась дальше, я пошла за ней, прячась за густыми кустами и высокими памятниками.

Тетка снова свернула, на этот раз на совсем узкую тропинку, протиснулась между двумя надгробьями и направилась к густо разросшимся кустам.

Я удивленно следила за ней.

Что ей понадобилось в кустах?

Прячась за надгробьем какого-то дореволюционного купца, я ждала какое-то время.

Старушка все не выходила.

Я почувствовала, что что-то неладно, вышла из укрытия и направилась к кустам, за которыми она скрылась.

Кусты вплотную примыкали к кладбищенской ограде.

Я раздвинула их, ожидая увидеть что угодно, вплоть до мертвого тела…

Ничего подобного там не было.

За кустами был пролом в ограде, через который запросто мог пролезть человек, даже не такой худенький, как Пашина тетка.

Я пролезла через этот пролом и оказалась на безлюдной улице, примыкающей к задней стороне кладбища.

И в этот самый момент заработал автомобильный мотор, и от тротуара отъехала старенькая неказистая машина.

Отъехала – и тут же скрылась за углом.

Ну и старушенция!

Как она ловко меня провела!

Вышла с кладбища через дырку в заборе и уехала на заранее припаркованной машине…

Я бросилась обратно к кладбищенской ограде, пролезла внутрь, пробежала через кладбище.

Возле свежей могилы, где был похоронен Павел Сыроедов, уже никого не было. Провожающие ушли, и Люба с ними. Только скромный букетик валялся на земле, рядом с дежурным венком от агентства «Домострой».

Я завертела головой – и тут из-за огромного надгробья какого-то банкира, убитого в пресловутые девяностые годы, вышла Наталья Кожемякина.

– А, вот ты где! – обрадовалась я. – Пойдем скорее к машине, Пашина тетка уехала.

Мы прошли к главному входу на кладбище, сели в «Волгу».

Наталья включила зажигание. Я открыла на своем телефоне приложение, которое отслеживало «жучок».

На карте города появилась зеленая точка, которая двигалась от кладбища в сторону центра.

Мы поехали в том же направлении.

Зеленая точка выдвинулась на Московский проспект, проползла по нему до самого начала и застыла неподалеку от Сенной площади.

Мы двигались туда же, по возможности объезжая многочисленные пробки.

Наконец мы оказались совсем близко к зеленой точке, то есть к месту, где находился «жучок».

Это был безлюдный переулок, по бокам которого возвышались мрачные кирпичные дома дореволюционной постройки – то, что называется Петербургом Достоевского. Были здесь и кое-какие признаки технического прогресса – к некоторым домам лепились застекленные трубы внешних лифтов.

Судя по расположению зеленого маркера, Пашина тетка находилась сейчас в одном из этих домов – а именно в пятиэтажном кирпичном здании слева от нас.

Точнее определить место не получалось.

Вернее, для этого нам нужно было войти в этот дом и пройти по этажам, а мы еще не были к этому готовы…

Зато я включила в приложении опцию «микрофон».

Теперь мы должны были слышать все, что происходит поблизости от «жучка».

Впрочем, там ничего не происходило.

Только через несколько минут хлопнула дверца холодильника.

Мы переглянулись.

Тут из динамика раздался неожиданно громкий звук, как будто кто-то ударил в медный гонг, затем еще один и еще…

– Часы бьют! – догадалась Наталья.

Я взглянула на свои часы.

И правда, на них было три часа пополудни.

И тут в переулке появился одинокий прохожий.

Я пригляделась к нему.

Это был пожилой сутулый мужчина. Надвинутая на глаза кепка закрывала лысину, но не скрывала от посторонних глаз морщинистое лицо старой черепахи.

Горыныч!

Наталья тоже узнала его.

Она вцепилась в мою руку и прошипела:

– Это он! Тот старый мошенник, который украл мои бриллианты!

Я оставила без комментариев вырвавшееся у нее слово «мои», которое не вполне соответствовало истине. В остальном она была права.

– Да, это Горыныч! – подтвердила я. – И можно не сомневаться, что он направляется к Пашиной тетке! Тоже камешки ищет, ох, не может старикан успокоиться, жадность его мучает!

Горыныч вошел в тот самый дом, где, судя по приложению, находилась Пашина тетка.

Вскоре пришла в движение кабина внешнего лифта – сначала она спустилась на первый этаж, потом поднялась на четвертый, где остановилась.

Мы переглянулись – теперь мы знали, на каком этаже живет Пашина тетка.

Если, конечно, Горыныч направляется к ней.

Но в этом я не сомневалась – маловероятно, что у него случайно нашлось другое дело в том же самом доме…

Тут динамик подслушивающего устройства снова ожил: мы услышали назойливую трель дверного звонка.

Ну вот, последние сомнения отпали, Горыныч пришел именно к Пашиной тетке…

Мы услышали осторожные шаги, затем женский голос строго проговорил:

– Кто здесь?

Теперь звук из динамика был приглушен, разговор происходил дальше от микрофона, но все же можно было разобрать слова.

– Аглая Михайловна, откройте!

– Это с какого перепугу? Я посторонним людям дверь никогда не открываю! Вы вообще кто такой?

– Я сослуживец вашего племянника…

– И что с того? Я вас знать не знаю! Он со своими сослуживцами не очень дружил! На похороны даже никто не пришел, кроме мымры какой-то с насморком!

– Понимаете, дело в том, что ему причитается денежная компенсация по последней сделке…

Я толкнула Наталью локтем – ох и хитер старик, нашел веский аргумент! Тетка-то до денег явно жадная!

– Денежная? – переспросила тетка. На этот раз в ее голосе прозвучал несомненный интерес.

– Да, денежная…

– И большие деньги?

– Аглая Михайловна, я не хотел бы обсуждать денежные вопросы через дверь. Соседи услышат, и вообще…

– Вот здесь я с вами согласна.

Раздался щелчок замка, видимо, дверь открылась. Дальше звук стал громче – очевидно, собеседники прошли в комнату, ближе к тому месту, где лежал «жучок».

– Ну, давайте ваши деньги! – потребовала Аглая Михайловна.

– Что вы, это не так просто. Ведь эти деньги причитались не вам, а вашему племяннику, поэтому с юридической точки зрения это не такой простой вариант…

– Но я – его единственная наследница!

– Не спорю, но наш юрист сказал, что это нужно документально подтвердить…

– Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Сам пришел, а деньги отдавать не хочешь? Прямо скажи – тебе нужен откат?

– Что вы, Аглая Михайловна, как вы могли подумать?! Павел скончался, неужели я бы посмел…

– Еще как посмел! Я вас, теперешних, знаю! Короче, если ты ничего не принес, зачем вообще пришел?

– Чтобы оформить положенные документы. Вы должны подписать тут, тут и тут…

Зашелестели бумаги.

Тетка, видимо, просмотрела их и процедила:

– Это еще что? Зачем мне это подписывать?

– Я же говорю – чтобы получить причитающиеся вам деньги… вот здесь – что вы его наследница, вот здесь – что вы согласны заплатить с этой суммы налог…

– Ладно, допустим, я подпишу… а деньги-то как я получу?

– Они придут на вашу карту.

– И когда они придут?

– В ближайшие дни!

– То есть когда рак на горе свистнет!

– Ну что вы! Это будет скоро. Только у меня к вам есть еще один вопрос…

– Так я и знала! Что еще за вопрос?

– Павел… ваш племянник… он в последнее время ничего у вас не оставлял? На хранение, так сказать?

Теперь уже Наталья пихнула меня локтем – вот старикан и к делу подошел!

– На хранение? – голос тетки изменился. – А что бы, к примеру, он мог у меня оставить?

– Ну я даже не знаю… может быть, какой-то пакет… или какую-то коробку…

– Ничего такого он не оставлял! – отрезала старуха. – С какой бы стати ему у меня что-то оставлять? Я – одинокая старуха, у меня здесь не банковское хранилище… ко мне кто угодно попасть может… вот хоть ты, например! Пришел, якобы деньги принес, а никаких денег я не увидела, зато какие-то вопросы задаешь…

– Мы с Павлом близко дружили. Я хотел бы получить что-то на память о нем…

– Не было у него никаких друзей, ни на работе, ни вообще! Паша с людьми трудно сходился.

– Ладно, если он вам ничего не оставил, я, пожалуй, пойду.

– Э, нет! Просто так ты не уйдешь!

– Что значит – не уйду? Вот сейчас встану и уйду…

– Я сказала – не уйдешь!

И тут раздался сухой металлический щелчок.

– Аглая Михайловна, – удивленно и даже испуганно проговорил Горыныч. – Что это у вас?

– А на что это похоже?

– Это ведь пистолет!

Мы с Натальей переглянулись и дружно разинули рты. Во дает старушенция! Да ей сто лет в обед, а она пистолетом грозит! Нет, с этой бабусей так просто не справиться!

– Надо же – угадал с одного раза! Действительно пистолет. Я тебе больше скажу – это «Беретта-92»… нестареющая классика, очень надежное оружие!

– Аглая Михайловна, лучше уберите пистолет. Вдруг он заряжен!

– Конечно, заряжен. Я его только сегодня утром зарядила.

– Ну надо же! Зачем это вам? И зачем вы направляете пистолет на меня? Он ведь может случайно выстрелить!

– Или не случайно…

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что Павел работал на меня!

– На вас?!

– Ну да! Удивлен? Думал, я безобидная старушка, божий одуванчик? Думал, отдам тебе шкатулку вот так, запросто?

– Шкатулку? Какую шкатулку?

– Прекрасно знаешь какую! Шкатулку с бриллиантами, которую вы нашли в тайнике!

– Я не знаю, о чем вы…

– Прекрасно знаешь! Говорю же, Павел работал на меня. И ты будешь на меня работать, если хватит мозгов!

– Я все же не понимаю…

– Не понимаешь? А с виду не такой тупой! Ну, если не понимаешь – я тебе объясню. Павел действительно оставил у меня бриллианты. Так что ты без меня ничего не получишь. Я тебе очень нужна! Но ты мне тоже нужен. Ты знаешь, кому можно эти бриллианты продать – за приличную цену и достаточно безопасно.

Тетка сделала небольшую паузу и продолжила:

– Конечно, я без тебя могу обойтись, могу сама найти какого-то покупателя. Но вряд ли я получу приличную цену, это будет дольше, а самое главное – опаснее…

Она снова сделала паузу – чтобы дать Горынычу осмыслить свои слова, потом снова заговорила:

– Получается, что мы с тобой нужны друг другу. Но бриллианты у меня, значит, я получу больший процент от их продажи. Надеюсь, это тебе понятно?

– Но с Павлом мы делили прибыль поровну…

– То с Павлом, а то со мной! Или ты соглашаешься, или не получаешь ничего!

– Но о каком конкретно проценте вы говорите?

– Я получаю семьдесят процентов, ты – тридцать.

– Побойтесь бога! Это несерьезно!

– Это очень серьезно! Не забывай, бриллианты у меня…

– Но продать их без меня вы не сможете!

– Это еще как посмотреть… хватит уже торговаться! Или соглашайся, или…

– Ладно, ладно, зачем нам ссориться? – примирительно проговорил Горыныч. – И вы, и я заинтересованы в одном и том же… лучше нам помочь друг другу, чем ставить палки в колеса…

– Вот это – другой разговор. Значит, мои условия тебя устраивают?

– Ну… так и быть…

Горыныч немного помолчал, потом проговорил заинтересованно:

– А что это за гравюра у вас на стене?

– Гравюра как гравюра… память о моем первом муже. Он собирал всякий антиквариат.

– Ах о первом муже…

– Да, о нем.

– А можно мне посмотреть на эту гравюру вблизи?

Раздался скрип – должно быть, Горыныч встал со стула.

Но Аглая прикрикнула на него:

– Сидеть! Не трогай ничего!

