Юлия Александровна Лавряшина

Как в кино

© Лавряшина Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

– Алло! Я что – потеряла счет времени? Мне казалось, ты только уехал. Хочешь сказать, что встреча уже…

– Нет, конечно. Я же выехал десять минут назад.

– Вот и я о том же… А почему звонишь? Что случилось?!

– Да не паникуй ты! Я просто хотел кое-что спросить… Ты давно была у Вари?

– Н-не помню. Пару недель назад.

– Точно?

– Нет… Кажется, еще в сентябре, но вот какого числа… Не скажу. А что такое?

– Потом объясню. Значит, это не ты…

– Не я? Ромка, да что случилось?! Слушай, я могу сходить к ней прямо сейчас. Все равно пишется не очень…

– Уже не стоит.

– А… Так ты у нее?

– Я перезвоню после встречи. Только ты особо не жди ничего, вряд ли мы с этим придурком найдем общий язык.

– А ты не настраивайся так! Его последний фильм совсем неплох, мы же говорили…

– Его заслуги в этом нет. Режиссер был хороший.

– Ты еще лучше!

– Ладно. Уговорила, – проурчал брат умиротворенно.

«Мне это не составило труда, – подумала Лиза с нежностью. – Ты так любишь, когда тебя хвалят… А кто из нас не любит?»

Буквально на днях они с Романом за ужином рассуждали о том, что кинематограф зиждется на тщеславии авторов больше любого другого вида искусства. Можно годами писать в стол, завесить картинами стены мастерской, сочинять музыку для себя самого, танцевать в своей спальне. Но кто снимает кино для себя? Не видео, понятное дело, а настоящее кино… Для фильма нужны актеры, оператор и еще целая толпа людей, которым нужно платить. Без больших денег кино не бывает… А тебе вряд ли дадут снять следующий фильм, если предыдущий положили на полку.

– Алло? Лиза, ты здесь? Я поехал.

– Так все-таки где ты сейчас? Что происходит?

Не дав ответа, телефон затих рядом – темноликий младенец, которого всегда носишь с собой… Впрочем, что ей об этом известно? Не рожала. Нет, это не было жизненной позицией, просто так сложилось. Все скоропостижные любови Лизы Воскресенской оказались бесплодны.

Опустив пальцы на выпуклые квадратики клавиатуры ноутбука, она привычно уцепилась взглядом за самолет, который день за днем пытался оторваться от земли, а Лиза лишь наблюдала за ним из окна. Иногда с состраданием, чаще безразлично, не фантазируя о том, что это светло-сиреневый одноместный экипаж самой Весны, каждый год покидающей Подмосковье слишком стремительно, чтобы пользоваться каретой или, на худой конец, поездом. Тут нужен самый быстрый транспорт, который к тому же не придется ни с кем делить, ведь Весна, несмотря на свой непобедимый оптимизм, так же одинока, как Осень, роняющая в эту минуту за окном слезы безнадежности. У октября нет ни малейшей надежды, что природа сможет выжить после его ухода, ведь Зиму не обмануть.

«И мою зиму тоже. – Лиза старалась думать об этом без содрогания. – Она уже ближе, чем хотелось бы – сороковник маячит на горизонте…»

Студеного дыхания возрастной осени она пока не ощущала. Да и младенца не так уж хотела – ее сердце целиком занимал брат, и это не менялось много лет. Ситуация была не совсем правильной, ведь Ромка давно вырос, и Лиза сознавала: их жизнь вышла не такой, как у всех… Только разве их вина была в этом? Они спасались как могли, точно жертвы кораблекрушения, вдвоем выжившие в океане, который то затихал, то гневался, но никак не позволял добраться до суши. Когда еще в школьные годы смотрели «Титаник», Лиза кипела от ярости: почему Роза не подвинулась и не дала Джеку место рядом с собой?! Разве они вдвоем не поместились бы на той двери? И выжили бы вместе…

Когда Роман уже поступил в главный киношный вуз страны, на занятиях им показали удаленные из того фильма сцены, которые как раз и объясняли, почему Джек остался в воде. Брат примчался домой, запыхавшийся и прямо на кухне, где Лиза накрывала на стол, разыграл не вошедшие в «Титаник» сцены. Так она узнала, что Роза хотела спасти любимого, но, когда Джек пытался забраться на ту же дверь, она норовила опрокинуться. В тот момент к ним подплыл мужчина, который тоже хотел спастись, забравшись к Розе, но Джек не пустил его, отрезав: «Места хватит только для леди».

– Теперь ты ее простила? – Брат смотрел на Лизу насмешливо, но она-то знала, что он и сам испытал облегчение, узнав, что героиня любимого фильма его детства не была эгоисткой.

Когда они смотрели «Титаник», их собственная жизнь еще не потерпела крушение, столкнувшись с ледяным айсбергом, но их счастливое плавание уже подходило к концу. Иногда Лизе казалось, что, если б в детстве они с братом чаще других пересматривали другой фильм, их жизнь могла бы сложиться иначе…

«Не может быть, чтоб все остальные жили так же и с ними тоже постоянно что-то случалось», – порой Лизу мучительно тянуло подглядеть за соседями, перебраться через ограду, заглянуть в окно и убедиться, что там тихо потрескивает озорной камин, на столе исходят паром чашки с чаем, а напротив взрослых сидят румяные и здоровые дети.

В их семье все было не как у людей… Но Лиза сознавала, что если б она осталась одна, то просто бы одеревенела от тоски, превратилась в истукана с заострившимися чертами вытянутого лица с длинным носом и тонкими губами. Ей самой свое лицо казалось уродливым, а брат твердил, что Лиза – один в один «Мадонна с книгой» Боттичелли… Еще в детстве Ромка вырезал откуда-то репродукцию (может, в любимой библиотеке стащил) и повесил в их комнате.

– Уж Боттичелли-то разбирался в красоте!

Лиза особого сходства не находила, но ее радовало, что брат восхищается ею. Она давно заметила, что Ромка чуть ли не с рождения тянулся к ней больше, чем к матери. Может, потому, что та не кормила малыша грудью, а бутылочку и сестра в состоянии была дать? Лизе исполнилось уже шесть лет, когда Ромка появился на свет, и она очень ответственно отнеслась к роли старшей сестры.

– Ну-ну, – бормотала она тоном их старой соседки, который подслушала, когда та баюкала внучку. – Кто тут у нас такой вонючка? Ничего, сейчас сменим твои каканки, и снова все будет хорошо.

Именно ей Ромка улыбнулся в первый раз и всегда от радости колотил ножками воздух, когда сестра склонялась над кроваткой. И Лизе было невмоготу отрываться от него, когда отец тащил ее сперва в детский сад, потом в школу… Сколько раз за день она смотрела на часы – и не сосчитать!

Особенно несладко ей пришлось в первом классе: Лиза Воскресенская была застенчивой, замкнутой, на переменах сидела, уткнувшись в книгу, и никогда не играла ни с девчонками, ни с мальчишками. Расцветала она, только возвращаясь домой: топоча босыми ножками, брат выбегал ей навстречу, и личико его, тогда еще круглое, сияло любовью. Кудряшки торчали надо лбом, как антенны, улавливающие сигналы прямиком из космоса, поэтому он всегда был не таким, как другие мальчишки.

Точно разноцветным пледом, Ромка согрел сестру весенней жизнерадостностью, доставшейся ему от рождения. Укутаться и зажмуриться, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, – чем плох такой способ выжить? Убежать от себя совсем не получится, это понятно. Но, став режиссером, Роман открыл ей путь к спасению: погружаясь в жизнь персонажей, о которых писала в сценарии, Лиза начисто забывала о собственной.

Встав из-за стола, она откатила стул, прошлась по кабинету, снова вернулась к окну. Самолет был на месте. Окруженный гигантскими колобками все еще зеленых в разгар осени кустов, он застыл на взлете, нацелившись на трубу их дома.

– Однажды он все же взлетит и снесет нашу крышу, – беспокоилась Лиза в шутку.

Установили самолет в центре поселка еще до того, как Воскресенские построили здесь дом со стенами солнечного оттенка, который любили так, точно он был живым. Они даже дали ему имя – Лимонадный Джо, не столько из-за цвета, сколько в память о фильме, который Ромка обожал в детстве. Лиза к этой чешской пародии на ковбойские боевики относилась более чем равнодушно, но противиться названию не стала. Ей приятно было, что с домом можно было поговорить, как с человеком.

– Как ты? Не мерзла ночью? – входя утром, спрашивала она комнату, где они устроили библиотеку.

Трогала стены, проверяла подоконник. Обводила пальцем прямоугольники картин, подаренных Ромке знакомыми художниками, сдувала пылинки со светло-кофейной глади большого овального стола, в центре которого летом всегда стояла вазочка с полевыми цветами, а зимой – композиция из елочных веточек и свечей. В гостиной Лизе хотелось поставить кабинетный рояль, чтобы на его поверхности радостно вспыхивали солнечные искры, но никто из них не умел играть. Правда, к Роману как-то приезжал композитор, писавший музыку для их фильма, вот его обрадовала бы встреча с инструментом… Кажется, тогда Лизе впервые и пришло в голову, что им не хватает рояля.

– Вот разбогатеем и купим, – обещала она Лимонадному Джо, хотя ему хватило бы и банджо.

Рояль стал бы уже вишенкой на торте, а главным оставалось то, что у них появился настоящий, красивый дом. Слишком долго брат с сестрой мечтали о своем жилье и все еще не могли до конца поверить, что наконец обрели собственную крышу над головой.

Да и сам поселок напоминал заколдованное существо, даже имя которого до сих пор оставалось загадкой. Участок они покупали в «Лесном озере», именно это название значилось и на монументальном въезде, где были установлены шлагбаумы, а из будки выглядывали и улыбались милейшие люди – семейные пары охранников, сменяющие друг друга первого числа. Но по официальным документам Воскресенские поселились в «Лесном гнезде». И это, конечно, звучало правильнее: разумнее ведь жить в гнезде, а не в озере… Но все равно каждый раз брат с сестрой путались и отвечали с заминкой, если нужно было назвать адрес.

– Мы с тобой никуда не улетим, – проговорила Лиза вслух, глядя на застывший в вечном порыве самолет. – А зачем? Мы никуда и не рвемся, правда?

С распахнутых крыльев, все еще розовеющих надеждой, срывались капли, которые она различала из окна своего кабинета на втором этаже – зрение у Лизы оставалось острым. А воображение мощным: она ощущала мокрый холод воображаемых касаний, и по спине пробегали мелкие волны озноба.

«Счастье, что я могу работать дома и не нужно в такую мерзкую погоду тащиться на службу. Все же сценаристом быть лучше, чем режиссером». – Она подумала о брате, хотя Роман тоже не пешком в Москву отправился, на машине.

* * *

Сегодня ему предстояло встретиться с продюсером, который вроде как собирался доверить Воскресенскому работу над новым фильмом. Станиславу Могулову, про которого Роман всегда отзывался: «Дурак на мешке с золотом», неожиданно понравилась его последняя режиссерская работа.

– Да плевать мне на его мнение, – бурчал Роман, но Лиза чувствовала, как брат доволен. Еле сдерживается, чтобы не завопить от радости.

Хотя их разделяли шесть лет, которые в детстве многим кажутся непреодолимой пропастью, они всегда оставались на одной волне. Скорее всего, потому, что в отличие от обычных девочек Лиза отчаянно не хотела взрослеть, неспроста подозревая, что ее не ждет ничего хорошего (как и оказалось!), а Роман опережал своих приятелей в развитии и таскал у родителей взрослые книги. Некоторые он прочел раньше, чем Лиза, и подсунул ей. Она не смущалась, легко уступая ему пальму первенства и в этом, и во многом другом.

В те годы у парней еще не вошло в моду делать мелкую завивку, но Ромка был курчавым от природы, как их отец. И вообще, здорово походил на него – подвижные черные глаза, брови вразлет, широкий, улыбчивый рот на узком лице, выступающие скулы. В отцовском роду было намешано столько кровей, что Лиза даже не пыталась выделить национальность, повлиявшую на них с братом сильнее, хотя в Романе откровенно проступало цыганское начало, потому его в школе и дразнили Яшкой, хотя фильм про неуловимых мстителей уже тогда считался старым…

Лизе достались светлые мамины волосы, поэтому никто не верил, что они с Романом брат с сестрой, и в киношных кругах Воскресенских часто принимали за пару. Иногда они даже не старались прояснить ситуацию – да какая разница?!

Поддразнивая брата, Лиза язвила:

– Вот прямо слышу их шепот: «И как это такой классный парень живет с бесцветной молью? Да она же еще и старше его на десяток лет! Что не так с этим Воскресенским?!»

Но это было, конечно, до того, как он влюбился в Варю: ее могла обидеть подобная двусмысленность, которая брату с сестрой казалась комичной. Чтобы избежать пересудов за спиной, Лиза вообще перестала бывать на творческих тусовках. Тем более там уместно было появление режиссера Романа Воскресенского и продюсера Вари Харитоновой (Варварой она себя никогда не называла). Лиза была всего лишь сценаристом… Кто вообще помнит имена сценаристов? И уж тем более знает их в лицо?

Первыми нелепую ошибку допустили редакторы телеканала, проявившие интерес к сценарию о Сергее Рахманинове, который Воскресенские придумали вместе, едва Роман окончил ВГИК. Не один год они тщетно пытались пристроить историю, которая им самим казалась глубокой и поэтичной драмой, достойной любимого композитора. Ромка чуть не сошел с ума от радости, когда орал сестре в трубку:

– Их зацепило! Ты представляешь?! Они готовы снимать!

Девушка-продюсер сама настояла, чтобы он привел на встречу и сценариста, встретила их приветливо, и Лиза даже слегка расслабилась, хотя для нее подобная встреча была внове.

– Чай? Кофе?

Они оба выбрали кофе, чтобы лучше соображать и не терять бдительность. Брат предупредил ее, что им предстоит плавать с акулами – отворачиваться не следует… Все улыбаются, но это ничего не значит: одна опытная дама из киноиндустрии без смущения откровенничала в общей компании, что идеи сценариста ничего не стоят, это не документ, и она заимствует их без зазрения совести. Другое дело – готовый сценарий, да еще зарегистрированный, за такое можно огрести проблем!

– Эти девочки с канала такие же: сопрут твой замысел и глазом не моргнут, – настраивал Роман.

И добился того, что у Лизы от страха просто выскакивало сердце, пока они поднимались на лифте. Была бы лестница – бросилась бы бежать вниз…

Потом слегка успокоилась, познакомившись с редакторами. Вроде адекватные люди, не такие уж гламурные, как она опасалась. Самая взрослая из них вообще, как добрая бабушка, куталась в шаль и часто моргала за линзами очков.

Но вскоре Лиза почувствовала, как в небольшой переговорной возникло напряжение. Оно зависло духотой, забивавшей горло, хотя никто не курил. Все дело было в Романе – он оказался в этой компании единственным мужчиной, к тому же молодым и симпатичным, и у продюсера блестели глаза, когда она смотрела на него. А он со всеми разговаривал отстраненно, по-деловому, и только Лизе улыбался, то и дело в разговоре касаясь ее рукой. Такая привычка у него выработалась еще в детстве, Рома словно подзаряжался от сестры… Но кто об это знал, кроме нее?

В голосе одного из редакторов прозвучала откровенная надежда:

– Он ведь был еще тем бабником?

– Кто? – опешила Лиза. – Рахманинов?! Да бог с вами! Он вел переписку со знакомыми женщинами, в том числе с поэтессой Мариэттой Шагинян…

– Это мы у вас прочли.

– Но не более того! Сергей Васильевич безумно дорожил своей Наташей, которая дала ему то, чего ему отчаянно не хватало, – дом, семью, заботу.

– Это плохо…

Роман прищурился, точно хотел их всех уложить одним выстрелом:

– Вам желтизны не хватает?

Внутренне ахнув, Лиза незаметно сжала под столом его колено. Продюсер качнула аккуратной головой – каждая волосинка знала свое место.

– Драматургии… Он любит ее, она любит его. Кому это интересно?

– Мальчик с детства подрабатывал, бегал по морозу в одном пиджачке, пережил предательство первой любви… После чудовищного провала первой симфонии из депрессии не мог выйти не один год! Опять же Наташа помогла… А сколько скитался по миру, не мог сочинять вдали от родины? Это вам не драматургия?

«Как он орет на них. – Лизе хотелось провалиться под землю, хотя она подписалась бы под каждым словом брата. – Сейчас они пошлют нас подальше… Разве можно так вести переговоры?»

– Или вам интересно только то, кто к кому в трусы залез?!

– Это интересно зрителям.

– А вы за всех-то не говорите! Ваше телевидение еще не всех, слава богу, превратило в сладострастных извращенцев!

– Роман, вы такой импульсивный, – пропела продюсер. – Вашу бы горячность да в нужное русло…

Это прозвучало откровенно до того, что даже циничные редакторы смутились, а у Лизы лицо пошло пятнами. Только Романа смутить не удалось. Он усмехнулся и ответил, на ее взгляд, двусмысленно:

– Моя горячность всегда находит нужное русло.

Когда после встречи, переволновавшаяся Лиза отправилась в туалет, а потом, разглядывая фотографии на стенах в коридоре, забрела в другой конец офиса, продюсер сама разыскала ее и криво усмехнулась:

– Ваш Рома там без вас прям с ума сходит: «Где Лиза? Где Лиза?» Надо же, как он к вам привязан!

– Слушай, эта дамочка приревновала! – сообразила Лиза, когда они с братом уже оказались в машине.

Роман даже не взглянул на нее:

– С чего бы?!

– Кажется, они приняли меня за твою девушку… Или даже за жену, если ты говорил им мою фамилию.

– Не помню. Дуры набитые! Угробили на них два часа жизни…

– Может, они еще возьмутся?

– Ты слышала, какие они вопросы задавали? Да я лучше с голоду сдохну, чем позволю себе осквернить память Рахманинова!

Лиза поспешно заверила:

– Я тоже. Несколько месяцев работы… Ну ничего. Положим в стол… до лучших времен.

Хотя Роман промолчал, ей услышалось в тишине сочувствие, ведь он-то знал, как бредила сестра всем, что составляло Вселенную Рахманинова: его музыкой, каждый день звучавшей в их доме, его письмами, воспоминаниями об этом благородном, ранимом и сильном человеке. Ее стол был завален книгами о нем – от ЖЗЛ до детских изданий, – и Воскресенский не сомневался, что Лиза не допустит фальсификаций, ведь эту невероятную жизнь она прожила уже несколько раз. И его самого настойчиво утянула на музыкальную орбиту, хотя прежде Роман не отличил бы на слух Рахманинова от Прокофьева…

Но сестре удалось увлечь его, поразить сдержанной страстью, вырывавшейся сквозь кончики длиннющих пальцев. Зачем случайные любовницы человеку, который умел создавать квинтэссенцию любви – музыку? Эти девочки с канала просто ничего не знают о творчестве… А оно куда мощнее и глубже любых человеческих отношений, потому что вбирает множество вариаций, а не одну судьбу.

* * *

О собственной Лиза старалась думать как о давно сложившейся. Последнюю попытку что-то изменить предприняла, когда они только начали строить этот дом и ей пришлось руководить процессом – Роман был по уши в съемках. Лиза сама нашла строительную компанию, выполнявшую работу «под ключ» за приемлемые деньги, и одна приехала на участок, чтобы встретить рабочих.

Пока разбирались с прокуренным бригадиром с документами, планами, определяли фронт работ, она даже не всматривалась в лица троих строителей. А потом случайно подняла глаза и встретила такой детский вопросительный взгляд, что сердце дрогнуло: «Кто это?» Хотя было очевидно: этот крепкий высокий парень будет воздвигать стены ее дома, кирпичик за кирпичиком. Лиза взглянула на его руки – рабочие кувалды, явно занимается этим не первый год.

– Давайте познакомимся?

Она предложила это сразу всем, хозяйка же должна знать тех, кто на нее работает! Для нее роль хозяйки, а уж тем более состоятельной женщины, способной построить загородный дом, была внове. На миг увидела себя глазами этих людей: голову держит высоко, глаза холодные, надменный рот. Не объяснишь ведь, что это маска самой застенчивости…

Заставила себя улыбнуться, чтобы смягчить впечатление, назвалась без отчества, а сама с ходу запомнила только одно имя – Игорь. Его имя. Еще подумала, что звучит несовременно, теперь так не называют, последние Игори, пожалуй, остались в поколении их родителей.

А он отреагировал на Лизино имя неожиданно:

– Звучит по-дворянски…

– Почему? – вырвалось у нее. – Обычно все первым делом «Бедную Лизу» вспоминают, а она не была дворянкой…

Он трогательно покраснел – пятна вспыхнули на щеках:

– А мне Лиза Калитина на ум пришла… «Дворянское гнездо». Вы же читали?

– И вы читали?

– Странно для работяги?

Испугавшись, что с ходу и незаслуженно оскорбила его, Лиза торопливо заверила:

– Ничего странного! В наше время людям разными способами приходится зарабатывать на жизнь. Я сама была санитаркой в больнице.

Неожиданно Игорь так и просиял:

– Правда?

Улыбка была открытой, широкой, с намеком на ямочку слева. Лизино сердце так и ухнуло в эту ямочку…

После работы Игорь как бы невзначай задержался, возился с инструментами, пока товарищи не покинули поселок. У Лизы от волнения зашумело в голове, но произнесла она ровным тоном (удалось с трудом!):

– Я предложила бы вам чашку чая, но у меня даже дома еще нет, как видите.

Он рассмеялся:

– Скоро будет! Не сомневайтесь, мы на совесть строим.

– Очень на это рассчитываю…

Его смех показался Лизе, что называется, заразительным. «С таким человеком не заскучаешь». – Она подумала, что это как раз то, что ей необходимо. Брата она любила больше всех на свете, но отдавала себе отчет, что весельчаком его не назовешь.

Оглянувшись на шлагбаум на въезде, видневшийся издали, Игорь застенчиво покрутил чемоданчик… «Вылитый первоклашка с портфелем!» – чуть не ахнула Лиза и едва удержалась, чтобы не погладить его спутанные русые волосы.

– Ну… Тогда я поехал?

– А вам на электричку? Мне тоже. – Лиза подхватила рюкзачок, с которым приехала на участок, чтобы не выглядеть городской фифой с сумочкой.

– Вы не за рулем? – не поверил Игорь.

Даже огляделся, пытаясь отыскать ее машину, но гостевые парковки оказались пусты. Лиза улыбнулась, все сильнее волнуясь от того, что им предстоит вдвоем идти по тропинке вдоль реки. Совсем как в той сказке про Варвару-красу: «Тропинка широкая, а мы все ближе, ближе друг к дружке, ровно мы по узкой идем…» В то время Варя Харитонова еще не вошла в жизнь Воскресенских, болезненного отклика имя красавицы с экрана в душе не вызвало.

– Я не вожу, – призналась Лиза, нацепив рюкзачок. – Некогда было учиться. Да и машины у нас с братом еще нет. Участок в ипотеку взяли…

– С братом?

– Да, мы с ним вдвоем будем тут жить.

Может, это и показалось Игорю странным, только с Лизой он своими сомнениями не поделился.

Протоптанная местными жителями дорожка к станции вилась между густыми островками пепельных колосков и встрепанными кустарниками вместе с их разговором о Тургеневе, которого Игорь читал еще в школе, когда мечтал поступить на журфак. Но потом разочаровался в профессии, чуть не ежедневно вынуждающей идти на сделку с совестью, и в итоге не поступил вообще никуда.

«Как и я», – обрадовалась Лиза, ото всех стыдливо скрывавшая это обстоятельство. В тот раз Игорю тоже не призналась, а потом как-то разговор не заходил…

– А как вы занялись строительством?

– У отца многому научился, когда дачу строили. Я тогда еще школьником был… А сейчас папа болеет, не работает, помогать надо. Мама разрывается между своей ветеринаркой и домом. Вот я и подумал, что больше своими руками нигде не заработаешь…

«Какой хороший мальчик!» – едва не вырвалось у нее, хотя Игорь не выглядел моложе. Только глаза…

– Смотрите, какой шатер! – восхитился он на ходу, указав на ветвистое дерево с огромной зеленой кроной, похожей на шапку гриба.

Шалея от собственной смелости, Лиза предложила:

– Подойдем?

И они нырнули под живой зонт, осенивший прохладной тенью. Правда, вокруг валялись пустые бутылки и окурки, но оба, не сговариваясь, сделали вид, будто не замечают их…

«Какой надо быть сволочью, чтобы портить такую красоту». – Она приблизилась к воде, чтобы не стоять у пепелища. Спиной, по которой пробежали мурашки, ощутила, что Игорь подошел слишком близко. Шевельнешься и уткнешься в него… Лиза так и замерла, решая: шагнуть вперед, рискуя его обидеть, или остаться на месте? Но тогда Игорь может решить, будто она ждет, чтобы он обнял ее… А разве она не ждет? Уже и по рукам озноб россыпью…

Делая вид, будто смотрит на реку, она едва заметно взглянула на лицо Игоря, уже решившегося встать с нею рядом. Ее притягивали его губы, не пухлые, не сладострастные – упаси бог! Но в их рисунке было нечто манкое, хотелось если не касаться их, то хотя бы смотреть… Только он ведь заметил бы, если б Лиза перевела на них взгляд?

«Отвернись! – велела она себе. – Не будь смешной!» И нехотя послушалась…

К берегу, на который они вышли, устремились утки, гнездившиеся на Клязьме, закрякали громко и недовольно. Эти птицы не привыкли просить, они требовали.

– Похоже, их избаловали, – рассмеялась Лиза. – А у меня ничего с собой нет. В следующий раз куплю хлебушка.

– Им нельзя хлебушек. Лучше крупами, только уже сваренными. Или вареной картошкой…

– Но все же кормят хлебом!

– Это да. И кажется, они выживают…

– Не только человек ко всему приспосабливается!

Игорь вдруг схватил ее за плечи и повернул навстречу течению:

– Смотрите, ондатра!

– Где? – Лиза чуть не оглохла от шума крови, так и вскипевшей от его прикосновения.

– Вот же… Видите? Похожа на полено.

Зверька Лиза заметила как раз в тот момент, когда ондатра нырнула в камыши. Радостно вскрикнула:

– Я увидела!

Руки Игоря разжались:

– Вот и хорошо. Теперь вы будете часто с ней встречаться – соседями стали. На Клязьме еще и норки водятся… Надеюсь, вы не станете на них охотиться? На шубу все равно не наберется.

Перебрасываясь шутками, они дошли до станции за пару минут до прихода электрички. Увидев надвигающуюся железную морду, она испытала разочарование: «Вот и все?!» Но Лизу ожидали еще теплое прикосновение его пальцев, сжавших голый локоть, когда Игорь подсадил ее в вагон, и жаркая близость его крупного тела – их притиснула к стенке пышная тетушка, тяжело, с присвистом сопевшая, и они оба едва удерживались от смеха, поглядывая друг на друга.

А потом он вышел в Болшеве…

Лиза доехала до своей станции, бессознательно улыбаясь и чувствуя себя необъяснимо счастливой. Ей казалось, что все только начинается и вместе с домом будет расти и нечто более значительное. Игорь вернется уже завтра.

– Ты сдурела?! – заорал брат, однажды заметив, как Лиза шепчется с одним из строителей. – Нашла с кем флиртовать! У этого парня на каждом объекте по бабе… Хочешь, чтобы тебя поимели за твои же деньги?

– С чего ты взял, что на каждом объекте? – пролепетала она, оглушенная правдоподобностью этого обвинения.

Роман оттащил ее подальше от стройплощадки, развернувшейся на их участке, и они принялись нервно нарезать круги по поселку. Его пальцы больно впились в ее локоть, Лиза отстраненно подумала, что после этого разговора останутся синяки… И не только на коже.

А брат уже сменил тон, заговорил умоляюще, как в детстве, когда без труда уламывал ее:

– Прошу тебя, включи голову. Ну кто ты и кто он?

– А кто я?

– Талантливый сценарист. Ты входишь в мир кино… Да ты там таких людей встретишь! Невероятных. На фига тебе связываться с этим работягой? У него в башке одна извилина.

– Неправда. Он читал Тургенева.

– «Му-му»? Это все читали по школьной программе.

– Ромка, откуда в тебе этот снобизм?

Внезапно Лизе стало страшновато, будто она упустила важный момент, когда вместо брата ей подсунули совершенно незнакомого человека. Но тут же на нее жалобно глянули такие родные глаза брата.

– Сеструня, не связывайся с ним… Ну ты же потом сама жалеть будешь, я-то знаю!

Почему она не спросила, откуда, собственно, это известно Ромке? Поверила на слово.

А брат с этого дня не отпускал ее на стройку одну, вырывался со съемок, отправлялся в «Лесное озеро» с ней вместе. У Лизы это вызывало досаду, ведь ее откровенно лишали свободы действий, но и трогало: оказывается, Ромка так волнуется за нее!

И вот уже дом давно закончен, и в мире кино Лиза Воскресенская вроде немного обжилась, только никаких невероятных мужчин, готовых бросить мир к ее ногам, ей что-то так и не встретилось…

* * *

Лет в десять Ромка Воскресенский тайком стал брать отцовскую видеокамеру, тогда еще кассетную. На чистые кассеты он мужественно копил, отказываясь от школьных завтраков, потому что карманных денег родители им не давали. Не из жадности! Им самим еле хватало на жизнь: мама зарабатывала сущие копейки в детском клубе, где вела кружок бумагопластики (под Новый год в их доме так и роились диковинные снежинки!), а предприятие, где работал отец, в девяностые годы обанкротилось, и бывшему конструктору пришлось заниматься частным извозом.

И все бы ничего, дети никогда не требовали лишнего, но утрата статуса, каким бы условным тот ни был, выбила почву у их отца из-под ног: он стал жаловаться на боли под ребрами, хандрить, кудри поседели, а врачи никак не могли поставить точный диагноз, говорили, мол, сердце в порядке.

– Может, желудок барахлит? – ворчал кардиолог. – Запишитесь к гастроэнтерологу.

А тот не находил сбоев в пищеварительной системе и бубнил:

– Да это сердце сбоит… Тоже мне – кардиолог. Диагностирует через задницу!

Хотя как раз это было в его компетенции…

На всякий случай отец заваривал тысячелистник, который Лиза с Ромкой собирали по всей округе, пил стаканами, до сих пор помнится запах этой горькой травы. Но неопределенность угнетала отца настолько, что однажды он просто не встал с постели. Через три месяца они похоронили его, так и не узнав, что за болезнь скрутила их некогда веселого и красивого папу, в выходные водившего семью на спектакли любимого мытищинского театра «ФЭСТ».

Мама им не сказала.

Она умерла вместе с ним.

Нет, физически она была жива, до сих пор оставалась в их старенькой двушке в Перловке, но словно отгородилась от жизни стеклянной стеной. Как выживают в этом обезлюдевшем для нее мире их дети, мать больше не интересовало… Лизе с Романом казалось, что она через силу дождалась, когда дочь с сыном повзрослеют настолько, чтобы покинуть ее дом.

Комнату на окраине Москвы (только через МКАД перебрались) брат с сестрой сняли на следующий день после Лизиного выпускного. Мать не возразила против того, что дочь забирает Ромку с собой. Нельзя сказать, что не заметила – не отрывала взгляда, пока они собирали вещи. Но у обоих возникло подозрение, будто мама опасается, как бы дети не прихватили чего лишнего. Если и так, то наверняка она беспокоилась лишь о вещах, оставшихся от мужа, но Лиза не могла отделаться от ощущения, словно ей плюнули вслед…

Как они выжили в то время, сейчас самой трудно было понять, но оба старались, стиснув зубы… Лиза сначала мыла полы в больнице неподалеку, где к вчерашней школьнице, худенькой и тихой, отнеслись с сочувствием.

– Лизок, ты полные-то ведра не набирай, надорвешься! Грыжа вылезет, кому ты нужна будешь?

– Потеплее наливай, а то суставы ломить будет.

– Ну куда ты одна такую тяжесть поперла? Давай помогу…

Медсестры то и дело совали ей пакеты с пирожками или суп в стеклянной банке, а повариха складывала в пластиковую форму не тронутые больными котлеты и сосиски, так что брат с сестрой не голодали. Лиза нарадоваться не могла, как стремительно Ромка рос и крепчал. Хоть драчливостью он не отличался, в школе его уважали даже пацаны, стоявшие на учете в детской комнате. Про него говорили:

– Яшка сам ни к кому не лезет, но если его разозлить – убьет на фиг!

Лиза боялась спрашивать, как возникло такое мнение о нем? Никого же не убил? Ей Ромка всегда улыбался…

Через пару месяцев она стала еще и санитаркой, начала потихоньку копить деньги, чтобы однажды Рома смог поступить в институт. Хотя вряд ли ее жизни хватило бы, чтобы обеспечить брату платное обучение! А бюджет… Ромкина мечта о ВГИКе казалась ей совершенно несбыточной. Ну кто в реальном мире знает хоть одного человека, окончившего этот вуз?! Те, кто учился там, появляются только на экране телевизора… Живя в тринадцатиметровой съемной комнатушке, Лиза была уверена в этом. Правда, младшего брата не отговаривала: того, кто лишает мечты, обычно не прощают. Пусть это будет не она…

Но Ромка оказался еще более настырным, чем ей казалось. Все на ту же отцовскую камеру сняв короткометражку в их больничном саду, благоухающем яблоками (Лиза тайком собирала их на пироги и компоты), он отправил фильм на фестиваль дебютантов. Нет, главный приз ушел другому юному режиссеру, так, кстати, больше ничего и не снявшему, но Ромка ухитрился получить грант на бесплатное обучение в заветном институте. Для них обоих это было самой триумфальной победой!

От счастья Лиза плясала в больничном коридоре – такое с ней случилось в первый и в последний раз в жизни. Даже пациенты выползли из палат и аплодировали санитарке, на которую никогда не обращали внимания. А тут раскраснелась, похорошела, даже волосы распушились…

– Слышь, ты на какую-то артистку похожа, – задумчиво проговорил старик в приспущенных спортивных штанишках. – Не хочешь на сцену податься?

– Не хочу! – отозвалась она звонко. – Кто-то же в семье должен быть нормальным человеком.

Он не расслышал ее слов, проникновенно продолжил о своем:

– Все бы так сияли, что было б, а?

Лиза не поняла: укоризненно это прозвучало или одобрительно? Не кривила душой, отрекаясь от умозрительной артистической карьеры: даже подростком, когда подруги мечтали об афишах со своими портретами, Лиза не рвалась ни на сцену, ни тем более на экран. Ей бы со своей жизнью разобраться, куда там еще чужие судьбы примерять…

Да и рожей не вышла! Хотя есть, конечно, и пострашнее актрисы, но их, видно, просто смертельно тянет играть, раз готовы позориться. А Лизе этого никогда не хотелось… Если Ромку так манит иллюзорный мир, пусть обживается там, а она позаботится, чтобы брат совсем не оторвался от действительности.

Сама Лиза так никуда и не поступила. Но работа в больнице, какой тяжелой и монотонной она ни была, неожиданно изменила и ее жизнь к лучшему. За ужином она обычно пересказывала брату истории пациентов, которыми те щедро делились с санитаркой, умеющей слушать, и однажды Роман хлопнул ладонью по столу:

– Слушай, сеструня! А ведь это готовые сюжеты… Попробуй записать, а? Может, мы с тобой сценарий сляпаем?

– Сляпаем?

– Не придирайся. Напишем.

– Ну да, конечно… Да я же понятия не имею, как пишутся сценарии! Этому ведь люди годами учатся… У вас же – во ВГИКе.

Брат махнул вилкой, на которую был нанизан кусок картошки, запеченной с сыром:

– Тоже мне проблема! Я тебе книжки притащу, образцы сценариев скину. Ты же умная, разберешься… Помнишь, ты в школе одни пятерки получала за сочинения?

– Наша литераторша расплакалась, когда узнала, что я не стала поступать на филфак…

– А я о чем? Ты же талант! Тебе просто нужно понять принципы, на которых все это выстраивается, а так-то все сценарии пишутся по одному шаблону. Трехактная система.

– Звучит ужасно.

– Да ладно тебе! В нашем случае шаблон – спасение. Проще освоить что-то уже созданное, чем каждый раз изобретать велосипед.

– Да ты стал циником!

– Реалистом.

– Мне казалось, кино – это царство иллюзий.

– А я хочу показывать на экране правду жизни. Не грузить зрителя собственными больными фантазиями, а черпать из реальной жизни.

– О!

– Что – о? Твои сюжеты и есть правда жизни, ты же их не выдумываешь. И мне это подходит. В общем, возражения не принимаются. Кстати, а кто у тебя вел литру в школе? Марина Игнатьевна? То-то она мне все мозг выносила! Типа твоя сестра писала целые трактаты, а ты сочинения на один абзац с трудом выдавливаешь… Между прочим, это в кино и нужно. Краткость. Никаких трактатов. Ясно?

– Как скажешь, Яшка.

– Я тебе дам Яшку!

Как ни странно, Лиза разобралась в азах сценарного дела так быстро, что свой дипломный фильм, трагикомедию о студентах-медиках на практике, Роман снял по ее сюжету. Это было задолго до полюбившихся народу «Интернов» и совсем в другом стиле. Больше «траги», чем комедия…

И вот этот фильм уже победил на фестивале, хотя Лизино имя даже не прозвучало: Роман убедил ее взять псевдоним, чтобы никого не бесило обилие Воскресенских в титрах. Поэтому сценаристом значился несуществующий Андрей (так звали их отца) Антонов (в честь Чехова!).

– Ну, неплохо же звучит!

Женоненавистником Роман не был, скорее, наоборот, но искренне считал, что жюри гораздо серьезнее отнесется к фильму, сценарий которого написан мужчиной. И оказался прав! На сцену за лауреатским дипломом Воскресенский вышел в компании продюсера и оператора, а Лиза осталась в зале, чтобы не разрушать созданную ими легенду. Но ведь она никогда и не стремилась красоваться перед зрителями! И едва не подпрыгивала от счастья, сидя на своем двенадцатом ряду: «Наш фильм победил! Мы лучшие!»

Ее так распирало от радости, что она даже записала стишок, начинавшийся словами: «Любимый брат – лауреат».

– Пиши сценарии, – хмыкнул Роман, пробежав листок глазами. – Это у тебя лучше получается!

Вернувшись домой, Лиза почти час собиралась с духом, чтобы позвонить матери и сообщить грандиозную новость. Это было вовсе не так просто, как казалось со стороны… Мать никогда не звонила детям первой и долго не брала трубку, если к ней пытался пробиться кто-то из них.

– Умру – вам сообщат! Не терпится?

Знала, что эти слова режут их, как бритвой, но не могла удержаться, причиняла боль последним, кто любил ее на этом свете. Зачем?

На это Лиза до сих пор не нашла ответа.

Каждый раз пересиливала себя, набирая номер матери, а Роман, кажется, совсем перестал общаться с ней в последнее время, свалил это бремя на старшую сестру, как в детстве без труда уговаривал Лизу мыть посуду после ужина, делая жалобные глазки. Потом она уже и не ждала, что он это сделает, справлялась со всеми домашними делами сама.

Даже когда в их доме поселилась Варя…

* * *

Округлый букет походил на свадебный – мелкие белые розочки, невесомые травинки, кремовая упаковка. На могильной плите он казался чуждым, неуместным… Слишком радостный, чересчур светлый. Не такие цветы приносят на кладбище. Чаще всего искусственные, а живые – живым. Что в этом неправильного?

Не то чтобы нечто неправильное вызывало у него протест… Все же Роман Воскресенский работал в кино, а не служил в полиции нравов или в храме. Так что изучение неправильностей человеческой натуры и мира в целом стало для него делом жизни. Но то были судьбы персонажей, придуманных его сестрой. Порой они в чем-то походили на него (или ему это лишь казалось?), но все же оставались другими людьми и могли творить, что заблагорассудится…

А этот букет вторгался в его собственную жизнь. Откуда он взялся?

В ушах зашумело:

– Да кто посмел?!

Сплетя пальцы в замок, Роман беспомощно огляделся, но в будний день на кладбище было, как обычно, пусто. Он сидел внутри оградки на узкой лавочке, которую Лиза покрасила в зеленый цвет, чтобы не контрастировала с природой – здесь она буйствовала с лесным размахом. Заброшенные могилы заросли так, что больше напоминали покрытые изумрудным мхом валуны. Торчавшие среди кустов облезлые металлические памятники соседствовали с роскошными мраморными, а тем, кто лежал под ними, не было никакого дела до этих различий. Им одинаково хотелось покоя… Или это тоже придумка живых, а усопшим было нужно совершенно иное? А скорее, не нужно совсем ничего…

Весной и летом здесь царила радостная атмосфера: по могильным плитам прыгали солнечные зайчики, невесомые настолько, чтобы никого не тревожить; в листве высоких берез, продолжающих тянуться к небу, захлебывались птицы; сосредоточенные шмели одобрительно гудели, отыскав исходящие ароматом цветы среди искусственных букетов.

А этот был составлен из живых цветов, если можно считать таковыми срезанные… Не замечая чужого вторжения, Варя продолжала улыбаться ему с черного глянца памятника, а за ее головой вилась кинолента, устремляющаяся в небеса. Так кладбищенский художник по просьбе Вариной мамы, Марины Аркадьевны, изобразил ее путь. Наверное, несчастная находилась в смятенном состоянии и не смогла доходчиво объяснить, чем ее дочь занималась в кино. Художник подумал, что красивая девушка была актрисой.

А Варе, как и его сестре, никогда не хотелось сниматься самой, да и способностей к перевоплощению не оказалось. Но работать в кино тянуло, поэтому она окончила продюсерский факультет.

– Может, твоя мама побывала тут? – отрывисто спросил Роман, глядя в окаменевшие любимые глаза. – Хотя вряд ли…

Марина Аркадьевна всегда приносила цветы из своего сада, не покупные, как она выражалась. Лизе это казалось очень правильным, будто астры, выросшие у родного дома, могут согреть Варю его теплом. Сам он покупал цветы у храма, стараясь радовать разных старушек. А этот стильный букетик явно был приобретен в магазине, его составил флорист, а не бабушка с соседней улицы…

– Не выбрасывать же. – Роман огляделся и сам уловил, что от него разит беспомощностью.

Он попытался развеселить себя: «Наверное, так чувствует себя преступник, догадавшийся, что за ним установлена слежка!»

– Мы с тобой не сняли шпионскую сагу. – Он коснулся Вариного лица кончиками пальцев.

Вместе они успели сделать только один фильм, как всегда, по сценарию его старшей сестры. А потом…

– Почему ты несешь меня на руках? Что происходит?

– Ты отключилась… Наверное, напекло. Жара сегодня просто адская!

– Не помню. Я упала?

– Ну что ты? Я успел тебя подхватить. Разве я позволю тебе упасть?

– Хорошо, что ты был рядом. А если б я осталась одна?

– Ты никогда не останешься одна.

Он сдержал слово. До последнего мига они сражались за Варину жизнь плечом к плечу, но болезнь звучала сильнее их обоих. Слово «неоперабельная» звучало еще страшнее, чем «опухоль», оно точно пригвоздило обоих к распятиям – старые больничные рамы отбрасывали крестообразные тени.

– Ты стал таким бледным, больше совсем не похож на цыгана. – Сестра смотрела на него глазами полными слез.

Сморщившись, Роман машинально взмахнул рукой: не надо! Не обо мне.