Тут же раздался сухой металлический щелчок.

– Аглая Михайловна! – испуганно проговорил Горыныч. – Уберите пистолет!

Аглая тут же сменила тон:

– Извините за резкость, но сейчас мы говорим не о моем муже и не о гравюре. У нас более важная тема…

В это время снова начали бить часы.

На этот раз они пробили четыре.

– Ох, извините, Аглая Михайловна, – проговорил Горыныч, как только наступила тишина. – Мне пора… у меня очень важное дело…

– Что это ты так заторопился?

– Вспомнил об одной неотложной встрече.

– А разговор со мной, значит, не такой важный?

– Нет, конечно, очень важный, но мы с вами принципиально договорились и я буду искать подходящего покупателя…

– Ну ищи…

Послышались шаги, направляющиеся в прихожую, хлопнула дверь – и снова в квартире наступила тишина.

Мы с Натальей переглянулись.

– Значит, мы не ошиблись, – проговорила она. – Бриллианты у нее. Знать бы только, где она их прячет…

– А ты обратила внимание, чем закончился их разговор?

– О чем это ты?

– О том, как Горыныч внезапно заинтересовался какой-то гравюрой, а Аглая Михайловна на него прямо заорала, а он после этого сразу заторопился и свернул разговор?

– Да, это прозвучало довольно странно.

– Более чем странно!

– Почему она так занервничала?

– Есть у меня для этого объяснение… у тебя вот, к примеру, есть в квартире сейф?

– Ну конечно. Держу там украшения, деньги, важные документы…

– И где этот сейф находится?

– Что за странные вопросы? – Наталья Сергеевна подозрительно взглянула на меня.

– Ну извини, я неправильно поставила вопрос. Я не имела в виду ничего плохого. Ничего криминального. Просто хотела спросить – ведь он у тебя не на виду?

– Да нет… он спрятан под картиной.

– Вот-вот! Я об этом и говорю! Очень часто сейфы прячут под картинами. В фильмах то же самое… так вот, Горыныч обратил внимание на какую-то гравюру, а Аглая Михайловна ужасно занервничала. Так вот я думаю, что как раз под этой гравюрой у нее спрятан сейф. А в этом сейфе – ты сама знаешь что.

– А ведь ты права! – задумчиво протянула Наталья.

– Да только пользы от этой правоты никакой, – вздохнула я. – К сожалению, мы не можем попасть в квартиру Аглаи Михайловны и тем более не умеем вскрывать сейфы…

– Мы – не умеем, – произнесла Наталья Сергеевна каким-то странным тоном.

– Что ты хочешь сказать? – Я удивленно взглянула на нее. – Что кто-то умеет?

– Ну кто-то, разумеется, умеет. И я тебе говорила, что мой бывший муж… он человек довольно специфический…

– Что – он взломщик? – поддразнила я, но Наталья шутку не поддержала, очевидно, муж ее бывший был человек без чувства юмора, и в других его не терпел.

– Нет, конечно. Но он может найти любого специалиста. Нужен водитель – водителя, нужен сантехник – сантехника, а если нужен, скажем так, слесарь высокой квалификации…

– Ничего себе! И он вот так запросто может его прислать?

– Ну, конечно, не стоит этим злоупотреблять… но вообще-то да, может! – она тяжело вздохнула, думая, что теперь будет обязана бывшему мужу по гроб жизни, а ей этого очень не хочется.

– Значит, нам нужно только, чтобы Аглая Михайловна куда-то ушла…

– И как это сделать? – уныло спросила Наталья, настроение у нее явно испортилось. – Бабка-то явно домоседка. Вряд ли она по магазинам бегает или на лавочке с другими старушками сидит.

Да, эти богатые люди совершенно не знают жизни…

– Ну так это же проще простого! – я пожала плечами. – Вроде бы мы, когда сюда ехали, участковую поликлинику проезжали? Или это была детская?

Поликлиника располагалась в отдельном типовом здании, и вывеска была новая:

«Районная поликлиника № 42».

Я сунулась было внутрь, но в холле было полно народу, три длиннющие очереди стояли к трем окошкам в регистратуру, телефоны звонили непрерывно.

В общем, все как Аида рассказывала, она как-то пыталась пробиться к завотделением по поводу Витьки, в психдиспансере какие-то справки требовали. Говорила я уже, что Аида – тетка хорошая, на судьбу никогда не жалуется, редко когда о ком плохо говорит, но тут наслушалась я от нее такого…

Мы снова подъехали к дому Пашкиной тетки, по дороге я изложила Наталье свой план. Она покачала головой, но согласилась. А я набрала номер теткиной квартиры. Долго никто не брал трубку, потом старческий голос ответил.

– Добрый день! – заученно вежливо начала я. – Это Сыроедова Аглая Михайловна?

– Ну я, а ты-то кто? Если реклама или там опрос какой, то я вешаю трубку.

– Это из сорок второй поликлиники говорят, это ведь ваша поликлиника?

– Ну да…

– Аглая Михайловна, вы знаете, что сегодня у вас профилактический осмотр? Вы придете?

– Какой осмотр? Я ничего не знаю!

– Ну как же, вам же сообщили, что на этой неделе идет профилактический осмотр для пациентов вашего возраста. У вас какой год рождения?

– Ну… одна тысяча девятьсот сорок второй…

– Вот как раз ваш год рождения сегодня принимают! Значит, вы должны пройти: терапевта, окулиста, отоларинголога, невролога, кардиолога…

Я ткнула Наталью локтем – какие еще врачи бывают?

– Гинеколог! – подсказала она шепотом.

– Ага, гинеколога еще!

– И это все бесплатно?

– Совершенно бесплатно.

– Что это еще за осмотр, почему раньше не сказали? – заворчала старуха. – И вообще, ты кто такая? Из сорок второй поликлиники? Я там всех знаю!

– Старшая медсестра Лихоносова Алла Григорьевна! – бодро отрапортовала я. – Так вы придете? Врачи сегодня принимают до шести вечера. Если не придете, сразу предупредите, я вашу фамилию из списка вычеркну.

– Как это – вычеркнешь? – заволновалась старуха. – Какое право имеешь вычеркивать? Я приду!

– Тогда ждем вас! Паспорт не забудьте!

– Ну вот, – сказала я, утерев трудовой пот со лба, – сейчас соберется и пойдет, потому как до шести всего полтора часа осталось. А звонить в поликлинику и проверять, Лихоносову искать она не будет, там такой дурдом творится, по телефону вообще не пробиться! Так что теперь дело за тобой.

Наталья снова тяжело вздохнула и набрала номер своего бывшего. Тихонько изложила свою просьбу, он обещал, что все будет минут через сорок.

Мы подождали еще немного и увидели, что из подъезда вышла Аглая Михайловна.

Теперь шляпка на ней была не черная, а обычная матерчатая панама, и шали кружевной не было. Старуха огляделась подозрительно по сторонам и зашаркала ортопедическими ботинками в сторону районной поликлиники.

Убедившись, что Аглая достаточно далеко, мы вошли в подъезд, поднялись на четвертый этаж.

На лестничную площадку выходили три двери.

Возле одной на стене была целая выставка дверных звонков с самыми разными табличками:

«Е. П. Сипухина»,

«Марципанов»,

«Карл Берг»,

«О. Почтенный».

Были и еще таблички, но мы их читать не стали – и так было ясно, что за этой дверью коммунальная квартира.

Вторая дверь была когда-то обита дерматином, но эта обивка давно ободрана, кое-где в ней виднелись сквозные дыры. Эта дверь была закрыта на ржавый навесной замок.

Ясно было, что здесь никто не живет.

А вот третья дверь была приличная, металлическая, на ней был единственный дверной звонок и три замочные скважины.

Наверняка в этой квартире живет Аглая Михайловна…

Мы переглянулись, спустились обратно на первый этаж и вышли на улицу.

Точно в назначенное время к дому подъехал небольшой серый пикап с надписью «Срочный ремонт ключей».

Пикап остановился, из него вышел худенький человек небольшого роста в аккуратном темном костюме с галстуком.

Выйдя из машины, он огляделся по сторонам, взглянул на часы.

Он был такой маленький и худенький, что издали его можно было принять за подростка. Впрочем, как раз подростки в наше время рослые и плечистые.

– Ты уверена, что это он? – спросила я Наталью.

– Да, должен быть он, – ответила она, но я не расслышала в ее голосе уверенности.

Мы вышли из машины, направились к незнакомцу.

Вблизи он оказался не так уж молод – явно за сорок.

– Здравствуйте, – обратилась к нему Наталья. – Вы, наверное, от Игоря Ивановича?

– Точно, – ответил тот, оглядев нас.

– А как вас называть?

– Можете называть меня Мастер. Идемте, что ли… у меня сегодня еще одна операция.

– А вам не нужны какие-то инструменты? – спросила Наталья, покосившись на пикап.

Мужчина ответил ей выразительным взглядом.

Мы поднялись на четвертый этаж, подошли к двери квартиры Аглаи Михайловны.

– Вот эта дверь… – проговорила Наталья, как будто представляя Мастеру свою знакомую. – Но тут целых три замка…

– Это вы называете замками? – фыркнул мужчина.

Он достал из внутреннего кармана футляр вроде очечника, открыл его, взял оттуда какую-то штучку вроде вязального крючка, наклонился над первой замочной скважиной, засунул в нее свой крючок, немного там повозился.

Замок щелкнул.

Мастер перешел ко второму замку, затем к третьему…

Не прошло, наверное, и двух минут, как он выпрямился и проговорил:

– Все готово.

– Как – уже готово? – удивленно проговорила Наталья.

– Можете входить! – Мастер взглянул на часы. – Я вам еще нужен?

– Вообще-то да.

– Хорошо, – невозмутимо проговорил Мастер. – Игорь Иванович велел мне сделать все, что вы скажете.

Мы открыли дверь, вошли в квартиру.

Квартира у Аглаи Михайловны была небольшая – гостиная и спальня, – но уютная и светлая.

На всех подоконниках стояли горшки с комнатными растениями – бегонии и петунии, малабарские фиалки и фуксии. Не обошлось, конечно, без кактусов и алоэ.

Некоторые растения были ухоженные, некоторые подвяли. Даже алоэ, казалось бы, очень живучее, выглядело умирающим.

В гостиной на стенах висели картинки и фотографии в рамочках – несколько фотографий одного мальчика – наверняка это был Паша Сыроедов в детстве, изображения слащаво-умилительных котов и собак, букет голубых полевых цветов в хрустальной вазе на фоне распахнутого в сад окна…

Из этого ряда выбивалась большая черно-белая гравюра – всадники в старинных костюмах преследуют грациозного оленя…

Наверняка это была та самая гравюра, на которую обратил внимание Горыныч, у старого прохиндея глаз наметанный.

Наталья переглянулась со мной, сняла гравюру со стены…

Мы не ошиблись: под ней оказался встроенный в стену сейф.

Наталья повернулась к Мастеру:

– Вы можете открыть это?

– Почему нет? Это моя работа… – Он пожал плечами, подошел к сейфу, внимательно осмотрел дверцу, постучал по ней костяшками пальцев, как врач по грудной клетке больного, послушал, прижавшись к дверце ухом…

Наконец он кивнул, снова достал свой очечник, вынул из него другой крючок, чуть подлиннее первого и более замысловатый.

Этот крючок он вставил в замочную скважину сейфа, покрутил его там, снова послушал, затем вставил туда же вторую отмычку и начал работать сразу двумя.

Так прошло несколько минут.

Наконец внутри сейфа что-то щелкнуло, дверца немного приоткрылась.

Мастер вытащил из скважины обе отмычки, убрал их в очечник и снова повернулся к Наталье:

– Я вам еще нужен?

– Да нет, спасибо… большое спасибо… и Игорю Ивановичу передайте мою благодарность!