– Неужели ничего нельзя…

Он знал, что Лиза искренна в желании помочь им, и Варю она полюбила, как сестру, которой у нее никогда не было, но ему не хотелось даже с ней обсуждать то, чему не могли помочь разговоры. Ничто уже не поможет… Если б был хоть мизерный шанс, Лиза, не задумываясь, дала бы согласие на продажу дома, чтобы расплатиться за операцию. Но его сестра хоть и поверхностно, но все же была причастна к медицине и лучше него знала, что помочь Варе невозможно. Только окружить ее любовью, словно теплым коконом, в котором легче будет уснуть навсегда…

Так и случилось. Роман кожей уловил момент, когда Варя перестала дышать, гладил ее измученное лицо. Рука онемела в ту секунду…

С тех пор уже второй год местом отдохновения для него оставалась охваченная оградкой могила на маленьком сельском кладбище. Повернув голову, Роман поглядел на темные маковки храма, увенчанные крестами, в которых застыли лучи солнца, не показывавшегося вторую неделю. Пасмурное небо всегда усиливало его тоску, хотя Варя любила дождливую погоду, ей нравилось в одиночестве гулять под зонтом и бормотать стихи. Чужие, сама она не писала… Может, Роман еще и поэтому терпеть не мог дождь, всегда отбиравший ту, которая была его жизнью…

У него внезапно опять онемели пальцы, и холод метнулся к сердцу: «А что, если…»

Задохнувшись от этой мысли, Роман вскочил с неудобной лавочки, которую соорудил сосед Марины Аркадьевны. Заглянул Варе в глаза: «Ты могла?!» Ему захотелось растоптать анонимный букет, зародивший сомнения столь чудовищные, что под их гнетом стало трудно дышать. Сквозь шум в ушах пробился голос сестры: «Дыши носом. Поглубже, поглубже… Закрой глаза».

– Нет уж! – вырвалось у него. – Я и так слишком долго закрывал на все глаза…

С жадностью, в недрах которой таилось нечто мрачное, испугавшее бы его самого, если б Роман только заметил, он всмотрелся в счастливое лицо, нанесенное на мрамор. Этой девушке он верил беспредельно… А может, зря? Не замечая того, Воскресенский произнес вслух, хотя обычно разговаривал с Варей мысленно:

– А если этот букет принес другой мужчина? Вдруг он был в твоей жизни, а я ничего не подозревал?!

От этой мысли сдавило в груди. Ощущения были незнакомыми, сердце не прихватывало даже во время похорон… И до этого, в больнице, когда, отведя взгляд, онколог сообщил ему… Молодое сердце Романа выдержало боль, которой он не пожелал бы никому, а вот ревность оказалась сильнее. В этом таилась заведомая неправильность, даже с оттенком низости, и на мгновение ему стало стыдно за себя, но уже следующее ошпарило: «Почему этот чертов букет так похож на свадебный? Ты собиралась за него замуж? А я, дурак, тешил себя иллюзиями… Думал, мы с тобой вместе навсегда».

– Не может быть. – Воскресенский зажмурился, чтобы перетерпеть ожог. – Кто он? Почему я ничего не замечал?

Растерянно оглядевшись, Роман попытался утихомирить мысли, бешено скакавшие в голове, как необъезженные жеребцы, и больно бившие копытами. Надо было сосредоточиться, обдумать все… Вполне возможно, его воображение сыграло с ним злую шутку, и он стремительно выстроил кишащий пауками и крысами замок на пустом месте. Мифический соперник оброс плотью и кровью, а ведь не факт, что он существовал на самом деле.

Ему захотелось двинуть себе в челюсть: как вообще можно было заподозрить Варю в подобном?!

Но проклятый букет невинно белел на плите с Вариным именем… Именно так выглядит обман? О нет, он многолик и к каждому человеку подбирается в том обличье, какое проще всего заставит его обмануться. Детская наивность во взоре или, напротив, материнская мягкость черт – сколько миллионов попались на эти уловки? Мнимая сила… Видимая слабость…

Спектр лживых посулов велик, он дробится пазлами, из которых можно составить цельную картину, но вот насколько она будет соответствовать реальности?

* * *

Обо всем этом Воскресенский думал уже в машине, приближаясь к Москве. Их с сестрой новый дом находился в пятнадцати километрах от МКАД, и обоих это устраивало, хотя сомнения в том, как они, городские жители, выдержат обитание на природе, были, Роман это помнил. Выбирали поселок долго, ездили из одного в другой, бродили по пустым участкам, прислушиваясь к зову земли, разглядывали чужие дома, недавно построенные, обходили окрестности…

А потом снова и снова возвращались в «Лесное озеро», над которым небо казалось просто фантастическим – таких облаков они не видели нигде. Какая-то аномальная зона здесь была? На этой возвышенности между Клязьмой и Учей царила вольготность, позволявшая дышать полной грудью. Центр поселка, где гостей приветствовал сиреневый самолет, из их окон не заслоняли дома соседей, потому и не возникало ощущения городской тесноты. Ширь и даль, наполненные тишиной и покоем. Они с сестрой уверились, что именно об этом мечтают после старой мытищинской хрущевки в трех метрах от дороги и череды съемных комнат…

Но с недавнего времени тишина стала казаться Роману похоронной, и он все больше времени проводил в Москве, пытаясь глушить голос совести, упрекавший в том, что сестра проводит дни в полном одиночестве.

«Ей лучше пишется, когда никто не отвлекает, – уговаривал он себя. – Да Лиза и не одна! Вокруг нее вечно вьются ее персонажи… Это наш общий хлеб, не нужно ей мешать».

Было неловко, что продюсер, на переговоры с которым Роман ехал, собирался предложить ему уже готовый сценарий, написанный неизвестно кем. Он привык работать с сестрой, ведь она писала так, что ему казалось: эта история родилась в его собственном воображении. Настолько они всегда чувствовали друг друга.

Но Лиза чуть ли не заткнула ему рот:

– С ума сошел?! Никакое это не предательство. Да я только рада буду, если ты с кем-то еще поработаешь! Я же не единственный сценарист в мире, тем более и не профессионал. Может, через тебя тоже чему-то подучусь на этом проекте…

– Тебе не надо ни у кого ничему учиться! Твоя фантазия в сто раз дороже любого диплома. Твои истории многослойны, динамичны, полны тонких психологических нюансов, наполнены прекрасными диалогами!

– Да-да, – откликнулась она со смехом, – продолжай! Готова слушать тебя вечно…

Роман вдруг понял, что давно не хвалил сестру.

– Вот только в последнее время с нами работает всего один канал, – добавила она с горечью. – А сериалы их уровня – это совсем не то, о чем ты мечтал… Мне-то как раз нравится писать простые семейные истории! Но ты достоин лучшего.

– Без Вари я на большее и не способен, – буркнул он и вышел из комнаты.

Вчера Лизе удалось впервые за последние два года уговорить его сыграть в «Танчики», вернуться в ранее детство, испытать давно забытый азарт. Игра-то простенькая, но они оба до того зажглись – так и подпрыгивали на диване перед телевизором.

– Взрослые люди, называется! – рассмеялась Лиза, когда они в голос заорали, застонали дуэтом, опять продув в шестом раунде. Дальше так и не двинулись…

Перебежала к холодильнику, достала из морозилки два рожка – у них всегда имелся запас! – выскребла пломбир в розетки из темного стекла, сдобрила ягодами ежевики, которая до сих пор дозревала у забора. Откуда взялся этот стойкий куст? Может, Варина мама посадила? Почему-то они оба начисто это забыли?

«Молчи. – Роман сглотнул комок, наблюдая, как весело хлопочет сестра. – Ее не в чем упрекнуть, она тоже любила Варю. Не так, как я, конечно, но любила. Лиза всего лишь пытается жить дальше и меня тащит за собой. Жить, словно Вари и не было…»

Как будто можно забыть, как пахла яблоком ее кожа, такая же гладкая, нежная, словно свежий плод… Как солнечные искры скользили по темным волосам, шелковистым, густым – кто мог подумать, что под ними зреет опухоль? Даже головные боли не мучили Варю до того момента, когда она потеряла сознание… Тогда Роман успел подхватить ее, чтобы не упала на тротуар, но не спасти. Не хватило сил? Любви? Чего не достает человеку, чтобы совершить чудо?

– Прости меня. – Он часто шептал это, хотя никогда не слышал ответа. – Пожалуйста, прости.

Автомобильный ароматизатор выдохнул яблочный запах. Только обмануть себя опять не удалось…

Уже на проспекте Мира все же образовалась пробка, до этого все шло как по маслу и не было сомнений, что он успевает на встречу с продюсером. Роман взглянул на часы: полчаса осталось… Если мужик не только дурак, но и зануда, может, и не дождаться.

«Зря сегодня заехал на кладбище. – Роман старался не глядеть по сторонам: если ребята в соседних машинах нервничают, это взвинтит его еще больше. – Да еще проклятый букет выбил меня из колеи…»

Как обычно в минуту замешательства, он набрал номер сестры. Лиза откликалась всегда, даже если работала:

– Похоже, я застрял.

– Далеко еще?

Ее голос прозвучал встревоженно, похоже, сестра и вправду хотела, чтобы Роман получил эту работу. Даже без нее…

– Да я только у Дома моды Славы Зайцева.

– О-о, – простонала она. – Могулов не станет тебя ждать?

– Кто его знает…

– Если он действительно заинтересован в сотрудничестве с тобой, то подождет.

– Если…

Лиза помолчала, и он угадал, о чем ей хочется спросить. Опередив, ответил сам:

– Я задержался на кладбище, потому что кто-то принес Варе цветы.

– И что?

– Кто это мог быть?

– Да мало ли… Господи, ты действительно думаешь, что был единственным, кто ее любил? Она же была настоящим солнышком… Может, подружка принесла цветы. Или одноклассники. Сокурсники по ВГИКу.

Он представил, как сестра расхаживает по комнате. Сидеть ей приходилось часами, и, когда звонил телефон, Лиза тут же вставала, чтобы размяться.

– Ну не знаю… Этот букет… Почему-то он здорово смахивает на свадебный.

– Это тебе так показалось! А многим людям и в голову не пришло бы, что…

– Да плевать мне на других людей! Я тут теперь с ума схожу из-за этого чертова букета!

– Ну что ты, в самом деле, как маленький? Придумал проблему на ровном месте.

Если б это была не Лиза, он, конечно, даже не заикнулся бы о том, что его мучило, но от сестры у него не было секретов. Даже когда в пятом классе Роман сжег классный журнал, потому что у него за год выходила тройка по математике, об этом узнала только Лиза. И не сдала его.

В седьмом Рома не пришел домой ночевать, впервые напившись с пацанами, но у мамы в тот вечер поднялась температура, она приняла лекарство и легла спать рано. Утром Лиза соврала ей, заверив, что он уже убежал в школу – на дежурство. Правда, мозг сестра ему потом чуть не выгрызла и несколько дней не разговаривала, так что в следующий раз Ромка решил, что пьянка не стоит того, чтобы лишать себя общения с ней. Ведь с Лизой ему было весело, как ни с кем другим.

До появления Вари…

– А ты никогда не подозревала, что у нее был кто-то, кроме меня?

Еще не закончив вопрос, Роман угадал: сестра ждала именно этих слов. Не потому, что ее действительно мучили подозрения, а чтобы ответить тоном, не допускающим возражений:

– Никогда. Ни одной минуты я не сомневалась в Варе. Она не казалась ангелом. Она им была… Выброси немедленно всякую чушь из головы, оставь машину и беги в метро. У тебя еще есть шанс успеть!

* * *

Самой Лизе казалось не совсем нормальным то, как ей нравилось бывать на их тихом и зеленом кладбище, бродить тропинками, протоптанными еще в конце позапрошлого века, читать имена, поражаться датам, вглядываться в лица на полустертых желтоватых овалах или высеченные на камне. Страха не возникало, чего бояться, в самом деле? Она давно вышла из детства…

Правда, и во взрослую жизнь не пришла – не стала ни женой, ни матерью. Зависла где-то между иллюзией собственного будущего и миром, в котором осталась ее любимая кукла Люся, для которой она лет в шесть сшила платьице и ликовала так, что тут же решила стать модельером. Знала тогда Лиза это слово? Или просто, замерев от восторга, представила зал, полный красивых женщин, одетых в наряды, сшитые ее руками?

Когда это желание прошло?

Нет, что-то Лиза шила и после, когда они с братом едва сводили концы с концами и новую одежду покупали… никогда. Из своего старого плаща она соорудила ветровку для Романа, а сама носила рубашку, которую сварганила из скатерти, прожженной кем-то из предыдущих квартиросъемщиков. Хозяйка велела выбросить ее, но Лиза не могла позволить себе такую расточительность…

«В моем сознании нитка с иголкой прочно срослись с нищетой, вот почему мне разонравилось шить», – как-то догадалась она.

И подумала было сочинить историю о девушке, перешивающей старую одежду, но почти сразу отвергла эту идею. Слишком близок был бы такой сюжет к пережитому ею, а Лиза никогда не писала о собственной жизни. В воображении происходили события куда более увлекательные! И придуманные ею люди были умнее, храбрее и многограннее, чем она сама. Они совершали то безумные, то героические поступки, на которые Лиза была не способна. Так ей казалось…

На этот раз кладбище не было пустым: ей встретилась пожилая семейная пара, в молчании сидящая у могилы мальчика, то ли их сына, то ли внука – Лизе неудобно было всматриваться в даты жизни. Смуглолицый парень в униформе очищал тропинки от опавших листьев. Лиза едва удержалась, чтобы не попросить его остановиться, так хотелось похрустеть… Веселый круглолицый старичок с пакетом продуктов попался навстречу и отвесил приветственный поклон.

Улыбнувшись ему, Лиза направилась к воротам на противоположной стороне кладбища: там, возле самой ограды, спала Варя.

«Зачем я обманываю себя? – Она прикусила губу, увернувшись от тонких березовых веток, едва не коснувшихся ее лица. – Вари здесь нет. Никого тут нет… Почему я каждый раз желаю этим людям спать спокойно? Они умерли. Их души далеко отсюда. Не стоит и надеяться, что они меня слышат…»

– Или ты все же меня слышишь? – Она присела на узкую лавочку возле Вариной могилы.

Всмотрелась в веселое Варино лицо: открытая улыбка, умные глаза, отброшенные со лба густые волосы. Хороший получился портрет…

Потом заставила себя взглянуть на лежавший у ног букетик. Небольшой, собран со вкусом. Роман прав: похож на свадебный. Неужели кто-то еще любил Варю настолько, что и спустя год (да уже больше!) после ее ухода продолжает грезить, как мог повести ее под венец?

Внезапно стало зябко, Лиза поежилась, сунула руки в карманы плаща. В пору уже пальто надевать, октябрь не радует… А прошлая осень была золотой, это хорошо помнится, потому что после похорон беспечно сияющее небо, теплое солнце, золотившее деревья, еще не сбросившие листву, радостные возгласы птиц, надеявшихся, что зима не придет никогда, казались издевкой. Роман в те дни вообще не выходил на улицу, и шторы в его комнате были задернуты. Ему казалось единственно справедливым и для себя создать могильную атмосферу, больше он ничего не мог сделать для Вари… Лиза не приставала к нему, не пыталась вытащить из дома, заставить снять халат, с которым он сросся, как Обломов, или отвлечь шуткой. Понимала: брату необходимо прочувствовать боль потери до самой глубины, упиться ею, заполниться… Только когда она растворится в его крови, Роман сумеет сжиться с ней.

Так и произошло. До сих пор помнилось: первого ноября брат неожиданно вышел из комнаты одетым и мимоходом бросил, что ему нужно съездить на «Мосфильм», оттуда позвонили… Кто именно, Роман не сказал, и до вечера Лиза не находила себе места, подозревая, что брат обманул ее, использовал киностудию как предлог, лишь бы скрыться от нее и покончить с собой. Не выдержав, она позвонила первой, но его телефон оказался в режиме «авиа». Во время важных встреч Роман тоже так поступал, так что надежда оставалась, но до вечера Лиза так и не получила сообщения, что «абонент снова в Сети».

Когда Роман вошел в дом уже почти в полночь, у нее потемнело в глазах – спало многочасовое напряжение. Ухватившись за кухонный стол, Лиза произнесла ровным голосом (или так ей только показалось?):

– Ну как прошло?

– Накормишь? – Он улыбнулся впервые за два месяца, и у Лизы скакнуло сердце: «Оживает!»

– Конечно. У меня рагу с обеда осталось, будешь?

– Ага, – откликнулся брат из ванной. – Голодный как волк! И у меня отличная новость…

– Спасибо, Господи, – пробормотала она и повысила голос: – Давай скорее, меня разрывает от любопытства!

Новостью, конечно, стало предложение снять новый фильм. Да еще и приключенческий для детей – лучше не придумаешь! Продюсер даже согласился взять Лизу сценаристом, что ее тоже обрадовало, но главное – у Романа будет работа! Только съемки с их кутерьмой, находками, ссорами и финальным восторгом способны вытянуть из бездны, на дне которой Воскресенский корчился от боли.

Уже ночью Лиза начала вспоминать школьные проделки, чтобы наполнить сценарий слепками их детства. Пусть эта история утянет брата в то время, когда все они еще были счастливы. Сбегали с уроков и прятались в школьном гардеробе, которым заведовала старенькая тетя Люба. А когда классная руководительница врывалась туда (цокот каблуков они всегда успевали расслышать загодя), Ромка с приятелями цеплялись за железные перекладины с крючками. Среди курток и пальто их не было видно, но учительница наклонялась, рассчитывая углядеть ботинки и школьные брюки. Где ж ей было догадаться, что ноги они тоже закидывали на металлические трубки? И давились смехом, слушая удаляющееся цоканье…

Тогда Лиза не понимала, почему гардеробщица поощряет мальчишек? Ведь ни разу не сдала. А через несколько лет после школы встречались классом, вспоминали юность, и тетю Любу в том числе, и кто-то сказал:

– А вы не знали? У нее же внук утонул лет в десять… Впервые на море его вывезли. Потому она мальчишек и не могла ругать.

Вечером Лиза рассказала об этом брату. От жалости Ромкино лицо сморщилось, сделалось некрасивым и смешным, хотя вообще его трудно было чем-то испортить… К тому времени он уже поступил во ВГИК, может, поэтому то, что он сделал, смахивало на сцену из фильма. Утром Роман взял напрокат белый костюм, купил букет роз и уговорил приятеля из группы подвезти его на «Мерседесе» прямо к школе. Предварительно позвонил на вахту, уточнил, работает ли тетя Люба, и явился к ней, как прекрасный принц из сказки, которая с ней так и не случилась. Лиза не смогла усидеть дома и прибежала к школе, чтобы увидеть этот фарс своими глазами.

Но вышла драма… Гардеробщица, которую время уже совсем согнуло, как оказалось, уже слегка утратила связь с реальностью, что не мешало ей добросовестно выполнять свои обязанности, поэтому администрация школы не отправляло ее на покой. Но, увидев красивого юношу с цветами, тетя Люба ахнула и закричала так истошно, что у Лизы чуть не надорвалось сердце:

– Мишенька!

Так звали ее внука.

Только в первый момент Ромкино лицо дрогнуло, и Лизе стало боязно, что брат расплачется или бросится бежать. Но каким-то чудом он выдержал, крепко обнял старушку и прижался щекой к ее седой макушке. Так они и стояли, замерев на глазах у притихших школяров и учителей, незнакомо вытирающих глаза. Лизе подумалось, что ее брату в эти мгновения мерещилось: это их мать наконец-то приняла его всем своим существом… И он был счастлив ничуть не меньше, чем тетя Люба.

В какой-то момент ее сознание неожиданно прояснилось, и, мягко высвободившись, гардеробщица взяла цветы и растроганно произнесла:

– Спасибо, Ромочка… Вырос-то как! Красавец.

И Лиза, а за ней наверняка и все остальные засомневались: а звучал ли тот крик боли на самом деле или померещился всем? Известны же случаи массовой галлюцинации…

В сценарий детского фильма, который был написан, как говорится, на одном дыхании, эту сцену Лиза не включила. Тетя Люба могла прийти на сеанс, и ей стало бы неловко. Много ходов придумал сам Роман, поэтому с полным правом записал себя в соавторы сценария. Лиза была только за: чем бы дитя ни тешилось… А он так и загорался, вспоминая свои хулиганские выходки или выдавая яркие фразочки, которые, смакуя, повторял на разные лады.

Их фильм «На дубе том…» был снят так же, как написан – быстро и с удовольствием. Даже финансирование нашлось почти без проблем. Недавно ушел в прокат и уже окупился, но это Лизу не обрадовало: работа закончилась, и брат снова затосковал. Правда, у них появились деньги, Воскресенские наконец-то погасили ипотеку и заказали Варе памятник. Тот самый, к которому неизвестный принес красивый, совершенно неуместный букет.

С тех пор им заказали только четырехсерийку для телеканала, и опять о несчастной любви со счастливым финалом. Лиза была совсем не прочь сочинить такую историю, ведь в ее жизни давно не случалось никакой любви. Хоть пофантазировать об этом!

А у Романа все вышло наоборот. Ровно наоборот…

* * *

Самой не верилось, что она решилась на это, но палец уже нажимал кнопку звонка, закрепленного на кованых черных воротах, не скрывавших бревенчатый дом, похожий на светлый сказочный терем. Его двор был заселен диковинными сказочными персонажами, которых кто-то ловко вырезал из дерева. Только Лиза пришла не ради них…

На высокой крыше дома была закреплена видеокамера, и ей пришло в голову, что в поле зрения хозяина мог попасть принесший Варе цветы, ведь ее могила находится совсем близко к ограде. Если удастся уговорить его посмотреть видеозапись, то можно будет попытаться разыскать этого человека и выведать, что именно связывало его с Варей.

«Только бы ничего не связывало, – молила она про себя. – Ромка не переживет, если его божество окажется…»

Додумать Лиза не успела: внезапно распахнулась калитка, хотя она ожидала услышать голос из домофона. Перед ней стоял, видимо, хозяин дома – высокий, полноватый, он запыхался, на крыльях крупного носа блестели мелкие капли пота. Стянув бейсболку, он вытер лоб, глядя на нее выжидающе. В вопросительном взгляде проступала скрытая печаль, отчего сразу хотелось погладить этого человека по голове.

– Ой, – вырвалось у нее. – Простите, вы здесь живете? Или…

Она взглянула на грязную тяпку у него в руке. Приподняв инструмент, он сообщил:

– Я садовник. А что вы хотели?

– Садовник? О… Это прекрасно! А хозяин? Или хозяйка?

– Никого нет. Зачем он вам?

Пытаясь не выглядеть сумасбродной дурочкой, Лиза торопливо изложила суть своей просьбы. Ее не оставляло ощущение, что садовник в душе посмеивается над ней, и от того губы не слушались, и она путалась в словах.

– Я понимаю, это все кажется диким… Ничего плохого этот человек не сделал, просто принес букет. И у него не будет из-за нас никаких неприятностей! Просто надо убедиться…

– Проходите. – Он угрожающе взмахнул тяпкой, потом рассмеялся и бросил ее на землю. – Рыхлю почву вокруг малинника после обрезки. Готовлю сад к зиме.

Лиза неуверенно шагнула во двор:

– Вы уверены? Вам потом не влетит за то, что пустили чужого человека в дом?

– Не влетит. Как вас зовут?

– Елиза… Лиза. Лучше так.

По его губам скользнула усмешка – то ли ироническая, то ли едкая – она не успела разглядеть. Но голос прозвучал дружелюбно:

– А меня Антон. Без вариантов.

– И без отчества?

– Без.

– Хорошо, – отозвалась она неуверенно. – Антон, а хозяин не нагрянет, пока мы смотрим?

– Не нагрянет. Он далеко. За границей.

– Сбежал?

– Ну почему сразу сбежал! Он же не военный, его все равно не мобилизовали бы. Да и возраст уже…

Шагая за ним по выложенной плиткой садовой дорожке, Лиза с любопытством оглядывала причудливые хвойные композиции, окруженные каменными островками. Вдали виднелся небольшой пруд, очертания которого тоже были выложены камнями, прореженными кустиками острой травы. Деревянную беседку окружали клумбы, сейчас уже увядшие, но ей легко представилось, какая красота царила тут летом.

– Этих чудиков вы сами вырезали? – спросила она, указав на деревянную лягушку со стрелой, зажатой растянутыми губами. – Или их можно купить?

– Наверное, можно. Но эти моих рук дело. Забавляюсь на досуге.

– У хозяина есть дети?

Он обернулся и, как ей показалось, глянул на нее мрачно. Прикусив язык, Лиза отругала себя: «Не лезь не в свое дело! Это же низко – сплетничать у его хозяина за спиной».

Она удивилась, когда Антон ответил:

– Есть. Но его дочь живет с бывшей женой. Здесь девочка не любит бывать. Ей скучно в деревне.

Лизе почудилось, будто в его голосе прозвучала обида. Похоже, у садовника с хозяином сложились вполне дружеские отношения…

– Сейчас он поехал к ним?

– Кто?

– Ваш хозяин.

– Нет. Он… в другом месте.

– А он вам доверяет, да? Оставил на вас дом… Скажите, а вы дорого стоите? – спросила Лиза с опаской.

Садовник рассмеялся:

– Я бесценен!

И неожиданно раскашлялся, уткнувшись в поднятый воротник. Лизу так и тянуло ухватить его за рукав куртки, чтобы не упал, только она, конечно, не сделала этого.

– Извините, я не заразный… Это сердечный кашель.

– Такой бывает? – не поверила она.

– Как видите.

– Простите, – в свою очередь попросила Лиза, – я имела в виду ваши услуги. Вы же не только на этого хозяина работаете? Нам бы тоже привести участок в порядок…

– Хотите нанять меня?

– Это возможно?

– Если ваш супруг потянет…

– Не потянет.

Антон приподнял брови:

– Я же еще не назвал расценки!

– Он не потянет потому, что его нет. Не существует в природе. Да повернитесь вы уже! Мне так и кажется, что вы сейчас рухнете… Спасибо. Мы живем с братом. Была еще его невеста…

– Та самая? – Он указал головой на кладбище.

Кивнув, Лиза еще раз огляделась:

– Такая красота! У вас просто золотые руки.

– Что есть, то есть. – Антон улыбнулся. – Это то дело, которым я хотел бы заниматься всю жизнь… Ну, сколько там осталось.

– Дело? Создавать красоту?

Он слегка поморщился:

– Пожалуй, не так пафосно… Природа и без нашего вмешательства хороша. Я лишь подражаю ей, создавая миниатюры на отдельно взятом участке.

– У вас здорово получается!

Обойдясь без слов, Антон лишь кивнул в знак благодарности:

– А вы нашли для себя такое дело?

– Которым хотелось бы заниматься всю жизнь? Похоже, нашла.

– Не говорите! – В его глазах возник азартный блеск. – Я попробую угадать… У вас умные глаза.

– Почему мне кажется, что вы говорите о собаке?

Расхохотавшись, он поднялся на высокое крыльцо, жестом пригласив ее следовать за ним:

– Я не ошибся! Вы занимаетесь чем-то интеллектуальным… Преподаете в институте? Нет? Журналистка?

– О нет! Хотя я тоже пишу…

– Прозу? Стихи?

– Сценарии. – Впервые ей показалось, что это звучит более приземленно. – Для кино. Мой брат – режиссер.

– Тот самый? – Антон опять указал подбородком в сторону кладбища.

– Роман Воскресенский.

Ничего не ответив, он открыл перед ней дверь и подождал, пока Лиза войдет в дом.

* * *

Киностудия занимала двухэтажный оливкового цвета особнячок с колоннами на Мясницкой, который хвастливо нашептывал всем прохожим: «У моего хозяина карман трещит от денег…» Остановившись перед фасадом, отяжелевшим от архитектурных излишеств, Роман несколько раз глубоко вдохнул: «Это твое плебейское начало зудит… Сам же теперь тоже не бедствуешь!» И погнал себя в «сени», где поджарый охранник впился в него лютым взглядом:

– Вы к кому?

Не суетясь, Роман достал билет Союза кинематографистов:

– К Станиславу Андреевичу. Он меня ждет.

В бесцветных глазах, которые не стали ничуть добрее, так и читалось: «Неужели?» Но Роман и бровью не повел.

– Иногда твоя морда становится до жути высокомерной, – говорила сестра, не осуждая этого, как, впрочем, и ничего в нем. – Кажется, что ты сейчас просто разрежешь взглядом на куски…

На турникете загорелась зеленая стрелка. Кивнув, Роман прошел и не оглянулся, услышав вслед:

– Приемная на втором этаже.

«Мне нужна эта работа, – поднимаясь, повторял он, как заклинание. – Иначе я просто сдохну от тоски… Ну да, да, я художник! Или, по крайней мере, мечтаю им быть. Но сейчас мне позарез нужен примитивный спасательный круг».

Всем порой приходится браться за то, к чему не лежит душа, и пытаться максимально облагородить чужой замысел. Работа над последним сериалом здорово понизила уровень его амбиций… Но он схватился за нее, чтобы депрессия не поглотила его, не утянула в самую топь. Не в деньгах дело, хотя они тоже всегда нужны – в доме то одно нужно подремонтировать, то другое. Пока электричеством отапливаются, но Лиза твердит, что надо газ провести, а это еще около миллиона потребует.

В приемной витал едва уловимый аромат духов. Наверное, хороших, но Варя пользовалась другими, а ему был приятен лишь ее запах.

– Посидите, пожалуйста. Станислав Андреевич заканчивает телефонный разговор, – улыбнулась помощница Могулова – на удивление взрослая, если не сказать пожилая дама. Но никаких следов хирургического вмешательства на лице.

«Может, он еще и не такой дурак, каким показался мне в первый раз», – подумал Роман с надеждой.

– Я опоздал, – произнес он покаянно.

– Пробки, – откликнулась она сочувственно. В Москве это давно считается смягчающим обстоятельством.

Усевшись в кожаное кресло рядом с длиннолистной драценой (такая же росла у них дома, в гостиной), Роман отказался от кофе и позволил себе незаметно оглядеться, дожидаясь приглашения в кабинет. Ничего примечательного: дипломы, призы, качественные снимки с фестивалей – застывшие в деланых улыбках лица знакомых актеров. Он и сам встретился с Могуловым на премьере одного из громких проектов года. Роман пришел из злорадного любопытства: настолько ли это будет плохо, как ему кажется? Худшие предположения оправдались, о чем он и сказал своему приятелю по цеху после окончания фильма. И вдруг услышал незнакомый голос:

– А вы сняли бы лучше?

Очень толстый почти безволосый человек, стоявший у него за спиной, показался Роману знакомым, но наверняка он с ходу не вспомнил. Толстяк промокнул платком шею, хотя в зале от души работал кондиционер. Да и в фойе, где они остановились, не было жарко.

– Уверен, что снял бы…

Обвисшие мешки под глазами потемнели.

– Вам сколько лет? Двадцать пять? Тридцать?

– Последнее.

– Всем начинающим режиссерам кажется, что они способны играючи создать шедевр. А на выходе получается полное говно…

– Не сказал бы, что мои фильмы – говно, – огрызнулся Роман. И почувствовал, как приятель ткнул его в бок.

Толстяк прищурился:

– Дерзкий? Это неплохо. Как зовут? Что снял?

Их странный разговор кончился тем, что Могулов вручил ему визитку и велел прийти в понедельник в двенадцать.

– Есть у меня один сценарий. Может, заинтересуешься…

Почтой не прислал, поосторожничал. Представив, что придется читать стостраничный сценарий, сидя в приемной, Роман поморщился – унизительно, да и отвлекать будут все подряд. И сейчас люди шумно входили и выходили, смеясь, переговариваясь, шелестя бумагами, болтая по телефону. Не теряя самообладания, помощница также приветливо отвечала всем. Ее светлое, мягкое лицо выражало неизменную доброжелательность и готовность помочь. Роман все больше проникался симпатией к этой женщине, сумевшей остаться нормальным человеком в безумном мире кино.

Правда, на площадку она не выходила…

Могулов сегодня тоже выглядел свежее и как-то солнечнее, чем в день их знакомства, даже мешки под глазами, хоть никуда и не делись, не выглядели сумрачными. Оставшиеся волосы радостно вспыхивали искрами в луче света, падающего сзади – за окном прояснилось наконец!

– Пришел? Рад! – Станислав Андреевич указал на стул. – Напомни, как тебя зовут?

Надежда на то, что эта встреча будет куда приятнее первой, тут же угасла.

«Все ты помнишь, – подумал Роман раздраженно. – Хочешь на место меня поставить?»

– Роман Воскресенский.

Продюсер хмыкнул:

– Тебе писателем надо быть с таким именем, романы писать, а ты в кино подался.

– Роман Романа – это уже масло масленое.

– Не в первый раз так отвечаешь, а?

– Не в первый.

– Значит, я банальность ляпнул…

То ли потому, что Роман не возразил, то ли и впрямь время было на вес золота, продюсер насупился:

– Ладно, давай к делу. Есть проект. Уже готов сценарий. Но это история не новая – ремейк, поэтому хочу привлечь молодого режиссера, чтобы свежий взгляд был.

Роман напрягся:

– Ремейк чего?

– «Вокзала для двоих».

– Рязанова? Сразу: нет.

– О как! Ты завален предложениями?

– Не завален. Но я не сниму лучше.

Ухмыльнувшись, продюсер зачем-то погрозил пальцем:

– Конечно, не снимешь. Об этом и речи нет… Это ж Эльдар! Басилашвили, Гурченко… Никто и не рассчитывает, что ты сделаешь кино хотя бы того же уровня.

– Тогда о чем вообще разговор?

– Ты дураком-то не прикидывайся…

– Ладно, не буду, – согласился Роман. – Я понимаю: вы рассчитываете на кассу, пытаетесь сыграть на зрительской любви, ностальгии и прочем… Но вы же не хуже меня знаете, сколько ремейков провалилось… По тому же Рязанову! Это как раз тот случай, когда в одну воду не войдешь дважды.

– Не скажи. Голливуд только и ляпает ремейки европейских фильмов…

– Один хуже другого! «Снегоуборщика» даже Лиам Нисон не вытянул, а ведь «Дурное дело не хитрое» – какой фильм, а?

– Так «Снегоуборщик» на «Оскар» и не номинировался…

– Кстати, и собрал немного!

Продюсер заерзал:

– Неудачный пример. А я тебе назову кучу кассовых ремейков.

– Не надо. Не тратьте свое время. Я не возьмусь за это. Не хочу терять самоуважение.

– О как! С таким подходом к кино, ты скоро с голоду сдохнешь.

– Не сдохну. Найду, как заработать.

– Продолжишь сопливые сериалы стряпать? Ну, удачи!

Роман поднялся:

– Благодарю. Всего доброго!

Голос сестры звучал так явственно, точно Лиза пряталась у него за спиной: «Продержись до конца, не груби. Мало ли… Вдруг этот тип еще пригодится нам когда-нибудь?»

Кажется, Могулов ничего не ответил, но Роман и не прислушивался. В приемной перевел дух, успокоившись на светлом женском лице: «Каково ей работается с этим дебилом?» Она смотрела на режиссера с таким сочувствием, будто подслушивала их разговор. Или просто знала, о чем пойдет речь? А раз Воскресенский вышел так быстро, догадалась, что с ее боссом они не нашли общего языка…

– До свидания. – Роман чуть склонил голову.

– Всего доброго! – откликнулась она, как ему показалось, искренне.

«Хотя вряд ли мы еще увидимся». – Выйдя из особняка, он с наслаждением втянул свежий октябрьский воздух. И точно омылся изнутри: захотелось улыбаться и насвистывать веселую песенку, шагая к Чистым прудам. В том, что сестра поддержит это решение, Роман не сомневался, Лиза всегда была за него.

Да и не произошло никакой катастрофы: Могулов просто оказался не его продюсером, бывает. Тем человеком, с которым он всегда находился на одной волне, была Варя Харитонова. Продюсер его мечты.

Помнилось, как Варя шутила, что ей повезло с фамилией: многие думают, будто она из киношной династии – либо Леонида Харитонова родственница, либо Андрея. Она не отрицала и не подтверждала, загадочность работала на нее. На них… Без нее Роман ощущал себя человеком, шагнувшим в пропасть, но еще не достигшим дна.

Только полетом это состояние никак не назовешь…

* * *

«Зачем я назвала Ромкино имя? – подумала Лиза с досадой, шагнув через порог. – Как будто хвастаюсь братом… Некрасиво».

Пахнуло ароматом древесины, хотя дом был не новым, он уже стоял, и, похоже, не один год, когда Воскресенские поселились неподалеку. Лиза заметила его оранжевую черепичную крышу – остальные дома укрывались уныло-коричневыми. Еще тогда она решила, что под таким веселым осенним покровом, должно быть, живет счастливая семья. Как обманчивы лики домов…

С любопытством оглядевшись, Лиза убедилась, что и внутри нет ни намека на вычурность. Обставлен дом был предельно просто, теперь такой стиль называют лофтом. С бревенчатых стен свисали намеренно состаренные светильники, в холле (или в сенях?), куда они вошли, стоял столик, крышка которого крепилась к чурбачку, а рядом замерло кресло-качалка с клетчатой обивкой, напоминающей теплый плед. Казалось, его движение только-только остановилось, словно хозяин встал мгновение назад, но успел скрыться от них. Может, и впрямь прячется где-то? Но эта мысль не насторожила Лизу, а рассмешила.

На пейзажах легко узнавались уголки любимого Подмосковья: светлые березки на крутом, хоть и невысоком берегу Учи, Дулев ручей, плотина на Клязьме, разлив у Шапкиного моста. Везде она бывала, сидела на траве, впитывая взглядом красоту, и сейчас обрадовалась, испытав облегчение, точно оказалась в кругу друзей. Такой дом не мог стать коварной ловушкой, он был слишком «своим» для этого…

– Пойдемте в кабинет, – скинув куртку, пригласил садовник и первым стал подниматься на второй этаж.

«Невежа, – подумала Лиза без обиды, скорее насмешливо. – Джентльмен должен пропустить даму, чтобы поймать ее, если оступится на лестнице. Ну да ладно, садовнику простительно…»

Будто уловив ее мысль, Антон оглянулся, хотя и не остановился. Было бы еще глупее, если б они устроили возню на лестнице, не такой уж и широкой, меняясь местами. Лизе стало неловко за скрытое высокомерие, с которым она отнеслась к человеку с талантливыми руками. Она с опаской посмотрела на простой темный джемпер, обтягивающий его спину: «Он же не читает мысли?»

– Сюда. – Антон пропустил ее в комнату, служившую его хозяину кабинетом.

Первым делом почувствовался запах старых книг, занимавших все стены, и, хотя иногда этот любимый многими аромат заставлял ее подкашливать, Лизе показалось, будто садовник привел ее в желанную келью. Светлые полки, кроме книг занятые крупными шишками, морскими ракушками и камнями разных оттенков и форм, выглядели самодельными, и Лиза поинтересовалась: не Антон ли их сколотил?

Он фыркнул:

– Я сделал бы лучше!

– Кто бы сомневался…

– Это сарказм?

– Нет. Я верю, что вы сделали бы лучше.

У окна так же, как у нее в кабинете, стоял массивный письменный стол, тоже не вычурный, скорее простоватый. Никаких исписанных листков, как у нее, записок, блокнотов… Скучный стол. Чем, интересно, занимается владелец дома?

Зато кресло, в котором он сиживал перед монитором, было удобным даже на вид. Антон отодвинул его привычным жестом, похоже, не раз пользовался хозяйским компьютером:

– Садитесь.

– Нет, вы садитесь! Я боюсь пользоваться чужой техникой, вы сами поищите запись. Пожалуйста, – добавила Лиза, спохватившись. Все же этот человек помогал ей добровольно, она не обещала ему заплатить.

Не затевая спора, Антон подвинул поближе к столу плетеное кресло, стоявшее в углу. Лизе оно показалось твердоватым, хорошо бы кинуть подушку, но сейчас было не время привередничать.

– Когда, говорите, это произошло? – Антон уже включил компьютер, и на экране возникло несколько ячеек с видеозаписями, сделанными в разные дни.

– Цветы совсем свежие… Значит, их принесли вчера или позавчера. Роман часто бывает на Вариной могиле, он бы раньше заметил…

– Ну, давайте начнем со вчерашнего утра. Вот эта камера – номер два – захватывает часть кладбища. Взгляните, здесь есть Варина могила?

Приблизив лицо к монитору, Лиза нашла знакомый памятник, только снятый с обратной стороны, и обрадованно воскликнула:

– А вот она! Как удачно!

– Какие-то цветы уже лежат на плите…

– Это Ромкины. Того букета, о котором я говорила, еще нет. Он похож на свадебный…

– А, в этом все дело?

– Ну конечно… Значит, его действительно принесли вчера днем или вечером. Мы же увидим этого человека?

– Очень надеюсь.

Она внимательно взглянула на садовника: судя по тону, Антон не был убежден, что им повезет. И Лиза догадалась почему – человек с цветами мог подойти так, что памятник закрыл бы его лицо. Или встать сбоку и вообще не попасть в камеру… У нее защемило сердце: «Неужели все зря? Хорошо хоть Ромку не обнадежила… Да он и не пустил бы меня одну в незнакомый дом!»

На мониторе стремительно бежали минуты – Антон перематывал запись. Но не на самой высокой скорости, чтобы не проскочить нужный момент. Отвлекшись, Лиза взглянула на книжные полки. Она не была наивна настолько, чтобы полагать, будто люди, читающие одних авторов, обязательно поймут друг друга и, может быть, даже станут друзьями, и все же в душе откликнулось теплом, когда она увидела Чехова, Паустовского, Марка Твена. С этим соседом, пожалуй, было бы интересно поговорить летним вечером за чашкой чая… Только давно пришла осень, и знаменитые подмосковные вечера уже не столь приветливы и не околдовывают закатами, в которых уживается вся палитра, и мерным покачиванием серебристых паутинок, и резным изяществом папоротников… Узкий высокий клен и пышная кленушка возле их дома покраснели первыми, причем он дольше цеплялся за лето, а она сдалась еще в сентябре. Хотя, может, ей просто хотелось принарядиться, как любой даме…

Почему-то они с братом сразу решили, кто есть кто, хотя совершенно не разбирались в ботанике. И все тянули с озеленением участка, просто не до того было, хотя обоим мечталось иметь сад… Все деревья, поселившиеся на их участке, послал им бог – Лиза говорила об этом всерьез: ветер занес семена, они уцепились за их землю и каким-то чудом проросли. Ну разве подобное случается с нормальными хозяевами?! Такими, как этот…

Она покосилась на Антона: вот кто наверняка отличит клен-мальчик от клена-девочки. Интересно было бы сделать такого человека персонажем сценария?

Ответить себе Лиза не успела, потому что Антон подался к монитору, щелкнул мышкой и, сипло кашлянув, выдавил:

– Есть!

* * *

Возвращаться домой «на щите» не хотелось… Нет, Роман, конечно, собирался вернуться, но не сразу. Раздражение, как песок, поскрипывающий на зубах, нужно было незаметно рассеять, чтобы колкие крупинки прижались к бордюрам, смешались с пылью и никому не причинили вреда.

И он свернул в Кривоколенный переулок и отправился бродить, благо в центре сохранились те округлые улочки, уводящие то вверх, то вниз, за которые Роман и любил Москву. Уютные особнячки позапрошлого столетия, старые липы и тополя во дворах, спокойные дворняги, провожающие все понимающим взглядом, отчего вспомнилось бунинское: «Хорошо бы собаку купить…» Только зачем покупать? Лучше подарить дом такой вот повидавшей виды псине. Она оценит и полюбит тебя всем сердцем, глубину которого человеку нипочем не измерить.

«Надо предложить Лизе, – подумал он, и что-то в нем встрепенулось. – Не так уж часто мы уезжаем… Да и потом, можно ведь брать собаку с собой, если едешь на машине».