– Непременно!

Он кивнул и бесшумно покинул квартиру.

Только тогда Наталья перевела дыхание, оглянулась на меня и открыла дверцу сейфа.

Внутри его находилась небольшая, красивая резная деревянная шкатулка.

– Неужели это она? – проговорила Наталья, зачарованно глядя на эту шкатулку.

Мне показалось, что эта шкатулка простовата для бесценных бриллиантов, но я, конечно, ничего не сказала.

Наталья вынула шкатулку из сейфа, поставила ее на стол, сжала кулаки и снова взглянула на меня.

– Никак не могу решиться, – призналась она.

– Хочешь, я открою?

– Нет уж, я должна сама…

Она взволнованно закусила губу, подцепила крышку шкатулки ногтем…

Та сначала не поддалась.

Наталья огляделась, достала из своей косметички узкую пилочку для ногтей, вставила ее в щель между шкатулкой и крышкой, слегка нажала…

Крышка откинулась, и на всю комнату раздался громкий, издевательский хохот.

Я шагнула ближе и увидела, что из шкатулки выскочила кукла, яркий клоун с остроконечной бородкой, в красно-черной одежде и пестром шутовском колпаке.

Этот клоун кланялся во все стороны и громко, заливисто, издевательски хохотал…

– У Пашиной тетки отличное чувство юмора! – проговорила я, когда шутовской смех наконец затих.

– Да уж… она нас классно разыграла! – процедила Наталья. – А я было уже поверила, что нашла эти бриллианты…

– Утешает только одно: она про нас знать не знает, а разыграть хотела наверняка Горыныча.

– Слабое утешение…

– Слушай, но бриллианты точно у нее, она сама сказала, – начала я. – И точно они в квартире, потому что эта старушенция никому не доверяет, только себе. Но если мы все тут перероем, то, во-первых, не успеем этого сделать, а во-вторых…

– Ничего не найдем, – закончила Наталья. – Старуха хитрая, как змея, так запрятала камешки, что никто их не найдет. Зря я только к бывшему обращалась…

– Ладно, идем отсюда, а то как бы она не вернулась.

Мы закрыли сейф, убрали все следы своего присутствия как могли и вышли из квартиры. Мастер перед уходом научил нас сделать так, чтобы замки на входной двери закрылись сами собой.

В машине я позвонила Аиде, она сказала, что все тихо, Витька встал утром и ушел на работу. По дороге мы купили продуктов (на мои деньги), чтобы не объедать соседку.

Аида продуктам обрадовалась, но накормила нас зелеными щами и мясным рулетом с яйцом и луком. Потом мы напились чаю с покупными пирожными и удалились ко мне в комнату подумать.

Наталья сказала, что бриллианты нужны ей как воздух и что она готова ворваться к старухе, связать ее и допросить с пристрастием, на что я ответила, что бабка стойкая и ничего не скажет. Да еще и вооружена. А сдавать ее Ламии и ее напарнику как-то не хочется, к тому же мне не видать тогда бокала.

Про бокал я добавила мысленно. И представила, как я держу его в руках и провожу пальцем по краю и слышу тихий звук… Нет, надо что-то делать.

И тут меня осенило.

– Нужно сделать так, чтобы старуха сама вынесла бриллианты из дома! – выпалила я.

– И как ты это себе представляешь? – прищурилась Наталья. – Будешь кричать на лестнице про пожар? Она не поверит, а соседи еще и полицию вызовут.

– Если кричать – конечно, не поверит, а если дым пустить – поверит. И понесет из дома самое дорогое, а это что? Правильно, шкатулка с бриллиантами.

– Что, и правда хочешь квартиру ее поджечь? А если другие люди сгорят?

– Спокойно! Мы достанем дымогенератор! Знаешь, на сцене вдруг дым идет? Так вот это дым-машина работает.

– И откуда ты ее возьмешь?

– Ты даже не представляешь! – теперь настал мой черед хмуриться и вздыхать.

До сих пор я мало что рассказывала о своей матери. Ну не ладили мы с ней, оттого я и ушла. То есть не ладили – это мягко сказано, мы бесконечно ругались. Скорее ругалась мать, это ее обычное состояние. Дома было тихо, только когда ее не было, только когда она на работе, потому что больше она никуда не ходила. Не было у нее подруг, с которыми одинокие женщины среднего возраста устраивают посиделки, где ругают своих бывших и начальников, сплетничают об отсутствующих, а в конце вечера поют жалостливые песни.

Помню в детстве, что какие-то тетки приходили, но потом она со всеми переругалась.

Думаю, что не стоит объяснять, что после моего отца не было у нее никакого близкого мужчины. Да не то что близкого, а хотя бы просто знакомого.

С соседями мать перессорилась уже давно, так что не только подъезд, а весь двор ее сторонился. Если деньги какие собирать на общественные нужды или на собрание звать, то всегда ко мне обращались, даже когда я в начальных классах училась. То есть просили передать матери, что нужно. Потому что по телефону слушать ее хамство желающих находилось мало.

Однако мне тоже это надоело, потому что, не дослушав, мать начинала орать на меня. В конце концов, все общественные личности отступились, учителя, кстати, тоже.

В пятом классе мы с Сонькой Черемыхиной намазали клеем стул Петьки Роликова за то, что он обзывал меня сушеной селедкой, а Соньку – тумбой под телевизор. Мне-то что, а Сонька жутко разозлилась на тумбу, потому что у них в квартире такая тумба и стояла – широкая, совсем без ножек.

Идея была моя, но клей достала Сонька, ее отчим, второй муж матери, работал на мебельной фабрике. Уж не знаю, какую они там делали мебель, но клей оказался выше всяческих похвал, после того, как Петька просидел на нем целый урок, он так схватился, что штаны прилипли намертво.

Петька был парень упрямый, поэтому он дергал сильнее и сильнее, и наконец сумел встать, только задняя часть штанов осталась на стуле. И трусы, кстати, тоже.

Сами понимаете, от такого зрелища класс впал в неистовство, уроки были сорваны, и даже учительница едва сдерживала улыбку.

Петька был парень противный, никто не стал его выручать, и он добежал до туалета, прикрываясь ранцем. Потом нянечка принесла ему чьи-то спортивные штаны, забытые в раздевалке.

В общем, узнала вся школа, Петьку дразнили неимоверно, мы чувствовали себя отомщенными, но на следующий день завуч вызвала наших родителей. В этом и заключалась ее ошибка.

Сонькина мама пришла пораньше, выслушала завуча, но оправдаться не успела, потому что в кабинет ворвался тайфун в виде моей мамаши.

Что тут началось! Завуч у нас была тетка горластая и крепкая, но куда ей против матери.

В общем, Сонькина мама потихонечку покинула кабинет, и с тех пор, я так понимаю, начала тихо капать дочке на мозги на предмет нашей дружбы. И к восьмому классу в этом преуспела, а потом они вообще переехали.

С тех пор у меня не было близких подруг, потому что мать запретила приводить кого-либо в дом. Вы можете спросить, отчего я не проводила время в свое удовольствие, пока она была на работе? Вот в этом и заключается загвоздка, потому что вы не поверите, но моя мать работает в ансамбле «Семицветик», может, кто-то слышал про эту группу, она очень старая и была популярна задолго до моего рождения.

Не подумайте, что мать поет или танцует, она – технический персонал, заведует светом, спецэффектами и еще много чего делает. Потому что группа, как уже говорилось, явно прошла свой пик популярности очень давно, и теперь персонала требуется немного.

Сколько себя помню, мать всегда там работала. Не верю, что она сумела совладать со своим отвратительным характером, просто сейчас на такую зарплату, что она получает, вряд ли «Семицветик» найдет нужного человека.

А раньше работы было больше. И главное – график у матери ненормированный был. То у нее с утра репетиция, то вечером концерт, то его отменят… в общем, никогда толком не известно, дома она или нет.

А если придет и застанет кого-то у меня, то крику не оберешься.

В общем, нет ничего удивительного, что я сбежала из квартиры, как только закончила школу. Но про это я уже рассказывала.

– О чем задумалась? – окликнула меня Наталья.

– Да так… я знаю, где можно достать дым-машину. Попробую договориться.

Сначала Наталья помогла мне наложить макияж. Аиде я в этом смысле не слишком доверяю.

Затем она отвезла меня к моему дому, то есть туда, где теперь жила мать одна.

В квартире горел свет, так что я не стала звонить в домофон, поскольку мать давно уже поменяла замок на двери, якобы он сломался. Ключей мне она не дала, сказала, чтобы я приходила только при ней. Ну ее не переспоришь…

Трубку она взяла не сразу, видно, раздумывала над телефоном. Потом все же ответила.

– Привет, мам! Я зайду?

– Не сегодня, – последовал холодный ответ. – Сегодня я допоздна работаю.

Ну что вам сказать? Я уже ничему не удивляюсь. Ни тебе «здравствуй, дочка!», ни «Как дела?», ни «Приезжай скорей, я соскучилась!». Все это не про мою мать, она таких слов не знает. Но так открыто врать – это что-то новое.

– Мам, я уже внизу стою, открой дверь, пожалуйста! – с этими словами я позвонила в домофон.

Очевидно, мать поняла, что я знаю, что она дома и так просто ей от меня не отвязаться. Дверь открылась.

Я махнула Наталье, чтобы уезжала, и поднялась на лифте на наш седьмой этаж. Мать стояла в дверях, и лицо ее при виде меня не изменило своего обычного выражения.

Обычно лицо ее мрачно, губы сжаты в плотную нитку, глаза прищурены.

– Привет, мам! – повторила я. – Я по делу!

Она скривилась – мол, какие у нас с ней могут быть дела, а я невольно увидела нас со стороны и ужаснулась. Мать и дочь, у которых больше никого нет, да что же это такое?

Мать нехотя посторонилась, и я вошла в нашу квартиру. Нашарила свои тапочки на галошнице, а когда выпрямилась, то встретила ее немигающий взгляд.

– Ну? – спросила она. – Что у тебя за дела?

– Слушай, за что ты меня так ненавидишь? – не выдержала я. – Что я тебе плохого сделала? Если ты так против детей, то не рожала бы меня, вообще не беременела! А если хочешь одна жить, то не выходила бы замуж!

– Не твое дело, – ответила она, и снова я ничуть не удивилась, именно такого ответа я и ожидала.

И упрекнула себя мысленно за невоздержанность. Нет, мою мать нужно брать железным терпением. И ни в коем случае не реагировать на ее провокации. Однако я не могла остановиться.

– Вроде бы твоей личной жизни я не мешала, – продолжала я, – потому что ее у тебя не было. Как я школу закончила – сразу и ушла. Так чем тебя не устраивает такая дочка?

На этот раз у нее в глазах что-то мелькнуло, потом она отвернулась и сказала глухо:

– Ты очень на него похожа.

– На кого? На своего отца? Это естественно, я же его дочь, – я пожала плечами.

– Ты называешь его отцом? – закричала она. – Он тебя бросил! Он о тебе вообще забыл!

Ага, будто я не знаю, что первое время отец пытался со мной увидеться и посылал подарки. Но мать была начеку, перехватывала подарки и возвращала их поломанными и изрезанными, так что отцу это очень скоро надоело.

Об этом мне наболтала Нита, говорила же, что сестрица моя единокровная ужасная болтушка.

Резкий ответ застыл у меня на губах. Если я сейчас это скажу, то мать так разорется, что ее никакими силами не остановишь. А я вообще-то по делу пришла.

– Давай не будем о нем говорить, он давно умер, – примиряюще сказала я. – Но у меня для тебя хорошие новости. Ты знаешь, что бабушка тоже умерла?

– Бабушка? – заорала она. – Ты называешь эту… – далее последовала куча нелицеприятных эпитетов, которые я, естественно, не стану повторять. – Она меня ненавидела! Она всегда была против меня!