А они любили путешествовать именно так, чтобы никому не быть ничем обязанными и ощутить полноту свободы от всего и от всех. Втроем прокатились по Золотому кольцу: Лиза без конца что-то записывала – в блокнот, по старинке, а он обнимал Варю и нашептывал ей разные глупости. Но и локации отмечал на всякий случай, фотографировал… Раз у сестры возникают идеи, вполне возможно, они еще раз приедут сюда уже со съемочной группой. Тогда никому из них и в голову не приходило, что Варе в эти места уже не вернуться…

Запрокинув голову, Роман проследил за настоящим вороном – редким гостем в городе: «Хотя что мы знаем о том, где она сейчас? Может, также парит над тем владимирским лесом, где мы собирали грибы… Какой птицей она могла стать? Не вороном, конечно. Солнечной синичкой? Яркой сорокой? А может, городской голубкой? Да что за сопливый бред?! – внезапно рассердился он на себя. – Не парит она нигде! Она – нигде. Вари просто нет. И меня нет. Все, чего я хотел, о чем мечтал, было так или иначе связано с ней. Все наши планы были общими… Разве Варю заменишь какой-то собакой?! О чем я вообще…»

Ускорив шаг, он вышел на Маросейку, но не повернул к Покровским воротам, а прошел по Колпачному переулку, пересек Хохловский и направился к Солянке. Зачем-то вспомнилось: отсюда в Средние века начиналась дорога на Рязань, где они еще не были… И неожиданно без яростного протеста Роман принял мысль, что надо бы туда съездить. Вдруг там и впрямь отыщутся грибы с глазами? Еще же не поздно?

Не успел на ходу разобраться с тем, какой смысл скрыт в последнем вопросе – об октябре он или о жизни вообще? – когда заиграла мелодия телефона. Мир настойчиво требовал его возвращения к делам.

Но, увидев на экране имя сестры, Воскресенский с облегчением перевел дух: Лиза поймет, что сейчас ему не до разговоров…

В ее голосе послышалась радость, которой он никак не ждал:

– Ромка, не перебивай, я только скажу, и можешь отбить, если я некстати. Это была девушка! Тот букет на Варину могилу принес не парень, слышишь. Так что успокойся. Какая-то подружка, ничего страшного.

– Как ты узнала?

Донесся смешок:

– А я тут провела расследование! В лучших традициях – с просмотром видеозаписей. Ты далеко? А то приезжай, если освободился. Своими глазами увидишь.

– Еду! – выкрикнул Роман, все еще не понимая, где его сестра могла раздобыть видеозаписи.

– Я тебе пришлю геолокацию. Вы же не против? – обратилась она к кому-то.

«Так ты не дома?» – хотел спросить он, но Лиза уже отключила телефон. Уже подбегая к станции метро «Китай-город», Роман услышал, как чирикнуло сообщение, и, спускаясь на эскалаторе, с недоумением принялся разглядывать точку на куске карты, присланную сестрой. Это место было неподалеку от их дома и совсем рядом с кладбищем. Он догадался: хозяин, видимо, установил камеры, а у Лизы хватило решимости отправиться к нему и уговорить просмотреть записи.

– Ну ты даешь, – пробормотал Роман, перебежав к вагону. – Еще можешь удивить…

На его счастье, обратный путь по Ярославке в это время был почти свободен, рабочий день еще не завершился, и Роман домчался до того дома, где ждала сестра, за какие-то сорок минут. Машину оставил на обочине и, оглянувшись на Варин памятник, заметный даже отсюда поверх низких сухих стеблей, торчавших частоколом, тронул кованую калитку. Она оказалась не заперта – его явно ждали.

«А это не ловушка?» – мелькнула мысль, от которой Роман с досадой отмахнулся: не хватало еще струсить в последний момент. Шагнув во двор, он остановился, с недоумением уставившись на деревянную фигуру Емели со щукой в руках, и услышал голос сестры. Ей отвечал мужчина, и это почему-то встревожило, хотя все это время он сам представлял именно хозяина дома, а не хозяйку. А ведь обезопасить себя, установив камеры, – это так по-женски…

Роман поймал себя на том, что человек, с которым предстояло сейчас познакомиться, заранее вызывает антипатию, как американский таракан, которого он ни разу не видел живьем, но инстинктивно испытывает брезгливость. Только показывать этого нельзя, велел он себе. Нужно сначала просмотреть записи, чтобы увидеть все своими глазами… Лиза слишком хорошо знала: на слово брат не поверит, ему необходимо убедиться, только тогда он сможет успокоиться.

Подавив порыв окликнуть сестру, Роман направился в глубь сада на звук ее голоса, не пытаясь шагать бесшумно. Еще не хватало, чтоб они подумали, будто он подкрадывается! Хотя и нарочито топать по плиткам было глупо, вот если б дорожки оказались посыпаны камешками… Подавшись вправо, Роман ступил на сухие кленовые листья, чтобы раздался хотя бы легкий хруст, и вспомнил, как в детстве они с Лизой расхаживали по осеннему ковру мытищинского парка – туда-сюда. И внушали себе, будто слышат надтреснутый голос стареющий сказительницы в теплом пестром наряде. Какие сказки поведала им Осень? Помнит ли их Лиза?

Внезапно кольнуло: в один из последних вечеров Варя сжала его указательный палец (почему-то ей нравилось так делать) и прошептала:

– Ты справишься… Я ведь недолго была рядом. Пришла и ушла. Для тебя главная женщина жизни – твоя сестра. Вот без нее ты не выживешь…

– Что ты говоришь?! – вскипел он от беспомощности.

Доказать обратное уже не хватало времени, не словами же убеждать – чего они стоят?

– Тихо-тихо. – Варя потянула его руку и прижала к щеке. – Это же прекрасно… Думаешь, я ревную? Я же радуюсь, что ты не останешься один.

И он не остался.

* * *

Лицо брата, узкое и вытянутое, в тот момент, когда он вышел из-за деревьев, показалось ей особенно острым, точно весь он превратился в кинжал. Если не замедлит шаг, так и вонзится Антону прямо в сердце.

«За что? – чуть не вырвалось у нее. – Этот человек пытается облегчить твою участь! К тому же он чуть ли не вдвое старше тебя…»

Но Лиза не произнесла этого, только воскликнула:

– А вот и Роман! Как ты быстро доехал. Знакомься, это Антон… Без отчества.

Тот чуть склонил голову:

– Местный садовник.

Она пропустила это уничижительное уточнение:

– Антон нашел у хозяина этого дома видеозапись, сделанную вчера. Пойдем.

Как в детстве сжав ладонь, она потащила Романа к дому, даже не дав им с Антоном обменяться рукопожатием. Испугалась: вдруг они обрежутся, тронув друг друга? Хотя и не поняла причины, заставившей брата обернуться острым лезвием…

Антон неспешно следовал за ними, точно и не возникало у него опасения, что эти двое – грабители, которым он сам открыл доступ в дом хозяина. А та девушка с цветами могла оказаться их сообщницей, и весь этот эпизод они разыграли как по нотам!

«Не его же дом… Да и не такой уж богатый! – Лиза усмехнулась. – Если затевать такую сложную операцию, стоило выбрать один из соседних особняков, а не эту избушку».

– Я смотрю, ты здесь уже как у себя дома, – произнес Роман неодобрительно.

Оглянувшись, она удивленно приподняла брови:

– Эй, что за тон? Ты чем-то недоволен?

И сама себе ответила: «Конечно, он недоволен. Он же режиссер! Ему нужно все держать под контролем, а я полезла поперед батьки… Но это же ради него! Не может он не обрадоваться тому, что никакого придуманного им соперника и не было».

Она обернулась к садовнику:

– Антон, включите, пожалуйста!

Тот тяжело опустился в кресло, слегка покрутил плечами, словно готовился к физической работе.

«А ведь он, наверное, здорово устает, – эта мысль неожиданно отозвалась в ней жалостью. – Попробуй-ка целый день помаши тяпкой!»

Когда экран ожил, брат сам сжал ее ладонь. Лиза покосилась на него, едва удерживаясь от того, чтобы успокаивающе погладить по плечу. Только Рома не почувствовал бы этого, все в нем устремилось к монитору, хотя пока в кадре была только могила Вари. Но уже в следующую секунду в оградку неуверенно вошла невысокая девушка с рыжеватыми пышными волосами, не доходившими до плеч. К груди она прижимала тот самый букет, который до сих пор лежал перед портретом Вари, а ее губы едва заметно двигались.

– Что она говорит?

– Звук не записывается, – пояснил Антон.

– Да это понятно! Я просто…

Лиза поддержала брата:

– Мне тоже хотелось бы знать. Похоже, они знакомы… Подруги детства? Может, эта девушка только узнала о том, что Варя…

Роман перебил:

– Да она же совсем девочка! Какое там общее детство… Крохотная такая.

«Маленькая собачка до старости щенок», – вспомнилось Лизе, но вслух она произнесла другое:

– Черты лица нечетко видны… Она может оказаться старше, чем выглядит, просто миниатюрная.

– В таких джинсах Варины ровесницы уже не ходят.

– Тоже верно. Вот она кладет цветы. Что-то еще говорит…

– Я вижу!

«Я веду себя как идиотка! – Лиза потерла лоб, пытаясь привести себя в чувство. – Хотела успокоить его, а только злю…»

Отступив, она позволила брату остаться почти наедине с тем загадочным, что вместе с этой незнакомкой вошло в их жизнь. Он жадно вглядывался в ее лицо, будто мог считать разгадку. Лиза прищурилась: насколько позволяла рассмотреть запись, у девушки правильные и мелкие черты лица: маленький нос, небольшой рот, губы, кажется, не подкрашены – вот удивительно! Рассмотреть глаза не удавалось, веки все время были полуопущены, ведь она смотрела на Варю, а не в камеру.

Не делая никаких выводов, Лиза отметила, что эта девушка выглядит полным антиподом Вари, которая была высокой, темноволосой, и черты лица у нее были выразительными – большие глаза, пухлые губы, заметный нос, выступающие скулы.

– Можете сделать скрин и переслать мне? Вот номер. – Роман быстро написал цифры карандашом на квадратном листочке.

Антон подвинул листок к себе:

– Без проблем. Сейчас отправлю.

– Ты хочешь найти ее? – забеспокоилась Лиза. – Зачем? Она ведь ничего плохого не сделала!

– Я тоже не собираюсь делать ничего плохого. Но эта девушка вмешалась в нашу жизнь. Я хочу понять, с какой стати.

Она мягко сжала его локоть:

– Поговорим об этом дома, да?

Слегка запрокинув голову, Антон насмешливо взглянул на нее поверх узких очков, которые надевал за компьютером, становясь похожим на профессора:

– Я вам мешаю? Но ведь это вы вошли в мою жизнь… Совсем как эта девушка.

– Мы сейчас уйдем. Снимок я получил, спасибо.

Голос Романа прозвучал недружелюбно. Лизе показалось – чересчур холодно. Разве можно так разговаривать с человеком, потратившим на них добрых два часа? Как случалось часто, ее мысль отозвалась в голове брата, и он едва заметно поежился, сам почувствовал, как был несправедлив.

– Спасибо за помощь, Антон. – Воскресенский протянул руку.

И, как жеребенок, чуть скосил глаз на старшую сестру: все правильно делаю? Лиза улыбнулась, получилось – им обоим: поднимаясь, Антон тоже взглянул на нее. Сжал ладонь Романа:

– Чем мог… Если хотите, могу последить за могилой. Вдруг эта таинственная незнакомка снова объявится? Тогда позвоню вам.

– Было бы здорово!

– Или вам. – Он перевел взгляд на Лизу. – Оставите номер на всякий случай? Забейте мой.

Они оба под диктовку занесли его номер в телефонную книгу. Лиза хотела занести его как «Антона-соседа», но оказалось, что один такой уже имеется, живет через дом. Она исправила: «Антон-садовник» – и подумала, что теперь точно не забудет, кто это…

– Насчет ландшафтного дизайна потом созвонимся, – пообещала она на лестнице.

– Да ладно, – пробормотал Роман, сбегая вниз.

Антон сдержанно улыбнулся:

– Жду с нетерпением. Пару чудиков не желаете у себя поселить?

Воскресенский в замешательстве оглянулся:

– Каких еще чудиков?!

– Деревянных. Видели скульптуры во дворе?

– А… Емеля и компания? Не думаю, что они у нас приживутся. У вашего хозяина дом бревенчатый, с ним они гармонируют, а у нас кирпичный.

Лиза остановила брата:

– Погоди… Мы подумаем, Антон.

– Ну да, – спохватился Роман. – Подумаем.

– А хозяин когда возвращается? – спросила она, выходя за калитку.

С удивлением оглянувшись на дом, словно не сразу сообразил, о чем идет речь, Антон на миг прикрыл глаза, видимо, припоминая:

– Еще не скоро. После Нового года… Возможно.

– Ого! – воскликнула Лиза. – Вот это отпуск у него! Хорошо живет…

– Да я только рад, что его нет.

Рассмеявшись, Роман кивнул:

– Понимаю! Свобода дорогого стоит.

– Если ее расцениваешь именно как свободу…

Он взглянул на сестру с удивлением, сдвинул брови, но не произнес ни слова, только взял ее под руку. Кажется, Антон попытался спросить что-то, но Роман уже уводил ее с собой. Около машины она оглянулась, но калитка уже закрылась, и тогда ей стало ясно, что хотелось увидеть, как Антон стоит у ворот и смотрит им вслед. Ей вслед…

– Еще не хватало, – буркнул брат, опять поймав ее мысль. – Садовник! Ты еще сантехника в дом притащи. Вечно тебя на пролетариев тянет…

– С чего вдруг такой гонор? – Лиза высвободила руку. – Голубая кровь вскипела? Мы-то с тобой из какой нищеты только-только вылезли!

– Но вылезли же!

– Антон тоже, может, не бедствует. Ландшафтные дизайнеры сейчас нарасхват!

– Он всего лишь садовник, а не…

Она перебила:

– А почему мы вообще говорим о нем?! Я просто оглянулась.

– Именно с этого и начинаются проблемы, – проворчал Роман, открывая перед сестрой дверцу. – С первого взгляда.

* * *

Размытое изображение не позволяло толком разглядеть лицо и уж тем более прочесть ответ на те вопросы, которые не отпускали ни на минуту. Нет, Роман не хуже этих двоих понимал, что девушка не причинила зла ни Варе, ни ему самому, но это не помешало ему после обеда, когда сестра уединилась в кабинете, ускользнуть из дома.

Он знал себя: неразгаданная тайна не даст ему уснуть ни сегодня, ни еще тысячу ночей подряд, пока не отыщется наконец та маленькая девушка… Что таилось за ее визитом на кладбище? Может, она всего лишь курьер и просто выполнила заказ, доставив букет? Главный вопрос: от кого? Кем он приходился Варе?

За обедом Роман старательно делал вид, будто успокоился и не собирается устраивать поисковую операцию. Рассказал Лизе о разговоре с продюсером, и она поддержала его, как и ожидалось.

– Вот же глупость какая! – Сестра брезгливо поморщилась, узнав о предложении снимать ремейк. – Забудь о нем. Утром я начала новую заявку, кажется, интересная история может получиться. Скоро пришлю тебе почитать… А ты уж решай, кому ее показать!

Роман откликнулся в точности, как она того и ожидала:

– Что бы я без тебя делал?

– Положить еще салатика? – перевела она разговор, чтобы слегка снизить пафос.

Вот за что еще он любил сестру, помимо тысячи других причин, – Лиза никогда не ставила его в неловкое положение и в трудный момент первой спешила на помощь. Фразой, рукой, подхватывающей под локоть, вовремя протянутой салфеткой… Это все были мелкие действия, которым можно было бы и не придавать значения, если б из них не сплеталось полотно их жизни. Даже в самые отчаянные времена Роман не сомневался, что не пропадет, ведь с ним была Лиза.

В тех Вариных словах, почти последних, потом она впала в забытье, не было ни грана фальши…

И все же Роман не признался сестре, что хочет разыскать ту рыжеволосую девушку. Допускал: Лиза и сама уже догадалась. Но не сказал, куда идет. Даже машину не взял, чтобы она не услышала звука мотора… Бесшумно выскользнул из дома, как преступник, перебежал их небольшой участок до калитки, выскочил на улицу и, не сбавляя шага, добрался до КПП. Улыбчивая охранница Наташа, которая знала в лицо всех «собственников», как она их называла, выглянула из будки, приветливо покивала ему:

– Гулять? Погодка вроде ничего.

– Главное, дождя нет, – улыбнулся Роман на ходу, потом притормозил, достал телефон. – Наташа, а вы, случайно, не знаете эту девушку? Я не со всеми в поселке знаком… Может, она из наших?

Вглядевшись в снимок, она изогнула рот фиолетовой подковкой, покачала головой:

– Вроде нет. Лицо смазано…

– Есть такое.

– Но волосы такие я уж всяко запомнила бы! Не, не наша. Что сказать, если вдруг объявится?

– Вряд ли. – Роман сунул телефон в карман. – Но если нетрудно, позвоните мне, если увидите… Ей ничего не надо говорить, она не поймет, кто я такой. Потом сам объяснюсь.

Она разулыбалась:

– Маленькие тайны? Ну что ж, дело молодое. У кого их не было?

Не ответив, Роман тряхнул головой и торопливо пошел прочь, сжимая в карманах кулаки: «Не о том подумала… Решила, что я способен завести отношения?! Серьезно? Всего лишь через год после Вариной смерти…»

Какая-то часть его признавала: он и сам мог рассудить так же, если бы речь шла о других, малознакомых ему людях. Что противоестественного в продолжении жизни? Но себя Роман знал лучше, чем кого бы то ни было, и понимал: должны пройти если не десятки лет, то, по крайней мере, годы, чтобы чье-то лицо смогло заслонить Варино. Пока ему вообще не казалось возможным нечто подобное…

– «Ведь никто никогда не любил тебя так, как я!»

Под эту старую песню Алены Свиридовой, которую любила слушать его сестра, они с Варей танцевали-дурачились в тот первый день, когда Роман перевез ее вещи в их дом. И под нее же она умерла… Сама попросила включить. Роман нашел песню в своем телефоне, включил и положил его на прикроватную тумбочку, едва втиснув между шприцами и ампулами, а когда взглянул на Варю, то понял, что она уже смотрит из другого мира. Песня унесла ее? Или она унесла с собой песню, чтобы не забыть: «…никто никогда…»

«Мы все забываем, пересекая черту, – думал он с досадой, направляясь к поселковому магазинчику, где наделся застать кого-то из местных и показать снимок в телефоне. – Или память очищается не сразу? Если есть некий Высший суд, сперва надо получить сполна за все, что натворил на Земле… Значит, в этот момент мы еще должны помнить. Все, каждую деталь, ведь оправдать наше существование может какая-то мелочь, которой мы даже не придали значения. Как та луковка у Достоевского… Я хоть кому-нибудь дал такую вот луковку? Что я вообще сделал, чтобы моя жизнь чего-то стоила? Варю не спас. С матерью не общаюсь. Фильмы снимаю паршивые».

Как всегда, спасительной мелодией в голове прозвучало имя сестры, которая приходила на помощь каждый раз, когда ему становилось совсем худо. И стало стыдно за самого себя: зачем сбежал тайком? Могли бы пойти вместе… Это ведь Лиза вышла на след той девушки и добыла фотографию, она имела полное право участвовать в поисковой операции до конца.

– Куда там, – пробормотал Роман, преисполнившись негодования на себя самого, – тебя же ломать будет, если ты не станешь первым!

Однажды в пылу ссоры один артист, которого Роман решил вывести из проекта (тот каждый раз являлся на съемки подшофе!), бросил ему в лицо:

– Дешевка!

Это было словечко из восьмидесятых, не иначе, когда Воскресенского еще на свете не было, а этот актер проживал лихую юность, до сих пор не выветрившуюся из его мозга. И все же Роману не потребовалось толкование, он так и взвился, услышав:

– Что вы сказали?! На каком основании вы так меня называете?

– На том основании, – кривляясь, пропел артист, – что ты из тех молодых выскочек, которые готовы принести в жертву чужой талант, лишь бы все было по-ихнему.

– Нет такого слова «по-ихнему»! – Почему-то в первый момент этот ляп взбесил его больше остального, хотя главное оскорбление прозвучало вначале, и в следующий миг Роман уже понял это. – И я ничей талант не приношу в жертву. Свой вы сами успешно пропили! Именно поэтому вам нет места в нашем фильме. Если б мы с Константином Георгиевичем знали о вашем… о вашей слабости заранее, вы даже кастинг не прошли бы!

Нет, он вовсе не прикрылся именем продюсера, такова была объективная реальность. Но актер, имени которого Роман старался не вспоминать, сразу поутих, ведь Константин Гарипов считался одним из «серых кардиналов» современного российского кино. Если повздоришь с ним, считай, на карьере можно ставить крест. Лучше уйти без скандала, тогда есть шанс, что возьмут в следующий проект, когда он… будет чувствовать себя лучше.

Так и сложилось, и все же до сих пор Романа время от времени настигало шипящее, мерзкое: «Дешевка». И он опять начинал оправдываться перед собой, презирая себя за это просто неистово…

Уже завидев магазин, Роман остановился и позвонил сестре:

– Извини, я отправился на поиски той девицы без тебя. Хочешь присоединиться?

– Ты ушел? – Лизин голос прозвучал удивленно. – Я даже не слышала…

Он привычно соврал:

– Не хотел тебе мешать.

Но сам скривился:

– Нет, вру. Мне хотелось все сделать самому. Ухватить пальму первенства. А ведь она должна достаться тебе…

Донесся ее смех:

– Дурачок! Это что – гонка? Ралли какое-то? Конечно, это ты должен вести поиски, я просто помогла тебе чем смогла. И если ты избавишь меня от необходимости носиться в поисках этой милой цветочницы по всему Подмосковью, я буду только рада!

– Правда? – по-детски обрадовался он.

– Чистейшая. К ужину вернешься?

– Даю слово. Ты – чудо! – Роман чмокнул в трубку.

– Я знаю, – отозвалась Лиза и отбила звонок.

* * *

В крошечном магазинчике в одном зале продавались и пирожные, и рыба, и водка. Роман заходил сюда только раз и больше не смог побороть брезгливость: ему мерещилось, будто он сам пропахнет безголовой камбалой и от него начнут шарахаться прохожие. Обычно он закупал продукты по Лизиному списку в гипермаркете Королёва, с которым граничил их маленький поселок, и привозил домой тяжеленные пакеты, чтобы забыть о магазинах на пару недель.

Но сейчас Роман загнал себя в одноэтажную коробочку, на крыльце которой мирно спал сытый пес. Никто не гнал его, вопя об антисанитарии, ведь нравы тут царили вполне себе деревенские, а кто когда из сельчан брезговал соседством животных? Летом за магазином паслись чистые козы с милейшими козлятами, и у Лизы это вызывало такие приступы умиления, что Роман начинал тревожиться: как бы сестра не вздумала родить «для себя»! Ему-то ничуть не улыбалось нянчить племянников…

Возле унылых прилавков топтались мужики с испитыми лицами, старушки в платках, но одна неожиданно оказалась в шляпке и хорошем пальто. Роман невольно уставился на даму, точно она была инопланетянкой. Заметив ее взгляд, спохватился и вышел на крыльцо, чтобы перехватить покупателей уже здесь. Пес даже глаз не открыл, когда он прислонился к шатким перилам с ним рядом: много тут ходит всяких…

– Спи-спи, – на всякий случай произнес Роман и приготовил фотографию, чтобы долго не возиться в телефоне.

Ему уже виделись насупленные лица старух, норовящих проскочить мимо, и он сам, прыгающий перед ними:

– Взгляните, пожалуйста! Только взгляните!

Но первой из магазина вышла та самая пожилая женщина в черной шляпке, слева украшенной искусственной гроздью рябины, и отчего-то улыбнулась Роману.

– Добрый день, – откликнулся он. – Извините ради бога, вам не знакома эта девушка? Я подвозил ее вчера, она оставила зонтик у меня в машине. Хотелось бы вернуть.

Она смотрела на него, а не на экран. Маленькое личико черепахи Тортиллы с выступающим круглым подбородком и крошечным носом. Светло-карие глаза в красноватой рамочке век были умны – такую не обманешь.

– Разве вы подвезли девушку не к дому?

– Увы! Она вышла у кладбища.

– Тогда, возможно, живет эта барышня вовсе не здесь… На нашем кладбище похоронены жители многих окрестных сел и даже городов. Вам известно, что здесь могила Олега Лундстрема?

Роман кивнул. Летом они с Лизой даже положили к надгробию знаменитого джазмена полевые цветы. «Надеюсь, семья маэстро не ломала голову, как я, кто притащил этот букет?» – спохватился он с опозданием.

– Я предлагал подождать и отвезти ее домой, все же кладбище – довольно пустынное место… Но девушка заверила, что живет рядом и спокойно дойдет пешком. Вот я и оставил ее в покое.

Во взгляде пожилой дамы мелькнула хитринка:

– А теперь нашли повод отыскать?

Приняв смущенный вид – даже глаза опустил для убедительности! – Роман пробормотал:

– От вас ничего не скроешь.

– Вот уж правда, – отозвалась она самодовольно и чуть запрокинула голову, став еще больше похожей на черепаху, высунувшую шею из панциря. Как шляпка удержалась на затылке?

Роман выдержал паузу:

– Так вы знаете эту девушку?

Шляпа качнулась к нему, воспаленные глаза впились в фотографию:

– Вынуждена разочаровать вас. С этой барышней я незнакома. И не припомню, чтобы встречала ее…

– Жаль, – произнес Роман искренне. – Не смею вас задерживать, мадам! Благодарю.

Церемонно раскланявшись, он поймал удивленный взгляд дворняги, приподнявшей голову. Пес, видно, подумал: «Вот так надо кусок выпрашивать? Не знал…»

– Учись, парень, – сказал ему Роман, поглядывая на удаляющуюся шляпку. И продекламировал цветаевское:

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

Вздохнув, пес уронил на доски тяжелую голову и проворчал что-то неразборчивое.

– Согласен, – отозвался Роман. – Это совершенно невкусно. Если уж и грызть, то какой-нибудь здоровенный мосол…

За четверть часа он опросил всех, кто выходил из магазина, и новых покупателей, затем добрался до продавцов, но все одинаково качали головами: «Да где ж всех упомнишь!» Этот жест уже начал вызывать у Романа раздражение, загипсовать бы всем шеи, чтобы не крутили головами…

«Да что со мной? – Он попытался привести себя в чувство. – Люди-то чем виноваты? Сам придумал проблему на пустом месте, а теперь скалишь зубы».

Еще лет пять назад Воскресенский мог бы ругнуться не только про себя, и тем, кто попался ему на пути и не помог, не поздоровилось бы. Тогда Роман был нервным волком, пытающимся ворваться на равных в жизнь киностаи и выгрызть свое место под солнцем у чертовых «мажоров», которым посчастливилось появиться на свет от более успешных родителей. Только и всего, но порой он чувствовал, что ненавидит их за это… Наследников охотно принимали в проекты, о которых Роман не просто грезил, а точно знал, как это надо снять. Вот только его фамилия ни о чем не говорила продюсерам.

Даже сейчас, после двух полных метров и трех сериалов, Воскресенский все еще оставался начинающим. Не дебютантом – как раз это сулило плюшки! – а не очень стабильным новичком, с которым не каждый решится связываться.

«И ведь они правы. – Роман поморщился и от этой мысли, и от гнилостного запаха, доносившегося из-за старого зеленого забора, вдоль которого шел. – Могулов попытался сделать на меня ставку, а я отказался. А что, если никто больше ничего не предложит? Мне же было известно про их продюсерский «черный список», куда они заносят строптивых режиссеров и сценаристов… Может он сделать такую подлянку? Легко! И накроется мое блестящее будущее медным тазом».

Нет, он по-прежнему был убежден в своей правоте, но уже меньше готов был лезть на рожон, доказывая ее. Что на него нашло? Надо было прикрыться малодушными фразочками о том, что он не потянет столь грандиозный замысел, не дорос еще… Тогда оставалась надежда, что Могулов не раскусит хитрость, еще и похвалит за чистосердечность: парень не задирает нос! Найдет другого барашка на заклание, но и на Воскресенского не затаит зла.

Он даже скрипнул зубами: «Все же так просто! Вечно я силен задним умом…» Так говорила их прабабушка, к которой отец привозил их в гости, когда был жив. Ей повезло – она не узнала о смерти сына, ушла первой, встретила своего любимого мальчика на пороге другого мира, чтобы ему не так страшно было пересекать черту.

«А наша даже видеть нас не хочет, – подумал Роман с досадой. – На прошлой неделе позвонил, хотел забежать – отказалась».

Ответ матери прошелестел сухо:

– Не смогу принять тебя.

– Что значит – принять? – обиделся он. – Я что-нибудь куплю к чаю, готовить ради меня не надо.

– Не в этом дело. Я не готова.

– К чему? Увидеть сына?

Ее голос так и завибрировал раздражением:

– Я вас вырастила, так? Теперь оставьте меня в покое!

– Вот так? – растерялся Роман.

Она положила трубку.

Даже вспомнив этот разговор, он сжался и почувствовал себя слабым и маленьким до того, что не смог идти дальше. Опустился на узкую скамеечку (как раз под стать ему!), обхватил себя, точно пытаясь согреться. На оголившихся кустах, окружавших детскую площадку, покачивались одинокие листки, чудом не сбитые ночным дождем, грустно обвисла потерянная пустышка… Ухватившись за нее взглядом, Роман подумал с тоской: «Ведь она же любила меня, когда я был малышом? И Лизу любила… Почему мы перестали быть ее частичками? Как это вообще возможно?!»

– Подожди, солнышко, я протру, – донесся до него низкий прокуренный голос.

«Я уже сел на мокрое», – успел Роман подумать прежде, чем сообразил, что обращаются не к нему. Даже Лиза не называет его солнышком, ведь он же взрослый мужчина… По крайней мере, выглядит таковым.

Сбоку от него по направлению к качелям пробежал мальчишка лет пяти в красной курточке, а за ним следом торопливо прошмыгнула пожилая женщина, скорее не бабушка, а прабабушка ребенка, ей было никак не меньше семидесяти. На ходу выхватив из кармана платок, она вытерла деревянное сиденье и коснулась плеча внука:

– Забирайся.

Настороженно оглянулась на Романа: что одинокий молодой мужчина делает на детской площадке? Вытянутое лицо ее напоминало морду старой таксы, которая только кажется милой, но вовсе не так безобидна.

«С ума все посходили с этими педофилами», – вздохнул Воскресенский и поднялся. Издали произнес:

– Извините, я разыскиваю одну девушку, – покачал телефоном. – Посмотрите? Вдруг вы ее знаете… Она живет где-то здесь.

– Девушку? – переспросила старушка с облегчением и поправила круглые очки. – Ну покажите…

Он спокойно, чтобы не спугнуть, подошел к ней и протянул гаджет:

– Что скажете?

Качнув малыша, она вгляделась в изображение:

– Что ж так не четко-то! Ну-ка, ну-ка… Так это ж Ася, внучка моей приятельницы. Ну точно! Она самая.

– Ася? Редкое имя…

Выцветший взгляд устремился поверх очков:

– Неужели вы даже не знали, как ее зовут? Зачем же тогда разыскивали?

«Хороший вопрос, – подумал Роман, пряча телефон. – Зачем все это вообще?»

* * *

Дом старенький, родной Подмосковью – деревянный, с чуть завалившимся на бок мезонином, резными наличниками, уже потемневшими от времени. В окно заглядывает рябина, уже краснеющая вкраплениями ягод, на которые птицы пока не покушаются, приберегают до зимы. К углу дома жмется высокая сосна, светлеющая корой от близости неба. Узорчатые тени от ее широких лап скользят по крыше, по стене, их движение убаюкивает…

Роман отвел взгляд: не хватало только заснуть, поджидая Асю. Солнце уже садится, где ее носит? Сегодня будний день, вряд ли девчонка отправится в ночной клуб… Если она вообще ходит туда – судя по состоянию дома, деньгами они с бабушкой не избалованы. У случайной знакомой на детской площадке он не стал спрашивать, куда делись Асины родители, да и какое ему дело вообще? Сама по себе эта девушка интереса не представляет, но ей может быть известно о Варе нечто такое, чего не знает он. И вот это уже важно…

Он уже попробовал достучаться, но Асина бабушка не открыла. То ли побоялась, то ли не услышала… Калитка была закрыта чисто символически, зацеплена проволочным овалом, Роман скинул его и вошел во двор. Но, не дозвавшись хозяев, решил вернуться на улицу, чтобы соседи не вызвали полицию: после атак дронов на Подмосковье народ стал бдительным… Стоять у калитки тоже было как-то глупо, и он принялся прохаживаться, разглядывая забавные фигурки из чурбачков с ручками-ножками из веток: таксу, филина, пингвина.

Возле устроившейся на крошечной лавочке простодушной пары с синими кружками пластиковых глаз Воскресенский присел, чтобы рассмотреть их получше. Им всем было далеко до тех деревянных скульптур, которые создавал их новый знакомый – Антон, но эти понравились Роману больше: в них сохранилась природная естественность, которую он ценил. Именно поэтому ему было приятнее снимать возрастных актрис, не подцепивших вирус безумного увлечения пластикой, которым заразились даже студентки. Думать о том, что с их лицами станет лет через пятнадцать, никому из них не хотелось…

Его сестра принимала себя без воплей отчаяния и только отмахивалась:

– Ой, мне-то зачем эти уколы красоты? Операции? Воображение у меня от этого лучше не станет!

А это было для нее главным. Лиза работала с упоением и не страдала ленью: готова была переписать сценарий несколько раз, если сама была недовольна. По требованию продюсера с меньшим удовольствием, но они договорились принимать реальность таковой, какая она есть, и не страдать попусту. А мир таков: у кого деньги, тот и диктует правила. Можно плюнуть и выйти из игры, как сделал Роман утром, а если уж берешься за работу, принимай условия работодателя, каким абсурдом они тебе ни казались бы…

Внезапно сердце его екнуло: в конце улицы показалась фигурка девушки. Той самой, угадал Роман, еще не разглядев как следует. Носительница Вариной тайны направлялась к нему, болтая с кем-то по телефону. Могла пройти и не заметить, ведь Романа с деревянной парочкой прикрывал куст боярышника, еще не растерявший оранжевые ягоды… Нужно было подняться заранее, чтобы не напугать девушку, а он отчего-то замер, лихорадочно соображая, с чего начать разговор. Почему не подумал об этом раньше?! Все сегодня получалось черт-те как…

– В общем, охранник не пустил меня, – весело сообщила Ася кому-то, поравнявшись с ним, и прошла дальше. – А я-то размечталась на этом старом заводе…

Что она собиралась делать на заводе и на каком именно, Роман уже не расслышал. Вынырнув из-за куста, он смотрел ей вслед и собирался с духом, чтобы окликнуть, но замешкался, решая: позвать по имени или просто выкрикнуть безликое: «Девушка!» И пока он раздумывал, Ася успела свернуть к калитке, вошла во двор, на ходу погладила ладонью сосну, потопала на крыльце и скрылась в доме.

– Мо-ло-дец! – язвительно отчеканил Роман. – Ты просто мастер упускать шансы…

Конечно, ничего еще не было потеряно, можно выждать минут десять и снова постучать в Асину дверь, точно зная, что за ней есть человек. И он уже совсем было решился, как зазвонил телефон. Имя на экране отозвалось улыбкой.

– Привет, Боря! Нет, не занят.

Его однокашник по ВГИКу Борис Раскин, оказывается, теперь сам преподавал в одной из московских киношкол, по его словам, самой крутой. И в это верилось, ведь основал ее еще один из «серых кардиналов» кинобизнеса, человек, чье слово могло навсегда поставить крест на твоем будущем.

«Хорошо устроился!» – подумал Роман, но без обиды и злобы. Боря всегда ему нравился – застенчивый, интеллигентный юноша, кудрявый и в очочках, сам будто шагнувший с экрана. Правда, Воскресенский не смотрел ни одного его фильма и потому не дал бы руку на отсечение, что Раскин имеет право учить будущих режиссеров, но его наниматели, видно, знали, что делали…

– Выступить перед твоими студентами? – удивился Роман, услышав предложение, и мгновенно забыл об Асе и о том, зачем он здесь.

Уже по пути к дому он придирчиво выяснил, почему Боря приглашает именно его (напросился на комплименты!), и сразу почувствовал себя лучше. Хоть и воскликнул смущенно:

– Да что я – мэтр какой-то? Даже неловко…

– Я считаю, что ребятам полезно пообщаться с тем, кто сейчас задействован в кино, от этого больше пользы. Мы-то с тобой учились у тех, кто сам давал команду «Мотор!» лет тридцать назад. Толку от этих лекций было…

– Борь, да я не против, – заверил Роман, не замечая, что улыбается во весь рот.

Оказывается, ему позарез нужно было почувствовать это, хоть и весьма условное, признание. Едва удерживаясь от того, чтобы не фонтанировать восторгом, Воскресенский ускорил шаг, надеясь растерять по дороге избыток эмоций, мешавших сосредоточиться. Почти пробежал мимо магазинчика, даже не вспомнив, что делал здесь сегодня, и устремился к пожелтевшему листвяному тоннелю, ведущему к их «Лесному озеру» – поселку в поселке. Маленький обособленный современный космос внутри патриархальной подмосковной Вселенной, это было как раз то, чего просила его душа, только Роман не догадывался об этом. А обретя дом, ощутил такую внутреннюю гармонию, точно до сих пор бродяжничал по свету, пытаясь найти себя в мире и мир в себе. В первый же вечер глядя на закат из окна своей комнаты, он понял, что будет очень счастлив здесь.

И ошибся…

– Лиза! – ворвавшись в дом, крикнул он с порога. – Знаешь, от кого тебе привет? От Борьки Раскина. Помнишь?

Она уже сбегала по винтовой лестнице, как всегда придерживаясь за полированные перила:

– Конечно, помню. Такой милый еврейчик. Где ты его встретил?

– Он позвонил. – Роман скинул кроссовки и в одних носках прошел в столовую. – Кофейку?

– Сейчас сварю, – откликнулась Лиза, скользнув за ним следом.

Упав на диван, он с удовольствием пересказал сестре разговор с Борисом, стараясь завуалировать, какой прилив гордости вызвало это приглашение. Но Лиза не была бы Лизой, если б не уловила этого и не подчеркнула:

– Слушай, но это же безумно почетно! Такое приглашение… Учитывая, кто стоит у руля этой киношколы. Может, ты его там встретишь?

– Это вряд ли. Думаешь, он торчит в стенах школы?

– А вдруг случайно заглянет? Да в любом случае это так здорово! Ой, у меня даже руки затряслись.

– Не рассыпь кофе, – хмыкнул Роман.

Он был доволен тем, как правильно сестра восприняла эту новость. Другая могла бы только повести плечиком: «Подумаешь… Всего лишь встреча со студентами». Могла бы не понять, что не только в глазах этих талантливых ребят, но и в собственных Роман поднимался на новый уровень – туда, где царствовали маститые режиссеры, уже сказавшие своими работами нечто важное.

Не заметив того, он, попивая кофе, который Лиза варила отменно, принялся рассуждать:

– Я ведь не из тех, кто ноет, что российское кино умерло вместе с великими советскими режиссерами. И не склонен считать то, чем мы с тобой занимаемся, чистой коммерцией. Все-таки я смею надеяться, что это искусство… Ты же знаешь, что это слово произошло от старославянского слова «искоусъ»?

Она кивнула:

– Опыт.

– Вот именно. То есть те, кто пишет книги, снимает кино, ставит спектакли, делятся своим опытом. И если читатели или зрители испытывают потребность в нем, то возникают любовь и успех. Но я, опять же, не собираюсь уходить в артхаус, снимать чисто элитарное кино, смотря которое все только делают вид, что понимают, а тайком выбирают совсем другие фильмы. Все же искусство в целом должно быть обращено к душе человека, а не к его интеллекту. Впрочем, это вовсе не значит, что фильм должен быть слезливым и тупым… Это уже уровень, который не обсуждается!

Он еще долго говорил, охваченный давно забытым возбуждением, которое возникало, лишь когда Роман брался за новый проект. То, что его так взволновало приглашение провести, по сути, открытый урок, было бы необъяснимо, если б не предчувствие чего-то важного. В его жизнь должно было вот-вот войти нечто необыкновенное, своей интуиции Роман доверял. И то, что ему не удавалось угадать, какой именно сюрприз его ожидает, волновало еще больше.

«Вдруг я действительно встречу его? – то и дело замирал он. – Получу предложение, от которого не смогу отказаться… Хоть бы! Господи, пусть это сбудется!»

Ничего иного Роман и не желал.

* * *

– Тебе безумно идут костюмы, почему ты вечно одеваешься, как студент?

– Я и есть студент! Посмотри на меня.

– Твои легкомысленные кудряшки еще не делают тебя юным.

– А тебе не идет роль ворчливой старшей сестры. Отстань от меня! Костюм я не надену. Я же не на фестиваль еду!

– Какой смысл приглашать к студентам студента? Ты хочешь их разочаровать?

– Эти ребята не со школьной скамьи пришли! Многие из них уже не первый год в профессии, некоторые старше меня будут. Им прекрасно известно, как одеваются в богемной среде. Личиной их не возьмешь. Им важно лишь то, что я скажу, ясно?

– Вполне. С этим проблем не будет, за словом ты в карман не полезешь…

«Сглазила!»

Роман понял, что не может выдавить ни слова. Он сидел рядом с Борисом напротив слушателей киношколы, с которыми собирался затеять серьезный, профессиональный, чуточку сдобренный иронией разговор, и уже, широко улыбнувшись, готовился произнести первую, тщательно продуманную фразу, когда увидел девушку, сидящую на ряду возле окна. И онемел…

Подперев маленький подбородок, она смотрела на гостя, улыбаясь, серые глаза ее были полны ожидания. Неподдельного, как показалось ему, она не играла, хотя все, кто связан с кино, те еще лицемеры… Наконец-то показавшееся на небе солнце вспыхивало в ярких волосах, чуть растрепавшихся, но это не выглядело неряшливо. Вспышки были приглушенными, а Роману почудилось, будто ему обожгло глаза: это была та самая Ася, о которой он начисто забыл, получив приглашение от Раскина.

«Она-то здесь откуда?! Это что, какой-то заговор? Такие совпадения невозможны… Что тут происходит?» – Его мысли заметались, точно красные листья за окном, подхваченные ветром.

Чудом удержав ее имя, чуть не сорвавшееся с губ, Роман перевел взгляд на Бориса, в круглых очках которого играли солнечные блики, и ему захотелось сдернуть их, чтобы лучше разглядеть глаза старого приятеля. Что в них? Торжество? Язвительная усмешка? Презрение?

«Но за что?! Это месть? Я чем-то когда-то его обидел? И он подговорил свою студентку…» – на этом месте мысль оборвалась, ведь Роману не удавалось понять сам смысл этой игры. В чем заключалась Асина роль? Зачем она приходила на Варину могилу? Чего эти люди добивались от него? Он уже задыхался под толщей вопросов, которые все наслаивались, а ответа не находилось ни на один… Его взгляд скользнул к двери: «Бежать!»

И тут в нем внезапно проснулся тот строптивый пацан, который выжил в нищете на незнакомой окраине: «Да какого черта?! Вы об меня еще зубы сломаете!»

– Всем привет, – объявил Роман тем приветливым и уверенным тоном, который заготовил заранее.

И невольно взглянул на Асю, кивнувшую в ответ. Показалось: она даже шепнула что-то… Привет? Хорошо, если так. Улыбнулась.

Больше Воскресенский не смотрел на нее, хотя старался уловить взгляд каждого – установить визуальный контакт. Это всегда помогало ему, Варя даже уверяла, будто он обладает магнетическими способностями и пленяет людей, заглядывая им в глаза. С ней это сработало… И с этими ребятами, видимо, тоже, ведь с каждой минутой в аудитории становилось теплее от их воодушевления и симпатии к оратору.

А Роман, поймав энергетическую волну, уже вовсю незримо скользил между ними, подбадривая, поражая, провоцируя. Если он задавал вопрос, в разных концах кабинета взлетали руки… На его шутки откликались смехом все, не только девушки… Когда режиссер Воскресенский давал совет, каждый хватался за ручку, чтобы записать… В этом Ася ничем не отличалась от остальных, Роман все замечал боковым зрением, поворачиваться к ней не было нужды.

Вот только он ни секунды не верил, что эта девица попала в плен его обаяния наряду с остальными. У нее на уме было нечто недоступное его пониманию, ее хитрость превосходила его собственную. И единственное, что Роман мог сделать, – не подавать вида, как его выводит из себя ее присутствие. Не позволять себе схватить ее за волосы и ткнуть носом в стол, чтобы стереть эту фальшивую милую улыбку с ее хорошенького личика. Да как эта тварь посмела влезть в его жизнь?! Явиться в святое для него место и осквернить его своими погаными цветами?

– Наше время заканчивается, – виноватым тоном вмешался Борис, но остался сидеть, позволяя Роману самому завершить беседу.

– Уже? – Он действительно удивился: по ощущениям прошло не больше получаса, а никак не обещанные два.

Но электронные часы на стене подтверждали, что Раскин прервал его ничуть не раньше времени. Роман с улыбкой развел руками:

– Ну что ж… Мы многое успели обсудить, хотя за рамками осталось куда больше вопросов.

– Если у тебя найдется время, в следующем полугодии мы можем встретиться еще раз. – Борис наконец поднялся и жестом призвал аудиторию поддержать его. – Это было грандиозно! Правда, ребята?

Они, конечно, одобрительно зашумели, кто-то даже зааплодировал. Отвернувшись от окна, чтобы не видеть Асю, Роман пожал Раскину руку:

– Спасибо, что пригласил. С удовольствием приду к вам еще.

И вышел из кабинета первым, чтобы подкараулить Асю на улице. Сбежал по лестнице и окунулся в темный вечер, подсвеченный застывшим теплым светом фонарей и скользящими лучами автомобильных фар. Донесся женский смех, испуганно гавкнула собака, хлопнула дверца машины. Стоя за углом особнячка, арендованного киношколой, Роман впитывал звуки жизни, торопясь вернуться к реальности, ведь все происходившее в течение последних двух часов было некой иллюзией, которую он воспринимал лишь половиной мозга. А другая билась о неприступную стену Асиного коварства, пытаясь разгадать, что нужно от него этой девушке?! Она хочет причинить ему боль, это ясно… Может быть, даже погубить. Но как именно? И за что?

Из дверей уже выходили студенты, возбужденно переговариваясь. Роману показалось, что пару раз он уловил звучание своей фамилии, но ему было не до того, чтобы почивать на лаврах. Пристально вглядываясь в темноту, он пытался не упустить Асю, рассчитывая поехать за ее машиной или пойти за ней к метро, если она бедна до такой степени. Могло это подтолкнуть ее к тому, чтобы продать его за тридцать… Впрочем, кто он такой, чтобы сравниваться? И кому понадобилось распять его на кресте?

Она едва не проскользнула мимо в компании, потому что оказалась самой маленькой из них и ее закрыли более рослые девушки, смеявшиеся так громко, что Воскресенский поморщился. Только Ася не смеялась. Накинула капюшон приталенного пальто, в котором неожиданно показалась ему похожей на француженку… Хорошо, не минутой раньше, не то Роман и не углядел бы ее. Представилось, будто Ася опустила глаза и пристально смотрела под ноги, точно пробиралась по заросшему бурьяном полю, а не по центральной улице.

«Совесть мучает?» – съехидничал он про себя. И с ходу отмел это предположение: у девиц, не испытывающих уважения даже к могилам, никаких угрызений быть не может.

Пропустив чирикающую компанию вперед, Воскресенский направился следом к станции на расстоянии достаточном, чтоб они не разглядели его лица, если кто-то из них обернется. И молил про себя, чтобы Ася отделилась от толпы, отстала в метро, что ли… Тогда он сможет выловить ее, иначе будет неловко заговорить с ней. Придется бросить машину в Москве и ехать домой на электричке, чтобы пристроиться по дороге к ее дому, а это создает дополнительные сложности.

Неожиданно группка, которую он выслеживал, остановилась у небольшого ресторанчика, все защебетали еще громче, прощаясь, чмокая воздух, и рассыпались: несколько девушек зашли внутрь, две свернули во двор, и только Ася отправилась дальше.

Роман, замерший за припаркованным фургончиком, несколько раз осторожно выглянул, прежде чем пустился за ней следом.

* * *

Съежившись от резкого ветра, набросившегося на нее на площади, Ася шла быстро, чуть наклонившись вперед, как маленький крепкий песик, рвущий поводок. Это сравнение отозвалось в душе неожиданным теплом, которое Роман раздраженно подавил: «Еще не хватало!» И в три прыжка догнал девушку:

– Подождите!

Она шарахнулась, побледневшее от холода личико исказилось испугом. Потом узнала и просияла от радости, которая могла показаться неподдельной, если б он не знал предысторию их встречи.

– Ой, это вы! А я…

– Нам нужно поговорить.

– Нам с вами? О… Ладно. – Ася растерянно огляделась, придержав капюшон. – Куда-то зайдем?

– У меня машина рядом. Я отвезу вас домой.

– Нет-нет! Это слишком далеко… Я за городом живу.

Он прикусил язык, чтобы не сказать: «Я знаю». От такого признания, пожалуй, она бросилась бы бежать…

– Ничего. Я люблю водить.

Это она не могла опровергнуть.

Уже шагая с ним рядом, доверчиво заглянула снизу в лицо:

– Вы видели мой фильм, да?

– Какой фильм? Вы уже что-то снимаете?

– Не видели… А о чем ж тогда разговор?

– Давайте в тепле побеседуем. Нам сюда.

– О, это ваша машина? Здоровая…

Подавив нежелание, Роман все же открыл перед ней дверцу, поддержал за локоть, пока она забиралась в джип. Потом обошел его, сел за руль. Не глядя на Асю, пообещал:

– Сейчас согреетесь. Куда едем?

Название их поселка она произнесла вопросительно, все еще ожидая услышать в ответ: «О нет! Это ж у черта на куличках!» Для москвичей пятнадцать километров от МКАД – глушь беспросветная… Неужели ей неизвестно, что Воскресенский никогда не был москвичом? Или же Ася знает о нем все, но очень убедительно играет выбранную роль.

К чему это все?!

– Поехали.

Он произнес это без гагаринской решимости. Все происходящее было непонятно настолько, что слегка пугало… Хотя Юрию Алексеевичу тоже наверняка было страшновато отрываться от Земли. «Последняя собака в космосе» – так он с усмешкой называл себя, уже благополучно вернувшись. Когда Роман прочел это, то понял, что первый космонавт навечно останется его кумиром. Воскресенский мечтал снять фильм о маленьком деревенском мальчишке, в которого влюбился весь мир…

Ася не торопила его, тихонько отогревалась на соседнем сиденье, даже не поглядывала в его сторону, уткнулась в окно, за которым проплывала малолюдная Сретенка.

«Уже почти одиннадцать! – спохватился Роман. – Обещал же Лизе позвонить, как закончу. Но не при этой же…»

С неприязнью взглянув на Асю, он заставил себя заговорить:

– Что вы на днях делали на кладбище?

Она быстро повернулась, глаза изумленно расширились.

– Вы нас видели? Там же никого не было…

– На каждого из нас всегда кто-то смотрит.

Роман произнес это прежде, чем сообразил, что ее ответ подразумевал, будто на Вариной могиле она была не одна. Но на запись Антона попала только Ася… Остальные стояли в стороне и камера их не захватила? У них что, там целый шабаш состоялся?!

– Вы имеете в виду…

– Так что вы там делали?!

На этот раз он не смог сдержать злости, Асю так и вжало в дверцу, за окошком которой уже показался проспект Мира. Измученные атланты остались позади…

– Я… Мы… Только один эпизод!

– Эпизод? – переспросил Роман отрывисто и резко крутнул влево руль, обгоняя такси на полупустом шоссе. – Какой?

– Жаль, вы не посмотрели мой фильм… Он очень короткий! Борис ограничил хронометраж тремя минутами.

«Правильно сделал, – согласился Воскресенский. – Тратить время на учебные фильмы…»

– Там у меня парень тоскует по своей девушке, пишет ей письма. Бумажные! Но все не то… Он комкает их, швыряет. Это дома, в своей комнате… В следующем кадре он на улице. Так удачно получилось! Он идет по тротуару, и никого ни за ним, ни навстречу, только пересекают ему дорогу, стремясь к переходу. Представляете, да? Жизнь кипит, все торопятся куда-то, и только он один. Это не постановочно было, просто повезло.

Она рассказывала, оживляясь все больше, и ее увлеченность делом, которое так любил и он сам, отозвалась в Романе одобрением и симпатией. Но он тут же рванул невидимые вожжи: чуть помедленнее! До главного-то еще не добрались…

– А в последнем кадре герой как раз на кладбище. Сидит возле могилы. И мы понимаем, что его девушка умерла. Он пишет письма на тот свет! На могильной плите уже целая пачка конвертов… Поцеловав, он кладет еще один и уходит. Все.

Замолчав, Ася выжидательно поглядывала на него, а Роман ждал продолжения, ведь о букете цветов не было сказано ни слова. Не выдержав, она вздохнула:

– Вам не понравилось?

– Да при чем тут… Почему вы выбрали эту могилу?

– Вы так говорите, будто знаете какую!

– Так почему?

Она поерзала:

– Понимаете, я живу недалеко от кладбища. Маленького такого, сельского. Там до того хорошо!

– На кладбище?

– Не верите? Там столько деревьев, они все время точно шепчутся… И птицы поют в листве. Так спокойно и совсем не страшно… Я часто пересекаю кладбище, когда хожу к подруге, и каждый раз я прохожу мимо одной могилы. Она не так давно появилась…

«Год и два месяца, – уточнил Роман про себя. – Вот сколько прошло».

– А памятник появился только в начале лета, и он меня просто поразил! Знаете, у этой девушки было удивительное лицо…

«Мне ли не знать… Я любил это лицо больше всего на свете».

– Но дело не только в этом! Там была изображена кинолента. И я сразу подумала, что она из наших. Нашла. Оказывается, она была продюсером, представляете? Умерла от…

Он скрипнул зубами:

– Как вы посмели?

– Что?

– Чертовы циники! Для вас нет ничего святого, да? Как у вас хватило наглости забраться на могилу этой девушки и устроить там съемочную площадку?!

– Но она была не против!

– Была бы! – выкрикнул он и со всей силы стукнул по рулю, отчего Ася шарахнулась. – Возможно. Если б она осталась жива. Только она никак не могла отказать вам, прогнать… И вы этим бессовестно воспользовались!

Судорожно глотая воздух, Ася смотрела на него испуганно и умоляюще, а Роман продолжал кричать, яростно сжимая руль. Машина мчалась слишком быстро, выскочить на ходу было невозможно, на это он и рассчитывал. Пусть сидит и слушает, жестокая пиранья! Может, хоть от страха в ней проснется что-то человеческое… С такими иначе нельзя.

– Мы не сделали ничего плохого, – пролепетала она. – Я потом даже цветы ей принесла…

– А!

– Поблагодарила за то, что она поучаствовала в съемках. Ей ведь было в радость!

– Было бы! Да, она любила кино. И делала хорошие фильмы. Но это не повод осквернять ее могилу, используя…

– Вы знали ее, – наконец догадалась Ася. – Она была вашей девушкой? Об этом ничего не писали…

– Потому что мы не трепались. О нас знала только моя сестра и ее мать.

– Вы любили ее?

Подавшись к нему, она жадно всмотрелась в его лицо, и Воскресенский впервые понял, что чувствуют актеры, когда режиссер разглядывает их, как подопытных крыс: «Ты, пожалуй, толстовата… А ты слишком обычный. Не подойдешь!»

Оттолкнув Асю, он буркнул:

– Ты почему не пристегнулась? Ну-ка…

– Извините. – Она натянула ремень, щелкнула замком. – Вы любили ее, да?

– Не твое дело.

– Теперь уже, получается, мое, раз я в это влипла… Честное слово, я ничем не хотела обидеть ни ее, ни вас!

– Тебе просто нужна была локация.

– Ну… И это тоже. Вы же сами…

От визга тормозов заложило уши. Метнувшись к бордюру, джип замер, а Роман одним тычком отстегнул ее ремень:

– Выметайся.

– Здесь?!

Она в замешательстве огляделась: они находились на Ярославке, неподалеку от церкви Владимирской иконы Божией Матери, проглядывающей из темноты. Поймав ее взгляд, Роман тоже взглянул на купол:

– Иди-иди! Если ты ни в чем не виновата, Богородица тебя защитит.

Не сказав больше ни слова, Ася открыла дверцу и выпрыгнула в ночь. Роман заставил себя не смотреть в зеркало заднего вида, пока джип набирал скорость. Понятно, что она стоит там, на обочине, и выглядит маленькой и несчастной. Только хищницы не должны вызывать жалость, ведь сами они жалеть не умеют. Воскресенский видел подобных ей: ради хорошего кадра они готовы снимать, как тонет ребенок, прыгает с крыши человек, спасающийся от пожара, голубь попадает под колесо…

– Вот и посмотрим, как ты выкрутишься сейчас, – проговорил Роман злорадно. – Да ничего с тобой не случится! Такси поймаешь. Автобусы еще ходят. Доедешь.

Но, уже почти поравнявшись с ракетой на въезде в Королёв, он вдруг подумал, что Гагарин плюнул бы ему в лицо за такую выходку. Сколько этой девочке лет? Восемнадцать? Только школу окончила, наверное… Ее еще учить и учить, а он просто решил выкинуть Асю из жизни.

Пропустив въезд на нужную эстакаду, Роман пронесся дальше, развернулся и помчался назад, отыскивая взглядом фигурку в элегантном пальто с капюшоном на краю шоссе. Мадемуазель Бонасье ждет своего д’Артаньяна… Дождется ли?

Наверное, он ехал слишком быстро и не заметил ее… Оглянулся, но встречные машины закрыли обзор. Развернувшись еще раз, Роман сбавил скорость, чтобы не проскочить мимо Аси, и всматривался в каждую тень. Но вот уже и синяя церковь осталась позади, а человека на обочине он так и не увидел.

– Она уехала, – пробормотал Роман, чувствуя, как губы сводит от страха. – Куда еще могла деться? Только уехать. Какой-нибудь таксист тормознул… Она приедет домой раньше меня.

Но уснуть в эту ночь ему так и не удалось.

* * *

Ужас и гнев.

Пока Ася ловила на Ярославке машину, ее душу раздирали ужас от того, что она осталась совсем одна почти ночью между городами, и гнев на Воскресенского, посмевшего так обойтись с ней. Незаслуженно! Ведь он совсем не знает ее… Даже выслушать не захотел! Заранее решил, что Ася Полянина какая-то мерзкая авантюристка, не заслуживающая права на последнее слово.

Теперь с дрожащих от холода и страха губ срывались злые, грубые слова, все адресованные Воскресенскому. Смогут они создать вокруг нее защитную броню, холодную и твердую? Чтобы никто не посмел даже коснуться ее, не то что обидеть…

«А вдруг я доживаю последние минуты? – У нее задергался подбородок. – Смысл тратить их на то, чтоб обругать Воскресенского? Позвонить бабушке? Ага, и напугать ее до смерти! Я-то, может, еще и выживу… Если нужна этому миру».

Ася произнесла это вопросительно и ответ получила почти мгновенно – мимо сперва промчалась, а потом тормознула и сдала назад старенькая «Вольво». Пассажирская дверца приоткрылась, выглянула полная дама с седыми кудрями:

– Девушка, вас подбросить?

– Да! – выкрикнула Ася и шмыгнула на заднее сиденье.

Куда они едут, она даже не поинтересовалась. Все лучше, чем торчать ночью на дороге… Сидевшая за рулем молодая женщина, наверное, дочь той, что пригласила ее в машину, спросила с сочувствием:

– Где ты живешь?

И присвистнула, услышав ответ. Но мать мягко тронула ее за плечо:

– Ничего, отвезем.

– Спасибо. Спасибо большое, – пролепетала Ася и вдруг расплакалась – напряжение отпустило.

Они перепугались, засуетились – салфетки, конфетка, чай из термоса. Молодая свирепо раздула ноздри:

– Тебя обидели? Твой парень? Или…

– Нет, он просто знакомый, – протянула Ася и высморкалась в салфетку. – Извините. Взял и высадил меня там…

Она оглянулась, но того места, где пару минут назад куковала в одиночестве, уже не было видно. Все позади. Можно расслабиться.

– Вот же ублюдок!

– Вера, аккуратнее со словами.

– А что? Ублюдок и есть. Как можно бросить ребенка посреди дороги?

Ася не удивилась: ее опять приняли за школьницу, это происходило сплошь да рядом.

– Этот урод приставал к тебе?

– Нет, – честно ответила Ася. Какой смысл оговаривать Воскресенского, которого они даже не знают? – Он просто очень разозлился на меня. Хотя я не хотела никого обидеть.

– Все равно ублюдок, – донеслось спереди.

Выпив горячий чай, Ася сунула в рот конфету и закрыла глаза. Как мало нужно для счастья… Поверить, что жизнь не оборвется в следующее мгновение, оказаться в тепле и безопасности. Люди столько накручивают лишнего, а счастье – простое понятие. Это состояние спокойной радости и уверенности в будущем. Все хорошо. И будет хорошо.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – произнесла она с чувством, когда «Вольво» остановилась возле ее дома. – Вы просто спасли меня.

– Беги-беги, – добродушно проворчала та, что была помоложе. – И больше не садись в машину ко всяким говнюкам!

– Вера! – ахнула ее мать.

Когда Ася выбралась из машины, та опустила стекло:

– Береги себя, девочка. Ты знаешь, что похожа на феечку?

«Это пальто такое, – улыбнулась Ася, взбегая на крыльцо. – Хотя даже в нем я показалась Воскресенскому похожей скорее на дьявола… Знал бы он, как ошибается!»

Дом, как всегда, был наполнен голосами из телевизора. Ее девяностолетняя бабушка проводила перед старым ящиком, стоявшим в ее комнате, целые дни. Понимала ли, о чем так яростно спорят все эти незнакомые люди? После инсульта бабушка стала беспомощна, как ребенок, и Ася радовалась, что осталась с ней, когда ее родители внезапно решили перебраться в Таиланд.

– Что там делать? Кто вообще живет в Таиланде?! Чем вы собираетесь заниматься? – Пятнадцатилетняя Ася забрасывала их серьезными вопросами, хотя сама понимала, что у ее легкомысленных родителей нет ответов. Они в жизни ничего не планировали…

Каким-то образом они оба ухитрились не повзрослеть, хотя им было уже за пятьдесят – Ася стала поздним ребенком. И единственным, но они без колебаний оставили ее на старую бабушку, которая и сама родила Асину маму не рано.

По сути, ее родители были типичными представителями течения хиппи, хоть и принадлежали к более позднему поколению. Отец считался художником, хотя в Москве его картины не продавались. Почему-то он был уверен, что в Таиланде дела пойдут лучше… И ведь не ошибся! По крайней мере, им удавалось как-то выживать там, и возвращаться они не собирались.

Даже сезон дождей не вызывал у Асиной матери уныния, хотя до сих пор помнилось, как она проклинала серое, низкое небо Подмосковья. Если она снилась дочери, то всегда за пеленой дождя, и лицо ее виделось все менее отчетливо, хотя фотографиями родители делились охотно. Но Ася воскрешала во снах ту маму, которую помнила… Новый образ с ярких снимков был чужим для нее.

Сообщать им о том, что у бабушки случился инсульт, Ася не стала, ведь они все равно не прилетели бы к ней на помощь, а переживать очередное разочарование не очень-то хотелось. Больше надежды было на соседку – тетю Наташу, которая забегала проведать и покормить старушку, пока Ася была в институте. Хорошо еще после пандемии большая часть обучения так и проходила онлайн, преподавателям новая система пришлась по вкусу. Так что мотаться в Москву не было необходимости.

– Бабушка, это я! – крикнула Ася с порога. – Как ты? Сейчас подойду.

Быстро разулась, аккуратно повесила красивое пальто, сшитое соседкой ко дню Асиного рождения и побежала в дальнюю комнату, радуясь тому, что в доме тепло – заставить бабушку одеться потеплее было невозможно, она признавала только ситцевые халаты с короткими рукавами.

Присев рядом с ее креслом, Ася прижалась щекой к теплой полной руке:

– Я пришла. Поужинаем?

Было счастьем, что бабушка узнавала ее и даже могла связно поддерживать разговор, только многое забывала.

– В моей голове образовалась дырка, – как-то сказала она. – И в нее вылетело столько замечательных вещей! Вот только не помню каких…

Погладив внучку по голове, бабушка снова повернулась к телевизору, стоявшему здесь с незапамятных времен:

– Кажется, я ужинала. Не хочется.

– Ладно, – согласилась Ася. – Я перекушу, и будем укладываться, хорошо?

Бабушка не ответила, ее уже затянул разноцветный экран. Поцеловав седую макушку, Ася выпрямилась и внезапно ощутила то состояние, которое охватывало ее, когда в душе вызревал новый рассказ. От него вокруг сердца вскипали горячие буруны и хотелось выкрикнуть что-нибудь удалое… Забыв о еде, она бросилась в свою комнату и включила ноутбук. Размяла пальцы, на секунду зажмурилась и уверенно напечатала название: «Акварельный город»[1].

* * *

«По канату света от окон мы бредем. Ночь разливается ветками лип. Здесь пахнет маленькими мятными леденцами с автосервиса.

Нам не по пути, и я скоро уйду. Ты поправляешь ворот пальто и покусываешь сигарету. Леся потягивается:

– Я так рада, что мы в театр сходили. Давайте чаще?

– Чаще… – грустно усмехаешься ты. – Нет. Театр – это, знаешь, как Новый год.

Леся смолкает и смущенно дергает носом, вдыхает морозный воздух. Я молчу. Я всегда молчу с ними. Хочется слушать их и улыбаться.

– Эмиль, я хочу кофе.

У тебя красивое имя из пяти букв, и она всегда небрежно произносит его, а я боюсь. Мне кажется, твое имя, как бабочка, взмахнет крыльями и улетит от меня.

Ты всегда покупаешь нам кофе и круассаны. Пока Леся что-то тараторит, ты смотришь на запотевшие от прохлады окна. Ты такой высокий, что мне кажется, ты меня просто не видишь.

Задрав голову, посмеиваешься и указываешь на окно, где девочка корчит нам рожи. Леся вздрагивает и начинает растирать себе руки:

– Черт, всего сентябрь, а такая холодрыга. Пойдемте?

Киваю и иду за ней.

Мне кажется, эта улочка с лентами теплых гирлянд, эта мягкая брусчатка, как будто с чьей-то картины. Очень знакомой картины. Я осматриваю дома и замечаю красивую мечеть. Ты бы зашел с удовольствием, если бы нас не было рядом.

Ты протягиваешь мне руку:

– Не потеряйся.

Небо будто акварельное. У меня кружится голова. Закрываю глаза. Сжимаю твои теплые пальцы. Леся уже танцует с продавцом картин. Здесь очень много картин.

– Эмиль! Давно не заглядывал. Что за дамы с тобой?

У старого художника серые прищуренные глаза. Он внимательно осматривает меня. Ты жмешь ему руку:

– Мои подруги. Хотел показать им ваши работы.

Художник отрывает от меня взгляд и зовет за собой. Полотно за полотном. Я касаюсь холста, и становится теплее.

– Нам пора. – Ты с грустью смотришь куда-то.

– Завтра придут заказчики?

– Да, это так. Завтра еще одна работа покинет меня.

– Девушка, а как вас зовут? Вы кого-то мне напоминаете.

Ты дергаешься и сжимаешь мою ладонь.

– Анжела.

Старик поднимает брови и начинает складывать свои картины. Хитро смотрит на тебя:

– Ты талантливее, чем я думал.

И ты уводишь меня. Леся бежит за нами.

Дома тишина. Пахнет краской и цветами. Их здесь очень много. Леся бухается на матрас:

– Все, я устала и буду спать.

Ты продолжаешь стоять в коридоре и потерянно смотреть на нас. Леся накрывается одеялом и бурчит:

– Не веди себя как маньяк. Иди спать.

Я сажусь на кухне и жду, когда закипит чайник. За окном смеются звезды. Дверь хлопает. Я чувствую, как тревога пульсирует во мне. Пальцы немеют от слабости.

Завтра нас тут уже не будет. Ты продашь нас, и мы уедем к какому-то человеку, который думает, что любит искусство».

* * *

– Мне кажется, он замышляет что-то нехорошее…

– Ваш брат? Может, он просто придумывает новый фильм?

– Тогда я была бы в курсе, мне же сценарий писать. А он не говорит ни слова! Уходит куда-то… Возвращается и молчит. И постоянно отводит взгляд, словно виноват в чем-то…

Антон сразу поднял глаза. В том лице, которое он видел перед собой, таилось нечто завораживающее, хоть и трудно было понять, что именно. Оно было правильным, интеллигентным, серьезным, умным, но красивым его назвал бы только тот, кто относился к Лизе с особым трепетом… Существовал ли такой человек? Не то чтобы это волновало Антона, влюблен он не был, и все же его обескураживало то, как это лицо удерживает, стоит лишь скользнуть взглядом. И приходится заставлять себя отворачиваться, опускать веки хотя бы время от времени, чтобы Лиза не вообразила, будто он на нее таращится.

– Мне неприятно предполагать такое, – начал он тем же отстраненным голосом, какой избрал при первом знакомстве с ней, – но, возможно, Роман смущен потому, что хочет поработать с другим сценаристом.

Она так и шарахнулась от него:

– Что?!

– И не знает, как сказать вам об этом.

– Нет! Правда, ему на днях предложили готовый сценарий… И я была не против! Но Рома сам отказался. Если б ему просто надоело работать со мной, разве он не сказал бы мне этого?

– Послушайте, Лиза… Я, конечно, никогда не работал в кино, но где-то слышал, что многие новички воображают во время работы, будто съемочная группа стала им настоящей семьей, привязываются… А потом звучит команда: «Стоп! Снято», и все заканчивается. Каждый возвращается в свой мир и живет в нем. И только тот, кто не может смириться с этим, безумно страдает. Какая-то передача была об этом, не помню…

Резко поднявшись, она встала из-за стола, где они пили вечерний чай в доме, который Антон сторожил, прошлась по утепленной веранде. Движения головы, когда Лиза поглядывала на него, были резкими, птичьими. А из взгляда не уходило удивление, точно Лиза не могла поверить в то, что такое можно предположить всерьез.

– Я это знаю. Но Ромка не просто режиссер, с которым я работаю, он же мой брат! Это главное. Мы не близнецы, конечно, и все же связаны очень прочно. Видите ли, нам многое пришлось пережить вместе… Мне известно, что у многих братьев и сестер довольно… прохладные отношения. Но к нам это не относится. И Ромка никогда не предаст меня.

– Да боже ж ты мой! – воскликнул Антон с досадой. – О предательстве и речи нет. Мы же не на войне… И он не в плену у вас! Почему же Роман не волен поработать с кем-то другим? Это даже смешно!

Она смотрела на него, как на врага:

– Вы считаете, смешно?

Потом сделала вид, будто вспомнила что-то, взглянула на дизайнерские часы на стене:

– Ох, уже… Мне пора. Всего доброго.

И сбежала с крыльца, не дав ему опомниться.

Подавив порыв броситься следом, проводить до калитки, Антон остался в плетеном кресле, медленно поднес чашку к губам и только тогда заметил, что чай в ней кончился. Опустил ее на блюдце, обвел пальцем круглый край, почувствовал, что подцепил каплю, и тщательно вытер салфеткой. Потом скомкал ее одним движением, рыкнул, сжав в кулаке, и запустил бумажный шарик в угол веранды.

«Надо было мне все испортить!»

Годами он искал успокоения в саду и сейчас торопливо вышел к своим молчаливым друзьям, умеющим слушать внимательно, как никто. Только благодаря деревьям, которые бескорыстно делились с ним энергетикой земли, Антон выжил, когда жена ушла от него. Самым болезненным оказалось то, что влюбилась она не в молодого и успешного, а в алкаша из соседнего подъезда, с которым в первые годы брезговала и здороваться. Но однажды потеряла ключи от дома, и, пока Антон ехал на выручку, жена разговорилась с неприятным соседом на скамейке… Трудно вообразить, чем очаровал ее этот парень, ничем толком не занятый, перебивающийся случайными заработками, но как-то раз Антон застал его в своей постели. Так банально и пошло…

– В его глазах есть что-то такое… Я просто цепенею, когда в них смотрю, – это все, что смогла объяснить женщина с двумя дипломами и ученой степенью.

Если б Антон своими руками не выкидывал этого алкаша из супружеской спальни, то не поверил бы, что жена говорит всерьез. Такого не бывает! Дурацкий розыгрыш, не более того…

Который привел к разводу.

Пить сосед не бросил, на работу не устроился, но бывшая жена Антона, видно, и не рассчитывала на это. Может, ее всегда волновали мужчины подшофе, только он не догадывался об этом? У всех свои слабости…

«Надо было мне почаще напиваться», – думал Антон Шестаков на суде, пока адвокат, с которым они учились в школе, добивался совместной опеки над их десятилетней дочерью Викой. Добился. Накануне Антон как раз встречался с дочкой, сводил ее на новую выставку на ВДНХ, посвященную российским регионам. Должна же девочка представлять масштабы страны, в которой живет!

Хотя зачем ей это, если конец света близок, как она считает? Сейчас ей уже тринадцать, одевается в черное, жирно подводит глаза, в носу поблескивает металлическая козявка… При каждой встрече Антон замирает: «Я потерял свою девочку». Стоило ли биться за опеку над этим мрачным мизантропом, упирающимся перед входом на выставку?

– Тут одни детсадовцы! Пап, ты серьезно?!

Все чаще она называла его «батей»… Как бы в шутку, но ему в этом слове слышалось признание: Вика перестала считать его отцом.

– Ты такой обычный, – как-то обронила она. – Мама же врет, что ты когда-то на байке гонял?

– Гонял, – подтвердил он. – Это круто, по-твоему?

Ее усмешка показалась ему снисходительной:

– Круто? Теперь так уже не говорят. Вот что значит общаться с одними деревьями!

«А твой отчим-алкоголик знает, как говорят?» – Антон вовремя прикусил язык. Он обещал себе не давать дочери даже повода для сравнения. И справедливости ради этот пьяница все же человек, а не растение.

Под рукой перекатывались сухие чешуйки сосны, которую Антон любил поглаживать, пытаясь восстановить душевное равновесие. Что покачнулось внутри на этот раз? Ведь о дочери вспомнил позднее, когда уже бросился в сад за помощью…

– Я обидел хорошего человека, – произнес он вслух, думая о Лизе.

Чем – Антон понимал. Он отнял у этой одинокой женщины иллюзию, которой она жила долгие годы, а такого не прощают. Лиза не простит. Непоказная доброта ее и терпимость нанизаны на железный стержень, согнуть который под силу только брату. Если, конечно, Роман пожелает этого…

«Надеюсь, он окажется умнее меня и не полезет на рожон. Он ведь настоящий режиссер, черт его побери! Ради своей цели готов лишний раз по головке погладить, даже если кулак за спиной держит. Тьфу ты! Что я наговариваю на него?»

Оттолкнувшись от сосны, он быстро пошел по саду, касаясь большими ладонями других деревьев. Когда Антон бывал в хорошем расположении духа, из каждого ствола ему слышалась своя песня без слов: дуб по-шаляпински басил в народном стиле; еще не растерявшая зеленых листьев черемуха низким альтом тянула цыганский романс; баритон зардевшегося клена возносился к прояснившемуся небу, растворялся в нем; березовое сопрано восходило к оперным ариям Чайковского, хотя это самое русское дерево привыкли изображать крестьянкой в платочке…

Даже из знакомых никто уже не помнил о консерваторском образовании Антона Шестакова, не садившегося за рояль последние пятнадцать лет. Дочь никогда не слышала, как он играет, самому хвастаться неудобно, а ее мать наверняка даже не показывала Вике фотографии афиш, висевших по всей Москве. С какой стати девочке уважать его? Копается в земле, как червь навозный…

– А вот это уже самая что ни на есть гордыня, – пробормотал Антон, подняв секатор – пора было обрезать кусты. – Разве крестьянские дети не уважают своих родителей? Ведь есть за что… Почему же она ни во что не ставит меня?

Неожиданно поднявшийся ветер чуть не сорвал кепку, которую он надевал во время работы. Ухватив ее, Антон посмотрел на небо: слившиеся серой пеленой облака стремительно неслись к северу, и это порадовало – тепло возвращается! Храбро сражаясь с ветром, над садом пролетели две вороны, то ли семейная пара, то ли подруги… А может, брат с сестрой? У птиц бывают такие родственные союзы, как у Воскресенских?

«Лиза больше не придет», – неожиданно понял Антон.

И только сейчас до него дошло, что сам он не сумеет отыскать ее. У него имелся номер ее телефона, но вряд ли она возьмет трубку. Антон знал, что они живут в «Лесном озере», только номера дома она не говорила, а их там пара сотен – как найдешь? Да охрана и не пустит чужого на территорию…

Натянув кепку, Антон браво щелкнул секатором:

– Ну что поделаешь! Как пришла, так и ушла.

Занявшись работой, он быстро забыл о Лизе. И только ночью внезапно проснулся с тревожной мыслью о ней. Но усталость быстро справилась с волнением, и Антон снова уснул, прослушав убаюкивающие скрипы и шорохи дома. Ему привиделось, будто он играет на рояле посреди моря – две несбывшиеся мечты слились во сне, наполнив его ощущением небывалого счастья. Точнее, его предчувствия…

С ним Антон и проснулся.

* * *

Никому. Ни за что. Никогда.

Твое имя – за сотней замков.

В лужах ломко застыла слюда.

В сердце остро застыла любовь.

Ни за что. Никогда. Никому.

Сплетни скомканы и сожжены.

О тебе я балладу сниму

На излете последней весны.

Никогда. Никому. Ни за что.

Мы с тобой в параллельных мирах.

Мой в дожде. Укрываюсь зонтом.

Как же зябко на Чистых прудах…

Теперь Роман практически подкрадывался к Вариной могиле. Высматривал чужака. Принюхивался, как пес, который не понимает до конца: то ли он охотится, то ли прячется от хищника куда более опасного, чем он сам. Но стоило встретиться с Варей взглядом, сразу обмякал от горя, ноги подкашивались, и он оседал на скамеечку.

– Никогда…

В этом слове слышался отзвук эдгаровской тоски: Nevermore, хотя Роман никогда особенно не увлекался поэзией. И уж никак не ожидал, что печаль выплеснется рифмованными строчками. Он шептал их, скорчившись возле памятника, обхватив колени:

– Ни за что…

С каждым днем становилось все холоднее, ноябрь притащил с собой настоящую осень, а до того погода больше напоминала августовскую. Однажды в конце лета они с Варей расшалились: купили по бутылке пива, сушеной рыбки и отправились вдоль озера, в котором в эту пору купались только лучи заката. Отчего-то быстро захмелели и развеселились, хохотали, то и дело чокаясь стеклянными горлышками… За что они пили тогда? За новый проект? А надо было за здоровье…

Почему тот вечер запомнился в деталях, со всеми запахами, отблесками, словечками? Ведь было полно более значительных, интересных, даже возвышенных, когда Варя зачитывала отрывки из книги, которая увлекла ее… Или они обсуждали чужой фильм после премьеры… А вот надо же, лучше всего ему помнилась та хмельная радость на двоих, совсем семейная, будто они прожили вместе лет тридцать и уже не было нужды пытаться произвести друг на друга хорошее впечатление.

– Никому…

Даже Лизе он не рассказал о той прогулке. Она осталась его тайной, пусть потешной, но и полной особого родства. Больше такого не будет ни с кем, даже если Роману суждено прожить сто лет. А по-другому – стоит ли?

Наклонившись, смел с могильной плиты смятые листья. На этот раз Воскресенский пришел без цветов – бабушки больше не продавали букеты у храма, а ему не пришло это в голову, и в магазин в соседнем поселке он не поехал.

Ася тоже больше не появлялась, а тот ее букет давно убрала Лиза, чтобы не колол глаза, об этом ему было известно. Время от времени Романа, конечно, охватывало беспокойство: а не случилось ли с Асей чего? Не бессердечная же он скотина… Заставил себя сходить к ее дому, дождался, выследил: жива. Пробежала мимо него, опять притаившегося за кустами боярышника, уже слегка поредевшими. Лупоглазая парочка, сидевшая рядом, налилась темной печалью – прошедшие дожди напитали чурбачки водой.

Почему-то его потянуло погладить деревянные головы, но Ася появилась как раз в этот момент, и Роман забыл о них. Замер, чтоб она не ухватила движение боковым зрением, поймал взглядом вспышку – свет фонаря скользнул по рыжим волосам.

«Всегда одна, – почему-то подумалось ему. – Маленькая девушка в огромном городе. Что может произойти с ней?»

Забыв об осторожности, Роман выбрался из кустов и торопливо зашагал к дому, выхватывая из воображения цветные кадры: девушка выходит из электрички на Ярославском вокзале, ее подхватывает толпа пассажиров, увлекает к метро, и вот она уже под землей, привычно подкрашивает глаза, стоя на эскалаторе, ждет поезда, поглядывая в телефон, улыбается… Все как всегда.

А в следующее мгновение на ее глазах парень толкает под поезд свою подругу и убегает. Его не успевают задержать, но, метнувшись в сторону на долю секунды, он встречается взглядом с героиней, которая цепенеет от мысли: убийца знает, что она видела его. И запомнил ее лицо.

Из новостей в интернете становится известно, что убитая была беременна и грозилась обо всем рассказать законной жене своего любовника. Впрочем, развод был бы лучше жизни, проведенной в постоянном бегстве, на которую тот обрек себя. Или это был жест отчаяния? Он пытался заставить беременную подругу замолчать? Не вышло.

А жизнь главной героини с этого дня превращается в кошмар, она становится одержима манией преследования. В каждом молодом мужчине Асе мерещится тот убийца из метро…

– Асе? – Воскресенский даже остановился. – С чего вдруг?

Но следом решил: «Да пусть пока. Рабочее имя, потом подберу другое».

Сейчас важнее было придумать до конца саму историю и убедительно пересказать ее сестре, чтоб она загорелась желанием написать сценарий. У Романа это уже получалось пару раз, но однажды Лиза отказалась наотрез: ему захотелось снять мюзикл, а она не представляла, как их писать, и решила, что лучше не браться не за свое дело. Остыв, он понял, что сестра была права. Если бы все рассуждали как Лиза, дела в стране обстояли бы куда лучше.

В дом Роман ворвался, уже придумав финал, и заорал с порога:

– Лиза! Скорее сюда!

Но ему ответила лишь тишина, отчего он даже растерялся. Не ожидал, что Лиза может уйти куда-то в такой час.

«Опять у этого мрачного садовника!» – подумал с неодобрением.

Неожиданно завязавшаяся дружба казалась ему странной, а сам Антон совсем не тем человеком, который нужен Лизе. Неудачник, приживалка, наверняка еще и бухает тайком… Что, черт возьми, вообще могло нравиться в этом типе его сестре?!

Набрав ее номер, Роман услышал, что «аппарат абонента выключен», и забеспокоился. Телефон у Лизы был старенький, быстро разряжался, а ей не хотелось его менять, ведь чаще всего она находилась дома и могла держать гаджет на подзарядке. Но вот такие неприятности, как сейчас, порой случались, и каждый раз сердце Романа было не на месте, пока сестра не возвращалась домой.

Он вышел на крыльцо, осмотрелся, надеясь, что Лиза прогуливается по поселку. В беседке под крылом самолета кто-то был, но доносился слишком громкий смех, там наверняка собрались подростки. Пробежавшись по улочкам «Лесного озера», Роман снова заглянул домой и, убедившись, что сестра не вернулась, направился к дому Антона.

«Его хозяина», – поправил себя Воскресенский и поморщился – вот до такого-то уж не стоит опускаться…

Кладбище Роман специально обошел, зная, что Лиза не пойдет в темноте напрямик. Нет, его сестра не была суеверной, но всегда опасалась в сумерках оступиться или споткнуться о чью-нибудь могильную плиту и упасть. Не дай бог еще и головой можно удариться…

Не встретив ее, Роман позвонил у калитки Антона, и тот вышел почти мгновенно, точно дежурил у двери. На ходу натянул куртку.

– Это вы? Я думал…

– Лиза у вас?

– Ее нет дома?

– А как вы думаете, почему я к вам пожаловал?

Задрав обшлаг куртки, Антон вывернул запястье так, чтобы свет фонаря попал на часы:

– Да уже одиннадцатый… Она ушла пару часов назад.

– Вы даже не проводили ее?

– Она… Мы немного повздорили.

– Из-за чего?

Роману показалось, что Антон замялся, потом махнул рукой:

– Не важно. Вы ей звонили?

– Ну, разумеется. У нее опять разрядился телефон.

– Почему вы не купите сестре новый?

– Лиза и сама в состоянии купить. Но ей жаль расставаться со старым.

– Жаль? Да, это похоже на нее…

– А вы так хорошо успели узнать мою сестру?

Не ответив, Антон шагнул за калитку:

– Разделимся. Вы идите направо, а я налево. Кто найдет ее первым, звонит другому. У вас-то телефон новый?

– Вполне.

– А черт! Погодите, мне нужно закрыть дом. Да вы идите, мы же все равно не вместе пойдем.

«Нам не по пути», – подумал Роман, уже отходя от калитки. Ему очень хотелось отыскать сестру первым.

* * *

Кажется, уже больше десяти лет, с тех самых пор как дочь научилась уверенно держаться на ногах, Антон не испытывал такой паники. Причем сейчас ситуация вроде не балансировала на грани жизни и смерти, да и не было повода волноваться за Лизу больше, чем за любого другого человека в этом мире, а дрожь внутри нарастала с каждым шагом. И, как всегда, стресс отзывался болезненными спазмами в левом локте, отчего немела вся рука. Если ему предстоит драться за Лизу (пока он даже не представлял – с кем!), победят его в два счета…

Антон взглянул на свою руку с оторванной фалангой мизинца и шрамом через всю ладонь и запястье. Когда он вообще махал кулаками в последний раз? В детском саду? Потом все берег руки… Да не уберег!

Задыхаясь с непривычки, он уже почти бежал по слабо освещенным улицам поселка, где особняки мирно соседствовали с покосившимися домишками в пару комнат. Заглядывая в темные кюветы, Антон отгонял жуткую мысль, что Лизу сбила в темноте машина и она лежит где-то, истекая кровью, а они с Романом могут и не заметить ее, проскочить мимо, подгоняемые страхом.

«А если ее похитили гастарбайтеры? – невольно нагнетал он. – Ей, конечно, не семнадцать лет, но им, изголодавшимся, плевать».

Это было несправедливо – огульно записывать всех в звериную стаю, и Антон понимал это, просто соображал все хуже и хуже. В голове шумело от усталости, он хватал ртом воздух, за шиворот струился пот, хотя после захода солнца совсем похолодало. Давно ему не приходилось бегать…

На повороте у старого колодца Антона догнала отчетливая и от того особенно болезненная мысль: «Если с Лизой что-то случилось, я обречен жить с чувством вины…» До сих пор если перед кем он и чувствовал себя виноватым, так перед собой: собственное будущее перечеркнул одним махом, оседлав в тот вечер мотоцикл.