– Ну ладно, ладно… – я замахала руками, – остановись уже и посмотри сюда! – Я показала ей свидетельство о собственности на квартиру.

Мать схватила его недоверчивой рукой и пробежала глазами.

– Видишь? Бабушка оставила мне квартиру. То есть половину квартиры.

– Вот именно, что половину! – мать не хотела сдаваться. – Ничего ты с них не получишь, такие сволочи!

Тут я впервые подумала, что у меня ничего не получится, ну не достучаться до нее совсем!

– Уже получилось, мы с Анитой обо всем договорились, продаем квартиру, деньги пополам.

– Анита… – фыркнула мать, – Анита и Виталия. Только и годился на то, чтобы имена несуразные дочкам придумывать.

Я промолчала: тут она, пожалуй, права.

– Значит, так, – я уселась на стуле поудобнее, – вот какое у меня дело. Мне нужна дым-машина.

– Что-о? – похоже, что мне удалось ее удивить.

– Ты не ослышалась, мне нужна она. Дым-машина, она же генератор дыма. Взаймы и ненадолго, обещаю вернуть в целости и сохранности. У вас она еще функционирует?

– Ну да, но с чего это я должна тебе ее давать?

– А вот смотри! – я помахала перед ней свидетельством. – Я покупаю квартиру и выписываюсь из этой навсегда. Только представь: ты никогда больше меня не увидишь! Стоит это дым-машины?

Что-то такое мелькнуло в ее глазах, но потом взгляд снова стал немигающим, и губы плотно сжались.

– Ну я знаю, у вас завтра концерт в клубе, так я приеду за ней?

– Но… – она с трудом разомкнула губы, – зачем она тебе?

– Не твое дело! – ответила я и вежливо улыбнулась.

На следующий день мы подъехали к Клубу работников пищевой промышленности заранее. Концерт был дневной и начинался в двенадцать часов. Перед входом в концертный зал висела афиша, на которой красовались несколько длинноволосых добрых молодцев с гитарами наперевес и разбитная девица.

Над ними вилась яркая зазывная надпись:

Зал был наполовину полон – или наполовину пуст, кому как больше нравится. Публика была в основном среднего пенсионного возраста, некоторые, особо продвинутые зрители – глубокого пенсионного, граничащего с возрастом преданных поклонников Альцгеймера и Паркинсона.

В зале ощутимо пахло нафталином.

Видно было, что ради этого концерта зрители вытащили из шкафов и сундуков наряды своей бурной молодости – на дамах были разноцветные кримпленовые платья, на их немногочисленных спутниках – брюки-клеш и пиджаки с плечами.

На сцене выстроилась команда таких же престарелых артистов – четыре жизнерадостных старика с электрогитарами наперевес, в розовых приталенных пиджаках со стразами, с длинными крашеными волосами, ниспадающими на плечи, и блондинка в розовом мини-платье, с навеки застывшей улыбкой на лице, носящем следы бесчисленных пластических операций.

Один из артистов, отличающийся от прочих длинными ухоженными усами в форме подковки, видимо, предводитель этой музыкальной банды, стоял чуть впереди, и выводил высоким, немного дребезжащим голосом, слегка пришепетывая:

Мой адрес – не город, не улица,

Не дом деревенский пустой…

Соратники дружно вступили:

Мой адрес – Смоленское кладбище,

Мой адрес – участок шестой!

И весь зал дружно подхватил песню своей молодости:

Мой адрес – Смоленское кладбище,

Мой адрес – участок шестой…

В это время на сцену выплыло густое облако розоватого дыма, в котором скрылись нижние половины музыкантов.

Я подумала, что на этом спецэффекте настояла солистка ансамбля, чтобы скрыть свои не слишком стройные ноги. Хотя чего проще – надела бы платье подлиннее или вообще брюки. Но нет – ей нужно было хранить образ полувековой давности… она все еще воображала себя секс-символом своего поколения…

Как бы то ни было, этот декоративный дым – именно то, что мне нужно для задуманной операции.

Я не стала дальше слушать шлягеры прошлого тысячелетия, пробралась к самой сцене, нашла дверь с надписью «только для персонала» и уверенно вошла в нее.

За дверью сидела тетенька лет семидесяти в круглых очках и что-то вязала. Сдвинув очки на кончик носа, она строго посмотрела на меня и проговорила:

– Ты что, читать не умеешь? Там же человеческим языком написано, что только для персонала!

– Извините, только мне очень нужно поговорить с Валентиной Грачевской.

Ну да, вы не ослышались, мать мою зовут Валентина, а отца звали Валентин. Они на этой почве и познакомились. Был такой спектакль «Валентин и Валентина», тоже сошел со сцены до моего рождения. Там вроде герой с героиней полюбили друг друга, и все у них было хорошо. Так это не про моих родителей.

– С кем? – удивленно переспросила тетка. – Ах, с Валентиной! Она у тебя что – мужика увела?

– Да вы что! Я ее дочь!

– Дочь? – тетка поправила очки, внимательно и недоверчиво посмотрела на меня, очевидно, она хорошо знала мою мать, и у нее в голове не укладывалось, что у нее может быть дочь.

Если есть дочь, то, стало быть, и муж когда-то был или хотя бы мужчина. И вот тут она терялась в догадках, как это нашелся такой мужчина, который сумел продержаться сколько-то времени рядом с моей мамашей. А про то, что она у меня мужика увела, бабуся, ясное дело, пошутила от скуки.

– Ладно. Сейчас я ее позову!

Она ушла, слегка прихрамывая.

Из-за неплотно закрытой двери доносилось бодрое пение ветеранов отечественной попсы:

Мир не прост, совсем не прост,

Важно, чтоб был у нас виляющий хвост…

Наконец через несколько минут появилась моя дорогая мамочка – как всегда, неумеренно накрашенная, в обтягивающих джинсах и открытой кофте. Наряд этот шел ей как корове седло, но, очевидно, у них тут такой дресс-код.

Я знаю, что мать терпеть не может краситься и одеваться к выходу, может, поэтому она такая злая?

– Это ты?! – удивленно проговорила она, разглядев меня. – Ты чего пришла? Знаешь же, что я работаю!

Здрас-сте вам! Договаривались же вчера! А она делает вид, что первый раз меня видит!

– Да я насчет вчерашнего…

– Говори, чего надо. У меня всего две минуты…

Не помнит или нарочно вид делает?

– Говорю же тебе – я по делу! Одолжи мне дым-машину.

– Что?! – глаза матери полезли на лоб. – Я не ослышалась?

– Не ослышалась. У тебя же есть дым-машина. Только что я видела на сцене результат ее работы, – терпеливо повторила я.

С матерью моей не соскучишься, у нее есть тысяча способов, как человека вывести из себя.

– Да ты понимаешь, что говоришь? Эта машина мне нужна во время концерта!

– Ой, да ладно тебе! Эта твоя нафталиновая группа выступает хорошо если раз в год, а мне машина нужна всего на один день.

– Что ты говоришь! Как это раз в год! Мы очень востребованы! У нас плотный график!..

– Ну да, концерты в домах престарелых… самое большее – три раза в год.

– Все, разговор окончен. Я не могу дать тебе машину, а даже если бы могла…

Черт, ну снова-здорово! Неужели я зря проторчала у нее вчера целый вечер?

– Но я же говорила, что я тебе предложу взамен этой несчастной машины, я же показывала тебе бумаги! И вообще, ты меня слушаешь? Я тебе предлагаю отказаться от всех прав на нашу квартиру. И ты меня после этого вообще никогда не увидишь!

Ее глаза вспыхнули. В них пробудился настоящий интерес. Такой не подделаешь!

Надо же – как она хочет, чтобы я навсегда ушла из ее жизни! Вчера мне показалось, что она колеблется. Но нет, обдумала за ночь и решила, что дочь ей не нужна.

Мать молчала, раздумывая.

Из зала доносился дребезжащий голос солиста:

Увезу тебя я в Сочи, увезу тебя одну,

В олеандровые ночи мы пойдем с тобой ко дну…

– Ладно, – сказала наконец мать. – Дам я тебе эту машину после концерта. Но только ты отдашь ее не позднее четверга.

– Не вопрос.

– И немедленно подпишешь официальный отказ от права на жилплощадь.

– Уже! – Я показала ей бумагу, заверенную у нотариуса, с утра там побывала, у Аиды нотариус знакомый есть.

Комната была обставлена с чрезмерной, бьющей в глаза пышностью.

Кроме того, она была жарко натоплена.

Несмотря на это, полная бледная женщина с властным, высокомерным лицом зябла.

Она сидела в глубоком резном кресле у пылающего камина и тянула руки к огню.

Напротив нее, в таком же кресле, сидел смуглый худощавый человек средних лет в строгом черном камзоле.

– Слава богу, Марийяк, сегодня с этим ужасным человеком будет покончено.

– Вы уверены, ваше величество?

– Сын мне это определенно обещал. И обещал назначить вас на его место первым министром.

– Я всем обязан вам, ваше величество, и никогда этого не забуду! Можете не сомневаться!

– Я знаю вашу преданность, Марийяк… хорошо знаю и высоко ценю ее!..

Вдруг за дверью раздались шаги и голоса, дверь распахнулась.

На пороге сперва возник дворецкий Бельфлор, за ним – несколько вооруженных гвардейцев.

– Опомнитесь, господа! – кричал Бельфлор, пытаясь перегородить гвардейцам дорогу. – Вы знаете, в чьи покои вламываетесь?

– Мы прекрасно знаем, куда идем! У нас приказ арестовать господина Марийяка!

– Я отменяю этот приказ! – воскликнула властная женщина, поднявшись с кресла. – Я, вдовствующая королева…

– При всем уважении, ваше величество, вы не можете его отменить! – проговорил командир гвардейцев с поклоном.

– Я все могу! Чей это приказ? Этого выскочки Ришелье?

– Нет, ваше величество. Это приказ его величества короля.

Вдовствующая королева ахнула и без сил опустилась в кресло.

Гвардейцы подошли к Марийяку и взяли его за локти.

– Прошу прощения, ваше величество, – капитан гвардейцев подошел к королеве и снова поклонился. – На ваш счет у меня тоже есть предписание.

– Что?! Какое еще предписание?!

– Препроводить вас в аббатство Сен-Жюс, в Оверни.

– Что?! В такую глушь?

– Таков приказ короля.

– Но он мой сын… и он знает, что я ему предана…

– Простите, ваше величество, но он велел сказать вам, что преданность и высокие стены лучше, чем просто преданность.

Вот так получилось, что через три часа мы с Натальей сидели в машине, а на заднем сиденье лежала металлическая коробка с несколькими кнопками и круглым отверстием. Это был генератор дыма, в просторечии – дым-машина.

Мы подъехали к дому Аглаи Михайловны.

Нам предстояло подняться на четвертый этаж…

Мы вошли в подъезд, и тут увидели роковое объявление:

«Лифт не работает».

Поскольку нам нужно было не только самим подняться по лестнице, но и втащить на четвертый этаж эту чертову дым-машину, подъем превращался в проблему.

Конечно, можно было в очередной раз позвонить бывшему мужу Натальи, но не хотелось его подключать по такой ерунде.

Тут мы увидели бредущего по улице, выписывая ногами восьмерки, подвыпившего бомжа.

Мы переглянулись.

Наталья вышла из машины и пошла навстречу бомжу.

Когда до встречи с ним оставалось меньше метра, она негромко проговорила:

– Мужчина, заработать не хотите?

– Заработать? – переспросил тот с сомнением. – Я принципиальный противник работы, которая является формой эксплуатации человека человеком.

– Значит, не хотите… – вздохнула Наталья, – что ж, поищем кого-нибудь менее щепетильного.

– Я не сказал, что не хочу. Я сказал, что это противоречит моим убеждениям и моральным принципам, а это значит… что это значит? – Он поднял грязный палец, подчеркивая свой вопрос.