«Хотя, может, она и не ушла бы, если б я оставался тем блестящим юношей за роялем, – подумал он о жене. – Я разочаровал ее… Виноват? Конечно. Она выходила замуж за талантливого пианиста, у которого график гастролей был расписан на пять лет вперед, а не за неудачника. В ее глазах я был ничем не лучше того алкаша из соседнего подъезда… И перед дочкой я виноват – с каким отчимом ей приходится жить под одной крышей!»

Это открылось в момент предельной усталости, когда, споткнувшись о что-то невидимое, Антон едва не упал, и от резкого рывка внезапно прояснилось в голове. И мысль о том, как неправильно оценивал он свою жизнь, взошла во всей ясности. Оказывается, он и так уже тащит непомерный воз вины, неужели еще трагедия Лизы навалится сверху?

«Если я не спасу ее, то задохнусь под этим гнетом… Неужели не найду?!»

И вдруг, точно Судьба подала знак, которого все так ждут и выпрашивают, в кармане зазвонил телефон. Содрогнувшись всем телом, Антон вытащил его и уставился на экран: «Роман Воскресенский».

– Алло? – произнес он с опаской.

– Я нашел Лизу.

«Он нашел. Не я…»

– С ней все в порядке, возвращайтесь домой.

– Где она была?

Роман отозвался не сразу:

– На Вариной могиле.

– Ох ты… Что она там делала в такой час? Впрочем, не важно. Значит, она не пострадала? Прекрасно. Всего доброго.

Отбив звонок, Антон громко рыкнул от злости. Быстроногий мальчишка опередил его, чего, собственно, и следовало ожидать. Догадался, где искать. Все же Роман лучше знает свою сестру… Но что она пыталась найти ночью на кладбище?

– Еще не ночь, – пробормотал Антон, повернув к дому. – Просто темно. Совсем темно.

Неожиданно ему захотелось спуститься к реке, послушать тихие утиные всплески, успокоиться видом черного медленного потока, в котором купается светлая луна. Он прошел между высокими каменными оградами, образующими узкий проулок, неровно вымощенный бетонными плитами, миновал крошечный скверик, обустроенный самими жителями поселка – высокие ели, беседка, качели, – и вышел к берегу Учи. Это был любимый пятачок местных, и не найдется по соседству человека, который не заглядывал бы сюда хотя бы раз в неделю.

В этом месте река казалась шириной метров пять, не больше, и Антон без труда разглядел на противоположном берегу забытую всеми корову. Она смотрела прямо на него, будто ожидала помощи и хотела сказать: «Отведи меня домой, человек».

– От меня никакого толка, – покаянно произнес он, глядя за реку. – Я никого не спас в своей жизни и тебе не сумею помочь. Понимаешь, здесь же нет мостика… Как я переберусь к тебе?

– Понимаю, – промычала она.

И тут же из темноты донесся резкий женский голос:

– Вот ты где, зараза такая! А я с ног сбилась, ищу тебя везде, блудня ты этакая!

Лица хозяйки, шустро подскочившей к корове, он, конечно, не разглядел, но увидел, как та вдруг обхватила шею животного, прижалась к кормилице всем телом, как делали еще ее бабушка и прабабушка, и они замерли, слившись в громоздкое черное существо. Антону стало неожиданно легко и весело от мысли, что все нашлись, все хорошо и о корове тоже не нужно будет беспокоиться.

Запрокинув голову и прищурившись, он всмотрелся в первые звезды, которых не увидишь в Москве. Дочь он не мог заманить сюда посулом показать созвездия, которые они рассматривали, когда Вика была совсем маленькой. Теперь небесные объекты интересовали ее только с точки зрения астрологии…

Антон уже хотел было пойти назад, как вдруг услышал голоса, и почему-то попятился, отступил за пару сросшихся старых берез, скрывших его от посторонних глаз. Сам удивился: «Зачем я прячусь?» И тут узнал Лизин голос… Сердце незнакомо провалилось в холод, Антон уже и забыл, как это случается. Схватившись за прочную ветку, он замер, чувствуя себя преступником, но не решаясь показаться.

– Ты на чьей стороне вообще? – Голос Романа прозвучал раздраженно и обиженно.

– А у вас дуэль, что ли? – откликнулась Лиза насмешливо.

Они подошли совсем близко, и Антон отчетливо слышал каждое их слово. Если б еще в груди бухало чуть тише…

– Не дуэль, что за глупость? Думаешь, я стал бы стреляться с девчонкой? Но проучить ее стоит.

– За что? Ася мне все рассказала. И я не увидела никакого криминала. Зачем мы сюда пришли?

– Успокоиться… То есть ты считаешь нормальным то, что они вломились на Варину могилу и устроили там съемочную площадку?!

– Что значит – вломились? Парень сел на скамеечку…

– Где обычно сижу я!

– Не только ты. И я тоже. И Варина мама. Может, и еще кто-нибудь приходит, она же не в вакууме жила до тебя.

– Не хочу этого слышать, – огрызнулся Роман, и что-то хрустнуло, похоже, от ярости он сломал ветку.

– Воду совсем не видно, как ты собирался успокоиться, глядя на нее? Слушай, в любом случае Ася не причинила Вариной могиле никакого вреда. И знаешь, что она мне сказала?

– Ну-ну?

– Что бабушка научила ее общаться с душами умерших.

– О да! – Он расхохотался. – Прямо Вупи Голдберг!

Лиза упрямо продолжила:

– И перед началом съемки Ася попросила у Вари разрешения.

– Ты вообще в своем уме?!

– И Варя согласилась. Ася и сегодня разговаривала с ней, когда я появилась. Просила прощения за то, что разозлила тебя.

– И, конечно же, получила отпущение грехов…

– Ты не веришь, – огорченно заметила Лиза. – А Варя, между прочим, кое-что передала тебе через Асю… Она совершенно не хочет, чтобы ты тоже похоронил себя вместе с ней.

Голос Романа сорвался на крик:

– Да что происходит?! Она тебя околдовала, что ли, эта Ася? Ты уже вообще ничего не соображаешь? Ты же умная женщина! Какого черта ты поверила в такую нелепицу?!

Выждав, пока брат прокричится, Лиза произнесла ровным тоном:

– Ася передала мне то, что могла знать только Варя. Даже я не знаю этого…

– Да? И что же?

– Она попросила тебя достать из нижнего ящика стола обручальные кольца, которые ты, оказывается, уже купил, отнести их в наш храм и опустить в ящик для пожертвований.

Повисла тяжелая тишина. Цепляясь за ветку, Антон молился лишь о том, чтобы у него не зазвенел телефон и не вырвался кашель, который мучал его всю осень.

Наконец Роман произнес чужим голосом:

– Как ты смеешь шарить в моем столе?

– Да не шарила я! – закричала Лиза от беспомощности. – Ты не слышишь меня?! Я понятия не имела, что ты заготовил кольца! А уж Ася тем более не могла этого знать… Ты понимаешь? У нее действительно есть этот дар. И через нее ты можешь что-нибудь передать Варе.

Раздались быстрые шаги, скрипнули камешки у дороги. Кажется, Роман бросился прочь, опять оставив сестру в одиночестве. Но теперь Антон был начеку… Когда, тяжело вздохнув, она тоже направилась к дому, он выбрался из своего убежища и, стараясь шагать бесшумно, пошел следом.

* * *

Сегодня на ней были клетчатые брючки и короткая курточка, сумка переброшена через плечо. Роман заметил, что Ася носила обувь без каблуков, хотя с ее ростиком можно себе позволить…

«Может, ей часто приходится убегать? Добираться одной в нашу глушь. – Он прервал себя. – Ага! Еще пожалей эту дрянь!»

На этот раз Воскресенский не прятался за кустами, ждал прямо возле машины. Завидев его, Ася замедлила шаг, и он уже решил, что сейчас она рванет по уходящей в сторону тропинке напрямик к станции. Но, видно, она решила, что длинноногий Роман догонит ее в два счета, можно и не пытаться, и направилась прямо к нему. Маленькое личико ее приняло отчаянное выражение, губы сжались твердой полоской, в серых глазах засветилась решимость. Ему опять пришло в голову сравнение с мелкой бесстрашной собачкой вроде джек-рассел-терьера, готового броситься даже на тигра, потому что у него сердце льва.

Остановившись перед ним, Ася выдержала его взгляд и процедила:

– Что еще?

– А ты – дерзкая, – усмехнулся он.

– А вы – хам!

Это прозвучало так неожиданно, Роман едва не выронил ключ от машины. Сунул его в карман куртки, где уже лежали ключи от дома, и не стал вынимать руку, чтобы сжать связку, если выйдет из себя.

– Что вам еще от меня нужно? Я извинилась. Вы меня выкинули ночью из машины. В расчете?

– Нет! – гаркнул Воскресенский, чтобы она умолкла. – Ты снова явилась на кладбище.

– Ну, я так и думала, что сестра вам расскажет…

– Еще бы. О таких вещах принято предупреждать близких.

– О каких вещах? Лиза объяснила вам, что я там делала?

Вытащив телефон, Ася взглянула на часы и ахнула:

– Я опаздываю на электричку.

Роман стиснул ключи:

– Ладно, садись. Мне все равно надо в Москву. Подвезу.

– Опять выбросите на полпути?

– Садись, я сказал!

Не поблагодарив, Ася устроилась рядом и нарочито громко щелкнула ремнем. Отвернулась к окну, всем видом показывая, что больше не проронит ни слова, если Воскресенский не заговорит первым.

«Варя никогда не вела себя так, – подумал он с тоской. – Она была мягкой, доброй. Всегда сглаживала углы. Мы ведь даже не поссорились ни разу! Потому ей и сложно было в продюсировании с таким характером… Зато я с ней был счастлив. Таких, как она, больше нет. А другая – зачем?»

Иногда Роман пытался представить себя рядом с новой женщиной, но в смутной картинке, которую он пытался набросать, опять и опять проступали Варины черты.

– Ты идеализируешь ее, – как-то осторожно заметила сестра. – Варя была замечательной, но она же не единственная красивая и хорошая девушка. На свете есть и другие.

Он согласился:

– Возможно. Только я их не встречал.

– У тебя снимались очень красивые актрисы…

– Знаю. Но я вижу их только глазами, чувствуешь разницу? Да, они красавицы, только во мне ничего не отзывается.

Не стоило этого делать, но Роман прижал руку к сердцу, точно сестра могла не понять его… О его сексуальной жизни Лиза не спрашивала, большой мальчик, сам разберется. И он время от времени «разбирался», ведь артистки действительно встречались соблазнительные. Только ни одна из них ничего не значила для Воскресенского…

Когда они выехали из поселка, Роман решился:

– Что у вас сегодня?

Ася обернулась, голос прозвучал спокойно, будто и до этого они просто болтали:

– В киношколе? Ничего. Я еще в Литинституте учусь. Мне туда.

– Ты одновременно получаешь два образования?!

– Так получилось. Я уже поступила в Лит, почти окончила первый курс, когда решила поучаствовать в одном конкурсе сценариев. Я даже не подозревала, что за победу дают грант на бесплатное обучение в киношколе.

Забыв о руле, Роман уставился на нее:

– То есть ты выиграла этот конкурс?!

– Выиграла. Не похоже, что я способна? Ой, смотрите на дорогу, пожалуйста!

– Да… Слушай, но это же просто невероятно круто!

– Точно. – Она улыбнулась. – Я сама чуть с ума не сошла от радости!

– Понимаю. Я сам когда-то выиграл обучение во ВГИКе…

– Правда? Это еще круче… Вы тоже с детства мечтали о кино?

– О да. – Роман подавил вздох. – Целые дни носился с отцовской камерой…

«Может, и зря, – подумал он, не глядя на Асю. – Сумасшедший же мир…»

А она уже взахлеб рассказывала, как с восьми лет мечтала стать именно режиссером, причем только кино, хотя занималась в театральной студии. Но к старшим классам как-то струхнула… Решила, что это слишком сложно, все-таки кино – командная работа.

– Ну вы сами знаете… Когда пишешь прозу, ты никому ничем не обязан и отвечаешь только перед собой. А надежную команду еще попробуй собери…

Роман очнулся:

– Ты еще и прозу пишешь?

– У меня уже первая книга вышла, сборник рассказов. – Прикусив губу, Ася выждала, потом выдала главный козырь: – В «Эксмо»!

– Ого! Неплохой старт… Да что там – грандиозный!

– Спасибо. Я с детства печаталась в разных журналах. Очень люблю писать! Если б за это хорошо платили, я только и писала бы…

Воскресенский оглядел ее с таким выражением, будто отказывался поверить своим глазам:

– Да ты просто уникум какой-то… А с виду обычная девчонка. Еще и дерзкая.

Рассмеявшись без голоса, она предположила:

– Может, у меня наполеоновский комплекс? Но мне действительно хочется многого добиться.

– У тебя получится. Теперь я вижу: ты словно маленькая комета. Внешне твоя энергия незаметна, все внутри. Но она несет тебя по жизни.

В том, что Роман говорил сейчас, не было и тени злости, душившей его, когда они только тронулись в путь. Воскресенский любил талантливых людей и не испытывал никакой творческой ревности к успехам других, твердо зная, что снять так, как видится это ему, может только он сам. А то, что делают другие, – так на это лишь они и способны. Какая может быть зависть? И если он не находит ничего особенного в фильме, о котором кричат со всех сторон, это тоже всего лишь особенность его вкуса. Субъективное восприятие, с которым ничего не поделаешь. Его работам тоже далеко не все аплодируют. Обижаться? Погружаться в депрессию? Только не от такой ерунды. Разве он считает критиков носителями истины? Да упаси бог!

Сестра считала это потрясающей чертой, хотя Роман несколько раз повторял: как раз такое отношение к творчеству – нормально. И то, что сейчас Ася внезапно увиделась ему другими глазами, тоже не казалось чем-то сверхъестественным. Даже если эта девочка и впрямь имеет какое-то отношение к оккультизму.

Он просил шутливым тоном:

– Духи тебе помогают?

– Это не духи, – отозвалась она серьезно, – а души умерших. Я знаю, что вы не верите… Думаете, я морочу вам голову?

– Фильм «Привидение» смотрела?

– Так и знала, что вы его вспомните… Но героиня Вупи Голдберг ведь правда слышала Патрика Суэйзи!

– Это кино, детка.

– В жизни такое тоже бывает. Моя бабушка уже лет десять разговаривает с дедом, которого похоронила.

– А это деменция.

Ася взмахнула руками, дав понять, что отступает:

– Как хотите… Вроде успеваем. А вам потом куда?

– На «Мосфильм», – отозвался Роман рассеянно.

И удивился, услышав сдавленный возглас. Ася смотрела на него умоляющими глазами.

– Возьмите меня с собой! Я никогда не была на «Мосфильме». А это же для любого киношника как храм…

– У тебя же лекции!

– Да подумаешь… Если честно, я поняла, что никто не может научить тебя писать, если тебе не дано Богом.

– Смело!

– Ну да…

«Почему бы и не взять ее?» – подумал Роман и сам удивился той легкости, с которой принял решение. Но брови нахмурил:

– А ты обещаешь никого там не загрызть? У меня важные переговоры.

Ее кулачок с размаху припечатался к груди:

– Клянусь! Слова не скажу.

– Ну поехали, коллега, – усмехнулся он. – Посмотришь, как работают взрослые дяди.

Она не удержалась, съязвила:

– То есть не такие, как вы?

– Начинается…

– Все-все, молчу!

– Хорошо. Только давай уже перейдем на «ты»?

* * *

До самого вечера Антон боялся выйти со двора, чтобы не разминуться с Лизой, несколько раз кипятил чайник – интуиция обманчиво подсказывала, что она уже вот-вот, на пороге! – а ее все не было. Когда в саду совсем стемнело, он собрал инструменты, наскоро принял душ, не закрывая двери в ванную комнату, чтобы расслышать звонок, тщательно побрился, надел светлый пуловер и летние брюки, причесался перед зеркалом, чего не делал вообще никогда, и только тогда набрал ее номер.

Телефон не был отключен, и у Антона тут же начался приступ тахикардии, заставивший сесть на диван. В трубке прозвучало рассеянное:

– Да?

– Это я, – выдавил он. – Антон.

– А, – все так же без интереса откликнулась Лиза. – Добрый день.

– Уже вечер…

– В самом деле? Заработалась.

Он с облегчением перевел дух:

– Вы пишете?

Донесся смешок:

– А что еще мне делать?

– Например, прийти ко мне на чай. Я буду очень рад. У меня есть вкусные конфеты.

В возникшей тишине его сердце успело сделать миллион ударов, и только тогда раздалось жалобное:

– Ох, там так холодно… Моросит. Может, вы ко мне? Если, конечно, сможете заставить себя выйти из дома.

– Уже иду! – Антон вскочил. – Только скажите, куда именно… Меня пропустят?

– Сейчас я позвоню охранникам. – Лиза назвала номер дома. – Это в ста метрах от въезда. Ну, или входа.

– Ставьте чайник!

Бросив телефон на диван, он осмотрел свои брюки не по сезону и бросился переодеваться. Снять их оказалось куда легче, чем надеть другие, в штанину Антон попал лишь с четвертого раза и чуть не свалился, прыгая на одной ноге. Пуловер решил оставить, все равно сверху придется надеть куртку – погода и впрямь дрянная! – а в светлом он будет выглядеть наряднее.

«А вдруг что-нибудь у нас да выйдет… Мне всего сорок шесть, не поздно начать все заново. А она такая… приятная женщина. Можно попытаться! Надо было цветы купить, первый раз иду к ней в гости», – подумал Шестаков с отчаянием, но в их поселке цветочного магазина не было, не ехать же в соседний! Была обещанная коробка конфет, и вправду вкусных, он и раньше такие пробовал, но это как-то скудно…

Оглядев комнату, Антон поморщился – зачем наврал, что это дом его работодателя? При первой встрече сработала опаска: вдруг это «черная риелторша» явилась? На что только не идут эти чудовища, лишь бы отнять недвижимость и дорогую подмосковную землю у одиноких людей… Пришьет его, никто и не хватится. Работа у него сезонная, зимой никто садами не занимается. Дочь тоже месяцами не звонит, всегда он первым. Его труп вполне успеет доплыть до океана, если эта дамочка с сообщниками сбросит его в Клязьму.

Теперь смешно было вспоминать, какие мысли пронеслись, пока Лиза объясняла, зачем ей приспичило попасть в его дом. Вот Антон и отрекся от него с ходу. И как теперь выкручиваться?

Но это сейчас казалось не главным, нужно было подыскать подарок, и он придирчиво осмотрел полки. Лизе можно подарить книгу, она будет только рада, правда, они еще ни разу не поговорили о любимых писателях, и можно промахнуться с выбором… Он решил: подарить женщине книгу нелюбимого автора куда хуже, чем преподнести не те цветы. И снял с полки изящный небольшой корабль с деревянными мачтами и белыми парусами, точно наполненными ветром. Не алые, конечно, так и они оба уже далеки от юных героев Грина…

Осторожно взяв кораблик в руки, Лиза выдохнула:

– Чудо какое!

Улыбаясь, повертела его, прищурилась:

– Вы не у хозяина дома стащили?

Антон рассмеялся:

– Нет, это мой. Теперь ваш.

– Спасибо. – Она с серьезным видом заглянула ему в глаза. – Я люблю корабли. Вообще все, что связано с морем. Пойдемте в столовую, я уже накрыла к чаю.

Почему-то Антон решил, что для нее это единственно возможный вариант дизайна, увидев, что светлая кухня-столовая оформлена в стиле прованс. Ему даже захотелось погладить мелкие цветочки обивки дивана, на полочку над которым Лиза поставила корабль: «И хорошо, что я без цветов пришел – был бы перебор!»

– Садитесь. – Она указала на круглый стол со стеклянной крышкой, уже заставленный изящными чашками, вазочками с печеньем, зефиром, вафлями. Его коробка конфет примостилась с краю.

– Красиво, – искренне похвалил он.

Лиза огляделась:

– Спасибо. Мне тоже нравится.

– Только мой корабль, наверное, сюда не очень вписывается…

Усевшись напротив, она наполнила его чашку:

– Не скажите! Корабль впишется всюду, где мы с Ромкой. Я вам не рассказывала, что мы чуть не уехали в Ялту? Так мечтали оба жить на берегу моря, в солнечном краю… Мы ведь в Мытищах выросли, в Крым нас только раз родители свозили, пока папа был жив. Потом… – Лиза с досадой махнула рукой. – В общем, море стало нашей общей мечтой. Но кино победило ее! Ромка поступил во ВГИК, и мы остались в Москве. Ну, почти в Москве…

Она рассмеялась, но Антон не поддержал ее смех. С иронией относиться к собственной несбывшейся мечте имеет право только сам человек. Если это отношение разделит другой, он рискует стать если и не врагом, то уж точно недругом.

– А почему именно Ялта? Там многолюдно…

– Для Ромки – в самый раз. – Лиза осеклась, припомнив что-то. – В то время он был еще тем тусовщиком… К тому же Ялтинская киностудия тогда была жива. У него были амбициозные планы! А мне просто хотелось, когда пишу, видеть море из окна своего кабинета…

«А что, если увезти ее к морю? – В груди у него ожил прибой. – Пусть ее брат остается здесь, в этом доме. А мой мы продадим и купим домик на берегу. Э-э, стоп. Понесло меня…»

– Берите зефир, печенье, – спохватилась Лиза и добавила огорченно: – Я совсем за вами не ухаживаю.

– А мне можно?

Она не поняла:

– Что именно? Берите, не стесняйтесь.

Уже начиная глохнуть от шума в ушах, Антон покачал головой:

– Я не о том. Можно мне… поухаживать за вами?

У нее приоткрылись губы, на которые то и дело сползал его взгляд:

– В каком смысле?

Уставившись в чашку, он торопливо произнес то, что репетировал целый день, надеясь на ее приход:

– Когда вы убежали вчера… И потом мы с вашим братом искали вас в темноте. Мне вдруг открылась истина. Знаете, ее необязательно высвечивает яркий свет.

– Да? – обронила она едва слышно.

– Внезапно я понял, что, если сейчас мы не найдем вас… и если, не дай бог, с вами что-то случится, это станет для меня большим горем.

– Антон…

– А потом позвонил Роман и сообщил, что нашел вас… Какой это откликнулось радостью! Будто солнечный поток пролился с неба, а ведь был уже глубокий вечер. И нам вчера не удалось поговорить… Я весь день ждал, что вы сжалитесь и придете.

Смахнув крошку с кремового цвета скатерти, она спросила:

– Почему – сжалитесь?

– Простите меня. Я же вас обидел. Не нарочно! Но задел, я понимаю. Вы с братом как одно целое, а я предположил, что ему захотелось поработать с кем-то, кроме вас… А это ведь не так?

Он быстро поднял виноватые глаза, увидел, как Лиза качнула головой, и снова утопил взгляд в чашке.

– Я был несправедлив к нему. И прошу прощения за то, что так подумал о Романе. Он хороший человек. И, как мне кажется, преданный брат.

От того, что ее теплая рука вдруг накрыла его изувеченную руку, Антон вздрогнул.

– Ничего, – произнесла Лиза мягко. – Мы же все взрослые люди и не станем раздувать из мухи слона, правда?

– Вам не противно?

– Вы все время говорите загадками! – воскликнула она со смехом. – О чем вы?!

Преодолев неловкость, он высвободил руку и показал ей лишенный фаланги мизинец, потом повернул ладонью и продемонстрировал шрам.

– Видите? Вот почему я…

Вспомнив, что ни разу не упоминал свою давно похороненную исполнительскую карьеру, Антон умолк на полуслове, но Лиза уже ухватилась:

– Почему вы – что? Расскажите мне, что произошло.

– Я попал в аварию на своем байке…

– В смысле, на мотоцикле? О… Вы гонщик?

– Нет. Я – пианист. Точнее, был им, пока не приключилось вот это…

Она негромко ахнула:

– Боже мой! Когда это произошло?

– Уже давно. Много-много лет назад. Но я до сих пор думаю о себе именно так: «Я – пианист».

– Вы… Вы что-то окончили?

– Ну разумеется! Мерзляковку. В смысле музыкальное училище при консерватории, потом саму консерваторию.

– Нашу? Имени Чайковского?

– Ее. Знаете, я был довольно известен. Гастролировал за рубежом.

– Господи, как жаль…

– Ну да что теперь! Я нашел себя в работе на земле.

– Но ведь это…

– Грязно?

Она покачала головой:

– Нет, я хотела сказать: тяжело.

– Ну я же не старик! И потом, я не все делаю сам, – усмехнулся Антон. Теперь он смог поднять глаза. – У меня своя компания ландшафтного дизайна.

– В самом деле?! – удивилась Ася. – А как же этот ваш… хозяин?

Протяжно вздохнув, он признался:

– Нет никакого хозяина. Это мой дом. И мой сад. Я принял вас за «черного риелтора», поэтому и соврал… А потом никак не мог признаться. Простите.

На секунду застыв с приоткрытым ртом, Лиза вдруг громко расхохоталась. Кажется, впервые за все это время.

– Ну вы даете! Решили, что я убью вас?

– Всякое бывает. – Антон тоже рассмеялся.

Ни малейшей неловкости он почему-то не чувствовал. Напротив, ему стало так легко, точно удалось высвободиться от пут, сковывавших его в последние дни. И всей кожей ощутил, как тепло в ее доме, и как приятно пахнет, и до чего вкусный чай… Каким-то невообразимым образом все это сложилось в единый объемный узор из образов и ароматов, в котором вырисовалось: наитие, подсказавшее, что стоит остановить выбор на этой женщине, было правильным. Кто знает, может, самым правильным в его жизни.

* * *

Одна кровь, а такие разные.

Мысленно Ася то и дело рисовала рядом с Воскресенским образ его сестры и разочаровывалась вновь и вновь. Лиза теплая, умная, готова выслушать и понять. А из ее брата так и выпирает легковесность, хоть Воскресенский и мрачно злился всю дорогу, и даже пытался избавиться от Аси, которая через секунду пожалела, что попросилась с ним на «Мосфильм». Но отказываться было уже неловко. Что за бред – метаться туда-сюда?

Нет, ей ужасно хотелось попасть на главную киностудию страны, особенно побывать в павильонах, где наверняка идут съемки! Только не с Воскресенским бы. Слишком уж он… Самовлюбленный, что ли? Может, темные кудряшки придают ему вид человека, который только о том и думает, как он выглядит и какое производит впечатление? Пытается косить под студента? Глупо. Зачем это состоявшемуся режиссеру? Объективно выглядит он действительно моложе своих тридцати с… Сколько там ему? Не важно.

– А вы с Лизой родные брат с сестрой? Или…

Этот вопрос у нее вырвался, когда они уже миновали проходную «Мосфильма», причем Ася не испытала никакого трепета, даже стало обидно как-то… Воскресенский взглянул на нее с таким видом, будто заговорил куст. Кажется, до него даже не сразу дошло, о чем она спрашивает. Но ответил связно:

– Конечно, родные, хоть и не похожи внешне.

«Да вы и внутренне не похожи», – подумала Ася, стараясь держаться от него подальше, слишком уж стильным он выглядел, на его фоне она – дворовая девчонка. Или ей просто не удается до конца простить ему тот ужас, который пережила ночью на пустынном шоссе? Ася поймала себя на желании вмазать Воскресенскому кулаком между лопатками, чтобы с него слетел этот заносчивый вид столичного метросексуала. Так и кажется, что он постоянно любуется собой в невидимом другим зеркале…

Все в нем вызывало гадливость: и то, как он здоровался с коллегами, отвратительно изображая радость, которая гасла тут же, как они проходили, словно ее и не было! Только видела это одна Ася. И то, что Воскресенский всем подряд предлагал «пересечься и поболтать»… Асю просто мутило от затертой бессмысленности этих слов. Разговаривать он не умеет? Только болтать? Не читал Левитанского, что ли: «Жизнь прошла – как не было. Не поговорили»? Не пугает?

А уж то, как его пальцы скользили по длинным волосам знакомых девушек, спускаясь на руку, намекая на сокровенное пожатие. Но не при всех же, намек на продолжение… А они извиваются миногами, льнут, шепчут что-то неразборчивое, над чем Воскресенский противно хихикает. Как этот тип мог понравиться ей на лекции?!

«Он тупой, пошлый и мерзкий», – решила Ася уже спустя пять минут. Улучив момент, когда Воскресенский опять чмокал воздух возле чужого уха, она скользнула в боковой проход и бросилась бежать. Уж если погружаться в магические пучины «Мосфильма», то без этого примитивного существа, для которого кино – это прежде всего тусовка, а не искусство.

Его фильмы Ася посмотреть еще не успела: накануне вечером у бабушки случился приступ, пришлось вызывать скорую, а врач настоял на немедленной госпитализации.

– Там же нет телевизора, – расплакалась Ася, наспех собирая вещи. – Что ей делать?

– Поверьте, вашей бабушке сейчас будет не до телевизора. По крайней мере, в ближайшие дни. А если полегчает, ее переведут в отделение, там есть телевизор в холле.

Только когда все уехали и тишина сдавила уши, Ася неожиданно сообразила: «Он сказал “если”, а не “когда”… Должен был сказать: “Когда вашей бабушке станет легче”. Как он мог этого не заметить?!»

Ответ лежал на поверхности: доктор не работал со словами, не придавал значения важности каждого из них. Нет, конечно, каждый медик понимал, что нельзя в лоб говорить больному, как мало у него шансов выкарабкаться. Она читала, как немецкий доктор заявил нечто подобное Евстигнееву, выложил правду-матку и убил великого артиста еще до операции… Ася стиснула кулачки: «Пусть бабушкин лечащий врач окажется умнее!»

Почудилось, будто в доме сразу стало прохладнее. Не находя себе места, она бродила по комнатам, перекладывала, выбрасывала какие-то вещи, но спроси у нее – что именно, ответить не сумела бы…

А во сне неожиданно переселилась в другую квартиру, четырехкомнатную. С чего ей вдруг приснилась такая? Дверь в подъезд была открыта, наверное, переезд был в самом разгаре, соседки заглядывали, интересовались планировкой, составом семьи. Что она отвечала им?

Потом появилась бабушка и произнесла просительно:

– Асенька, нальешь мне водички?

Она мгновенно проснулась, села на кровати: «Бабушка!» Страшно стало взять телефон, вдруг там то сообщение, которого ей не хочется видеть? Никогда.

Только после чашки кофе набралась храбрости, заглянула… Никаких сообщений не оказалось, но это не особенно успокоило – вряд ли врачи посылают эсэмэски родственникам пациентов.

Медленно вымыв чашку, Ася позвонила в реанимацию и услышала пугающее:

– Состояние стабильно тяжелое. Посещения запрещены.

Больше ничего спросить Ася не успела. Но поняла, что сегодня бабушку не увидит…

Домой можно было не спешить, побродить по «Мосфильму» вдоволь, только это ничуть не радовало. Разыскав лестницу, Ася поднялась на этаж, чтобы наверняка не столкнуться с Воскресенским, да он, может, и не заметил ее исчезновения. Номерами они не обменивались, так что, скорее всего, их жизни больше не соприкоснуться. К счастью!

Вот с его сестрой было бы интересно поговорить… У Лизы даже лицо такое, от которого трудно отвести взгляд, хотя красавицей ее не назовешь. Такое лицо нужно снимать. Почему ее брат до сих пор не сделал этого? Или сделал?

«Надо все же глянуть его фильмы, – велела Ася себе. – Точнее, их фильмы. Они же вместе работают. И еще неизвестно, чей вклад больше».

Забыв, что надо разглядывать все вокруг, она уткнулась взглядом в пол, ускорила шаг, так ей лучше думалось. Под ногами заклубились образы, каждый тянул за собой свою историю, и они сливались в общую, не всегда уживаясь, конфликтуя и споря. Послышались голоса: кто-то смеялся взахлеб, другой ворчал, доносились протяжный стон и детская считалка. Увидевшийся Асе старый московский двор жил обычной жизнью, но в нем должно было произойти нечто невероятное, ведь ей нравилось сочинять истории, тяготеющие к жанру магического реализма. Тот рассказ о бабушке стал исключением, скорее исповедь, а не проза, обычно ее истории происходили на пересечении разных реальностей.

Но сейчас главный сюжетный ход еще не проступил из тумана, в котором все зарождалось, пока до Аси долетали только отдельные фразы:

«Послушайте, профессор, а не продать ли вам свой телескоп хорошему человеку? Мне».

«Он опять не пришел. Он больше не придет никогда…»

«Вчера в небе над Москвой появилось полярное сияние. Да какое! Красное. К чему бы это, а?»

«Его поколотили в садике, а ты даже не заметил, что у твоего сына новый синяк!»

Какая роль в этом сумбуре предназначалась Лизе, она пока и сама не понимала. Обычно все прорисовывалось само, Ася лишь притягивала новые ростки фантазий, как солнце влечет к себе весеннюю поросль. Ей нужно было срочно найти уединенный уголок и записать то, что уже дало всходы, не то они затеряются в памяти, и она лишится их.

И тут она воткнулась во что-то. В кого-то…

Испуганно вскинув голову, Ася чуть не выругалась вслух: перед ней, дьявольски улыбаясь, стоял Воскресенский.

* * *

Освоиться с изменившейся реальностью никак не удавалось. Их тихий дом наполнился голосами, звоном посуды, музыкой, и Лизе оставалось растерянно улыбаться брату, который неожиданно привез Асю, – и Антону, оставшемуся после чаепития и, кажется, не собиравшемуся уходить. Она быстро накрыла на стол, сделала все, как положено, и даже поддерживала разговор между тостами, которые Роман произносил чересчур часто. И голос у него был каким-то незнакомым… Когда она видела брата таким веселым? Еще до болезни Вари, а та уже больше года как умерла…

«Да он влюбился! – внезапно догадалась Лиза и сама поразилась, как не поняла очевидного раньше? – В эту девочку… Да она ведь совсем дитя! Маленькая такая, хочется побаюкать… Варю я приняла как сестру. С радостью приняла! Сумею Асю полюбить, как дочь? Почему – нет? Если б я родила лет в восемнадцать, мой ребенок сейчас был бы как раз таким…»

За столом Ася помалкивала, не перебивала взрослых и с аппетитом ела, что хозяйке всегда приятно. Но Лиза уже знала: этой девочке есть что сказать. На Вариной могиле их разговор получился необычным и тем зацепил… Там Ася не казалась слишком юной, она рассуждала о жизни и смерти, как женщина, многое пережившая и перестрадавшая. Хотя как такое возможно в восемнадцать лет, или сколько ей там? Но почему-то Лиза притихла, слушая низкий Асин голос, даже телефон отключила, чтобы не прервал, и они долго сидели, прижавшись плечами, но были не вдвоем, это казалось очевидным, – Варя присутствовала не только изображением на камне, она действительно находилась рядом.

– А я тоже никогда не был на «Мосфильме», – произнес Антон, заставив Лизу очнуться.

«Ах да, Ромка возил ее на киностудию… Зачем? Господи, что за вопрос, она же учится на режиссера. Конечно, ей нужно было увидеть все своими глазами». – Она улыбнулась Асе:

– Можно заказать экскурсию, и тогда покажут самое интересное.

– Спасибо, я уже увидела все, что нужно.

– Она там сюжет нашла. – Роман подмигнул, когда Ася глянула на него зверем. – Да ладно тебе! Мы все в одной лодке.

– Я только как зритель, – заметил Антон. – Но кино люблю. Ты какое собираешься снимать?

На брудершафт они уже выпили, тем самым на законных основаниях позволив вчерашней школьнице обращаться к ним на «ты», хотя Лиза уловила, что Ася еще сбивалась. Все же она чувствовала себя не очень ловко в их взрослой компании…

Подняв на Антона серьезные серые глаза, она положила вилку и произнесла до того уверенно, что можно было не сомневаться в том, как тщательно это все обдумано:

– Я хочу снимать фильмы, над которыми нужно размышлять. Истории, наполненные полутонами и символами. Иногда с открытыми финалами.

Роман качнул головой:

– Зрители не любят открытых финалов. А редакторы просто терпеть не могут! На каналах такие Пульхерии правят бал…

– Лишь те, кому лень задействовать собственную фантазию, – парировала Ася. – Но разве искусство, в том числе и кино, – это не сотворчество автора со зрителем? Так же, как хорошая книга. Литература даже в большей степени, потому что читатель подключает воображение и сам рисует картинку, описанную словами, а зритель видит готовую.

Она искренне вздохнула:

– Поэтому я до сих пор выбираю: писать или снимать…

– Ася учится еще и в Литературном институте, – пояснил Роман. – У нее уже книга вышла в «Эксмо»!

Почему-то это задело его сестру: ей Ася не говорила об этом. Впрочем, она вообще мало рассказывала о себе…

«И это делает ей честь, – решила Лиза. – Не стала хвастаться…» Но вслух произнесла:

– На такие истории спрос небольшой. Поэтому я пишу авантюрные мелодрамы…

– А я их снимаю, – усмехнулся Роман.

Нервным жестом поправив волосы, Ася виновато улыбнулась.

– Вам приходится? – Она обвела взглядом стены дома. – Ипотека, да?

Лиза покачала головой:

– Мы уже погасили.

– Значит, вы свободны? И можете снимать то, что вам нравится?

Воскресенские переглянулись, Лиза пожала плечами:

– А мне нравится этот жанр.

– Правда?! – вырвалось у Аси, но она тут же прикусила губу. – Извините. Конечно, каждый своим путем идет.

Роман подлил коньяку всем, кроме Аси, она пила сок. Никто не пытался ее споить, не та компания. Выпив залпом (Лиза чуть не ахнула: «Как водку!»), он шумно выдохнул и сощурил глаза.

– Каналы любят такой жанр, – пояснил Воскресенский сухо. – И платформы любят. А ты считаешь то, что мы делаем, говном? Но за такое платят, Ася. Это идеализм: думать, будто ты можешь заниматься чистым творчеством и получать гонорар. Свобода определяется длиной цепи.

Антон поднял голову:

– Жванецкий.

– Я бы перефразировал: свобода определяется толщиной кошелька. Ну, или количеством нулей на счете.

Крутя в пальцах свой бокал с соком, Ася поглядела на него исподлобья:

– Какая ж это свобода? Богатый человек не бывает свободен от денег, он только о них и думает. Нищий куда свободнее…

– Но кино без денег не снимешь!

– Почему это? Примеров сколько угодно. Даже с телефона можно снять.

– Нет, если ты хочешь клепать артхаус, ради бога! Можно взять чертов телефон и снять.

– Я о том и говорю…

– Но коммерчески успешным такой фильм никогда не станет.

– А для тебя коммерческий успех – главное?

«Если она будет так высказываться, его влюбленность быстро угаснет, – забеспокоилась Лиза. – Хотя… Может, оно и к лучшему. Ромке жена нужна, эта малышка к такой роли не готова. Ей хочется «творить искусство»… Детская болезнь. В ее возрасте я тоже, наверное, мечтала бы создать нетленку, если б тогда попала в кино. А сейчас только о том и думаю, как бы угодить среднестатистической тете Маше…»

Поглаживая пальцем этикетку на бутылке, Роман негромко проговорил:

– Я никогда не выезжал из России. Да и здесь ничего толком не видел! А все потому, что у меня никогда не было денег. – Он посмотрел на сестру. – У нас с Лизой. А в детстве я только о том и мечтал, чтобы объехать всю Землю. И до сих пор не поставил крест… Какой смысл рождаться в таком прекрасном мире, если ты ничего не увидишь своими глазами?

Притихнув, Ася выслушала его и выдавила:

– Прости.

– Ася, а что вы пишете? – вмешался Антон. – Прозу? Книга еще продается?

Лиза благодарно улыбнулась ему: поддержал девочку. Похоже, он действительно добрый человек, ей не показалось. Давно в ее жизни не было добрых мужчин… Не думать. Не думать об Артеме. Ее жизнь больше никогда не пересечется с его, наполненной смехом детей. Их с женой детей… Не думать об Игоре, который сейчас строит дом другой женщине.

Неуверенно улыбнувшись, Ася подалась к Антону:

– Это сборник рассказов. Он совсем недавно издан, конечно, продается. Вы хотите почитать?

– Ты. Мы же договорились!

– Ну да, – опомнилась она. – Я еще не привыкла…

– Я с удовольствием почитал бы.

– Они у меня не слишком веселые.

«Что она знает о грусти? – Лиза увидела за окном неровный косяк птиц, устремившихся к югу. – Вот и они улетают… В лесу воцарится тишина. Страшно заходить туда осенью, кажется, что все умерло».

– Да я и сам не слишком веселый человек, – откликнулся Антон.

– Тогда… Возможно! Моя проза окажется созвучна с вами. С тобой. А хочешь… – Ася вытащила телефон. – Здесь у меня есть пара рассказов. Сейчас…

Он протянул руку. Не искалеченную, левую, отметила Лиза. Боится напугать? Это же смешно, они все взрослые люди, у каждого свои шрамы… Ну может, кроме Аси.

Забрав телефон, Антон вышел в просторный холл, устроился в кожаном кресле у входа, закинул ногу на ногу. Лиза только раз оглянулась, чтобы понять, куда он направился, потом предоставила ему свободу от чужого внимания. Если б в столовой были двери, она прикрыла бы их, ведь чтение – это таинство, в котором участвуют двое: человек и книга. Точно так же, как настоящее творчество…

Лиза была убеждена в этом, но не знала наверняка, ведь себя художником слова не считала. Защищая от других сценаристов, которых так и пытались навязать каналы, Роман сам становился ее соавтором и не стеснялся вмешиваться в текст, менять сюжет, придумывать новые повороты. Иногда они нравились ей, но все равно возникало недовольство собой, которое всегда угнетало, ведь выходило: брат не допускает и мысли, что Лиза способна написать сценарий самостоятельно.

«А вот она не подпустила бы его к тексту», – подумала она, следя за Асей, лицо которой порозовело от волнения. И вовсе не от того, что ее угораздило так задеть Романа, в этом Лиза не сомневалась.

Только Ася знала объем своих рассказов, но, кажется, даже она занервничала оттого, что Антон затих так надолго. Все вытягивала шею поверх плеча Романа, пока тот путался в не совсем трезвых рассуждениях:

– Эти бесплодные творцы… Они вечно твердят о том, как бережно относятся к данному им таланту! Потому ни черта не пишут, не снимают… Лишь бы не растратить его на шир… ширпотреб.

– Что же в этом плохого? – очнулась Ася.

А Лиза с досадой поморщилась: зачем он столько выпил? Знает же, что алкоголь делает его унылым брюзгой… Разве такой может понравиться? Не только этой девочке, кому угодно. Ведь Ромка может быть искрометным, остроумным, неотразимым! От него такого Варя и потеряла голову, когда они встретились…

«О господи, я забыла – где! – поразилась она. – Кажется, это была какая-то вечеринка… Фестиваль? Да, может быть. Или чья-то премьера? Тогда Ромка из кожи вон лез, чтобы очаровать красивую девушку. А сейчас все запорол. Или не так уж Ася и нравится ему?»

От этой мысли Лизе даже полегчало: ну в самом деле, что у них может получиться хорошего? Десять лет разницы, может, чуть больше. Разные миры. Конечно, девочке лестно внимание состоявшегося режиссера… Может, она даже всплакнет, когда поймет, что Роман Воскресенский больше не появится в ее жизни. Но лучше отрубить хвост сразу, одним махом.

– Что плохого? – повторил Роман с недоумением.

Было очевидно, что он уже забыл, о чем шел разговор несколько секунд назад, и смотрел на Асино лицо так пристально, точно пытался найти подсказку. Лиза незаметно покачала головой: не продолжай этот разговор. И Ася уловила ее движение, уголки губ дрогнули, но улыбку она не выпустила, ведь Роман поймал бы ее первым. Хотя мог и не сообразить, какой смысл в ней заложен…

Но вспомнил. Брезгливо поморщился:

– Артхаус, да. Авторское кино. Девочка моя, фильм должен быть простым и жизненным, понятным зрителю, тогда он его полюбит. А мы же все хотим именно этого: чтобы нас любили…

Его вопросительный взгляд остановился на Асином лице, и Лизе показалось, будто брат разглядывает его с некоторым замешательством: «Это же не то лицо…» Проступает Варино сквозь эту живую завесу? Или это она додумывает за брата, а у него и в мыслях нет совершать подмену?

То, как отрывисто отвечала Ася, выдавало ее нервозность, кажется, она была задета всерьез.

– А ты хорош! Считаешь зрителя единой биомассой, желающей одного и того же? Каждый человек на Земле прям жаждет увидеть на экране те же ситуации, которые сплошь да рядом возникают в жизни?

– Именно! – Роман вскинул руку, в замешательстве взглянул на нее и опустил на стол. – Зритель должен узнавать себя в предлагаемых обсто… обстоятельствах. Тогда история заденет за живое! Его… Он будет сострадать герою, только если ему будет понятна его боль.

– Согласна. Но необязательно это должен быть примитивный натурализм. Прости за пафос, но искусство должно вести человека за собой, поднимать его на другой уровень, а не опускаться до него.

«Для нее действительно так важно, что снимать? – Лиза смотрела на нее с недоверием. – Это же только кино…»

– Ася, ты вычитала это где-то, – стараясь говорить помягче, вмешалась она. – Звучит красиво. Только в реальности все обстоит несколько иначе. Каков процент зрителей, любящих Тарковского? Ну, пять максимум!

– Я не о Тарковском сейчас.

– А о ком же?

Смущенно улыбнувшись, Ася развела руками:

– О себе.

* * *

– Я прочитал, – донесся голос Антона. Оказывается, он уже стоял в дверях.

У Романа поползли вверх брови, но взгляд оставался мутным, и он никак не мог сообразить: кто это там за его спиной? Медленно повернулся, выдохнул смешок:

– А! Это ты… А я-то…

– Не просто прочитал. По три раза каждый.

От волнения Асино личико заострилось, даже губы пересохли, а взгляд стал умоляющим, точно в руке Антона блеснула секира. Лизе хотелось остановить его: «Сжалься! Она же еще ребенок…» Но это было бы неуместно, ведь Ася сама отдала свое детище на растерзание.

– Почему по три? Не сразу поняли?

Роман неприятно заржал, но на него никто не обратил внимания, и он сконфуженно умолк, поглядывая на Асю, комкающую в руке салфетку.

– Я упивался! – провозгласил Антон и потряс ее телефоном над головой. – Каждой строкой, каждым словом. Я не получал такого удовольствия со времен, когда читал рассказы Грина!

«Ох ты! Это он, пожалуй, хватил через край. – Лиза качнула головой. – Девочку, конечно, надо поддержать, но перехваливать-то не стоит. Еще голова закружится… Начинающим это не на пользу».

Встрепенувшись, Ася приподнялась, точно птичка, устремившаяся к небу, часто задышала:

– Как вы… То есть как ты угадал? Бабушка сравнивала мои рассказы с Грином! Когда могла читать.

– А что с ней случилось? – спросила Лиза.

– Она сейчас в больнице. Но это еще раньше…

Больше Ася ничего не успела сказать, потому что Антон широко шагнул к столу, склонился и, подхватив ее тоненькую ручку, припал к ней губами. А Лизины губы так и остались приоткрытыми: «Это что вообще?!» Она медленно перевела взгляд на брата, которому, кажется, и дела не было до происходящего, он меланхолично жевал веточку петрушки. Опухший от хмеля, некрасивый, неопрятный… У нее чуть не вырвалось: «Очнись, идиот! Не видишь, что происходит?!»

Антон все не отпускал Асины пальцы, и по лицу его пробегали тени, выдававшие смятение. От того, что реальность вокруг них тоже пошла мелкой рябью, стала зыбкой, ненадежной, Лиза ощутила приступ тошноты, будто проваливалась в воздушную яму.

– А давайте выпьем! – провозгласил Роман и уже протянул руку к бутылке, но Лиза, очнувшись, ловко перехватила ее.

– А давайте нет. Сделаем перерыв?

Поднявшись, она выждала секунду, убедилась, что пол под ногами обрел твердость, и взялась за локоть брата:

– Можно тебя?

– Конечно. Тебе – всегда.

Придерживая, Лиза вывела его в соседнюю комнату и усадила на низкий диванчик. Положила подушку, предугадывая, что Роман сейчас завалится на бок, и погладила его спутанные волосы.

– Сестренка, – протянул он с нежностью, опрокинулся на подушку и мгновенно уснул, точно нырнул в темную глубину забытья.

– Спи, солнышко, – прошептала она.

Стянула с ног домашние кеды, уложила брата как следует. Достав из комода плед, укрыла его, а сама укуталась в теплый старенький палантин, который уже не стоило надевать на выход. И вдруг поняла, что не хочет возвращаться в столовую. Кто знает, что там происходит. Подошла к окну, за которым зябко вздрагивала на ветру обнажившаяся береза. Теперь до лета никакой зелени… Надо было туи сажать, как у всех соседей, а они с братом решили устроить у себя левитановский уголок.

«Не накручивай! – остановила себя Лиза, натягивая палантин. – Ничего там не происходит… С его стороны это был чистый читательский восторг, не более того. Ему уже за сорок, ей… Сколько? В любом случае между ними пропасть… Это мы с ним люди одного поколения. И Антон ведь ко мне и пришел сегодня! Не просто же так пришел… Мне сейчас так паршиво только потому, что Ромка все испортил – напился, уснул. Какой девушке это понравится? Хорошо, его хоть не вырвало у Аси на глазах. Кстати, надо подставить таз…»

Брат жалобно застонал за ее спиной. Не оборачиваясь, она вновь увидела пухлощекого кудрявого мальчика, который постоянно цеплялся за ее руку, боялся темноты и обожал, когда сестра читала ему вслух. Раньше читала мама, но Ромка этого даже не помнил. Сознательно стер из памяти все, связанное с родителями?

«Почему мы до сих пор не сняли фильм о нашем детстве? – задумалась Лиза. – Если следовать его логике, для нас с ним это самая жизненная история».

Теперь ей было неловко от того, что она толком не поддержала брата, хотя разделяла его точку зрения. Зачитываясь Набоковым и Сартром, кино Лиза всегда считала более массовым видом искусства. Да и можно ли вообще считать искусством живые картинки?

Не то чтобы она презирала то, чем они с Романом занимаются, но полагала, что фильмы смотрят те, кто не дорос до чтения книг. А этим людям чужд символизм и игра аллегорий, поэтому Лиза сочиняла незамысловатые истории, в которых герои грызлись друг с другом, как бродячие псы, и это сходило за драматургические конфликты. Редакторы всех каналов, с кем Воскресенским довелось поработать, довольствовались тем, что их персонажи говорят языком улиц и движут ими примитивные желания. Рейтинги сериалов, которые снял Роман по сценариям сестры, были довольно высокими, значит, зрителям действительно нравилась подобная чушь.

«А эта девочка хочет сказать новое слово в кино. Не пойму, злит меня это или вызывает сострадание? Но точно не восхищает… Ася быстро поймет, в какое время мы живем. Примитивное мышление окутывает планету. Люди хотят получать перед телевизором порцию адреналина, ржать и реветь. Никому из них не хочется… Как Антон сказал? Упиваться. Тратить силы ради пяти процентов, которые поймут? Стоит ли?»

До нее вдруг донесся щелчок замка, и Лиза встрепенулась: что это? Бросилась в столовую, которая оказалась пуста, метнулась в прихожую. Чужой одежды не было на вешалке, Антон увел Асю…

Несколько секунд Лиза стояла в оцепенении, глядя на закрытую дверь. Потом подкралась к окну, чуть отогнула штору: эти двое уже подходили к калитке. Они переговаривались так оживленно, что Ася, как школьница, передвигалась боковыми прыжками, повернувшись к Антону и ловя каждое его слово. Даже в сумерках было видно, как раскраснелось ее лицо, наверное, он продолжал ее расхваливать.

У Лизы отлегло от сердца: им просто захотелось поболтать вволю, и они побоялись разбудить Романа. Тактично ускользнули из дома, где уже и так засиделись. Она же не вышла попрощаться…

– Ничего плохого не произошло, – прошептала Лиза, продолжая держать их взглядом. – Люди должны общаться.

У девочки что-то случилось с бабушкой, Ася была расстроена, и ворох сердечных слов, которыми Антон осыпал ее, как осенними листьями, поднял ей настроение.

«Он просто добрый человек, – повторила Лиза. – Это же хорошо. Может, и меня согреет… Я тоже этого жду».

Брат спал, время от времени издавая страдальческие стоны, звонить матери не имело смысла, а больше некому было ее согреть. Палантин оказался слишком тонким… Бросив на столе грязную посуду, Лиза поставила у дивана таз и поднялась в спальню. Забралась под одеяло с головой, надышала в своей берлоге, как в детстве, и только тогда высунула лицо. Вокруг стояла такая тишина, будто она осталась последним человеком на планете.

«В дверь постучали», – вспомнился ей «самый страшный рассказ».

И вдруг мучительно захотелось написать нечто подобное, некоммерческое и пронзительное. Не «ужасный» рассказ в две строчки, конечно… Тихую новеллу об одинокой женщине, которую согревает лишь одеяло. А получится ли? Когда она писала что-то не «на заказ»? Да никогда… Вот удивительно! Почему?

Когда брат впервые попросил ее оформить свои «больничные байки» сначала в заявку, а потом и в сценарий, Лиза и не пыталась что-либо сочинять. Каждый день добавлял новые эпизоды и сцены… Ромка прислал ей по электронке образцы и книги по сценарному мастерству, которые Лиза добросовестно прочитала. Какие-то советы пригодились, но главное, что она усвоила за это время: сценарист должен обладать колоссальным запасом терпения, чтобы не послать подальше ни продюсера, ни одного из редакторов канала, каждый из которых выставляет свои требования. Всем угодить, подстроиться, склеить распадающиеся фрагменты… Творчество в этой профессии и не ночевало.

«Наверное, в прозе все по-другому. – Лиза решилась высунуть из-под одеяла руку. – Только мне это неизвестно… Почему я до сих пор даже не попробовала написать рассказ? Не говоря уж о романе! Некогда. Просто времени не хватает. Или я прикрываюсь вечным цейтнотом, боясь взглянуть правде в глаза? Я не писатель. Я всего лишь Ромкина секретарша. Записываю за ним, подгоняю под формальные требования… Потом десять раз все меняю, переписываю, переставляю эпизоды. Разве кто-нибудь станет читать это “с упоением”? О боже, зачем Антон это произнес?! Теперь высокопарное слово так и будет вертеться на языке… Он восхищался искренне? Ее рассказы так хороши? Почему я не попросила Асю и мне их выслать?»

Можно было написать ей сейчас, девочка с радостью переправила бы тексты. После такого отзыва автору, наверное, уже ничего не страшно. Сама Лиза никогда не читала отзывы на «Кинопоиске» об их сериалах и фильмах. Знала, что желающих обругать любую историю – пруд пруди! А у нее потом руки опустятся, и больше ничего не напишется. А этот «рецензент», может, дурак дураком, ничего достойного сам в жизни не сделал и пытается самоутвердится, от души потоптавшись на чужой работе… С чего ему верить?

Но Лиза знала свою мнительность – конечно же, поверит. И позволит депрессии поглотить ее с головой, а она не одеяло, из-под которого можно вынырнуть, когда нечем станет дышать.

«Я не скажу Асе, даже если мне не понравится ее проза, – решила она. – Выступить в роли жницы, готовой срезать под корень поросль, едва набирающую силу? Нет уж. Хотя и нарочно перехваливать не буду. Только если уж и впрямь приду в восторг… Почему я так уверена, что это вряд ли возможно?»

Сев в постели, Лиза решительно взяла телефон, лежавший на тумбочке, и быстро набрала сообщение с просьбой прислать ей рассказы. Подождала, глядя на экран, но две галочки так и не загорелись. Уже спит или… Резко дернув головой: «Нет, этого быть не может!» – Лиза судорожно втянула воздух и набрала другое сообщение – Антону. Нейтральный текст: извинилась за то, что не попрощалась, укладывала брата.

Сердце затаилось в предчувствии неотвратимой беды… Но синие галочки вспыхнули почти мгновенно, и следом прилетел ответ: «Я все понимаю, Лиза! Не беспокойтесь. Гости и так засиделись. Асю я проводил, она в безопасности. Спокойной ночи!»

Вытянувшись на постели, Лиза блаженно улыбнулась темноте: «Все хорошо… А ты уже напридумывала, сценаристка! Ничего страшного не произошло».

Потом спохватилась, пожелала Антону приятных снов и отложила телефон. Отключать не стала, вдруг брату ночью понадобится помощь, а подняться не сможет… Хоть позвонит, если что, а уж она найдет в себе силы прийти малышу на помощь. Глупый Ромка… Что учудил? Он ведь почти не пьет, как его угораздило выставить себя перед Асей в таком свете? Или она и впрямь ничего для него не значит?

В темноте не было видно, но Лиза знала, что над комодом висит фотография Вари. Повернувшись к ней, прошептала, глотая невесть откуда подкравшиеся слезы:

– Не может он без тебя… Ну никак. Видишь, попытался… Только ничего из этого не вышло.

* * *

– О-о…

Сколько часов он уже бродил по своему дому, время от времени замирая от рвущегося наружу стона:

– О-о…

Тигр в клетке? Нет, это сравнение было неточным… Антон чувствовал себя неким инопланетным существом, которое неожиданным образом очутилось на маленькой планете. А жизнь на ней оказалась чужда, нелепа, даже противна… Если он хотел выжить, нужно было немедленно рвать когти (опять тигр?!), нет – расправлять крылья, только не обрамленные оперением, а металлические (на Земле и руды такой нет!), набирать высоту, стремительно, неудержимо. И со свистом, неразличимым в вакууме, умчаться к себе самому, едва не потерявшемуся во Вселенной.

Нет-нет, он еще успеет спастись! От чего? От кого? От юной девочки, поразившей его своим талантом? Такое с ним случилось впервые… Раньше Антона всегда ранила женская красота, сны заполнялись образами, которые он преображал в цветочные узоры и щедро дарил заказчикам.

– Какие ты любишь цветы? – спросил он как бы между прочим, рассказывая о том, чем занимается.

Ася не задумалась ни на миг:

– Физалисы.

Прозвучало неожиданно, даже поразило, но уже в следующую секунду Антон подумал, что иначе и быть не могло: маленькие живые фонарики, в которых вечно горит огонек. Это и есть Ася.

– Озадачила? – Она усмехнулась. – Все удивляются.

– Но не я. Ты сама похожа на физалис.

Это ее обрадовало, глаза засветились.

– Правда? Ты такой меня видишь?

– Нужное человеку растение, – заметил Антон осторожно. – В его ягодах много витамина C.

– Серьезно?

– И еще отвар физалиса действует как антиоксидант.

– Вот какая я полезная!

– Полезный пузырь.

– Кто?! – Она в шутку замахнулась на него.

– С греческого «физалис» переводится как «пузырь». Я не вру.

Расхохотавшись, Ася простонала:

– Пузырь… Ловко ты меня вернул на землю…

«Я бы вознес тебя к облакам, – подумал Антон, любуясь ее живым личиком. – Только я никогда не умел летать…»

Но сейчас, когда он в одиночестве метался по дому, наполняя его полным отчаяния гулом шагов, ему нестерпимо хотелось обрести эту способность. Стать крупной птицей с сильными крыльями, может быть, орлом, и вознестись туда…

Антон внезапно замер, потом схватил телефон и набрал Асин номер. Донеслось удивленное:

– Алло?

– Ты когда-нибудь смотрела на парящего орла сверху? – выпалил он, пока уверенность не уползла в темный угол.

Попытавшись вспомнить, она протянула задумчиво:

– Не-ет… Вроде нет. Где бы я могла его увидеть? Я на самолете-то не летала.

– Как не летала?!

– Да так. Мы с бабушкой вдвоем живем, я не могла ее бросить. А она уже старенькая, куда ей…

Чуть не поддавшись отчаянию, Антон встрепенулся, внезапно вспомнив:

– Но сейчас ведь она в больнице? Под присмотром?

– Сейчас да.

– Хочешь на выходные слетать в Дагестан?

– Ого!

– В Махачкалу. Там неподалеку дивной красоты Сулакский каньон! Тебе нужно повидать мир, раз ты пишешь.

– Нужно. – До него донесся вздох. – Только…

Он поспешно заверил:

– Все расходы я беру на себя. Это же моя идея. И… Никаких обязательств. Прими это как подарок благодарного читателя.

– О-о… Если так… Тогда я согласна! В субботу у меня одна лекция, можно и пропустить. А к понедельнику мы же вернемся?

У него так заколотилось сердце, что он не расслышал своего голоса:

– Обещаю. Перешли мне копию паспорта, я закажу билеты и номера в гостинице.

Подчеркнул – номера. Пусть девочка не волнуется, не подозревает его в коварстве. Хотя лукавые мыслишки проскользнули, не без этого…

«Как пойдет, – дал он себе слово. – Я не стану форсировать события. Она будет рядом, это уже счастье».

Судьбе ничего не стоило поставить его на место: знай свой шесток! Все авиабилеты могли быть проданы… Но несколько с вылетом из Шереметьева нашлось, и Антон воспринял это как добрый знак. Пальцы не попадали по кнопкам, пока он заказывал билеты, потом с облегчением откинулся в кресле: все получилось!

Опомнившись, бросился искать отель:

– Не курортный же сезон… Должны быть номера…

Забронировал, отправил Асе сообщение: «Вылетаем завтра. Я заеду за тобой в полдень» – и замер в ожидании ответа.

Секунды падали с грохотом, от которого закладывало в ушах, и Антону стало страшно, что он не услышит тихого пиканья, когда Ася отзовется. Сжав телефон в руке, он опять принялся бродить по дому, из углов которого бесшумно выползали страхи. Молчаливые, но Антон слышал каждый:

«Ты слишком стар для нее…»

«Да ее стошнит, если ты к ней прикоснешься!»

«Она согласилась, не подумав…»

«Орлы, каньон, Дагестан – запрещенные приемы!»

«Сейчас придумывает отговорку…»

К тому моменту, когда она отозвалась, Антон уже изнемог, колени подгибались от слабости. Ответ оказался пугающе нейтральным: «Хорошо». И смайлик. Как же без него? Никаких восторгов и потока благодарностей.

– Я поставил ее в неловкое положение? – пробормотал он, выключив компьютер. Но несколько минут еще стоял, бессмысленно глядя на мертвый экран.

Телефон Антон взял с собой в постель, положил не на тумбочку даже, а рядом с подушкой, чтобы схватить и не уронить спросонья, если Ася напишет что-то еще. Чего он ждал? Она летит с ним, это уже больше всего, на что он мог рассчитывать… И лишь от него зависит, сумеет он в самом глубоком каньоне Европы отыскать тропинку к сердцу этой талантливой девушки?

Он сам рассмеялся, глядя в потолок, – так вычурно прозвучала последняя фраза. Ему же всегда нравилась поэтичная простота, даже создавая ландшафт, Антон использовал светлые колоски, скромные тонкие травы, округлые камни и оставлял ощущение простора. Воздух. Ничего громоздкого, чересчур замысловатого ни в цветочных рисунках, ни в садовых конструкциях.

– Видно будет, – произнес он вслух, чтобы расслышать наверняка. – Как сложится.

Уснуть не удавалось: то испуганные, то безнадежные мысли не выпускали Антона из реальности, так изменившейся за один вечер. Лучше б он не читал Асины рассказы! И оставался бы в неведении относительно того, что душа этой маленькой девочки глубже пресловутого Сулакского каньона… Разве он достоин ее? То, что она согласилась на маленькое путешествие, еще ничего не значит.

«У нее нет отца, – вспомнилось ему. – Может, все дело в этом? Мне уготована роль его дублера? Господи, я уже начинаю мыслить киношными понятиями, они заразили меня… Как я вообще вляпался во все это? Только потому, что поставил камеру на крыше? Иначе Лиза не пришла бы ко мне… И я не познакомился бы ни с ее братом, ни с Асей. О господи… Что может быть ужаснее?!»

С этой мыслью он и опрокинулся во тьму, этой ночью вытеснившую сны.

* * *

– Прости-прости-прости! Это было отвратительно. Мерзко. Сам понимаю!

– Не смею возражать.

– Ася, ну сжалься! Оставь этот сарказм… Я и так готов на стену лезть.

– Насколько я знаю, это называется похмельем. Хотя сама не испытывала.

– Похмелье тоже… Само собой. Все суставы выкручивает! Но мне еще и чертовски стыдно перед тобой… Пригласил в гости, называется.

– Я тоже не уловила смысла этого приглашения…

– Жуть просто… Как это вообще произошло? Я же почти не пью.

– Наверное, вчера ты принял годовую норму. С чего бы?

Роману пришлось стоять в дверях, пройти в дом Ася не пригласила. Мялся на черном коврике, комкая смешную оранжевую шапку, которую любил за то, что Варя когда-то сказала: «В ней ты похож на ожившую радость!» Ася, конечно, не знала этого, но ему все равно стало неловко: не стоило приносить в ее дом мандариновую память о другой девушке. А может, и вообще не нужно было приходить этим утром… Выждал бы пару дней, чтобы отвращение, которое вызвал вчера, улеглось в Асиной душе, тогда не нарвался бы на залпы ядовитой иронии.

Лизе он не сказал, куда отправился, иначе не пустила бы. Женщины не умеют прощать так быстро, они обе наверняка пестуют обиду на него. Асе еще и одной добираться пришлось в потемках! Или…

– Тебя кто-нибудь проводил?

Серый взгляд стал просто стальным, так и ранил. Она процедила:

– Антон проводил.

– Какой Ан… А… Так он тоже был у нас?

– Как тебе удалось запомнить, что я там была?!

– Это просто: мы с тобой вместе приехали… И я еще был трезвым.

– Достойное оправдание.

– Он потом вернулся к Лизе? Не знаешь? Надеюсь, этот тип не ночевал у нее…

– У нее? Н-не… Не знаю. Кажется, он пошел домой.

– Это он тебе мог так сказать… По-моему, этот садовник подбивает клинья к моей сестре.

– Тебе так кажется? Или она говорила?

– Я вспомнил: когда мы с тобой приехали, этот дед уже был у нас. Вот тебе и доказательство.

– Дед?

– Ну для тебя-то точно… Надеюсь, ты обращаешься к нему по имени-отчеству?

Глядя на его мокрые кроссовки, она покачала головой:

– За что ты его так невзлюбил?

– Скажи, за что мне любить его, и я полюблю…

– Я подумаю. У тебя все? Мне пора собираться.

– Ты в Москву? Подбросить тебя?

– Я не сяду в машину с человеком, страдающим от похмелья.

– Да что вы говорите, мадемуазель! Тогда тащитесь на электричке…

– Целее буду.

– Ты все еще злишься…

– Я прощаю тебя. Ты доволен?

Чуть склонив голову на бок, Роман протянул руку:

– Ладно. Мир?

Лишь на мгновение вложив свою, Ася отдернула ее так поспешно, что он сморщился:

– О, как тебе противно…

Она отступила:

– Ну все, мне пора.

«Да меня просто выперли, как мальчишку! – осознал Воскресенский, когда Асина дверь захлопнулась за его спиной. – Какого черта я вообще приходил? Извиняться вздумал… Перед кем?! Перед студенткой, которой до меня еще расти и расти… Нет. О чем я?! Нельзя так думать, это мелко. При чем тут возраст? А что тогда при чем?»

Неторопливая туча над его головой прохудилась и заморосила так мелко и нудно, что захотелось броситься бегом, но Роман лишь прибавил шаг. Почему он вечно забывал взять зонт? Есть же люди, которые всегда просчитывают последствия, их дождь врасплох не застанет…

Белесые сухие стебли травы, пучками торчавшие вдоль канавы, почему-то напоминали о зиме, точно символизировали смерть. Выкосить бы их… Он зацепился взглядом за маленькую иву, еще сохранившую листки, напоминавшие серебристых рыбешек. Все лето Воскресенский собирался тайком выкопать это деревце и пересадить на их участок, но сейчас было не до того, да и слишком светло, чтобы воровать. Пусть даже эта ива никому и не принадлежала…

Мысленно пообещав ей вернуться после заката, Роман сунул руки в карманы куртки. Не для того, чтобы удержать их от кражи, просто пальцы замерзли.

«Что собой представляет эта Ася? – подумал Воскресенский обиженно. – Да ровным счетом ничего. Кажется, она что-то пишет… А кто не пишет в двадцать лет? Какого черта я вообще притащил ее к нам домой? Лиза наверняка вообразила невесть что… Надо поговорить с ней, разубедить. И придумать, зачем я привел эту Асю».

Но сестры дома не оказалось. За завтраком, который Роман еле впихнул в себя, Лиза не говорила, что куда-то собирается, но – ему пришлось напомнить себе об этом! – она была взрослым человеком, имела право на свою жизнь и не обязана была докладывать младшему брату о своих передвижениях.

«Надо заняться делом», – велел себе Воскресенский и поднялся в кабинет, радуясь тому, что небольшая прогулка пошла на пользу: его больше не мутило, и даже суставы перестали болеть. Нужно было взяться за раскадровку очередной серии, но Роман никак не мог сообразить, которая сейчас на очереди. Пришлось порыться в столе, найти уже сделанные материалы.

– Пятая, – с упреком произнес он вслух. – Что, старик, склероз начинается?

Ему нравилось самому набрасывать раскадровки, собственные движения и шуршание грифеля о бумагу завораживали до того, что мурашки удовольствия прокатывались под волосами. Рисовал он неплохо, и в детстве его работы даже побеждали на школьных конкурсах. Если б мать не плюнула на них, может, Рома окончил бы художественную школу, и сейчас рисунки выходили бы куда лучше. Но и тот уровень видения фильма, который режиссер запечатлевал на бумаге, вполне устраивал всех, а Роман называл этот уединенный процесс своей медитацией: он вроде бы уже создавал фильм, но еще ни оператор, ни актеры не бесили его своей тупостью, ни на кого не приходилось орать…

Ему самому не нравилось, когда он срывался, и Роман казнил себя всякий раз, даже иногда просил прощения, как сегодня у Аси, но это повторялось снова, ведь считать его мысли никому, кроме сестры, не удавалось, а объяснял Воскресенский не очень доходчиво. Вот и Асе ничего толком не смог сказать сегодня… Да и сам до конца так и не понял, зачем приходил.

Приподняв руку с карандашом, Роман оглядел появившиеся на бумаге сцены и оторопел: с нескольких рисунков на него смотрела… Ася!

– Что за…

Вскочив из-за стола, он прошелся по комнате, вновь просмотрел листы: ну один в один! Каким образом Ася проникла в эту историю о девушке, едва вышедшей за порог детского дома?! Ну да, прошелестело ее имя в мыслях, когда он только придумывал сюжет, но это же ничего не значило! Ему виделся совершенно иной типаж: длинненькая, гибкая, черноглазая… В раскадровках первых серий именно такая девушка, похожая на Варю, и нарисована.

Но сейчас Роман смотрел на карандашное Асино лицо и понимал, что только такой и может быть их с Лизой героиня. Точнее, уже только его – сестра любила повторять, что открещивается от истории, как только сдает сценарий. И если приходится что-то поправлять или менять на этапе захода в съемки, ей приходится перечитывать собственный текст, чтобы вспомнить детали.

Воскресенский и не спрашивал у сестры, какой она видит героиню, тут Лиза давала ему полную волю. Только однажды, посмотрев монтажную версию, удивленно заметила, что представляла своих персонажей совершенно иначе. Хотя режиссеру виднее…

– И что же мне виднее? – пробормотал Роман, не выпуская из рук листок.

Но не нашелся, что ответить.

* * *

Ночь прошла беспокойно: Махачкала не желала засыпать. Под окном на десятом этаже нервно гудели машины, рычали мотоциклы, взрывались сиренами cкорые. Вскипала таинственная, мрачноватая жизнь… Или Асе только казалось, будто внизу бурлит огненная лава? А ночь была самой обычной для этого города?

Ася крутилась на большой пустой кровати, переворачивала подушки, то сбрасывала, то натягивала одеяло, но сон никак не шел. Включив бра, она вытащила из сумки книгу, почитала немного и только тогда, умиротворившись протяжным ритмом прозы Сафона, задремала, даже не погасив свет. Под утро очнулась, обнаружила невыключенную лампу, погасила ее и убрала книгу, точно младенец, приютившуюся у нее под боком, и снова уснула, на этот раз почти мгновенно.

Проснувшись, она первым делом раздвинула шторы, и вид за окном распахнулся голубым высоким небом, по которому плыли вдали очертания гор – бурых, как сбившиеся в кучу медведи. Ближний склон был покрыт еще зеленой травой (за окном было градусов на десять теплее, чем в Москве), и вообще осень здесь пока и не начиналась.

«Бывает ли вообще?» – подумала Ася, улыбаясь от ощущения нереальности происходящего.

Развела в чашке кофе из пакетика, приготовленного горничной, и устроилась в кресле у окна. Хорошо-то как… Она пристально всмотрелась в улицы, сходящиеся внизу в большое кольцо. Что в них такого, отчего ее соседка в самолете подпрыгнула в кресле и припала к иллюминатору, когда под крылом вспыхнули огни Махачкалы.

– Моя любимая, как я по тебе соскучилась! Еле выжила, – запричитала еле слышно.

Ася наклонилась к ней:

– Давно не были дома?

– Ой давно, целую неделю.

– Всего за неделю так соскучились? Похоже, необыкновенный у вас город…

Соседка улыбнулась:

– Сами увидите…

Но больше самого города Асе хотелось увидеть Каспийское море, с которым она прежде не встречалась. За кофе неожиданно вспомнила, что ей снилось: она искала Каспий, а выходила то к одной, то к другой речке. Но прохожие уверяли, что и эта река не впадает в море, не надо следовать ее течению… Куда же тогда она ведет?

Куда вообще можно стремиться, если не к морю?

Оказалось, завтрак она уже проспала, а после обеда в ресторанчике отеля Ася уговорила Антона первым делом поклониться Каспию.

– А вообще ты бывала на море? – забеспокоился он. – Ты же не летала на самолете…

Она улыбнулась воспоминанию:

– Мы ездили на поезде. Тогда бабушка была еще бодрячком, и мы гостили у ее брата в Гурзуфе. О, какой это городок! Ожившая сказка… Вот где мне хотелось бы жить. И каждый день приходить к Черному морю… Я другого не видела, поэтому оно – мое любимое.

– Хочешь, я свожу тебя в Гурзуф?

– Не надо. – Асин голос прозвучал так твердо, что ей самой это показалось почти грубостью. – Я понимаю, что ты предлагаешь это безо всякой… задней мысли, как моя бабушка говорит. Но не нужно. Не хочу чувствовать себя обязанной. Я сама слетаю. Когда буду готова…

Антон поспешно согласился:

– Как тебе лучше… Но на всякий случай имей в виду: я с радостью слетаю с тобой.

От ее внимательного взгляда по затылку и плечам пробежали мурашки, Антон даже перестал жевать, опасаясь, что сейчас прозвучит разоблачение, которое сам он давно расслышал… Но Ася спокойно и, как ему показалось, равнодушно кивнула:

– Спасибо. Я не забуду.

Он закашлялся, подавившись крошками от кекса.

Каспий проявил себя неожиданно норовистым, ветреным, он заставил их тоже проявить характер, совершить преодоление. Даже дойти до кромки воды оказалось непросто: Асю легко сбивало с ног, и Антону пришлось тащить ее за руку.

– Вот это да! – прокричала она сквозь шум ветра. – Как тут холодно! Жалко, я перчатки не взяла…

Было немного странно, даже неловко ступать в ботинках по утрамбованному песку, будто в кирзачах по балетному залу. Асе хотелось разуться, прочувствовать незнакомый берег ступнями, но ветер был просто ледяным, ноги сразу окоченели бы.

Белые сердитые буруны яростно набрасывались на песок, но в то, что они способны обидеть, как-то не верилось, ведь над морем сияли закатным золотом такие мягкие, такие плавные облака… И потом, Каспий казался скорее ребенком, капризно топающим ножками, чем опасным лихоимцем.

– Ну здравствуй! – проговорила Ася в полный голос, не стесняясь ни Антона, стоявшего чуть позади, ни девушек, фотографировавшихся метрах в десяти от них, ни худого седобородого старика, энергично вышагивающего по берегу туда-сюда. Свист ветра заглушил бы даже крик…

И хоть ее сердце с детства было отдано Черному морю, встрече с Каспием Ася была рада. Включив на телефоне видеозапись, она долго бродила по берегу, снимая то общие планы – согретый закатным солнцем горизонт, порт вдалеке, мечущегося по берегу старика; то детали – забытый у воды желтый совочек, картонный стаканчик с увядшим цветком, вкопанный в песок, непонятно откуда взявшееся велосипедное колесо… Не было уверенности, что эти кадры пригодятся, ведь история еще не родилась, но камера была высокого разрешения, а для учебных фильмов такое качество было вполне допустимо. Вдруг что-то из этого выйдет!

Главное, чего Ася ждала от этой неожиданной поездки в Дагестан, свершилось. Море она всегда любила больше гор… Каньон они увидят завтра, Антон заказал экскурсию, а сейчас можно будет просто бесцельно бродить по городу, как она и любила. Часто и в Москве стремилась заблудиться в незнакомых районах, чтобы насмотреться, наснимать… А то вдруг срывалась в незнакомые города Подмосковья и открывала их для себя с нетерпением и восторгом!

Когда они уже собрались уходить, Ася попросила:

– Подожди минутку.

Она аккуратно сложила в пакетик из-под бумажных платочков, которые сунула в карман куртки, несколько крошечных ракушек – ребристых, с тончайшими полосками на светлом, персиковом и даже черном фоне. Прихватила и камешек в форме сердечка: «Кому его подарить?» И только уходя с пляжа, внезапно поняла, чего ей не хватало в этом живом морском пейзаже.

– Слушай, здесь нет чаек! – воскликнула она, цепляясь за рукав Антона.

Он с удивлением огляделся:

– А ведь ты права…

Вместо белых морских птиц над волнами кружили обычные городские вороны. Ася поежилась: отчего-то ей стало не по себе…

– Ну перестань, – попросил Шестаков и прижал локтем ее руку. – Это вовсе не дурной знак. Люди живут здесь годами, тысячелетиями, и ничего. Никто не боится, видишь?

Но девушки уже скрылись, унося в телефонах желанные селфи, а старик устремился вдаль. Неожиданно Асе увиделась скрытая трагедия в его монотонном движении вдоль полосы прибоя. Трагедия, возможно столь же бескрайняя и глубокая, как море… Оно утянуло кого-то из любимых им людей? Или отторгло его самого из-за старости и немощи? А он не может уйти совсем, мечется, пытаясь обрести себя молодого, в тельняшке и залихватской бескозырке…

Поднимаясь по улочке с низкими домиками, обрамленными красивыми воротами, что у местных жителей считается делом чести, Ася снимала их тоже и думала: скорее всего, она видела Каспий в первый и последний раз. Перебирая в кармане ракушки, она скользила взглядом по чеканному профилю смуглых гор и размышляла о том, что бывают места, красотой которых восхищаешься, но остаться здесь почему-то не тянет…

– Ты еще не видела каньон, – заметил Антон, угадав ее мысли.

Но Ася знала, что ничего уже не изменится: она уже начала скучать по их подмосковному поселку, обрамленному тихими речками и украшенному березовыми кольцами, расходящимися от древнего храма.

– А я люблю горы.

– Черт! – вырвалось у нее. – Ты видишь меня насквозь? Сканируешь мой мозг?

– На твоем лице так явно выражено разочарование…

– Ничего подобного! Мне здесь очень нравится. – Ася даже повернулась к нему и посмотрела в глаза, чтобы Антон не сомневался, что это правда.

Он усмехнулся:

– Надеюсь, ты не патологическая лгунья.

– Зачем бы я снимала тогда? А вот ты разочарован…

– Ничего подобного, – повторил он ее слова. И неуклюже сменил тему: – Ты не откажешься попробовать национальную кухню?

Ася оживилась:

– Вот это с радостью! Стыдно признаться, но поесть я люблю.

– По тебе не скажешь.

– Боюсь, лет через десять мой главный порок будет заметен с первого взгляда!

Рассмеявшись, Антон достал телефон:

– Погоди, я вызову такси. Не поверишь, но здесь это делается точно так же, как в Москве!

* * *

Сон увел меня под утро в нашу старую квартиру

С кухней маленькой, в пять метров, и сиренью за окном.

Эту крошечную кухню сон мой сделал центром мира,

Потому что ты приехал… Ты вошел в наш скромный дом.

Вместе мы залили чайник. Газ пустили сквозь колонку —

Вспыхнул голубой звездою. Счастье вспыхнуло в груди…

Нам друзья твои мешали – говорили слишком громко,

Наблюдали, осуждали, намекали: «Уходи!»

Было лишь прикосновенье – просто воду набирали.

Все случайно, ненароком… Не заметил? Видно, нет…

Этот день сложу в шкатулку лоскутов-воспоминаний.

В нем одно прикосновенье – стылой жизни теплый след.

Зря сирень топорщит прутья вам невидимой решетки —

Я не стану и пытаться вырваться за рамки сна…

Вот и утро. Сон отчалил в прошлое вертлявой лодкой.

Ты на веслах. И тебе я, как и прежде, не нужна.

Странный сон, сказала себе Лиза, только проснувшись, даже не открыв глаза. Вычитала где-то: если хочешь удержать в памяти то, что происходило в сновидениях, нужно полежать немного, не поднимая век, будто они были дверцами, через которые ночные образы (такие легкие – достаточно дуновения!) могли ускользнуть. А пока лежала так, вспоминая, сон стал прорастать строфами, неожиданно рифмованными, хотя стихов Лиза не писала с юности. Да и тогда трудно было назвать их стихами…

Вскочив, она босиком перебежала к письменному столу, схватила один из листков, что всегда лежали стопочкой наготове, и принялась покрывать его стремительными, неразборчивыми строчками.

«Потом разберусь, что накорябала». – Лиза отмахнулась от этой мысли, способной сбить, отвлечь, и очередной образ выскользнет, как порой очищенная омытая картошка выскакивает из рук. Сравнение так себе, конечно! Поморщившись, она опять мысленно вернулась на кухню той съемной квартиры, которая почему-то привиделась во сне. Туда и приехал Игорь.

С чего вдруг приснился? Давно не вспоминала… Или не забывался? Но почему он приехал не сюда? Этот дом был ему хотя бы известен. Только ночные видения не придерживаются логики, не спрашивают согласия, являются такими, как им заблагорассудится. А потом еще и притягивают стихи… Они-то как возникли после того, как душа молчала столько лет?

– Игорь.

Произнесла имя, точно пробуя на вкус каждую букву, и ощутила горечь. Вряд ли ее имя отзовется в нем воспоминанием… Да и что вспоминать? Клязьму, ондатру, электричку?

Взгляд остановился на последней записанной строчке: «…не нужна».

– Потерян…

Она растерянно огляделась: не пять метров, как во сне, почему же так давят стены? Разве дом, сам по себе, не воплощение ее мечты? Их с братом. Только ему почему-то не хватило для счастья одного лишь дома.

Закутавшись в теплый палантин, Лиза спустилась на первый этаж, проверила комнаты, зарядила кофеварку, как всегда с наслаждением понюхав перемолотые зерна. Привычные действия должны были развеять цепкую магию сна. Давно пора забыть его имя… Или попытаться вытеснить его другим. Только каким? Антон?

– Ему я тоже не нужна, – пробормотала она, наполнив маленькую чашечку.

Поднялась в кабинет, пригубила кофе, глядя из окна, как малыш в оранжево-зеленом комбинезоне, раскинув руки, кружится среди крупных снежинок, наверное, представляя, как летит на сиреневом самолете. Его мама оцепенела, глядя на экран гаджета, и не было ей никакого дела ни до своего сына, ни до полетов…

Лиза снова заставила себя подумать об Антоне, иначе Игоря не вытравишь из памяти… Почему она решила, что и этому, новому человеку в ее жизни не нужна «Мадонна с книгой»? Разве Антон не искал ее, не приходил? Вот только вчера внезапно исчез куда-то… Телефон вне доступа, калитка на замке.

«Если бы что-то случилось, он предупредил бы, – попыталась она успокоить себя. – Наверное, работа. Какой-то срочный заказ. У ландшафтников бывают такие? Снег пошел. Так рано… Возможно, кому-то потребовалось что-то укрыть, подвязать. Или Антон не занимается такими простыми вещами? Я мало знаю о нем… Почти ничего. Почему же он мне приснился?»

– Что же мне с вами делать? – пробормотала Лиза, растерянно просматривая стихи, почти зашифрованные, надо переписать.

Одна-единственная рифмованная история – ни туда, ни сюда. Не издашь, в сценарий не вставишь, редакторы каналов стихи терпеть не могут… Как-то Лиза попыталась втиснуть Вознесенского, выкинули безжалостно. Объяснение всегда одно и то же: «Наш зритель не поймет». Кто этот абстрактный зритель? Каким они его представляют? Сами-то читали Вознесенского, а в то, что он может тронуть неведомого «зрителя», поверить отказываются.

Донеслись шаги брата, которые Лиза различила бы среди десятков других: только их и слышала годами. Роман остановился за дверью, явно прислушался, осторожно постучал:

– Ты не спишь?

– Иду!

Перевернув листок, она легко скользнула к двери, на ходу накинув халат, распахнула, уже сияя улыбкой:

– С добрым утром!

– Разбудил? – Он с опаской заглянул в ее комнату, словно чуял присутствие (во снах, в стихах!) другого мужчины.

Лиза мотнула головой:

– Нет, я уже… Записывала кое-что.

Наверняка брат уже заметил листок на столе. Впрочем, разве она обязана оправдываться?

Чмокнула его в щеку:

– Кофе? Я уже сварила.

И первой сбежала вниз, унося притаившееся в груди смятение, пока Роман не заметил, не вывел ее, лгунью, на чистую воду. Зачем он так торопится за ней?

– Слушай, Ася тебе ничего не говорила? Она не собиралась куда-то уехать? Может, пока ее бабушка в больнице…

Лиза обернулась с кофеваркой в руках:

– Нет. А тебе она зачем?

Присев к столу, он запустил пальцы в волосы, натянул их, словно пытаясь заглушить иную боль:

– Вчера ее весь день не было дома. И телефон молчит. Вдруг что-то случилось?

Драцена в углу качнулась, даже почудилось, словно вскинула тонкие руки: телефон не отвечает… дом заперт… Такие загадочные совпадения бывают? Нет же?

«Нет! – вскрикнул кто-то за спиной у Лизы. Остро отдалось в голове. – Это немыслимо! Полный бред. Она же совсем ребенок… Но ведь Антон так восхищался ее рассказами. Этого достаточно, чтобы… Чтобы – что? Влюбиться? О нет! Нет».

– Что с тобой?

Оказалось, Роман уже наблюдал за ней. Заподозрил что-то? Еще не хватало, чтобы ее паника переползла к нему, просочилась сквозь поры, облепила связки, не давая сказать ни слова…

Качнув головой, Лиза отвернулась: «Соберись, дура!» Принялась совершать действия из разряда автоматизмов. И руки не подвели, кофе не разлили, сахар не просыпали, хоть и были сегодня какими-то вялыми, так и норовили выронить что-нибудь. От брата это не укрылось, его черные глаза следили за ней с выражением: «Только дай мне повод!»