– Что?

– Это значит, что оплата должна быть повышена. В качестве компенсации за моральный урон.

– Ладно, об оплате договоримся.

– А в чем заключается работа?

– Нужно поднять тяжелую штуковину на четвертый этаж.

– Без лифта?

– С лифтом мы бы и сами справились.

– Ладно, сойдемся… – и он назвал несусветную сумму.

– Мужчина, возьмите себя в руки! За такие деньги можно доставить эту штуку во Владивосток.

– Не прошло, и ладно! Но попытаться стоило! – и он снизил цену ровно в десять раз.

Мужчина оказался крепкий, и он одним махом поднял чертову машину на четвертый этаж.

Тут мы остановились перед дверью, обитой рваным дерматином.

За этой дверью явно никто не жил.

По нашему замыслу, именно здесь нужно было разместить дым-машину, чтобы осуществить наш коварный план.

Вопрос был только в том, как открыть дверь. На ней висел ржавый навесной замок.

Опять-таки, нам не хотелось лишний раз привлекать Натальиного бывшего мужа.

Но тут наш бомж проявил недюжинную смекалку.

Заметив растерянность в наших глазах, он проговорил:

– Замок, что ли, открыть не можете?

– Ну да, вообще-то… – протянула Наталья.

– Ох, женщины, женщины! – вздохнул он. – Ничего-то вы сами сделать не можете!

– Я бы попросила… – начала заводиться Наталья, но я схватила ее за руку и пролепетала жалобным тоном:

– Да, такие уж мы беспомощные… вся надежда на вас… только вы нас можете спасти…

– Ладно, сделаю и денег за это лишних не возьму, пусть это будет бонус! Учитесь, пока я жив!

Он продемонстрировал нам длинный, прокуренный желтый ноготь, вонзил его в скважину замка и поковырялся в нем. Замок щелкнул и открылся.

– Видали? – произнес бомж с гордостью. – Учитесь!

– Такому не научишься! – Я сделала непроницаемое лицо. – Это же еще такой ноготь нужен…

Мы расплатились с бомжом, и он ушел тратить свой неожиданный заработок.

А мы втащили дым-машину в чужую квартиру.

Внутри царило запустение. Пол был густо усыпан опилками и известкой. Стены когда-то были оклеены старыми обоями в мелкий розовый цветочек, половина которых пошла пузырями, как кожа обгоревшего на солнце подростка, а другая половина вообще отклеилась и свисала со стен неаппетитными драными клочьями.

Тут и там валялись обломки мебели – ломаные тумбочки, вспоротые диванные подушки, дверцы от шкафов, трехногие стулья, кресло с продранной обивкой. Ясно, что в квартире никто не жил уже очень давно.

Я огляделась.

Меня интересовала единственная вещь – выход в вентиляционный канал. И я нашла этот выход в прихожей.

Это было квадратное отверстие в стене, забранное пластмассовой решеткой.

Для начала я отвинтила эту решетку, затем подтащила туда относительно целую тумбочку. Потом мы вдвоем с Натальей взгромоздили на эту тумбочку генератор дыма, подсоединили к нему гофрированную трубу, примерно такую, как у пылесоса, и запихнули второй конец этой трубы в вентиляционное отверстие.

Наконец я подключила дым-машину к сети и нажала кнопку включения.

Машина загудела, затряслась, и из трубы в вентиляцию повалил густой дым.

Мы с Натальей переглянулись.

Мы сделали большую часть работы, теперь нам нужно было терпеливо ждать развития событий. Хотелось только надеяться, что наш хитроумный план сработает и Аглая Михайловна вынесет из квартиры шкатулку с бриллиантами.

Некоторое время ничего не происходило, затем хлопнула дверь соседней квартиры, и на лестнице раздался истошный крик:

– Пожар! Горим!

Я прильнула к дверному глазку (как ни странно, он был на положенном месте и даже не замазан краской, так что сквозь него можно было видеть лестничную площадку).

Открыта была та дверь, на которой красовался целый набор дверных звонков, то есть дверь соседней коммунальной квартиры.

По полу стелился густой серый дым.

На площадке перед распахнутой дверью, по колени в дыму, стояла пышная женщина лет пятидесяти в кое-как запахнутом шелковом халате, расписанном разноцветными попугаями, с огненно-рыжими волосами, накрученными на розовые бигуди.

Какое-то неизвестное науке шестое чувство (а может быть, даже седьмое) подсказывало мне, что это – Е. П. Сипухина, чье имя красовалось на дверном звонке.

Она вертела головой, принюхивалась, потом опустила глаза, округлила рот и закричала истошным голосом:

– Горим! Пожар!

С этими словами она кинулась было вниз по лестнице, но, пробежав несколько шагов, всплеснула руками, бросилась обратно в квартиру и через минуту снова появилась, прижимая к себе чрезвычайно пушистую белоснежную кошку.

Мой хитроумный план начал работать – женщина вынесла из дома самое дорогое…

Теперь я схватила телефон, набрала номер экстренной службы и выпалила взволнованным, задыхающимся голосом, даже закашлялась для правдоподобия:

– Горим! Пожар в жилом доме! – и я торопливо продиктовала диспетчеру адрес.

– Нам уже об этом сообщили! – ответил диспетчер. – Пожарный расчет выехал!

– А «Скорая помощь» выехала? А то тут есть пострадавшие, есть отравления дымом…

– Выехала, выехала!

Убедившись, что все идет по плану, я вернулась к глазку.

По лестнице уже бежали жильцы с других этажей – кто прижимал к себе сумочку с деньгами и документами, кто – целый чемодан, кто переноску с котом или морской свинкой…

Одна старушка несла старый бархатный фотоальбом с металлическими застежками, молодые парни, как один, тащили компьютеры, ноутбуки и жесткие диски памяти…

И наконец открылась дверь соседней квартиры.

Аглая Михайловна, в отличие от Е. П. Сипухиной, успела полностью одеться и несла в левой руке довольно объемистую черную сумку, а в правой…

Правой рукой она бережно прижимала к груди цветочный горшок с невзрачным, корявым зеленым растением.

Я отступила на шаг, чтобы Наталья могла выглянуть в глазок.

– Алоэ… – сказала она, рассмотрев растение в руках Пашиной тетки. – Самое никудышное из ее комнатных растений…

Я в комнатных растениях не очень понимаю, потому что у матери их не было. Если кто дарил (когда-то давно и такое бывало, но редко) или я из школы приносила отросточек, то цветы тут же вяли и сохли, хоть я их и поливала. А которые не засыхали, то покрывались пятнами, и листья опадали. Помню, соседка тетя Надя только вздыхала и говорила, что климат у нас в квартире для цветов неподходящий, при этом косилась на мать. Потом мать и с ней разругалась.

Так что в цветах я полный профан, но алоэ и правда выглядело уж больно неказисто.

– То-то и оно! – проговорила я торжествующим тоном. – И тем не менее именно его она взяла в первую очередь! Это значит…

– Ты думаешь?

– Я уверена! Наверняка она взяла самое ценное! И в любом случае нам пора действовать. Начинается вторая часть операции!

Я достала из своей сумки заблаговременно приготовленный бледно-голубой хлопковый костюм – стандартную медицинскую униформу, которую позаимствовала у Аиды. Говорила я или нет, что она работает сменной медсестрой в больнице, что рядом с домом.

Я натянула костюм поверх одежды, на лицо надела маску, и мы вместе с Натальей выкатились на улицу.

Возле дома толпились перепуганные жильцы – кто вполне одетый, кто в пижаме или тренировочном костюме, мадам Сипухина – в своем неподражаемом халате.

Перепуганную кошку она прижимала к обширной груди.

Все жильцы возбужденно переговаривались и смотрели на окна третьего и четвертого этажей, из которых валил густой дым.

Долговязый парень в черной водолазке снимал этот дым и одновременно что-то наговаривал в камеру – видимо, делал выпуск своего видеоблога.

Аглая Михайловна со своей сумкой и цветочным горшком держалась особняком, опасливо оглядываясь по сторонам.

Тут завыли сирены, из-за угла выкатилась пожарная машина, из нее тут же высыпали бойцы пожарного расчета. Двое из них начали разматывать шланг, еще двое вбежали в подъезд, чтобы найти основной очаг возгорания.

Тут я заметила, что дым, валивший из окон, начал окрашиваться то в розовый, то в голубой цвет – видимо, в дым-машине были предусмотрены такие цветовые эффекты.

Я понадеялась, что этого не заметит никто, кроме меня.

Как раз в это время в переулок въехала белая машина с красным крестом. Она остановилась рядом с пожарной, из нее выбежали два санитара в такой же, как у меня, голубой униформе.

Они оглядывались в поисках тех, кто нуждался в их помощи.

Я торопливо проскользнула между жильцами, поравнялась с Аглаей Михайловной и озабоченно спросила ее:

– С вами все в порядке?

– Со мной? – переспросила она удивленно. – Конечно, все в порядке! А почему вы именно меня спрашиваете?

– По причине возраста! – ответила я, и встряхнула перед ее лицом платок, в который заранее насыпала щепотку приправы для шашлыка – на самом деле это была смесь перцев (опять-таки взяла у Аиды, у нее каких только приправ нет).

Аглая Михайловна закашлялась, из глаз ее полились слезы. Я замахала рукой медикам:

– Скорее, скорее сюда! Здесь у женщины определенно отравление дымом!

Санитары бросились к нам, на ходу разворачивая носилки.

– Нет… нет у меня никакого отравления… – пыталась возразить Аглая Михайловна, но ей мешали говорить непрерывные приступы мучительного кашля.

– Скорее, у нее может развиться анафилактический шок! – проговорила я озабоченно и попыталась забрать у нее горшок с алоэ.

Она, однако, вцепилась в него мертвой хваткой, и отбивалась от санитаров, пытавшихся уложить ее на носилки.

– Отпус-стите! – визжала она, давясь приступами кашля. – Отда-айте! Отдайте немедленно!

– Женщина, да отдайте вы этот чертов горшок! – процедил санитар. – Не могу я вас с ним погрузить в машину!

– Я его не остав… лю… ни за что не остав-лю… – прохрипела она, и снова закашлялась.

– Видите, она уже задыхается! – проговорила я. – Нужно ей срочно дать наркоз, иначе возможна обструктивная реакция!

– Какая? – удивленно переспросил санитар.

– Не важно! Дайте ей наркоз, а то вы видите, она неадекватно реагирует на попытки оказать ей помощь!

– Неадекватно! – подтвердил санитар, безуспешно пытаясь уложить упирающуюся Аглаю Михайловну на носилки. – Но наркоз по протоколу не положен…

Горшок с алоэ, который она прижимала к себе, он попытался отнять – и тут старуха укусила его за руку…

Санитар вскрикнул, выругался и поднес к лицу женщины тампон, смоченный в остро пахнущей жидкости.

Аглая Михайловна охнула – и застыла, закатив глаза.

Санитары уложили ее на носилки, закатили в машину.

Я осторожно взяла горшок с алоэ и скользнула в сторону, где меня уже поджидала Наталья.

– Это оно? – проговорила она, не сводя глаз с горшка.

– По крайней мере, я на это очень надеюсь!

– Пойдем проверим…

Мы выбрались из толпы погорельцев, нашли нашу машину, забрались внутрь.

Наталья нашла в машине большой полиэтиленовый пакет, вытряхнула в него содержимое горшка…

В пакет упало вялое, уродливое растение, высыпалась земля…

И туда же упал увесистый замшевый мешочек.

– Вау! – воскликнула Наталья.

Она вытащила мешочек из пакета, осторожно развязала тесемки…

В машине стало заметно светлее – из черного мешочка брызнули лучи искрящегося голубоватого света.

Он был наполнен крупными, необыкновенно красивыми драгоценными камнями.