– Да все нормально, – произнесла Лиза, имея в виду то ли себя, то ли Асю, которая волновала его куда больше.

– Неужели? А почему мне кажется, что ты что-то скрываешь от меня?

– Вовсе нет. Просто я тоже разволновалась… Ты с утра обрушил на меня свою тревогу.

– Обрушил тревогу, – повторил Роман и прислушался. – Неплохо звучит. Сразу представляется ливень. Такой – наотмашь. А где-то на заднем плане урчит гром…

Лиза с облегчением подхватила:

– Вот именно! Это выбило меня… Разные мысли полезли. Сейчас выпью кофе и успокоюсь.

– Кофе не успокаивает, а бодрит.

– Кого как… Почему ты вообще искал ее? Асю, – добавила она на случай, если брат уже подзабыл, с чего начался разговор.

Глянула через плечо и поняла, что он не забыл – с такой яростью потер лицо, точно пытался изуродовать себя. Зачем? Что бушевало в нем? От чего пытался избавиться?

– Не знаю, – буркнул Роман, не повернувшись к ней. – Это какая-то навязчивая идея… Неважно.

– Очень даже важно. Она… нравится тебе?

– Она хорошая. – Его взгляд метнулся к ней и отпрянул. – Кажется… А тебе не нравится?

– Почему же?

– Ты даже не вспомнила о ней ни разу после того, как она была у нас.

– Они. Они были у нас.

– А… Этот еще… Точно. Но не о нем же речь!

«Как знать». – Лиза взялась за край маленького блюдца и вдруг поняла, что не донесет кофе. Обернулась к брату:

– Ром, ты не мог бы… Что-то у меня руки дрожат.

Он тут же подскочил, забрал чашку с блюдцем, с тревогой заглянул сестре в глаза:

– Сядешь?

Лиза выдавила улыбку:

– Выпью-ка я еще… Похоже, давление упало до ноля.

«Абсолютный ноль. – Она уцепилась за край стола. – В реальности его не существует… Атомы никогда не прекращают движения, даже в вакууме. А это еще не полный вакуум… Ромка со мной».

* * *

Восточная тяга к неуемной роскоши в этом ресторане так и била в глаза, и Антон уже начал жалеть, что привел Асю именно сюда. Она повертела головой, оценив громоздкие хрустальные люстры и окутанный позолотой фонтан в центре зала, но не сказала ни слова. Тогда ему и стало неловко за свой выбор, в котором увиделось мещанское желание пустить пыль в глаза. Только разве Ася из тех девушек, что бросаются на блестяшки?

– Насколько я знаю, у дагестанцев принято приносить разные угощения на больших блюдах, а каждый берет себе что захочется. Здесь любят мясо…

– Это хорошо! – оживилась Ася.

– А к зелени ты как относишься?

– Ничего не имею против.

– Тогда закажем чуду – это вроде наших фаршированных блинчиков. Начинки разные, и мясной фарш, и картофель, и зелень. Еще возьмем курзе… Они похожи на пельмени, только кончики не скрещены.

– Но внутри же мясо?

– А я смотрю, ты хищница! – Антон ухмыльнулся, глянув поверх меню. – Хинкал тебе тоже понравится… Или тебе просто мясо на кости заказать?

– Сырое…

– Девушка, я начинаю вас побаиваться!

– Мы целый день бродили по городу, я не поверю, что… в тебе не проснулся волчий аппетит.

«Ей все еще неловко говорить мне “ты”, – обратил он внимание. – Каждый раз она делает усилие над собой… Та дистанция, которая существует между нашими поколениями, никуда не делась от смены местоимения. Глупо было надеяться».

Не разжимая губ, Антон повторил себе это еще раз, только надежда все равно не исчезла, застряла в сердце. Правда, не саднящей занозой, а живым зернышком, которое еще может дать росток.

Он сжал кулак, сердясь на себя: «Я смешон… Что за бабские сопли развесил?! Росток… Да этой девочке плевать, что там застряло у тебя внутри! Она хочет есть. Естественное и, кстати, единственное ее желание. В глазах ни намека на интерес… Ну, в лучшем случае, как человека к человеку. А я разве этого хочу?»

Стыдно было признаться, но Шестаков действительно рассчитывал на то, что короткое путешествие все изменит и между ними возникнет волнующее напряжение, которое обычно предшествует любви. Разве так уж немыслимо полюбить его? Возраста он не чувствовал, почему же Асю это должно отталкивать?

Разговаривая с официантом, разливая воду по стаканам, а потом и коньяк (Асе глоток!), Антон продолжал мысленно спорить с собой: имеет ли он право чуточку форсировать события? К примеру, поцеловать ее… Хотя бы невинно – в щеку возле губ. Если отшатнется, значит, продолжать не стоит, иначе рискует напороться на отвращение. А это будет означать конец отношений, которые толком еще и не начались. Или предоставить событиям развиваться естественным образом? И когда-нибудь…

– Знаешь, я небольшой знаток литературы, особенно поэзии, – начал Антон, внутренне цепенея от собственного нахальства, – но в юности меня поразило одно стихотворение Лермонтова… Это ведь пора, когда пытаешься понять, что такое любовь.

– «Нет, не тебя так пылко я люблю»? – предположила Ася и поглядела на него так внимательно, что его затошнило от страха.

– Не это. Хотя это наверняка тоже хорошие стихи.

Она возмущенно цокнула языком:

– Хорошие – это слабо сказано! Лермонтов гениален… Но эти стихи скорее понравились бы Роману Воскресенскому. «В твоих чертах ищу черты другие, / В устах живых уста давно немые, / В глазах огонь угаснувших очей».

– Да, ему досталось, – подтвердил Антон рассеянно.

Выжидая, Ася водила пальцем по ободку стакана с водой, потом не выдержала:

– Так ты о каких стихах?

Он очнулся:

– Смешно будет, если я продекламирую?

– Почему это? Читай.

Ему показалось, что ее взгляд скользит по залу в поисках официанта, который никак не приносил их заказ. Стараясь не думать об этом, Антон потянул из памяти зацепившиеся друг за друга печальные строки:

Они любили друг друга так долго и нежно,

С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!

Но, как враги, избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье

И милый образ во сне лишь порою видали.

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга они не узнали.

– Это вольный перевод Гёте, – отозвалась Ася. – Эти стихи впервые были опубликованы только после гибели Лермонтова.

«Да неважно! – захотелось выкрикнуть Антону, но он лишь повел плечами, точно высвобождался из пут. – Ты не хочешь услышать меня, да?»

– Считается, что они посвящены Варваре Лопухиной. О! Ее тоже звали Варей…

– Это не имеет значения.

Она легко согласилась:

– Конечно. Воскресенский с его Варей не избегали признанья и встречи…

– Я вообще не о них думал, если честно. Я…

Но тут совершенно некстати появился официант и принялся выставлять на стол аппетитные блюда. Ася, как ребенок, потерла ладошки:

– О, вы только посмотрите! Похоже, меня сегодня придется уносить отсюда.

«Я унес бы, – подумал Антон, стараясь не смотреть ей в лицо, наполняя тарелки. – Лишь бы ты согласилась…»

– Кстати, Лермонтов любил не ту Лопухину, портрет которой в Третьяковке, он раньше написан. Ты давно там бывал? Хотя работа Боровиковского мне нравится. Но красота его Варвары была просто иконописной…

Не донеся до рта кусок курзе, Ася вдруг задумалась, и Антона поразило, каким печальным стало ее худенькое личико. Подняв серые глаза, в которых отразился искусственный свет, она проговорила гораздо тише:

– От лица Вари Харитоновой тоже глаз не отвести. Он никогда не сможет полюбить кого-то другого, правда?

– Ты о ком сейчас?

– О ком… О Воскресенском, конечно.

– Он меня не интересует.

Молча прожевав, Ася равнодушно бросила:

– Вкусно.

– Что испортило тебе аппетит?

– Ничего. Я ем. Вкусно.

– Ты уже говорила. Действительно вкусно.

Проследив, как вяло она копается в тарелке, Антон лихорадочно перебрал последние реплики: «Чем я ее задел? Ляпнул что-то? Или… Ну конечно! Мысль о молодой покойнице могла так подействовать на нее? Вполне. Она же творческая натура, близко принимает все к сердцу. И этот букет на Варину могилу… И съемки фильма… Похоже, Ася уже переживает ее смерть так, точно потеряла сестру. Какая же она… чудесная!»

– Что поделаешь, люди умирают, – осторожно заговорил он, следя за каждым едва уловимым изменением в выражении лица, которое ему так хотелось погладить. – А если бы этого не происходило, не рождались бы другие. И на Земле жили бы одни и те же бессмертные люди. Не думаешь, что мы все осточертели бы друг другу за тысячелетия?

Издав смешок, Ася бросила на него заискрившийся взгляд и активнее принялась работать ножом и вилкой. Ее тарелка пустела стремительно.

– Как это называется?

– Это чуду.

– Да ну! Все равно не запомню.

– Запиши. Ты же носишь с собой блокнот.

Она вдруг задумалась:

– А ведь они у меня ничего не едят…

– Кто?

– Мои персонажи. Я никогда еще не описывала трапезу…

– Трапезу!

– Ну, обед. Ужин. Хотя бы завтрак. Мои герои остаются голодными. Бедняжки!

– Это надо исправить, – произнес он вопросительно.

Ася энергично закивала:

– Между прочим, да! Какие у Чехова смачные описания обедов, а?

«Если б я еще помнил!»

– Да у любого из классиков. А я избегаю этой темы… Может, зря?

Антон подсказал:

– Все описали уже до тебя…

Но она мотнула головой:

– Так можно сказать о чем угодно. О душе человеческой написаны миллионы томов, а это все равно продолжает интересовать и волновать. О природе. О путешествиях. О чем угодно!

– Ты опишешь наше путешествие? – Антон замер в ожидании ответа.

– А ты хорош! – Ася подавилась смешком. – Примеряешь роль прототипа?

Его это смутило. Именно тем, что она оказалась права, только до сих пор Антон не отдавал себе в этом отчета.

– Да нет, что ты!

Прозвучало неубедительно и вяло, сам расслышал. С усилием сглотнув, Ася виновато улыбнулась:

– Понимаешь, я никогда не планирую, о чем писать. Оно само как-то… Поэтому не могу обещать. Вдруг не напишется?

– Но я все равно буду ждать, – проговорил Шестаков, думая совсем не о новом рассказе. Его Ася могла и не писать…

В гостиницу они возвращались пешком, выбирая тихие улочки, где за витиеватыми оградами высились особняки, похожие на восточные дворцы в миниатюре. Взмахивая руками, взбодрившаяся после ужина Ася фантазировала вслух, что в этих укрытых от чужих глаз дворах скользят между деревьями гибкие горянки в приталенных красных одеяниях.

– А за каждым углом их подкарауливают смуглые джигиты в папахах! – подхватил Антон, любуясь каждым ее движением.

Она расхохоталась, хлопнув в ладоши:

– Боже! Из нас так и лезут стереотипы… А ведь здесь наверняка такой же современный уклад жизни, как в Москве.

– Сомневаюсь. Восточные традиции куда более живучи, чем славянские.

Внезапно остановившись, Ася всмотрелась в его лицо так пытливо, что Антон уж решил, будто ляпнул нечто обидное. Но она взволнованно проговорила, глотая окончания слов:

– А ведь ты прав. И это ужасно несправедливо! Тебе не кажется?

Ответа она и не ждала, ее несло. Сердито и страстно Ася говорила и говорила о наследии славянской культуры, напоминающей одновременно россыпь уральских самоцветов и застенчивые полевые цветы, прелестные своей простотой. А он смотрел, как падает на ее лицо и волосы желтый свет фонаря, спрятавшегося в листве большого дерева, названия которого Антон не знал, и с тоской думал, что эта неземная девушка слишком волшебна для него. Даже если б он был на двадцать лет моложе, и то…

Впрочем, в то время Ася и вовсе не обратила бы на него внимания, ведь уже призналась между делом, что на фортепианных концертах не была ни разу. Их миры просто не пересеклись бы… А когда Антон пришел в себя после травмы, то вместе с приятелями был вынужден торговать на рынке турецкими тряпками. Пора бессмысленной погони за небольшими, по сути, деньгами чем только не заставляла заниматься, кое-что вспомнить стыдно…

Перелом произошел, когда Шестаков непонятным образом оказался на закрытой вечеринке, проходившей в подмосковной усадьбе. Ему показалось, будто он шагнул в экран и угодил в какой-то сказочный фильм.

– Неплохой ландшафтный дизайн мне сделали? – с плохо скрываемой гордостью поинтересовался хозяин, заметив, как Антон озирается, чуть ли не с открытым ртом.

В тот вечер для него открылась новая сторона жизни: можно создавать рукотворные чудеса не только за роялем. Кажется, вокруг посмеивались над тем, как зачарованно бродил Шестаков по аллеям, оценивал изгибы и перепады рельефа, присев на корточки, разглядывал диковинные композиции, вбирал взглядом газоны и небольшие прудики. Ему не хотелось даже выпить, потому что охватившее его возбуждение было кайфом другого порядка, и Антон тайком сбежал, когда всех погнали к столу. Всю ночь он ворочался с боку на бок, а к утру твердо решил: жизни осталось не так уж много, чтобы продолжать жалеть себя, пора заняться тем, за что он сможет уважать себя. Это, конечно, не музыкальная карьера, но все же…

– Ты не слушаешь?

Голос у Аси был не девчоночьим, низковатым, от его звуков у Антона мороз бежал по коже.

Очнувшись, он делано возмутился:

– Ты что?! Слушаю, конечно.

Почудилось в темноте или взгляд ее и впрямь налился печалью? Молча приняв его ложь, Ася вздохнула:

– Пойдем. Поздно уже, спать пора.

«Перепелка: «Спать пора!» – откуда-то с горы детских впечатлений внезапно вспорхнула строчка. Потянула за собой вереницу разноцветных фрагментов, оставшихся в памяти, поэтому уснуть удалось не сразу.

Да еще и Ася была за стеной… Точнее, именно это и породило бессонницу, сдавившую горло.

В номер Ася его не приглашала, и он не знал точно, где там стоит кровать. Но представлял, как ее тонкое тело вытянулось, точно продолжение его собственного. Он вжимался ладонями в стену, надеясь почувствовать тепло ее кожи, хотя и понимал, что такое невозможно. И все же… Хотя бы сны ее втянуть, войти в них, чтобы заставить Асю волноваться в темном забытьи, может, тогда наутро она увидит его другими глазами.

«Постучи, – молил он, задыхаясь и вытирая пододеяльником потное лицо. – Я тут же прибегу. Нам будет хорошо, девочка моя. Я все сделаю для этого…»

Но стука в стену так и не донеслось…

* * *

Кажется, она успела уснуть и потому не услышала, как брат вошел в спальню, и очнулась, только когда он толкнул ее в плечо. Именно так – не коснулся, не потряс легонько, а раздраженно ткнул, выказав недовольство тем, что Лиза смогла уснуть, когда…

– Она так и не появилась дома! Телефон включила, но трубку не берет. Сообщение прочитано. Почему она не отвечает?!

– О господи, – пробормотала Лиза, натягивая одеяло на голову.

В ту же секунду Роман рванул его и включил бра. Свет, хоть и мягкий, резанул по глазам, заставив зажмуриться. Сев в постели, Лиза взмолилась:

– Оставь меня в покое. Ночь же…

– Я не смогу уснуть!

– А я уснула, представь себе…

– Как ты можешь?

Поморгав, чтобы глаза привыкли к свету, она пробормотала:

– Объясни мне: почему я не имею права на сон, если какой-то девчонки нет дома?

– Какой-то девчонки?!

Лизе показалось, что брат готов ударить ее, как в детстве (случались потасовки!), но Роман сдержался, даже кулаки не сжал, только нервно облизнул сухие губы. Сел рядом и сжался, будто защищаясь от озноба, хотя в доме было тепло.

Робко коснувшись его локтя, Лиза прошептала:

– Ромка, ты влюбился?

И сама ответила: «Этого не может быть». Но даже мысль показалась ей неуверенной, рыхлой, распадающейся на отдельные слова и звуки.

Быстро скосив глаз, Роман отвернулся, предоставив ей любоваться кудрявым затылком, который Лизу всегда тянуло потрогать, чтобы ладонью ощутить, как пружинят его волосы. Она часто делала так, когда они были маленькими, а он сначала улыбался во весь рот, потом стал уворачиваться из-под ее руки.

– Не знаю…

Не от самих слов, скрывавших сомнение, которого Лиза даже мысленно не допускала, а больше от тоски, прозвучавшей в голосе брата, она так и обмерла. Рука застыла, не коснувшись его головы.

– А как же Варя?!

Не успев удержать этих слов, она тут же пожалела о них, ведь Ромку они стегнули, как хлыстом. Резко повернувшись, он хотел возразить, но Лиза, уже опомнившись, заторопилась, схватив его за руку:

– Прости, прости! Господи, о чем я? Все правильно. Жизнь продолжается. Уж прости за банальность.

– Я сам не понял, как это произошло, – проговорил он, не слушая ту ерунду, которая срывалась с ее губ. – Неожиданно я везде стал видеть Асино лицо. В раскадровках… В толпе… Во снах. Почему? У меня снимались девчонки куда красивее, сам понимаю.

– Она – личность, – подсказала Лиза. И со страхом подумала: «А я? Обо мне Ася сказала бы то же самое?»

Не встретив с ее стороны протеста, Роман чуть обмяк, даже улыбнулся, и ей снова захотелось погладить его по голове. Но брат уже заговорил, да с таким жаром, что ее обдало на расстоянии, хоть и не большом, он сидел рядом, и все же ей показалось это невероятным: как же, должно быть, его печет изнутри…

– Да! Личность. Это ты правильно сказала. Вот что в ней так поражает: с виду маленькая девочка, а внутри – большой талант. Настоящий.

– Ты же не читал, – осторожно заметила Лиза.

– Читал! Выпросил у нее.

– Ты встречался с Асей после…

– Я же ходил к ней! Разве я не говорил? Мы были вдвоем в пустом доме. Все могло произойти, понимаешь?

– Что ж тут непонятного?

– Но она ни одного движения навстречу не сделала…

– А… Вот что тебя зацепило!

– Фу! Намекаешь, что я привык иметь дело с девками, которые вешаются на шею?

– Нет?

– Да. – Он сокрушенно вздохнул. – Привык. И не всегда отказываюсь.

– Все мы живые люди…

Роман хмыкнул:

– Да неужели? Когда у тебя в последний раз был… роман?

– Я… Ну, я надеялась, что он как раз и завязывается…

– Только не говори, что с этим садовником! – взвыл брат. – Он же старик!

– Для меня? Тогда кто же он для Аси?

– При чем тут Ася?

«Он даже мысли такой не допускает». – Лиза уже догадывалась об этом, а сейчас убедилась окончательно. Но взгляд Романа уже изменился – остекленел, как бывало, когда случалось нечто по-настоящему страшное.

– Ты хочешь сказать…

– Они оба исчезли куда-то, – пробормотала она. – По крайней мере, это странно.

Он еще пытался защититься от разочарования:

– Это совпадение.

– Да, может быть.

– Но ты не веришь…

Чуть качнув головой, Лиза тщательно разгладила складки пододеяльника:

– Раз ты не произвел на нее впечатления… А ты ведь классный, согласись!

– Провоцируешь?

– Может, ей просто нравятся мужчины постарше. Такое случается…

– Настолько старше?!

Она прикинула в уме:

– Ну да, многовато…

– Скорее, я поверю, что это твой Антон вцепился в нее, как садовый клещ!

– По-моему, садовых клещей не бывает, только лесные… И потом почему это мой Антон? Как видишь, совсем не мой.

У Романа хищно раздулись ноздри.

– И ты не станешь за него бороться?

– Бороться можно за то, что принадлежало тебе… В данном случае речь идет о завоевании.

– Умоляю, не душни!

– А ты готов выступить в роли завоевателя?

– Не в роли, – возразил он резко. – Я не собираюсь играть! Я хочу завоевать ее в реальности.

Лизу потянуло с опаской отодвинуться от него, но она сдержалась. И спросила без нажима:

– Ромка, а с чего вдруг такая пылкость? Я и не подозревала ее в тебе…

Его лицо застыло: они подумали об одном человеке.

– Варю мне завоевывать не пришлось, – проговорил он, выдавливая каждое слово. – Ты это имеешь в виду?

Но ответа ждать не стал, его и не требовалось. Теперь он произносил слова, точно отсчитывал сдачу, бросая звонкие монеты:

– С ней все было иначе. Мы сразу ощутили себя родными людьми. Не было ни сомнений, ни страха.

– Думаешь, Ася тебя боится?

Роман вздохнул:

– Мне кажется, я ее раздражаю.

– Зачем же ты это делаешь? Ты ведь умеешь быть обворожительным!

Его плечи задергались:

– Да черт его знает! Сначала вся эта заваруха с букетом… Я уже настроился поймать и наказать того, кто посмел притронуться к Вариной могиле. Соперник мерещился? Сам не знаю… Оказалось, это Ася. Моя охота на нее… Киношкола эта… Все как в кино сложилось, понимаешь? С кем подобное в жизни случается?

Лиза попыталась возразить:

– Ох, не скажи! В жизни чего только не случается…

– Да брось. – Он поморщился. – Все самое интересное, что человек испытывает за свою жизнь, случается, когда он смотрит фильмы. Книги читает. А жизнь – это скука смертная…

– Вчера восьмиклассница пришла в школу с охотничьим ружьем, перестреляла одноклассников и покончила с собой. Как тебе такое?

Роман посмотрел на нее испытующе:

– Серьезно?

Услышав название города, где это случилось, скривился:

– Никогда там не был.

– Тебе и не требуется, с тобой и здесь творится невероятное.

– Благодаря тебе, – напомнил он. – Ты же раскопала ту видеозапись…

Край одеяла, который Лиза прижимала к груди, выскользнул из ее рук:

– Эй, ты что – упрекаешь меня?!

Театральным жестом прикрыв глаза, Роман воскликнул с акцентом:

– Сестра, где твой хиджаб?! Прикройся.

– Извини. – Лиза натянула пододеяльник.

– Ну что ты, я вовсе не упрекаю тебя, – заговорил он уже серьезно. – Наоборот! Если б не ты, я не нашел бы ее. Асю.

– Я поняла, о ком ты…

Поднявшись, брат хмуро навис над ней и произнес с угрозой:

– И я ее не потеряю, слышишь?

– Слышу, – отозвалась Лиза, когда он уже вышел из комнаты.

На персикового цвета стене подрагивали, будто встряхивались спросонья, солнечные зайчики. День обещал быть ясным.

«Вчерашний снег наверняка растает», – подумала она с сожалением, хотя для зимы было еще рановато. Если бы у нее был ребенок, накануне уже можно было поставить его на лыжи – выпало сантиметров пять, если не больше. Кататься одной было скучно, а Ромка вообще не любил спорт, как и Варя. Интересно, как Ася относится к лыжам? Выглядит она крепенькой…

– Дрянь!

Это слово вырвалось так неожиданно, что Лиза сама испугалась. Это она об Асе? Господи… Да разве… И вдруг ощутила, что ненавидит девчонку, забравшую у нее Антона, всей душой. Дрянь.

Не сразу удалось завязать поясок халата – руки не слушались. Не озябли, нет. В спальне, как и во всем доме, сохранялась стабильная температура, брат за этим следил. Хоть он и человек искусства, но вовсе не из тех, кого называют «не от мира сего». Пока выживали в юности, всему научились…

«Я должна думать о Ромке, – сказала она себе и рывком затянула пояс. – К черту остальных! Сдался этот Антон… Он же пытался рассорить нас, внушал мне, будто Ромка мечтает поработать с другим сценаристом, а я мешаю ему. Что за бред?! Никто не чувствует брата так, как я».

Но в душе уже заныло: а вдруг именно потому Рома и потянулся к этой Асе, что ей под силу (даром что маленькая!) раскрыть некую новую грань его таланта? И с ней имя Романа Воскресенского зазвучит по-новому… Он ведь хочет этого, ей ли не знать! Страдает оттого, что увяз в паутине милых, простеньких мелодрам – не о них же мечталось, когда рвался во ВГИК.

Подойдя к зеркалу в легком металлическом обрамлении, Лиза требовательно вгляделась в отражение: это ведь тебе нравится сочинять истории о любви, которой у тебя толком и не было, и ты убедила себя, будто и Ромке они по вкусу. А что, если он ненавидит тебя за это?!

Оттолкнувшись от стены, Лиза подошла к окну, привычно уцепилась взглядом за вздернутый нос установленного в их поселке самолета, замершего на взлете. Неужели Ромка ощущает себя устремленным в небо крылатым существом, которому не дают взлететь? Она, Лиза, для него такое же гранитное основание, которое накрепко держит его? Только ведь и Варя не вывела его на орбиту, это же она пристроила Воскресенских на один из каналов, с которым они теперь не могли распрощаться… Неужели Ромка всерьез надеется, что Ася поможет ему высвободиться из опостылевшей реальности? Она же только студентка… Она вообще никто, если разобраться!

Память вредничала, раздражала фактами: Ася не девочка с улицы, учится в Литинституте, печаталась, даже книга у нее вышла. Да еще и режиссуру осваивает… Она и вправду незаурядная девушка. Но такой ли уж талант? Ромка даже сказал: «Большой талант…» Ой ли?

От самолета прямо к ней вдруг рванулся вихрь, хоть тот и стоял носом к их дому, налетел, толкнул к двери, и Лиза, вся дрожа от испуга и возмущения, выскочила из комнаты, сбежала по ступеням, влетела в столовую, где Роман уже варил утренний кофе (покрепче!), и выпалила, задыхаясь:

– Дай мне почитать!

Он даже не удивился, словно считал ее мысли:

– Асины рассказы? Сейчас перешлю. У меня, правда, всего два. Прочитай «Свитерник»[2].

– Странное название…

– У нее все странное, – пробормотал он, оторвав взгляд от телефона. – Отправил. Он короткий. Как раз на чашку кофе…

* * *

«Свиными ушками сжимаются сухие листья, укрывшие дрожащую землю сада. Ограда прорезает дождь. Октябрь скачет ветром и бурчит в лужах пузырями.

У тебя острое скуластое лицо, напоминающее маску. Рукавом смешного пестрого свитера в комочках шерсти вытираешь красный нос. От тебя громко пахнет одеколоном, и я даже чихаю. Ты поворачиваешься, улыбаешься и ускоряешься. В руках у тебя пакеты.

Бритая голова мелькает все дальше и дальше. Ты выскакиваешь за ворота и перебегаешь мостовую. А там уже останавливаешься и смотришь на серые резаные части неба. Смеешься так радостно и громко, будто эта мерзкая погода самая лучшая для тебя.

Время идет быстрее меня. А я запуталась в сети переулков. С трудом переставляю ноги. Стопы зудят, пальцы стерты уже в кровь. Холод подгоняет вечер. Огни домов разжигают свои окна-звезды. Я кутаюсь в старый плед, который подобрала у помойки, и иду куда-то. Усталость пробегает мурашками по телу. Хочу спать.

– Лучше бы тебя не было.

Эта мысль меня не покидает. В моем животе поселился паразит. Периодически толкает в бок, словно злится. Без него все было бы легче… Пустые улицы усмехаются и кривятся. Мне одиноко и тошно. Кажется, что во мне нет и одного сердца. Я устало сажусь на размягченные каменные ступени.

За спиной дверь, ведущая в какую-то лавочку, и над ней горят разными цветами камни мозаики. Значит, лавка еще не закрыта. Щурюсь на деревянную вывеску рядом, покачивающуюся от ветра. “Свитерник”.

– Странное название…

Я поднимаюсь с кряхтением и стучусь. Может, мне разрешат хотя бы попить воды?

Торопливые шаги. Дверь открывает тот бритый парень, которого я недавно видела. Он снова мягко улыбается и отходит, чтобы я прошла:

– Очень рад вам, заходите. Сейчас так морозно, садитесь к камину. Я принесу вам какао. Хотите?

От растерянности я лишь киваю и откидываю в сторону плед. Парень закрывает дверь и идет на кухню. Я усаживаюсь в кресло возле потрескивающего огнем камина. Снимаю обувь и опускаю ноги на теплый ворсистый ковер. Пытаюсь отдышаться после тяжелого дня.

Мысли мои разбегаются. Но я понимаю одно: меня ничего не ждет в будущем. Сейчас мне надо родить, как-то попав в больницу, сбагрить ребенка в приют, и может, тогда посчастливится устроиться на работу.

– Не стоит, дорогая. – Он ставит какао на столик рядом, чуть отодвинув книги.

– Вы о чем?

– Знаете, что вам надо? Свитер. Хороший свитер. Сейчас подумаю, какой вам подойдет. Хм…

Он идет к напольной вешалке и перебирает свитеры.

– Да о чем ты, не пойму. Не надо мне. Спасибо, что позволил погреться.

Залпом выпиваю какао и морщусь от жара. Мотаю головой и поднимаюсь, чтобы уйти, но он смотрит на меня серьезно:

– Садитесь, я не оставлю вас в этих лохмотьях.

Я ежусь от его холодного голоса и сажусь обратно. Он выдергивает из груды одежды свитер, подходит и протягивает мне. Зеленый с красными сердечками. Нелепый.

– Зато уютный, – улыбается парень.

Хмурюсь. Он мысли мои читает, что ли? Беру свитер и натягиваю его. Ощущение тепла разливается по моему телу. Это чувство можно сравнить с тем, что испытываешь на высоте. Захватывает дух. Так странно. Но в этом свитере я чувствую себя защищенной. Глажу живот и засыпаю.

Я просыпаюсь, когда за окном синева поет соловьями и пищит воробьями. Повозки проносятся со ржанием лошадей и криком кучеров. Слышится усталый хрип: “Помидоры, огурцы”.

– О, ты проснулась наконец!

Он подходит и ставит поднос с чаем и бутербродами.

– Поешь хорошенько, у нас много работы сегодня. Ты будешь за прилавком, я все объясню. А мне надо будет развезти заказы.

Я выдавливаю только: “Чего-чего?” Ребенок пинается. Улыбаюсь».

* * *

Обещанное сбылось: впервые Ася смотрела на парящих в свободном полете орлов сверху, и восторг норовил вырваться из груди клекотом. Раскинув мощные крылья, птицы спокойно и уверенно покачивались внизу на воздушных волнах, а они с Антоном стояли на смотровой площадке знаменитого Сулакского каньона, и Ася кусала губы, чтобы не расплакаться. Так вцепилась в ограждение, что пальцы потом ныли…

«Это стоило того, чтобы рискнуть», – мелькнуло у нее в мыслях, и Ася сама удивилась: «А чем я, собственно, рисковала?»

Привычно включив камеру, она одним кадром еще раз совершила медленный полет над ущельем, на дне которого извилисто текли изумрудные воды. По ним сновали красные катерки, отсюда похожие на шустрых рыб с диковинной чешуей. Сбоку от площадки на макушке полосатой горы мирно покоилось облако. Ася замедлила движение, плавно покачалась с ним вместе. Мягкое облако никуда не спешило, млело на солнце, постепенно сливаясь с прозрачным небом. В этом месте каньон был образован коричневато-зелеными скалами, а незадолго до этого в районе Чиркейского ущелья они поразили Асю нежным оливковым окрасом.

– Красиво? – Антон заглянул ей в лицо, когда она опустила телефон.

Голос его прозвучал горделиво, точно он был создателем этого чуда. Ася медленно втянула чистый воздух и выдохнула:

– Просто невероятно…

– А ты говорила!

– Что я говорила? Я же и хотела увидеть этот каньон.

Он широко улыбнулся, отчего его лицо стало добрым, как у мультяшного медведя:

– Тихо-тихо… Я шучу.

Его рука потянулась к Асиному плечу, но в этот момент она ловко наклонилась, подобрала очередной камешек, показала ему на ладони и обернулась к экскурсоводу – крупной, красивой аварке по имени Сагидат, как раз подошедшей с предложением отправиться в пещеру.

– Это же пещера Горного короля! – воскликнула Ася, увидев массивный деревянный трон, и принялась, пританцовывая, напевать Грига.

Пещера оказалась небольшой, нестрашно таинственной, слегка подсвеченной искусственными факелами, которые немного разочаровали ее.

– В детстве бы здесь поиграть, поноситься, – заметил Антон.

Воображение, которое не нужно было просить, тут же раскинуло живую картинку: маленький мальчик, взметая известняковую пыль, мчится за девочкой по извилистым коридорам. Но этой сценки быть не могло.

– Я еще не родилась, когда ты был мальчишкой, – произнесла Ася, вполне понимая, как жестоко это прозвучит. Но иногда приходится плеснуть человеку в лицо стакан воды, чтоб он очнулся от наваждения.

В его долгом взгляде даже в полутьме легко считывались недоумение и обида.

– Ты умеешь считать, – ответил Антон, только когда они вышли на свет.

– Не очень. Как и все гуманитарии…

– Но тут смогла.

– Тут смогла, – подтвердила она и оглянулась на Сагидат. – Теперь куда?

Лицо, похожее на затененную луну, расплылось в улыбке.

– Не устали еще? Предлагаю сделать передышку вон в той кофейне.

Проследив за ее рукой, Ася ахнула, увидев маленькое заведение в гигантской скале на другом берегу каньона:

– Ого! Туда еще добраться надо!

– Обратный путь станет зарядкой для сердца. – Сагидат повернулась к Антону. – Ничего? Выдержите?

Ася почувствовала, как захотелось ему огрызнуться, однако он сдержался, молча кивнул. Но его невозмутимость была зыбкой, как тот жуткий подвесной мостик над пропастью, по которому они добрались к уникальной в своем роде кофейне в скале. Высоты Ася не боялась, и все же мысль о том, что неистовый порыв ветра может раскачать его еще сильнее и ее выбросит с этой ненадежной опоры, вызывала холодок под сердцем. За мягкие перила она не держалась, ей необходимо было снять все, что открылось взгляду, и потому вполне ясно представляла, как вот-вот полетит навстречу узкой водяной ленте на дне каньона.

– Ты невероятная, – выдохнул Антон над ее головой. – Такая храбрая!

Сделав вид, будто не расслышала этого, Ася спрятала телефон, добралась до противоположной стороны, первой заскочила в кофейню и заказала капучино прежде, чем Антон догнал ее.

– Я заплачу, – предупредил он бариста, но тот удивленно кивнул на Асю:

– Девушка уже расплатилась.

– Я в состоянии купить себе кофе, – процедила она сквозь зубы, взяла свою чашку и вышла на открытую площадку возле кафе.

Хотя здесь было довольно ветрено, оставаться внутри не хотелось. Когда еще доведется пить кофе и вбирать взглядом эту дикую, невероятную красоту? С трудом отодвинув чугунный стул («Чтобы ветром не унесло!» – догадалась Ася), она уже хотела сесть за столик, как вдруг померещилось, что она все же сорвалась в восьмой по глубине каньон мира и оказалась в иной реальности, где прямо к ней от мостика направлялся Роман Воскресенский.

Уже в следующую секунду Ася поняла, что тот высокий кудрявый парень ей незнаком, просто почудилось… Но рука все равно затряслась так, что кофе выплеснулся на блюдце, когда она попыталась поднять чашку.

– Что такое? – встревожился Антон, уже усевшийся напротив. – Тебе было страшно? А я подумал, раз ты снимаешь…

Она мотнула головой:

– Нет. Не в высоте дело. Просто… Я только что поняла одну вещь.

Пригубив кофе, он выждал немного, но Ася молчала, вынудив его уточнить:

– Это касается меня?

– Косвенно.

– Звучит странно.

Его взгляд зацепился за кудрявого туриста, Антон прищурился:

– Надо же, какое сходство… Мне показалось, это Лизин брат.

Решив, что притворяться слепой не имеет смысла, Ася кивнула:

– Мне тоже.

– Так ты его испугалась? – Шестаков улыбнулся с легко угадываемым облегчением. – Неприятный тип, согласен. Как вы оказались вместе?

– Воскресенский проводил мастер-класс у нас в киношколе.

– О как! Ну да… Он же вроде как режиссер.

– Почему – вроде как?

– Разве не об этом вы разговаривали за столом? О кино настоящем и коммерческом…

– Правда?

– Лиза еще раньше призналась, что в последнее время они стряпают сериалы. Низкого пошиба.

– Она так и сказала? О своей работе?

Сморщив лоб, Антон попытался припомнить:

– Вряд ли именно так… Но смысл был таким. Сериалы – это же всегда дурновкусие.

– Не скажи. Сейчас появилось множество отличных сериалов! И еще больше отвратительных полных метров…

– В смысле, фильмов?

– Ну да, извини.

Когда Ася допила кофе, он спросил:

– Ты довольна поездкой?

– Очень!

Живость, с какой она отозвалась, ей самой показалась притворной, но нужно же быть благодарной… Его лицо обмякло, и Антон заговорил о каких-то бытовых вещах: сейчас заедем пообедаем, потом заберем чемоданы и в аэропорт, вечером будем дома.

«Завтра с утра съезжу к бабушке, потом уже в институт», – продолжила Ася про себя.

И вдруг ощутила, как этот невероятный каньон, который еще был перед глазами, уже ускользает в прошлое, растворяется в других воспоминаниях, которые никак не сказываются на ее реальной жизни. Между лекциями она покажет подружкам фотографии, поделится восторгами, и это путешествие станет перевернутой страницей.

На что рассчитывал Антон? Она думала о нем с симпатией: ни разу не поставил ее в неловкое положение, не попытался пригласить в номер, даже не прикоснулся. Неужели он и впрямь просто добрый и щедрый человек, каким кажется? Захотел порадовать автора понравившихся рассказов и сделал это… Почему – нет? Разве бескорыстие ушло из их мира?

Похожий на Романа парень уже присоединился к компании друзей за столиком сбоку, и Асе приходилось бороться с желанием повернуть голову, всмотреться в его черты: а вдруг это все же Воскресенский? Как сказал Антон? «Неприятный тип». Она думала точно так же… До того момента, пока Роман не коснулся ее руки.

И мир внезапно изменился, будто одним движением Воскресенский сорвал с него вуаль, которая затушевывала краски, скрывала истинные черты. И все разом стало выпуклым, ярким, звучным, Ася даже покачнулась, стоя в коридоре своего дома, незаметно ухватилась за стойку-вешалку в углу. Странно, она была не оглушена неожиданно открывшейся истиной, а, напротив, чувствовала себя родившейся заново.

«Вот какая ты, жизнь!»

И поняла, что именно таким видел мир сам Роман, пока с ним рядом была Варя. Только этого не вернуть…

* * *

«Ты мешаешь мне жить… Передо мной распахнулся колдовской мир, поэтичный, как восточная легенда, а я не могу раскрыть ему душу, ведь она без остатка занята тобой. Ни малейшего зазора, в который может просочиться радость бытия. Сплошная боль. Ее не выдавить по каплям, потому что она неделима. От нее темнеет в глазах, и даже ясная синь над головой видится мутной, словно кто-то подышал на стекло небосвода.

Как мне избавиться от яда в крови? Вот что такое моя любовь… Она парализует, не давая вдохнуть, от нее немеют конечности, путаются мысли. Скоро я разучусь ходить и не смогу связать двух слов. Если прежде не задохнусь от отсутствия кислорода…

Кто первым изрек ложь о том, что безответное чувство обогащает, возвышает? Да ничего подобного! Я корчусь от пыток, на которые обрекла себя сама, ведь ты не сделал ничего, чтобы заразить меня вирусом любви. Обвинить тебя не в чем, ты всего лишь протянул руку. Кто ожидал, что она наткнется на оголенный нерв? Я сама не подозревала этого в себе.

Все произошло внутри меня и там же останется. Смогу я писать, скрючившись от боли? Многим удавалось. Как Тургенев терпел такое всю жизнь? Ремарк разливал свое страдание по страницам романов… А Маяковский не справился. Мне под силу?

Знаю, что со стороны я кажусь хрупким цветком, но на самом деле мой стебель больше похож на стальной стержень. Бабушка всегда понимала: на меня можно положиться. Может, поэтому и сдалась болезни так легко? А будь я рохлей, она сама нашла бы силы бороться?»

– Путевые заметки?

Голос Антона заставил ее захлопнуть блокнот. Так хлестнула взглядом, что он отшатнулся, вжался в сиденье самолета, который нес их к Москве. Ей увиделось, как это выглядит со стороны: маленькая девочка держит в страхе большого, немолодого мужчину. Капризная дочь? Стервозная юная любовница? Кому скажи, что просто знакомые, не поверят. Вспомнилось, как он метался ночью в постели, мечтая расплавиться от жара, лишь бы не раздирало больше внутренности желание, которому Антон не мог дать выхода. Какие знакомые? Кого он обманывает?!

Ася произнесла как можно мягче:

– Да так, записываю на память…

– Правильно, – вышло сдавленно, но, кажется, она не заметила. – А то скоро забудешь.

– Ты уверен?

«Зачем она спрашивает? Не понимает, что эти слова дают мне надежду? Серьезно? В них ведь так и слышится: «Я тебя никогда не забуду…» Уж она-то должна это уловить?» – Антон еще не успел додумать, когда Ася одной фразой до основания разнесла воздушный замок, который он неловко пытался воздвигнуть.

– То, как ты паришь выше орлов, не забудется…

Он стиснул руки так, что заболели костяшки пальцев: «Какой дурак… Вообразил невесть что! Конечно, она говорила только о Дагестане».

– Я очень благодарна тебе за это путешествие, – добавила Ася вежливо.

Слишком вежливо, как показалось Антону. Так разговаривают с людьми, которые вызывают симпатию, не более того.

– Мы же не потеряемся после возвращения в свои… жизни?

– А сейчас мы разве в чужих? – Она постучала ручкой по блокноту. – Хотя ты прав… Любое путешествие воспринимается как переход в иную реальность. А потом ты возвращаешься в свою, и кажется, будто ничего не было. Я мало путешествовала, но каждый раз возникало такое ощущение. У всех так?

Вопросительный взгляд зацепился за его лицо, отчего Антону внезапно стало не по себе: «Что она видит? Стареющего соседа-добряка, которому до того тоскливо, что он готов заплатить, лишь бы не отправляться в путь в одиночку? Таким я ей кажусь? Она даже мысли не допускает, что я…»

– Перекус везут, – оживилась Ася и сунула блокнот с ручкой в сетчатый карман переднего сиденья.

И это тоже восхитило его: какая же она непосредственная, настоящая! Ни следа косметики на лице… Конечно, в девятнадцать лет это и не нужно, но Антон помнил, что его жена и в ранней молодости даже в булочную не выходила, не подкрасив глаза. Только он и знал, как она выглядела на самом деле в те годы… Сейчас и ему это неведомо.

– А как ты покупаешь продукты? – вдруг озаботился он. – У тебя же нет машины, а магазины далеко. И бабушка не помощница, как я понимаю.

Она сразу насупилась:

– Зачем напоминать сейчас?

– Ох, извини. Я просто подумал, что могу заодно и тебе брать кое-что, когда затариваюсь на неделю. Это не сложно.

В серых глазах отчетливо проступил холодок:

– Зачем? Нянчиться не с кем?

– Я не воспринимаю тебя как ребенка.

– Неужели? Даже кофе пытаешься за меня купить… Я давно живу почти совсем самостоятельно, если ты не заметил. И как-то справляюсь. И вообще…

«Не произноси этого!» – взмолился Шестаков, внутренним чутьем угадав: сейчас прозвучит то, что не удастся стереть из памяти. Ася смотрела на него с беспощадностью ребенка, который не станет скрывать, если новая игрушка ему не по душе.

– Прошу прощения, – произнесла она таким тоном, что Антон сжался, – но мне удобнее обращаться на «вы». Не против, если я вернусь к этому? Неестественно, что я «тыкаю» такому взрослому человеку. Вы же не обидитесь?