Мне никогда прежде не доводилось видеть бриллианты такого размера – но я не сомневалась, что это они.

Наталья с потрясенным, просветленным лицом смотрела на бриллианты.

– Надо же, а я до последнего не верила, что они есть…

– Да уж, это точно… – пробормотала я, протянув руку, чтобы потрогать камни, но Наталья быстро завязала мешочек и спрятала его в свою сумку, при этом посмотрела на меня таким взглядом, который мне очень не понравился.

– Извини! – она тут же опомнилась. – Извини, я просто… – Она снова достала камни. – Смотри, если хочешь!

Я с трудом оторвалась от этого увлекательного зрелища, взглянула на улицу…

Пожарная машина уже уехала, жильцы разошлись по своим квартирам. Переулок снова опустел.

И тут я увидела странное создание.

По улице брела, опираясь на палку, крупная сутулая старуха в огромных мужских ботинках.

На ней была коричневая куртка с капюшоном – явно не по сезону. Капюшон закрывал лицо.

В какой-то момент старуха откинула этот капюшон – видимо, он мешал обзору.

Она его тут же поправила, но я успела разглядеть лицо, морщинистое, как у старой черепахи, и блекло-голубые глаза, полуприкрытые черепашьими веками…

Да это же Горыныч!

Надо же, какой маскарад он устроил!

И куда, интересно, он направляется?

Я толкнула локтем Наталью, которая все еще любовалась бриллиантами. Она неохотно оторвалась от них и недовольно повернулась ко мне:

– Что случилось?

– А ты посмотри, кто идет!

– Старуха какая-то…

– Никакая не старуха, а Горыныч!

– Кто?

– Да тот левый антиквар, который вместе с Пашей украл эти бриллианты из тайника.

– Не может быть! – Наталья недоверчиво уставилась на старуху.

– Точно говорю, это он. Я его лицо успела разглядеть. И смотри, куда он направляется.

Фальшивая старуха подошла к подъезду Аглаи Михайловны, воровато оглянулась по сторонам и вошла внутрь.

– Смотрите-ка, он решил еще раз наведаться к Аглае Михайловне! Наверное, как-то узнал, что ее нет дома. Думает, что бриллианты в сейфе за картиной, ну и вообще, хочет обыскать квартиру. Мы его, к счастью, опередили. Так что желаем удачи… он может потратить там остаток своей жизни…

Мы уже собрались уезжать, как вдруг неподалеку остановилась темно-синяя машина, и из нее вышли два хорошо знакомых нам человека.

Это были Ламия и ее длиннолицый спутник Гоша, причем, в отличие от Горыныча, они и не думали прибегать к маскировке.

Сладкая парочка уверенно подошла к тому же подъезду и проникла внутрь…

А что тут трудного, если дверь после пожарных нараспашку. Кстати, пожарные уехали сердитые, поскольку, ясное дело, не нашли очага возгорания. Впрочем, они не больно и искали, иначе бы сунулись в ту бесхозную квартиру.

А дым-машина отключилась сама, так что теперь в подъезде все было относительно тихо. Потом ее заберем.

Узнав Ламию и ее напарника, мы переглянулись.

– И эти туда же… – протянула я. – Кажется, здесь весь город собирается. Мне даже как-то жаль Горыныча…

– А мне нисколько не жаль! – фыркнула Наталья.

Я немного подумала и сказала:

– Мы ведь оставили в той квартире «жучок». Так что можем снова включить его и послушать, что там творится…

Я достала телефон, открыла приложение, связанное с «жучком», включила динамик.

Сначала ничего не было слышно, потом раздался характерный щелчок – видимо, Горыныч открыл сейф…

Потом послышался разочарованный возглас: он убедился, что в сейфе ничего нет, кроме клоуна.

Затем послышались какие-то непонятные звуки, наверное, он в сердцах перерывал вещи Аглаи, что-то швырял на пол, а затем…

Затем чуть слышно скрипнула входная дверь, и Горыныч испуганно вскрикнул.

– Кто вы? Как вы сюда попали?

– Тише ты! – проговорил Гоша. – И не рыпайся, знаешь ведь, что Лама этого не любит…

– Ламия! – оборвал его женский голос. – Сколько можно повторять – я не Лама, а Ламия!

– Ламия, Ламия! Главное, не горячись! – примирительно проговорил Гоша и продолжил жестко: – Ну ты, выкладывай! Нашел что-то?

– Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Ах не понимаешь? – взвизгнула Ламия. – Ну сейчас я с тобой разберусь… сейчас ты у меня все поймешь…

– Ламочка, подожди, нам он непременно живой нужен, и по возможности целый, а ты его сейчас выведешь из строя… как тогда, с приятелем его, Пашкой Сыроедовым… если бы ты тогда с ним не поспешила, камни бы давно у нас были! – в голосе Гоши слышались прямо умоляющие нотки.

– Так это ты Пашку пришила? – вскрикнул Горыныч.

– А то ты раньше не догадался! – вздохнул Гоша. – Кончай придуриваться, старый черт!

– Ну я! – взвизгнула Ламия, как попавшая на сучок бензопила. – И тебя пришью, если будешь молчать!

– Ну, мужик, – вмешался Гоша, – лучше говори все, что знаешь, а то моя подруга очень любит людей мучить. Если она начнет, ее уже никакими силами не остановишь…

– Не надо! Придержи ее… Ладно, все скажу… да только и говорить особенно нечего…

– Где бриллианты?

– В сейфе их нет, сами посмотрите. Хитрая старуха где-то их спрятала, но где – ума не приложу… ищите сами, я уже всю квартиру перерыл и ничего не нашел!

Честно говоря, мне было жаль Горыныча. Я вспомнила, как пробиралась с ним по подземелью, как дегустировала бесценные вина в подвалах купца Бочкарева… Противный, конечно, дед, но все же не убийца, в антиквариате разбирается…

Но что я могла сделать?

И тут я увидела на улице еще одного знакомого человека.

Это был капитан Семибратов собственной персоной.

Ну надо же – сегодня здесь собираются все, кто хоть как-то причастен к делу с бриллиантами…

Капитан Семибратов вышел из черной машины, направился к тому же подъезду, куда до него вошли Горыныч и Ламия с напарником, но, немного не доходя до него, остановился и достал телефон.

Видимо, ему пришлось ответить на какой-то звонок.

Тут я решила, что просто обязана вмешаться.

Ведь если капитан один отправится в квартиру Аглаи Михайловны – живым он оттуда не выйдет.

Ламия и одна может с кем угодно расправиться, а уж вдвоем со своим напарником…

Если насчет Горыныча у меня еще были какие-то сомнения, то капитана мне определенно было жаль. То есть не то чтобы жаль, но все же он подошел к нам с Нитой по-человечески… И мысли у него в голове были обо мне не такие уж плохие… Думал, что толстые девушки ему не нравятся, а худые – так и ничего даже…

– Куда ты? – Наталья узнала Семибратова и вжалась в сиденье.

– Нужно его предупредить, чтобы не совался в квартиру!

– Вот еще забота! – в сердцах высказалась она.

– И уехать сейчас нельзя, он заметит машину!

Я выбралась из машины и подошла к Семибратову.

– Здрас-сте!

Он удивленно округлил глаза, прикрыл трубку рукой и недовольно прошипел:

– А вы что здесь делаете? Вы как здесь оказались?

– А я вас предупредить хочу, – вполголоса сказала я. – Вы ведь собираетесь войти в квартиру Аглаи Михайловны Сыроедовой?

– Что еще за вопросы? И с какой стати вы их мне задаете?

– С такой, что не ходите туда в одиночку! Вызовите… как это у вас называется? Подкрепление.

– Что? Я хочу всего лишь поговорить с теткой погибшего… старушка – божий одуванчик… да меня все коллеги на смех поднимут, если я запрошу подкрепление!

– Ага, как же! И старушка эта не такая безобидная, как можно подумать, но сейчас ее нет дома, а в квартире у нее находятся двое чрезвычайно опасных преступников. Так что группа поддержки вам наверняка понадобится.

– Что? Опасные преступники? А вы-то откуда про них знаете?

– Совершенно случайно. Но, поверьте мне, информация абсолютно достоверная, проверенная. Так что не сомневайтесь – вызывайте подкрепление!

Он все еще раздумывал – а я добавила в картину последний яркий штрих:

– Кстати, один из этих преступников… точнее, одна… именно она убила Павла Сыроедова.

– Что – опять случайно знаете, но информация абсолютно достоверная? – прищурился он.

– Именно так! И бросьте вы ходить вокруг да около! – рассердилась я. – На вас убийство висит, а вы от помощи отказываетесь!

– У нас вообще-то есть подозреваемая, она в розыске… – насупился капитан.

– Да бросьте вы! – отмахнулась я. – Неужели вы сами верите, что приличная обеспеченная женщина станет какого-то мелкого жулика ножом пырять?

Как я помнила по прежнему разу, все же какая-то логика в мыслях капитана Семибратова присутствовала. Сейчас он смотрел удивленно, видимо, не ожидал от меня никаких здравых суждений.

Поэтому он покачал головой, но все же стал вызывать группу поддержки.

А я вернулась в машину.

Наталья смотрела на меня круглыми глазами.

– Ну что, предупредила его?

– Предупредила и убедила, что понадобится подкрепление. Сейчас он его ждет.

– Скорее бы! А то, судя по звукам, этого старика-антиквара там скоро нарежут на мелкие кусочки. Хоть я ему нисколько не сочувствую, но все же жаль – живой человек…

В итоге мы не уехали, а дождались появления на сцене кавалерии… то есть группы спецназа.

Прошло всего минут пятнадцать, и они подъехали на двух больших черных джипах, сами большие, все в черном, в шлемах с зеркальными забралами, увешанные оружием.

Дальше было настоящее кино.

Вообще, приятно смотреть на профессионалов, на их слаженную, отточенную работу.

Это была настоящая пантомима или даже балет.

Они разделились на две группы и по очереди влились в подъезд, совершенно бесшумно, обмениваясь какими-то только им понятными жестами. Капитана Семибратова деликатно отодвинули подальше, так что он вошел самым последним.

Я жалела, что не могу видеть происходящее, но хотя бы слушала.

Сначала из динамика доносились только жалобные стоны Горыныча и резкие выкрики Ламии…

Вдруг послышались глухие звуки ударов, что-то тяжелое упало, и наконец раздался визгливый, злобный голос Ламии:

– А вы еще, блин, кто такие? Вы не знаете, с кем связались…

В ответ ей прозвучал бодрый и жизнерадостный голос капитана Семибратова:

– А вот как раз знаем! Лидия Матвеевна Моторина, она же Лейла Меджидовна Мавликаева, она же Ленни Морицевна Мирбах, она же Лариса Михайловна Мышкина… продолжать?

– Да продолжай сколько хочешь! Мне от этого твоего продолжения ни горячо, ни холодно!

– А вот это зря! У нас на тебя столько всего есть… вплоть до последнего – есть достоверная информация, что это ты убила риелтора Павла Сыроедова!

– Информация! Не смеши меня! Все равно ты ничего не докажешь! У тебя на меня ничего нет, уж по Пашкиному убийству точно… этого никто не мог видеть…

– Эй, капитан! – подал голос Горыныч. – Между прочим, я тут кое-что слышал. Она здесь при мне однозначно заявила, что это она Пашку убила. Я могу свидетелем выступить.

– Ах ты, старый паук! – взвыла Ламия. – Жалко, я тебя вовремя не раздавила! Это все ты, Гоша, – мол, потерпи, он нам живым нужен… вот и доигрались!

– А вы вообще кто? – капитан заинтересовался Горынычем, которого до этого не замечал.

– А я вообще никто… старый человек, пенсионер… ко всем этим делам никакого отношения не имею…

– Не имеете? А как вообще вы в этой квартире оказались?

– Хотел Аглаю Михайловну навестить… у нас с ней, извиняюсь, интимные отношения.

– Что?!

– Что слышали, молодой человек! Вы же знаете – любви все возрасты покорны… ее порывы смехотворны… нет, там как-то иначе. Так вот, я пришел в гости к Аглаше… к Аглае Михайловне, позвонил – а вместо Аглаши мне открыла эта… особа, затащила в квартиру и принялась наносить оскорбления словом и действием. Уж чего она от меня хотела – ума не приложу…

– Так-таки и не приложите?

– Не приложу. Зато я могу дать свидетельские показания насчет того, что она признавалась в убийстве Павла Сыроедова…

Мы переглянулись с Натальей. Ну и хитер старикан, таким манером он может выкрутиться. Надо же, интимные отношения с этой… да она помесь змеи и крокодила!

Ситуация более-менее нормализовалась, Горыныча, скорее всего, отпустят, Ламию арестовали… Гошу тоже…

Мы можем заниматься своими собственными делами.

– Ладно, – сказала Наталья, – шоу закончилось, на бис нам ничего не покажут. Поехали уже отсюда.

– А куда ты собираешься ехать? – осторожно спросила я.

– Ну пока отвезу тебя домой. Капитан поймал настоящую убийцу, так что ко мне претензий больше не будет. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

– Но нужно еще решить вопрос с бриллиантами… – начала я, но, увидев взгляд Натальи, добавила более уверенно: – Но что-то мне подсказывает, что их хозяин сам проявит инициативу…

– К сожалению, – проговорила Наталья, грустно взглянув на замшевый мешочек. – Ну тебя домой отвезти?

– Ага…

Я подумала, что нужно бы позвонить на работу, но было лень. Два дня уже там не была, сказалась больной, а больничного нет. Ну уволят, так уволят, жалеть не стану.

– Что-то навигатор барахлит, – пожаловалась на полпути Наталья. – Показывает, что мы находимся в Сингапуре.

– Ничего себе! Как это нас так далеко занесло?

– Ничего, это знакомый район, здесь я нормально ориентируюсь. Скоро уже должны приехать…

Мы проехали еще немного, и Наталья озабоченно проговорила:

– Впереди какой-то ремонт, нужно объехать…

Она свернула в незнакомый переулок…

И у меня возникло чувство дежавю.

Я была в этом месте, причем совсем недавно.

Мы въехали в безлюдный переулок, с одной стороны которого возвышалась глухая стена из темно-красного кирпича. С другой стороны стоял такой же мрачный кирпичный шестиэтажный дом, явно нежилой – ни на одном окне не было цветов, ни из одного не выглядывало человеческое лицо.

Единственным признаком жизни в этом переулке был аквариум газетного киоска, за стеклами которого были выставлены цветные журналы и книжки карманного формата в ярких глянцевых обложках – детективы и любовные романы.

Я вспомнила, что через этот киоск мы попали в подземелье.

Вряд ли мы случайно оказались здесь…

Я ведь только что сказала, что владелец бриллиантов, или просто Хозяин, сам проявит инициативу. Так, может, он ее уже проявил?

В это время дверь киоска открылась изнутри…

Надо же, только что я готова была поклясться, что внутри этого киоска нет ни души, а теперь из него вышли две огромные косматые собаки и здоровенный детина с короткой толстой шеей и маленькими тупыми глазками.

Всех их я узнала: это были хорошо знакомые мне собаки с многообещающими кличками Страх и Ужас и тупой громила Феденька…

Собаки потянули Феденьку к нашей машине.

Собака по кличке Страх (с которой я успела подружиться и переименовала ее в Страшу) подбежала к дверце с моей стороны и ясно показывала, что хочет меня облизать.

Я открыла дверцу и обнялась со своей четвероногой подругой.

– Эй, это чего? – запричитал Феденька, пытаясь оттащить Страшу от машины.

– Здравствуй, Феденька! – проговорила я приветливо. – Помнишь меня?

– Нет… а ты кто?

– Ну ты даешь! Друзей не помнишь! Вот у нее память гораздо лучше, – я кивнула на собаку. – А что ты тут вообще с ними делаешь?

– Да отправили этих зверей выгулять, – недовольным тоном признался Феденька. – Говорят, я больше ни на что не гожусь…

– Обидно! – посочувствовала я.

Тут Страша выразительно взглянула на меня.

Я уже научилась читать ее мысли без бокала, и поняла, что она предлагает.

И кивнула – мол, действуй.

Страша взглянула на своего приятеля по кличке Ужас и выразительно рыкнула.

Он набычился и вдруг со страшной силой рванулся в дальний конец переулка.

Феденька не ожидал такого рывка, он не устоял на ногах и плюхнулся лицом на асфальт. При этом, конечно, упустил поводок.

Он тут же вскочил на ноги, грязно выругался и вперевалку помчался за Ужасом.

При этом он, разумеется, забыл о второй собаке.

Я погладила Страшу по загривку:

– Умница!

А Страша снова выразительно взглянула на меня и потрусила к газетному киоску.

– Нас приглашают! – сказала я Наталье.

Она вышла из машины, закрыла ее, и мы вслед за Страшей направились к киоску.

На этот раз мы не удивились, когда этот киоск вместе с нами провалился под землю. Мы уже знали, что это – замаскированный лифт…

Некоторое время киоск плавно скользил вниз, наконец он остановился.

Мы открыли дверцу, вышли из необычного лифта и пошли вперед по длинному полутемному сводчатому коридору.

Вскоре этот коридор привел нас в огромное помещение с высоким сводом, похожее на неф средневекового собора.

Правда, в отличие от церковного нефа, потолок этого помещения покрывали изображения свирепых первобытных демонов и звероподобных чудовищ.

Казалось, эти монстры смотрели на нас с неприязнью и угрозой.

Не успели мы войти в этот неф, как навстречу нам выкатился маленький человечек, настоящий карлик. Он был одет в длинную рубаху из оленьей кожи, расшитую яркими узорами, с бахромой по подолу. На ногах карлика были мягкие кожаные сапожки, благодаря которым он двигался совершенно бесшумно.

Он поклонился нам (это выглядело очень смешно, карикатурно) и проговорил со странным акцентом:

– Хозяин уделит вам немного своего времени!

– За такие бриллианты он мог бы и побольше расщедриться! – проворчала Наталья.

Я приложила палец к губам.

Карлик посмотрел на нее весьма неодобрительно – и тут же куда-то исчез.

Мы еще немного прошли по залу, и вдруг Страша, которая послушно шла рядом со мной, остановилась и негромко зарычала.

Наталья покосилась на нее и сделала еще один шаг…

Страша зарычала громче, посмотрела на Наталью угрожающе и обнажила клыки.

– Что это она? – осведомилась Наталья.

Я пристально посмотрела на собаку, и в моей голове зазвучали ее мысли. Собственно, это были не мысли, а какие-то бессловесные, бесформенные ощущения.

– Она дает нам понять, что дальше идти нельзя, здесь нужно остановиться! – перевела я эти ощущения на более привычный человеческий язык.

– Остановиться так остановиться…

Мы встали рядом.

Страша села, внимательно глядя перед собой.

Так прошло несколько минут.

– Ну сколько можно ждать? – недовольно проворчала Наталья. – Это он нарочно, чтобы показать свою значимость…

И в ту же секунду перед нами возникло облако густого темно-золотистого дыма.

Честно говоря, я невольно вспомнила дым-машину, которую позаимствовала у матери. При помощи этой машины запросто можно было создать такой эффект.

Золотистое облако пульсировало и кипело, и вдруг оно рассеялось, так же неожиданно, как возникло.

На том месте, где только что бурлило дымное облако, теперь стоял позолоченный трон, на котором сидел худощавый смуглый человек с узкими рысьими глазами и блестящими черными волосами, черной волной спадающими на плечи.

На голове у него был рогатый шлем, на плечах – длинная мантия из пятнистого меха.

То есть он был в том же парадном наряде, в котором я видела его прошлый раз. Только собак не было возле его трона – одна сидела возле меня, вторая осталась наверху, развлекалась с Феденькой.

Я подумала, что у этого персонажа хороший специалист по спецэффектам.

Человек на троне какое-то время молча смотрел на нас, затем перевел взгляд на собаку.

Страша беспокойно пошевелилась, посмотрела на Хозяина, потом на меня… Потом подошла совсем близко ко мне и прижалась теплым лохматым боком.

– Испортила ты мне собаку! – проговорил Хозяин самым обыкновенным, недовольным голосом.

– Я к ней просто отнеслась по-человечески! – возразила я.

– Я и говорю – испортила!

– Каждый из нас останется при своем мнении. И мы сюда пришли не для дискуссии о дрессировке собак. Мы вам, между прочим, принесли то, что вы безуспешно искали…

– Слезы горы, – произнес он не вопросительным, а утвердительным тоном.

– Ну да… мы принесли те камни, которые вам так нужны.

– День и ночь мои соотечественники вгрызаются в плоть горы, чтобы отнять у нее ее кровь – золото и серебро, а также ее слезы – те камни, которые гора неохотно отдает нам…

«Ну вот, опять завел свое фэнтези!» – подумала я.

Он словно прочитал мои мысли, резко остановился и просто сказал:

– Спасибо! – И протянул руку.

Наталья шагнула вперед и отдала ему заветный замшевый мешочек.

При этом даже по ее напряженной спине я поняла, как не хотелось ей это делать.

– Спасибо! – повторил Хозяин. – Я вам очень признателен… могу я что-нибудь сделать для вас?

– А знаете – да! – Наталья оживилась. – У вас тут в подземелье есть подвал с хорошими старыми винами. Так вот нельзя ли мне забрать их? Хотя бы часть?

– Да забирайте, конечно. Мне они без надобности. Я вам еще и людей дам, чтобы их перетаскать…

– Вот спасибо! – искренне обрадовалась Наталья.

– А вам чем я могу помочь? – повернулся Хозяин ко мне.

Я хотела сказать про бокал, но вдруг Страша тихонько зарычала, и в голове у меня проступила ее мысль:

«Ничего не проси!»

– Спасибо, мне ничего не нужно! – послушно проговорила я.

– Вот как? – протянул Хозяин удивленно, но тут же улыбнулся. – Что ж, если ничего не нужно – не смею вас больше задерживать. Собака вас проводит – у вас же с ней теперь особые отношения!

И правда, Страша затрусила обратно через огромный зал.

Мы с Натальей едва поспевали за ней.

Когда мы уже вышли из зала, я покосилась на собаку и спросила недовольно:

– Что это было, Страша? Почему ты не позволила мне попросить у него бокал?

Она выразительно посмотрела на меня… и я не прочитала, но уловила ее мысль:

«Не нужно ничего просить у людей, которые сильнее тебя. Что-то у них попросив, ты становишься их рабом».

– Да, но бокал…

Страша тихонько рыкнула и вдруг свернула в темный боковой коридор.

Из темноты какое-то время доносилось цоканье когтей по каменному полу, потом оно затихло.

– Куда это она сбежала? – спросила Наталья.

– Не знаю, – честно ответила я.

А звонкое цоканье когтей снова раздалось, и из темноты появилась Страша.

В зубах у нее что-то сверкало…

Я пригляделась – и поняла, что псина несет в пасти тот самый заветный бокал.

Она несла его очень осторожно, чтобы не повредить.

Наверное, так же осторожно она переносила своих новорожденных щенков…

Я благодарно потрепала Страшу по загривку, спрятала бокал в сумку, и мы пошли дальше.

Еще несколько минут мы молча шли по коридорам.

Я уже давно потеряла направление, перестала ориентироваться в этом запутанном подземелье и надеялась теперь только на собаку – она явно была здесь как дома и уверенно вела нас в каком-то известном ей направлении.

Мы очередной раз свернули – и перед нами открылся знакомый подвал с высоким сводчатым потолком и бесконечными рядами запыленных бутылок по сторонам от прохода – винный погреб купца первой гильдии Бочкарева…

Глаза Натальи засияли.

– Неужели это все мое! – прошептала она едва слышно.

Тут же она спохватилась, покосилась на меня и проговорила извиняющимся голосом:

– Ты не беспокойся, подруга, я тебя не обижу! Ты свою долю получишь!

Я хотела что-то ответить ей, но тут рядом с нами непонятно откуда возник маленький человечек в длинной рубахе из оленьей кожи, расшитой яркими узорами, и в мягких кожаных сапожках, делавших его шаги бесшумными.

Я подумала, что это тот же карлик, который чуть раньше привел нас к Хозяину, но, приглядевшись, поняла, что он несколько старше и лицо его украшает реденькая седая бородка.

– Хозяин велел мне и моим братьям помочь вам! – проговорил маленький человек с поклоном.

Тут же из разных концов подвала бесшумно возникли еще не меньше десятка похожих на него человечков – таких же маленьких, в таких же расшитых кожаных рубахах и мягких сапожках.

Некоторые из них катили перед собой тачки.

Маленькие люди принялись аккуратно снимать со стеллажей пыльные бутылки и укладывать их на тачки. При этом они иногда ловко подбрасывали бутылки и жонглировали ими, при этом весело распевая на непонятном языке.

– Осторожно! – испуганно верещала Наталья. – Не разбейте бутылки! Они безумно дорогие!

Маленькие человечки в ответ только заразительно смеялись и пели еще громче.

Теперь я смогла разобрать слова их песни:

Все бутылки мы побьем,

На осколках спляшем!

Как мы весело живем в королевстве нашем!

Несмотря на такое обещание, они не разбили ни одной бутылки.

Нагрузив тачки, малыши покатили их по коридору.

Бородатый карлик подошел к нам и сказал Наталье, потирая руки:

– Пока мы вынесем бутылки из подвала и погрузим, а потом ты скажешь, куда их везти.

– А на чем вы их повезете? Наверное, надо подогнать грузовик?

– Не волнуйся, у нас свой транспорт!

Мы пошли следом за тачками, и вскоре коридор вывел нас к распахнутым воротам, которые вели на большой пустырь, поросший бурьяном и лебедой.

На этом пустыре стояли в ряд несколько больших повозок, запряженных оленями.

Маленькие люди перегрузили содержимое тачек в эти повозки и вернулись в подземелье за следующей партией бутылок.

Наталья в изумлении смотрела на повозки, на оленей и их погонщиков…

– Ну это просто цирк! – проговорила она наконец.

– Так и хорошо. Люди так и подумают, что это цирк приехал на гастроли.

– Да, – спохватилась Наталья. – Не думай, что я неблагодарная. Я тебя возьму на работу, с очень хорошей оплатой. Ты ведь прекрасно разбираешься в винах.

– Ну не так прекрасно, как ты думаешь! – усмехнулась я. – На самом деле я в них совсем не разбираюсь.

Не хотелось рассказывать Наталье про бокал, но и врать тоже теперь не с руки.

– Да что ты? – она взглянула на меня недоверчиво. – Ну я тебя все равно возьму, не сомелье, так менеджером. И не думай – я не собираюсь тебя кинуть, ты получишь процент от продажи этих вин, ведь это ты меня к ним привела. И уверяю тебя – твой процент составит очень значительную сумму!

Что ж, совсем неплохо получить хорошо оплачиваемую работу. Деньги понадобятся на квартиру.

Я ввалилась домой совершенно без сил, была одна мысль – поскорее завалиться в постель, даже есть не хотелось.

Тут я вспомнила, что есть и хорошие новости: завтра суббота, так что можно отоспаться. А в понедельник я пойду на работу только для того, чтобы написать заявление об уходе. И может быть, мне даже удастся уговорить Мишу, чтобы он отпустил меня без обязательной отработки двух недель.

– Виталька! – Аида, услышав скрип двери, выскочила в прихожую. – А у тебя гости.

– Какие еще гости? – оторопела я.

В мыслях почему-то вертелся энергичный капитан Семибратов. Пришел поговорить или допросить, или черт его знает зачем. Может, спасибо хочет сказать за то, что я его предупредила. В любом случае сейчас он очень некстати.

Я сделала самое мрачное выражение лица и вошла в комнату.

И тут же застыла на пороге. Потому что у стола сидел немолодой, даже, скорее всего, пожилой мужчина самого приличного вида. У него были пышные седые волосы и очки в золоченой оправе. И хоть не было на нем сейчас домашней куртки и тапочек в клеточку, я сразу узнала его. Это он позвонил в квартиру бабушки тем утром, представился соседом снизу (все, конечно, наврал) и вернул мне чайницу, в которой спрятал «жучок». И вот теперь явился сюда.

Увидев меня, мужчина поспешно встал с места и церемонно поклонился.

– Прошу простить, что вошел сюда без вас, – сказал он приятным приветливым голосом, – меня впустила сюда эта милая женщина, ваша соседка.

– И что же вы от меня хотите? – я с трудом заставила себя говорить ровным голосом. – Зачем вы ко мне пришли? Это уже похоже на преследование.

– Я пришел, чтобы извиниться за все то, что сделал в прошлый раз. Знакомство наше вышло неудачным… – он улыбнулся.

– Вот как? Вы считаете это знакомством? – я потихоньку накалялась. – Вы обманом проникли в мою… в ту квартиру, которую бабушка оставила мне, представились соседом, буквально силой впихнули мне ту дурацкую чайницу, а в ней оказался «жучок»!

– Я, конечно, виноват, – он наклонил голову, – я не учел всех обстоятельств. Я не думал, что вы так быстро найдете подслушивающее устройство.

– И не думали, что я захочу проверить, являетесь ли вы действительно моим соседом? – прищурилась я. – Слушайте, вы уж простите, но я вас не приглашала и сегодня очень устала, так что… – я выразительно поглядела на дверь.

И дверь тут же открылась, и на пороге появилась Аида с подносом, на котором стояли две чашки, сахарница, тарелка с печеньем и вазочка с конфетами.

– Что ж вы просто так сидите, всухомятку, – сказала она, укоризненно на меня посмотрев, – у меня печенье домашнее, только что испекла. Угощай гостя-то, Вита!

И не скажешь же ей, что никакой это не гость, а черт его знает кто такой.

Аида деликатно вышла, старик отпил чая и откусил печенье, похвалил и снова стал серьезным.

– Виталия, – сказал он, – я пришел за бокалом.

– Что-о? – Я едва удержалась, чтобы не вскочить со стула.

– Да-да, вы не ослышались, – повторил он, – я пришел за бокалом, который вы нашли в квартире вашей бабушки.

Ноги сами меня подвели к сумке, руки сами достали бокал и поставили его на стол.

– Хорош… – сказал мой незваный гость и протянул было руку, чтобы взять бокал, но передумал.

Очевидно, почувствовал, что если только дотронется до бокала, то я двину его стулом. Клянусь, я так бы и сделала.

Душу мою переполняли злость и негодование. Кто этот тип? И как он посмел покуситься на мой бокал?

– Это не ваш бокал, – сказал гость, – бабушка оставила вам только половину квартиры, про бокал, если честно, она и не вспомнила. Он хранился в семье с незапамятных времен, она его прятала, как привыкла, а потом просто забыла о его существовании. Что поделаешь, возраст… – он грустно улыбнулся.

А я взяла бокал и провела по краю пальцем. Послышался тихий мелодичный звук, я подняла бокал и посмотрела сквозь него. Комната выглядела залитой волшебным рубиновым светом. Я ждала, но ничего не случилось, я не перенеслась в сознание этого человека. По-прежнему он сидел напротив, и я не знала, какой он меня видит. И ни одной мысли я прочитать не смогла.

Это было совсем не так, как с Витькой. У того в голове просто не было никаких мыслей. Ничего не было.

Но тут… тут был не то чтобы непроницаемый заслон, просто я поняла, что бокал на этого человека совсем не действует. Он смотрел на меня и улыбался.

– Виталия, – сказал он, когда я оставила свои попытки, – бокал не игрушка. А вы используете его исключительно для интереса. Или для любопытства.

– А что, что это такое? – спросила я.

– Это очень старая история, – сказал он, – по преданию, бокал принадлежал кардиналу Ришелье, знаете о таком?

– Уж как-нибудь, – обиделась я, – «Три мушкетера» читала в детстве, как все.

– Ну да, ну да… – он снова печально улыбнулся. – Так вот, на самом деле этот бокал гораздо древнее, но… думаю, что вам это будет неинтересно.

– Говорите, что бабушка про бокал забыла? – заговорила я. – А вот это вы видели?

И я показала ему бабушкино письмо, которое нашла в ящике старого серванта и принесла сюда.

– Вот видите, тут ясно сказано, что она оставляет своим внучкам квартиру и все, что в ней есть. Значит, и бокал тоже.

– Это ничего не значит, – сказал он, потом прочитал французскую фразу:

«Celui qui possède l’information possède le monde». Затем он перевел ее: «Тот, кто владеет информацией, владеет миром!» Ну да, эту фразу приписывают кардиналу Ришелье, незаурядный был человек, что и говорить. Он-то умел использовать этот бокал с толком.

– Послушайте, Виталия, зачем он вам? Читать мысли окружающих людей? Но вы и сами уже убедились, что в них нет ничего интересного, то есть для этого вовсе не нужен бокал, а только внимание и интуиция. Вот справились же вы с собакой без всякого бокала! Очень скоро вы наиграетесь, и вам станет скучно. Вот только представьте: приглашает вас молодой человек куда-то, а вы уже все про него знаете, и, главное, знаете, что он о вас думает. Хорошо думает или плохо, вам все равно уже неинтересно.

– Да нет у меня никакого молодого человека, ни плохого, ни хорошего!..

– Будет. Обязательно будет. Очень скоро у вас будет все: новая интересная работа, новые друзья, новая квартира. Вы станете другим человеком.

– Откуда вы знаете? – В глубине души я понимала, что он прав и бокал нужно отдать.

– Да уж знаю… – Он снова протянул руку, и я сама отдала ему бокал. – А теперь позвольте откланяться! – сказал он.

В коридоре встретилась нам Аида, он церемонно поблагодарил ее за чай.

Она подала ему трость с бронзовой ручкой в виде птицы, и, когда он повернулся к двери, чтобы уйти, дверь распахнулась, и на пороге появился Витька.

– Эт-та чево? – спросил он в своей обычной манере.

– Витя, поздоровайся хоть с человеком, – укоризненно сказала ему Аида.

– Здравствуйте! – Гость схватил Витьку за руку. – Очень приятно познакомиться!

Витька пытался отдернуть руку, но гость не отпускал, держал крепко, даром, что старик. Он потряс Витькину руку, внимательно заглянул ему в глаза и ушел.

– Что это было? – Витька потер руку и удивленно посмотрел на нас с Аидой.

И тут мы увидели, что из его глаз исчезла серая беспросветная муть, которая была там всегда, когда он находился в спокойном состоянии. Когда он бузил, то в глаза его смотреть было страшно, у нас не возникало такого желания.

Теперь же глаза были обычные, осмысленные, как у нормального человека. Он удивленно оглядел прихожую и нахмурился при виде сломанной вешалки.

– Ой, это ведь я сломал… я сейчас починю…

– Витя, ты, может, все же поешь сначала? – спросила сердобольная Аида.

– Спасибо, милая, спасибо за заботу, – донеслось из его комнаты.

Мы с Аидой уставились друг на дружку в полном изумлении, поскольку никогда не слышали от Витьки таких слов.

Да, похоже, теперь и правда у нас всех начнется новая жизнь…

Content

Наталья Николаевна Александрова
Бокал кардинала Ришелье