– Нет, конечно. – Откинув голову, Шестаков закрыл глаза: «Вот и все. Мы вернулись в свою реальность. Здесь мне ни за что не подняться выше орлов».

* * *

Когда на экране телефона появилось короткое Асино имя (без фотографии), Лиза чуть не швырнула его в стену. В голову ударил жаркий шум, в котором спутались вопросы: «Зачем она звонит? Почему мне? С ней что-то случилось?»

Не отвечая, хотя палец уже застыл над зеленой трубкой на экране, Лиза шумно втянула воздух. Нет, ни один из этих вопросов нельзя задавать, чтобы не дать девчонке повода думать, будто она ревнует. А она ревнует? Ей было неприятно даже допускать мысль о соперничестве с девочкой, которая ей так понравилась… И рассказы ее понравились. Более того, пленили… И Лиза то и дело мысленно возвращалась к ним, не спрашивая себя: зачем? Просто думалось об этих людях, рожденных Асиным воображением. Такие короткие истории, а не отпускают, надо же…

До сих пор Лиза была уверена, что сжиться удается только с персонажами долгой истории, например сериала. Почему она никогда даже не пробовала написать рассказ? Проще это или труднее, чем рассказать историю с продолжением? Нет, дело даже не в продолжительности! Сценарий безмерно далек от прозы, она понимала это. Ей удаются сюжетные ходы и диалоги, но получится ли вместо схематичного текста, всегда строго соответствующего трехактной системе, передать музыку фразы, наполнить ее образами и глубиной? Мыслью, а не только действием? Лиза думала об этом целые дни, но не могла заставить себя даже начать…

За окном уже воцарилась зима в лучшем своем проявлении: пушистый снег сгладил углы крыш, заборов, всего мира, сделав его мягким и пригодным для жизни. Очищенная от скверны земля светилась младенческой чистотой, улыбалась голубыми штрихами-прорезями в пухлой, точно взбитой пелене облаков. Никто не ожидал от ноября такой прыти – только начался и внезапно так празднично преобразил их землю, измученную нешуточными испытаниями. Где-то взрывались снаряды, гибли дети, а за их окном обманчиво расстилалась новогодняя сказка, и верилось, что неподалеку у костра греются братья-месяцы, готовые исполнить самое заветное желание…

«Только чье? – усомнилась Лиза прежде, чем ответить на звонок. – Мое или ее?»

– Да, Ася? – ответила она ровным голосом, чтобы не выдать никаких эмоций.

– Лиза, можно к вам зайти? – раздалось в трубке. – Я… У меня бабушка умерла. И… я не знаю, что делать!

И все разом перевернулось: коварная соперница обернулась растерянной девочкой, которая робко стучалась в их жизнь в надежде, что ей помогут.

– Ох! – вырвалось у Лизы. – Асенька, где ты сейчас? Дома? Хочешь, я к тебе приду?

– А вам не сложно? Это было бы еще лучше… Какие-то документы нужны? Или что? Я ничего не соображаю.

Лиза уже бросала на кровать теплые вещи:

– Иду-иду. Сбрось мне адрес, пожалуйста.

– Конечно. Значит, Роман не сказал, где я живу? – Ася помолчала. – Его, наверное, нет дома?

Выглянув в окно, Лиза убедилась, что брат еще не уехал:

– Снег разгребает во дворе, все ж завалило. Давай мы подъедем вместе? Думаю, машина понадобится.

– Это было бы замечательно, – осторожно заметила Ася. – Если, конечно, Роман не занят… И если согласится.

«Да он прыгать будет от радости. – Лиза беззвучно усмехнулась и одернула себя. – Хотя радости тут мало, конечно, человек умер. И девочка совсем одна осталась… Куда делись ее родители?»

– Жди нас, – распорядилась она. – Скоро будем.

Раскрасневшееся от работы лицо Романа просияло, когда он услышал, что звонила Ася: нашлась! Но Лиза не сомневалась: следом брат задастся вопросом, почему она позвонила не ему. Начнет жалить ее…

– А с какой стати она позвонила именно тебе?

– Ты глухой? – Ее разозлила эта предсказуемость. – У Аси бабушка умерла. Смерть, знаешь ли, интимный процесс… Конечно, ей проще поговорить об этом с женщиной.

– С тобой…

– Со мной. И потом, Ася точно знает, что недавно мне приходилось заниматься похоронами.

Он помрачнел:

– Мне тоже.

– Не скажи. Организационной стороной дела занималась я, тебе не до того было. И Ася это понимает.

Заметив, что брат совсем сник, она заторопилась:

– Но теперь ты можешь принести больше пользы. И, главное, поддержать Асю. Если не облажаешься, то можешь стать ей по-настоящему близким и нужным.

Оперевшись на большую лопату, Роман слушал внимательно, и у Лизы зародилась надежда, что до него дойдет сказанное. По крайней мере, он кивнул, и глаза его заблестели.

– А ведь она не Антону позвонила! Похоже, мы с тобой все придумали, соавтор… Насочиняли ужасов и сами в них поверили.

– Я тоже об этом подумала, – согласилась Лиза.

– А это просто совпадение, что они одновременно исчезли! Ася, видно, в больнице сидела… Надо было найти ее. – Он с раскаянием цокнул языком.

– Мы сглупили.

Он решительно воткнул лопату в образовавшийся сугробик:

– Пойду переоденусь. Заведешь машину?

Сев за руль, Лиза включила зажигание, прислушалась к мерному урчанию. Водить она не умела, но простейшим действиям Роман ее научил и все требовал, чтобы сестра пошла на курсы, только ей было тошно даже думать об этом.

– Я обязательно кого-нибудь собью в первый же день, – бормотала она с ужасом. – Или въеду в чужую машину. Нет уж, я к этому не готова!

Пересев на пассажирское место, Лиза положила пакет с пирожками, которые стряпала накануне, на заднее сиденье. Асе нужно подкрепиться, чтобы хватило сил выдержать это испытание, а она наверняка ничего не готовила. В те дни, когда им пришлось провожать Варю, в те жуткие черные дни Лиза вообще не подходила к плите, они перекусывали бутербродами, которые оба жевали без аппетита. А поминки готовила Варина мама с сестрами, Воскресенские присутствовали там на равных с остальными соседями правах.

– Ася, – произнесла она вслух, чтобы настроиться на другую волну.

Еще не хватало начать вспоминать при ней Варю… Даже Ромке это сейчас было ни к чему.

Положа руку на сердце Лиза не была до конца уверена, что они не застанут в осиротевшем доме Антона. Тогда Романа может «бомбануть», как он иногда выражается, и лучше этого не видеть. Оставалось надеяться на Асино благоразумие, она ведь не кокетка и не дурочка, не станет специально стравливать мужчин.

«Или я просто не хочу его видеть?» – подумала она о Шестакове и не нашла ответа.

Уже несколько дней он не давал о себе знать, и Лиза не могла достоверно представить, как поведет себя при встрече. Состоится же она когда-нибудь? Хотя бы случайно они должны столкнуться. Хотя… До того как она пришла в его дом, они ведь ни разу не виделись. Ей запомнилось бы его лицо…

Внезапно сбилось с ритма сердце: «А вдруг он тоже умер?! Господи… Нет! С чего бы? А что я знаю о нем? Что, если он был болен, а мы и не догадывались? Кто сообщил бы нам о его смерти?»

– Страшно жить одному, – проговорила Лиза, чтобы звук хотя бы ее собственного голоса подтвердил: она не в вакууме. – Надо зайти к нему… Хотя бы просто убедиться, что все в порядке.

– Ты с кем разговариваешь? – спросил Роман, усевшись с ней рядом. Успел услышать окончание фразы, открыв дверцу.

Она отозвалась старой шуткой:

– С умным человеком… Поехали?

Уже выехав из поселка, брат все же не удержался:

– С кем все в порядке? Ты громко говорила…

Врать ей сейчас не хотелось, хотя придумать правдоподобную версию не составило бы труда.

– С Антоном. Если он не с Асей, то где же?

– Ну да, странно, – буркнул Роман. – Только мне не хочется проверять. Ты уж сама зайди к нему, если так беспокоишься.

– Зайду. Может быть. Сейчас важнее помочь Асе.

Быстро взглянув на нее, он улыбнулся с благодарностью:

– Спасибо, что не пилишь меня больше.

– Да я и не пилила! Так – провела пилой разок…

– Мне хватило. Думаешь, я сам не корил себя? А почему ты вдруг перестала отвергать Асю? Из-за ее бабушки?

Она покачала головой:

– Я прочитала ее рассказы. И поняла, что она куда глубже, чем кажется на первый взгляд.

«И глубже Вари», – добавила она про себя, но с братом не поделилась.

Если Асе хватит ума, она тоже не станет требовать, чтобы Роман выжал из себя остатки прежней любви. Впрочем, нужно ли ей это вообще? Вот вопрос… Когда Ася была у них в гостях, Лиза не заметила в ней даже искры интереса к нему. Скорее наоборот: в какой-то момент показалось, что ее брат неимоверно раздражает эту девочку и она посматривает на него с неприязнью. А может, и не показалось…

Лиза даже засомневалась: не зря ли взяла его с собой? Асе и без того тяжко, она ведь любила бабушку, это то и дело проскальзывало в ее словах. А тут еще и присутствие неприятного человека придется терпеть! Ей самой, конечно, трудно представить, чтобы брат был несимпатичен кому-то, но весь мир вовсе не обязан любить Романа Воскресенского!

Покосившись на его четкий, красивый профиль, Лиза, не заметив того, улыбнулась и пообещала то ли ему, то ли себе: «Все будет хорошо!» И даже не заметила затасканности этой бессмысленной фразы…

* * *

– Послушай, я знаю, что ты ждала только Лизу, но я увязался с ней, ты уж прости… Мне просто хочется быть рядом в такое время. Не злишься?

Чуть запрокинув осунувшееся личико, Ася смотрела на него серьезно, без обычной усмешки, и Роман внутренне замер, угадав, что сейчас прозвучат слова, которые определят их отношения на ближайшее будущее. Беззвучно взмолился: «Не гони меня! Прошу тебя, позволь быть рядом… Я не знаю, почему это так важно для меня. Неделю назад ты ничего не значила для меня, это правда. И я не найду ответа, если ты спросишь: отчего все изменилось? Что стало нашей точкой невозврата? Твоя проза? Твой портрет, нарисованный моей рукой? Или просто хлопок твоей двери за моей спиной? Не представляю…»

– Нет, конечно, – ответила Ася так же серьезно. – Спасибо, что приехал. Я как-то совсем… потерялась. Не представляю, что делать.

– Лиза все возьмет на себя, не волнуйся. Похороны… Мы это уже обсудили. А я…

Договорить почему-то не смог, дыхания не хватило. В серых Асиных глазах угадывалось ожидание, только Роману не удавалось понять: чего же она ждет?

– А ты? – произнесла она безо всякого выражения, и в этой нарочитой нейтральности почудился страх.

Он заставил себя проявить решимость:

– Если позволишь, я буду с тобой. Чтобы ты больше не потерялась.

– Почему?

– Что именно?

– Почему ты вдруг ведешь себя, как… друг? Ты ведь так орал на меня… Бросил на Ярославке… Потом…

– Не продолжай! – взмолился Воскресенский. – Я вел себя, как свинья. Но клянусь, я исчерпал запас скотства… Больше ничего подобного не случится. Никогда. Я ведь, в общем-то, хороший парень.

– Я знаю…

Вытянуть улыбку все же удалось, и Воскресенский возликовал: начало положено! Украдкой осмотрел ее комнату, где они сидели, пока Лиза в бабушкиной выбирала платье для похорон. Ася на дешевом офисном стуле, Роман – на старом диване, который, видимо, служил ей постелью, но почему-то это ничуть не возбуждало его. Как не рождало чувства превосходства то, что, даже сидя, он смотрел на Асю снизу вверх. Было в этой девушке какое-то внутреннее достоинство, никому не позволявшее глядеть на нее свысока. И это вызывало восхищенное преклонение, какого Роман никогда прежде не испытывал.

Теперь он ужасался: «Слепым я был, что ли, когда орал на нее? Как я мог показать себя таким чудовищем?!»

Чтобы Ася не прочла этого по его глазам, Роман стал осматриваться уже в открытую, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Его не удивили полки с книгами, с которыми соседствовали ракушки и морские камни. А вот то, что по стенам театрально развешаны наряды… Чьи? Ее персонажей? Трогательный вязаный снеговичок в углу дивана – память о бабушке? Воскресенский не решился спросить. На столе блокнот, стилизованный под «хлопушку», в который ему захотелось заглянуть, и маленький ноутбук.

«Надо бы подарить ей побольше, с хорошим разрешением, – подумал Роман озабоченно. – Она ведь позволит?»

Но спросил не об этом:

– У тебя там фотоальбом? На нижней полке. Покажешь?

Ему показалось, что Ася напряглась:

– Зачем?

– Обожаю старые фотографии, – соврал он. – Даже откровенная стилизация под ретро завораживает. Видела фильм «Оставленные»? Там даже розыгрыш в титрах, мол, фильм снят в 1971 году. А на самом деле в 2023-м…

Она качнула головой:

– Не видела.

– Слушай, а давай сходим в кино? Не сегодня и не завтра, конечно, но как-нибудь… Я сто лет не был в кинотеатре как обычный зритель, только на фестивали выбираюсь.

– Звучит, как цитата из фильма о сбывшейся мечте…

«Уже язвит, значит, все в порядке!» – обрадовался Роман и напомнил об альбоме:

– Посмотрим?

– Не хочу. – Она насупилась.

– Почему? Ладно, извини… Я думал, тебе хочется поговорить о бабушке. Я послушал бы…

– Там не ее снимки.

Он удержал вертевшееся на языке: «А чьи же?» Но Ася сама ответила с тяжелым вздохом:

– У бабушки глаз косил, она не любила фотографироваться. Там только мы с родителями. – Она приподняла брови. – Ты ведь хочешь узнать, где они?

– Есть грех…

В ее голосе послышался вызов:

– Им я отпустила грехи.

– Родителям? За что?

– Нет! – испугалась она. – Не подумай чего… Никакого домашнего насилия и прочей фигни. Они просто уехали. Не поверишь, в Таиланд! Оставили нас с бабушкой вдвоем. Им хотелось свободы и счастья. Имеют право… Разве не так? Они очень любят друг друга. Творчество и любовь, солнце и море – больше им ничего не нужно. Мы были тяжкими оковами на их ногах.

«Вот скоты!» – Роман стиснул зубы. Смотреть фотографии ему расхотелось.

– Ты не сообщила им?

– Нет. А зачем? Они и об инсульте не знали. Даже если я позвоню сейчас, они не прилетят. Они оградили свою жизнь от горя…

– Оставили его тебе, – заключил Воскресенский и протянул ладонь, чтобы она почувствовала, что не одна.

Но Ася резко завела руки за спину:

– Не надо!

– Почему? – Он тут же догадался и едва не зажмурился от досады. – А, извини… Я вспомнил. Тебе стало противно, когда я тебя коснулся. Отторжение на физическом уровне, да? Зря я вообще приехал… Наверное, лучше уйти?

«Как глупо, глупо!» – Роман поднялся, но Ася тоже вдруг вскочила и встала между ним и дверью. Смотрела она сердито, требовательно:

– Почему ты пришел? Понимаешь – почему? Для тебя что-то изменилось с того вечера, когда ты выкинул меня из машины?

– А тебе это действительно важно? Или ты хочешь поиздеваться в отместку?

– О чем ты?

– Ну как же… Расскажешь потом девчонкам в киношколе, как Роман Воскресенский признался, что влюбился в тебя по уши.

– Что?!

– Вот так вышло! – Он беспомощно взмахнул руками. – Спроси меня – как? Не отвечу. В какой момент? Не знаю. Но я теперь все время вижу твое лицо… Рисую его. Все мои раскадровки полны тобой. Я двадцать раз перечитал твои рассказы, потому что слышу твой голос. Черт возьми! Да я с ума по тебе схожу!

Ее большие глаза распахнулись и замерли. Пока он говорил, сумбурно и невнятно, Ася, кажется, ни разу не моргнула. Потом осторожно, с готовностью отдернуть в любой момент, протянула руку, точно хотела погладить спящего тигра. Облизнула пересохшие губы:

– Я не хотела касаться тебя, потому что… Когда ты в прошлый раз взял мою руку, меня словно током прошило. Никогда такого не было. Ни с кем. Мы с парнями в Лите обнимаемся при встрече, но я ничего не чувствую. А тут… И все вдруг… Ох, я не знаю, как объяснить! Столько пишу, а говорить не научилась. С мира будто сдули пыль… Он стал ярким, выпуклым, даже глянцевым! Я столько красоты увидела за эти дни. А все потому, что увидела тебя… По-настоящему увидела.

– Почему же ты не сказала мне? – простонал он, вбирая взглядом ее раскрасневшееся лицо, растерянное и восторженное, чтобы потом, по памяти, попробовать нарисовать его.

– Мне было страшно, – прошептала Ася и вздернула плечики. – Я же была уверена, что ты никогда меня не полюбишь. Ни за что.

В его памяти откликнулось:

Никогда. Никому. Ни за что.

Мы с тобой в параллельных мирах…

Только теперь ему казалось, что написано это было не о Варе, а уже об Асе. И она даже читала эти стихи или слышала от него, потому и пытается процитировать. Такая юная… Она еще не догадывается, что параллельные миры могут пересечься.

Поймав тонкую руку, Роман осторожно сжал ее и уловил, как помутился Асин взгляд – точно рябь пробежала по озеру. Значит, в тот раз все произошло не случайно, и она продолжает улавливать токи, исходящие от него. Склонив голову, он едва тронул губами маленькую ладонь, которую Ася тут же сжала, точно боялась выпустить живое касание.

– Я буду с тобой, если нужен тебе, – проговорил он, выпрямившись.

Она выдохнула:

– Нужен…

– Значит, теперь ты не одна. Пусть твои родители живут своей жизнью… Отпусти их.

Едва уловимое движение выдало, что Асе хочется спросить о чем-то, но она не решается. На ум Роману пришло имя, которое чаще других возникало в его мыслях за последние годы, и он сказал, глядя в светящиеся Асины глаза:

– Варю я отпустил. Когда увидел, что рисую только тебя, я понял это. Подсознание сработало первым…

Он был уверен, что это обрадует Асю, но ее взгляд неожиданно потух. Обогнув его, она подошла к окну:

– Совсем зима… Как-то неожиданно. Я даже не помню, чтобы в ноябре когда-то было столько снега.

– Необычный год, – заметил Роман осторожно.

– Я его точно не забуду. Столько всего случилось…

Подавив необъяснимый страх, он шагнул к Асе и встал за спиной, кожей ощущая ее тепло. Было пасмурно, и ее волосы не искрились мандариновым отсветом, напоминая о близости новогодних праздников. Сейчас они скорее напоминали теплую кору у верхушки сосны. Ему захотелось прижаться к ним щекой.

– Ты мне не веришь?

Ее маленькое, но не хрупкое на вид плечико дернулось. Не поворачиваясь, Ася проговорила с тоской, которую ему так хотелось вытеснить из ее души:

– Как в такое поверить? Ты ведь был убежден, что Варя – главная любовь твоей жизни. Может быть, единственная. А теперь говоришь, что отпустил ее. Нет, это правильно, конечно. Как говорится: жизнь продолжается… Ужасное выражение!

– Что в нем ужасного? Горькая правда.

– Значит, ничто не вечно? И меня ждет та же участь?

Боязливо сжав ее плечи, отчего Ася вздрогнула, Роман повернул ее к себе лицом, но головы она не подняла, и ему пришлось поцеловать ее волосы – тоненький пробор между медовыми крыльями. У него так зашлось, а потом заколотилось сердце, точно они испытали момент глубокой близости и то особое наслаждение, которое переживаешь только с любимым человеком. А это было всего лишь невинное прикосновение губ… Как же отзовется в нем большее?

– Нет, не ждет, – ответил он твердо, хотя давно знал, что обещания в любви, по сути, ничего не стоят.

Никто не знает, каким станет через год, через пять лет. И то, что сегодня откликается щемящим восторгом или пронзительной болью, может притупиться или перестать волновать вовсе. Ася была слишком умна, чтобы клясться ей, ведь любые клятвы – это, скорее, договор о намерениях, а не абсолютная уверенность.

Поэтому он сказал:

– Надеюсь, ты переживешь меня… А до этого мы будем так нуждаться друг в друге, что нам не захочется расставаться ни на час.

– Такого не бывает… Людям ведь приходится работать.

– Но мы-то с тобой везунчики! Мы можем работать вместе.

Лишь представив это, Воскресенский испытал такой восторг, что порывисто прижал Асю к груди и воодушевленно заговорил, щекоча губы ее рыжеватыми волосами:

– С тобой мы сможем делать настоящее кино, ведь ты еще и пишешь прекрасно! Твои сценарии будут на порядок лучше тех, которые я использую сейчас.

– Погоди. – Она уперлась ему в грудь. – Но их же пишет твоя сестра.

– Я знаю. – Роман сделала виноватую гримасу. – Лиза старается изо всех сил, но ей просто не дано написать что-то… грандиозное! Она чудесный человек, я ее обожаю, но объективно-то…

– То есть ты поэтому…

– Нет, что ты?! – Он без натуги подхватил Асю на руки и медленно покружил. – Это всего лишь приятный бонус. Звучит отвратительно, но я ведь не мастер слова.

– Я пока тоже.

– Но им станешь. Я верю в тебя.

Вот тогда ее по-детски пухлые губы и раскрылись ему навстречу.

* * *

Выбрать подходящее платье из немудреных нарядов Асиной бабушки оказалось несложно. Темно-синее с закрытым воротом пойдет к седым волосам, решила Лиза, взглянув на фотографию, стоявшую на тумбочке у кровати. На снимке бабушка выглядела еще полной жизни, а маленькая Ася вскарабкалась ей на колени вместе книжкой, которая казалась чуть меньше нее.

И внезапно на миг затосковала по такой вот девочке с пушистой головой, которой она бы тихонько читала сказки, а потом восхищалась ее рисунками с ожившими персонажами. И так явственно почувствовала, что это и было бы ее самым настоящим счастьем, – в груди сдавило. Почему она так и не решилась родить ребенка? Ведь ее работа позволяла постоянно находиться дома, особых проблем не возникло бы…

«У меня всегда был ребенок, – подумала Лиза, с платьем в руках направляясь к Асиной комнате. – Ромка мне больше чем брат. Кроме него мне по-настоящему никто и не был нужен».

Случайные непродолжительные романы не оставили в ее душе глубокого следа, ведь все мужчины, которых Лиза подпускала к себе, скользили по поверхности. Большой любви в ее жизни так и не случилось… Могла бы уйти с головой, если б этого захотел Игорь, но оба испугались, шарахнулись друг от друга…

Все ее мысли, переживания, мечты, разочарования и восторги были связаны только с братом, хотя ни разу, даже мысленно, Лиза не позволила себе греховных помыслов в отношении Ромки. Ведь он для нее так и остался ребенком – не мужчиной.

Различив через дверь его голос, звучавший сейчас непривычно мягко, Лиза невольно прислушалась прежде, чем постучать.

– С тобой мы сможем делать настоящее кино, ведь ты еще и пишешь прекрасно! Твои сценарии будут на порядок лучше тех, которые я использую сейчас.

Она обмерла, машинально продолжая ловить его слова и ответные Асины. Дышать стало так больно, что Лиза скрючилась, хватаясь за стену. Этот разговор она не должна была услышать… Или как раз должна была? Чтобы перестать жить иллюзией, которой Лиза нежила себя столько лет, уверенная, будто они с братом единое целое во всем, и в творчестве тоже. А он, оказывается, мечтал найти сценариста, способного написать нечто «грандиозное»… Что за слово дурацкое? Как сценарий может быть грандиозным? О чем он вообще?

Все эти мысли пронеслись иссохшими от боли листьями и рассыпались под натиском зимы, бесцеремонно захватывающей ее душу. Плевать, что еще не время – ноябрь на дворе – и до старости еще шагать и шагать. Для Лизы она уже наступила. В тот самый момент она осознала, что больше не нужна своему ребенку…

Не замечая, что комкает платье, выбранное для морга, Лиза отошла от двери, за которой продолжался разговор, затягивающий петлю на ее шее. Она задыхалась от беспомощности: «Что мне делать? Как же теперь жить?!» Минуту назад Лиза была уверена, что это она пришла на помощь осиротевшей девочке, и даже испытывала душевный подъем, чувствуя свою нужность. Конечно, она не призналась бы в этом, даже вот так – за закрытой дверью. А Роман раскрыл Асе самое сокровенное, чего не доверил даже Варе, ведь та не раз повторяла, что Воскресенские – лучшая команда, какую можно представить! Муж с женой могут развестись, уничтожив тем самым и творческий союз, но брат с сестрой соединены одной кровью, это, если вдуматься, куда крепче. Значит, с Варей он не делился своими мечтами… Она ведь не смогла бы написать «грандиозный» сценарий, ее работой было продюсирование.

«Он уверен, что Ася сможет? Проза – совсем другой жанр. Писатели редко становятся хорошими сценаристами. Их ломает от того, что в сценарии неважна красота слога… А ведь у Аси уже выработался свой стиль, свой язык». – продолжая цепляться за доводы, которые ей самой не казались особенно убедительными, Лиза спряталась в кухне и села на старый, добротно сколоченный табурет, покрашенный коричневой краской. Несколько минут она бессмысленно глядела на светлую крышку маленького стола, приставленного к стене – за таким могли поместиться только двое. Потом заметила новенький по виду блокнот, на обложке которого красовалась картинка из аниме, явно Асин.

Прислушавшись, Лиза убедилась, что эти двое продолжают плести словесную веревку, на которой ей предстоит повеситься, и раскрыла блокнот. Убористым почерком на первой странице вверху было выведено название: «Королевна». И посвящение: «Бабушке…»

– Так нельзя делать, – укоризненно прошептала Лиза и принялась читать Асин рассказ.

«Ты еще жива, я еще успею сказать тебе… Слова затерявшимися дождинками стучат в твое замутившееся сознание, оставляя неровные дорожки. Твой мир теперь – пятьдесят один по диагонали. Я вглядываюсь в твою притянутую к телевизору, словно намагниченный волос, фигуру, и мне страшно заглянуть в лицо, знакомое лучше всех других. В мозаичной памяти моего детства оно было самым ярким пятном, солнечным бликом на пушистом ковре, на котором любила играть и короткие ворсинки его не кололи, а щекотали ноги, узоры же манили, приглашая указательный палец в путешествие по лабиринту.

– Ты опять грызешь ногти! Когда вырастешь, у тебя будут уродливые пальцы!

От злости я вгрызаюсь сильнее в отбитые тобой пальцы. Пусть будут, черт с ними! Все равно мне никогда не стать такой, как ты, бабушка Зина… Твое имя звучит горделивой песней – Зинаида, но ты никогда не любила его. Тебе всегда было мало себя самой, хотя я называла тебя “заведующей квартирой”. Я была маленькой покорной рабыней в твоем гареме душ. Тебе нравилось брать их в полон: души умных мужчин и красивых женщин. Тела не интересовали тебя. Они робко толпились у порога твоего королевства, а ты спускалась к ним по широкой светлой лестнице туберкулезного санатория, скользя юной рукой по мраморным перилам.

Всегда, всегда мечтала ты стать королевной. Эта жажда пересилила чахотку, и ты выжила: гордая, сильная, сероглазая… Молча постояв у края могилы своей карьеры, ты в сердцах швырнула сухой комок и стремительно пошла вперед, увлекая по пути встречных: все за мной, только за мной!

Где-то на полпути встретился достойный и, не сопротивляясь, отдался твоему вихревому потоку. Уверенными мазками ты создавала полотно своей жизни: навечно влюбленный муж, уютный дом, книги, прочитанные от корки до корки. Сильными руками без устали ты лепила свою семью: пирожки к обеду, кроссворд к досугу… Найдя в одной из книг портрет красавца-испанца, ты всю беременность не отрывала от него глаз, чтобы родился сын, достойный королевского трона. Примета не обманула тебя, и весь мир легко перелился в маленькое, беспокойное тело.

Тянется, тянется бесконечная лестница. И уже не вниз, а вверх, к небесам, ведет она. И ты устала идти по ней, хоть давно излечилась чахотка, наследив душной астмой, только ноги уже не те, маленькие, проворные, уже тапки покупаются на размер больше, да и те к вечеру стискивают колодками. Ты, шестилетней девчонкой украдкой читавшая под крышей небогатой хаты, больше не помнишь букв. Черные иероглифы кириллицы отпугивают тебя, вспрыскивая острыми углами яд беспомощности. И ты просиживаешь неделями у телевизора, грузная, молчаливая, силясь вобрать в себя происходящее на экране, но оно улетучивается с беспечной жестокостью через раскрытые чакры.

А ведь ты была для меня целый мир! И мир этот был теплым, мягким, вкусным. Не сумев пробиться в нарциссический сон своей матери, я отдалась во власть твоих полных, с маленькой кистью и загрубевшими локтями рук. И они не подвели, осторожно вывели из лабиринта, где я блуждала с фонариком, в резиновых красных сапожках: “И кто тут ходить-бьёдить?”

Ты была моей кормящей бабушкой, но я не впитала твоей уверенности, твоей силы, твоего умения подчинять. Может быть, ты была слишком велика для меня, и я выросла с ощущением собственной мизерности.

В своем доме ты всегда была первой во всем. Хотя ты несколько лет не подходишь к плите, все помнят твои великолепные обеды. Ты слушаешь эти воспоминания с недоверием и шепотом сообщаешь мне:

– Я абсолютно не помню, что можно сделать с картошкой.

Но еще восхитительнее было предобеденное время, когда, примостившись на белом табурете, я слушала твои бесконечные, немыслимые истории о Харькове, где “каждый день праздник”. Этот город представлялся мне райским местом, залитым улыбками и солнцем. По его мостовым бурно течет веселье, и люди не занимают очередей, беспечно спрашивая себя вслух:

– А оно мне надо?

Я знаю, Харьков не таков. Он озлоблен и хмур, а мрачная клетчатая кепка давно сменила розовую панаму, из-под широких полей которой поблескивали его некогда лукавые глаза. Хорошо, что ты не увидишь свой город сегодня. В города детства лучше не возвращаться или жить в них, не отлучаясь.

Мы с тобой сейчас ютимся между большими городами… Наверное, я останусь навсегда в этом поселке, прокуренном тобой между приступами астмы. В маленьком мире, на улицы которого, засыпанные тополиными чешуйками, ты выпускала суровых рыцарей и озорных фей.

Наш дом пахнет бревнами и простенькими цветами, которые ты собирала для меня маленькой и поила молоком. Мы бродили по мокрой траве, и я слушала, слушала твой голос, который мог быть и строгим, и злым, но никогда – нудным. Каждое утро, просыпаясь и поздоровавшись с вышитым крестом оленем, я находила на тумбочке свежие цветы и стакан клубники. Эта утренняя клубника так и осталась для меня тем чудом, ради которого стоит жить.

Отправляясь вечером в ванную, мы громко пели дуэтом:

– Мы шли под грохот канонады…

Из-за этого барабанщика, многократно оплаканного в детстве, я как-то разревелась на репетиции школьного хора от жалости к маленькому трубачу из другой, незнакомой тебе песни. И мне было стыдно не оттого, что плачу я, а оттого, что не плачут другие.

Все твое казалось тебе лучшим, ты и мысли не могла допустить, что кто-то может думать иначе. Как-то раз я зашла к тебе со своим другом, и при нем ты с восторгом отозвалась о моем профиле. Он усмехнулся. Он уже не любил меня. Ты так и не забыла ему этой усмешки. Дерзости ты не прощала, особенно если это была попытка встать с королевной вровень. И пока ты была на троне, никто в семье не мог претендовать на это.

– Ну расскажи мне: что в институте? – В твоих глазах горела страсть к жизни.

Я пожимала плечами: в моей жизни не было ничего, что могло бы заинтересовать тебя.

– Как же это? – недоумевала ты. – Я так бурно провела свою юность.

И уже новую историю ты расстилаешь передо мной легким взмахом руки. Одна дама в Харькове вышла замуж за старика и закрутила роман с его сыном. Ни у кого в городе не было такого косметического набора, как у нее, и где она его только раздобыла?

Из этой волшебной коробки она день за днем извлекала крупицы молодости: розовый мазок на подбородок, на мочки ушей, на лоб, на щеки. И вот уже незаметна пугающая желтизна старости, и мальчик без ума от ее красоты, очарования, зрелой свежести. В конце концов отец умер, оставив дом ей и сыну, а через несколько дней началась война, и юноша ушел, жадно вобрав глазами ее образ.

Когда он вновь очутился в Харькове, была ночь, и дама сердца не ждала его. К тому времени она стала откровенно стара и одинока. Появление истосковавшегося любовника привело ее в ужас, она не могла показаться ему на глаза в своем естественном виде. И вот, сдерживая его порыв, она со всхлипами: “Ах, я не верю, что это ты! Нет, не включай свет, я не хочу, чтоб ты видел мои слезы!” – потянулась к трельяжу, на котором стоял драгоценный набор. Несколько ловких мазков, и… Какая жалость, она в темноте перепутала краску…

Ты любила рассказывать эту историю и клялась, что все это – чистая правда. Наверное, тебе было приятно сознавать, что, рисуя свой образ, ты ни разу не спутала краски. Портрет удался на славу. С озорством девчонки с харьковской окраины ты подрисовывала себе бриллианты в корону, так и не успев вырасти в настоящую королеву.

Но именно сейчас, когда простоволосая, без убора, в застиранном ситцевом халате, сидишь перед своим мерцающим окном в жизнь, я впервые хочу сказать, как люблю тебя…»

* * *

– Почему ты здесь? Я думал ты выбираешь платье… А, вот это? Эй, ты что – плачешь?! Лиза! Ну-ка, посмотри на меня!

Роман не ожидал, что сестра оттолкнет его. Подобного он и припомнить не мог. Даже в детстве они редко устраивали потасовки, ведь Лиза вела себя по отношению в нему скорее как любящая мать, а не сестра, хотя была старше-то – всего-ничего. Другой матери у него, в общем-то, и не было…

И плачущей он не видел Лизу никогда. Может, ее подушка и хранила следы слез, но ему сестра показывала лишь ясный, спокойный лик, и было действительно легче жить от уверенности, что в мире есть нечто даже более постоянное, чем солнечный свет.

И вот ее лицо уродливо перекошено от рыданий, которые Лиза все еще пыталась удержать в себе, нос покраснел, глаза опухли. Роман все равно любил это лицо, но не узнавал его сейчас, и от этого было не по себе, словно кто-то чужой украл личину его сестры и примерил на себя.

«Что за ерунда?!» – рассердился он и присел перед Лизой, осторожно взял ее руки, до того холодные, точно из нее уходила жизнь.

– Ну что стряслось?

Она покачала головой, пытаясь подавить судорожные всхлипы. Перебрав в уме варианты, Роман предположил:

– Ты боишься, что я останусь здесь, а тебе придется жить одной? Нет, ну что ты! Мы заберем Асю к нам. Если она согласится, конечно, мы еще не обсуждали это… У нас снова будет семья, слышишь? Ты же хочешь этого?

– Нет.

Отпрянув от неожиданности, Роман едва не потерял равновесие, но удержался, встал на ноги. Ему показалось, что он ослышался, не могла Лиза сказать такого… Желать такого… Роман подтащил второй табурет и сел напротив, заглянул в глаза, красные, как у фландрийского зверя (он тут же отогнал образ пса-призрака), спросил едва слышно:

– Ты не хочешь, чтобы Ася жила с нами?

– Я… Я сама не хочу жить с вами. – Лиза громко сглотнула. – Мне пора начать жить своей жизнью, а не твоей.

– О как! Тебе надоело со мной нянчиться?

– Ты уже большой мальчик. Теперь твой черед нянчиться. Только не со мной.

Опустив голову, Роман пальцами погладил ее руку, вцепившуюся в темно-синее платье. Оно для покойницы?

– Ты из-за этого плачешь?

– И да, и нет.

– А как же наша… работа?

– Теперь у тебя появился другой сценарист. Она пишет лучше, чем я. И не спорь… Я читала.

– Но…

– Нет никаких «но». – Лиза всучила ему бабушкино платье. – Отвезите в морг. А я пока наведаюсь на кладбище. Придется дать взятку, оно ведь закрыто для похорон. Ты не против?

– Погоди. – Сжав ее руки, Роман мотнул головой. – Мы не о том говорим. Взятка? Да, конечно, делай что нужно… Но я не понимаю, куда ты собралась уйти?

В ее взгляде проступила растерянность:

– Куда? Пока не знаю. Мне нужно собраться с мыслями.

– Но зачем?! Вот более правильный вопрос.

– Я ведь уже объяснила…

Закрыв глаза, Роман замолчал, будто мысленно проигрывал ситуацию, потом кивнул:

– Ты ревнуешь.

– Что?!

– Не к Асе, конечно! К ее таланту. Ты решила, будто теперь я собираюсь работать с ней, а не с тобой.

– Только не ври мне, – прошептала Лиза и, высвободив руки, прижала к лицу.

– И не собираюсь. Хочешь как на духу? Я действительно думаю, что Ася способна придумать грандиозную историю.

Почему-то она усмехнулась:

– Грандиозную…

– Может, даже получится фестивальное кино. Только, ты же знаешь, их особо никто не смотрит. Массовый зритель не интересуется кинематографическими изысками. Ему нужны простые, душевные истории…

– Такие, какие сочиняю я…

– Именно! И они прекрасны, потому что нужны людям. Всем этим кассиршам из «Пятерочки», дежурным в метро… Они дарят им эмоции, радость, надежду. Сказки, которые им самим прожить не удастся. Одними шедеврами сыт не будешь.

– Только ты мечтаешь снять шедевр…

– А кто из режиссеров не мечтает? Но я буду продолжать работать с нашим каналом, и тут мне необходима только ты, никто другой.

Лиза выдохнула горький смешок:

– Мой уровень…

– Возможно, и мой. Не факт, что я когда-нибудь сниму шедевр. Что это вообще мне по силам… Скорее, Ася сама его снимет! Не забывай, она ведь учится на режиссерском.

Опять сжав ее руки, Роман поцеловал каждую:

– Ты очень нужна мне. Навечно. И как сестра, и как единомышленник. Сможем ли мы сработаться с Асей, еще не факт! Но я люблю ее. Восхищаюсь ею… И ты тоже, не спорь, я же чувствую. Поэтому и плачешь… Мне это понятно, еще как! Мы ведь с тобой одной крови.

Больше не всхлипывая, Лиза ловила каждое его слово, и Роман не сомневался, что она вслушивается. Поэтому произнес то, что пришло ему на ум недавно, но захватило целиком, как божественное откровение:

– Знаешь, вполне может оказаться, что все, сделанное нами до сих пор, весь трудный путь был проделан ради Аси. Этой маленькой невероятной кометы. И наш долг помочь ей, не дать угаснуть. Но ты должна быть со мной, без тебя я не справлюсь.

Глубоко вздохнув, Лиза осторожно спросила:

– Где она сейчас?

– Уснула. Не спала сегодня всю ночь… Ты знала, что ее родители усвистали в Таиланд? Батя – художник или типа этого… А малышку бросили на бабушку. Ну скоты же, скажи!

– Скоты…

– Она необыкновенная.

– Я знаю, – согласилась Лиза. – Я ведь пыталась тебя убедить, что она слышит мертвых или призраков, не знаю, как правильнее. Но Ася общается с ними! Она в самом деле спросила у Вари разрешения прежде, чем начать съемки на ее могиле.

Качая головой, Роман пробормотал:

– Фантастика… Просто не верится…

– И еще, по ее словам, Варя хочет, чтобы ты не хоронил себя заживо, а жил дальше. Ася сказала об этом, когда еще и намека не было, что у вас с ней может что-то получиться.

– Ты веришь? – спросил он с надеждой.

Улыбнувшись, Лиза ласково провела ладонью по его кудрям:

– Верю. И ты верь.

Роман умоляюще заглянул ей в глаза:

– Так ты остаешься?

– Куда я от вас? – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Хочешь кофе? Правда, здесь только растворимый, я уже поискала…

Вскочив, Роман помог ей подняться и порывисто обнял:

– Спасибо.

«За кофе?» – хотела пошутить Лиза, но передумала.

* * *

Зимой на кладбище было как-то особенно покойно, будто могилы накрывали белым одеялами, под которые не проникали звуки неугомонного мира. Изредка касаясь березовых стволов (была у нее такая привычка), Лиза послушно шла за служителем кладбища, больше походившим на бандита девяностых, в кожаной куртке и спортивной шапочке. В его коморке они уже уладили финансовый вопрос, и теперь Лизе предстояло увидеть участок, где завтра похоронят Асину бабушку.

«Конечно, на отшибе, кто бы сомневался», – поняла она вскоре, но возражать не имело смысла. Им и Варю пришлось хоронить у самой ограды. Лиза нашла взглядом – соседний ряд получается.

– Пойдет? – Могильщик ткнул пальцем в небольшой пятачок между чужими оградками.

Сквозь неглубокий снег топорщились сухие травы, и Лиза подумала, что надо будет сейчас же все вырвать, но служитель заверил:

– К завтрему все подчистим, не сомневайтесь.

– Спасибо, – откликнулась она. – Значит, мы просто привозим тело, и все?

– А что ж еще? За все уплочено. Могилку сегодня выкопаем. Я буду на месте, кликнете. Парни мои закопают вашу бабушку.

«Не мою», – хотела было возразить Лиза, но удержалась. Какая разница?

Распрощавшись с могильщиком, она решила заглянуть к Варе, рассказать о происходящем. Раз уж Ася уверяет, будто мертвые все слышат, она должна узнать.

Не спеша дойдя до знакомой могилы, Лиза стряхнула со скамеечки снег и осторожно присела. Улыбкой ответила Варе, улыбавшейся с камня, перевела дух.

– Ромка, конечно, сам придет… Но раз уж я тут оказалась… Помнишь ту девочку с букетом, которая снимала тут короткометражку?

Сунув руки в карманы пуховика, чтобы не окоченели, Лиза спокойно и обстоятельно объяснила Варе происходящее и заверила: для их отношений ничего не меняется. Они по-прежнему будут навещать ее и делиться всем, что составляет жизнь Ромы – он же интересует Варю в первую очередь?

– Ничего не изменится, – повторила она и вздрогнула, услышав за спиной мужской голос.

– Здравствуйте.

Не вставая, Лиза обернулась и чуть не ахнула, увидев Антона Шестакова. Не узнала его голос, надо же… Значит, не так и нужен?

– Добрый день, – откликнулась она приветливо, даже улыбнулась. – Как вы тут оказались?

Еще не хватало, чтобы он вообразил, будто его необъяснимое исчезновение ранило ее!

Не входя в оградку, Антон смущенно потоптался, отвел взгляд:

– Заметил вас из окна.

– В подзорную трубу?

– Нет! Ну, то есть… Сначала обратил внимание, что кто-то пришел на могилу, – он бросил взгляд на памятник, прочел: – Вари… Потом глянул в трубу. Убедился, что это вы. Хотя мне кажется, мы перешли на «ты»?

– В самом деле? – отстраненно отозвалась Лиза. – Не помню. Давайте уж оставим все, как есть.

Он усмехнулся, голой рукой смахнул снег с перекладины:

– Никто не хочет переходить со мной на «ты»… Видно, не располагаю к близким отношениям.

У Лизы отчего-то недобро заныло в груди.

– А кто еще не хочет?

– Да та девушка, что была у вас в гостях…

– Ася?

Он повторил с каким-то особенным выражением:

– Ася.

– Она студентка! Вы для нее древнее ископаемое, с чего бы ей переходить с вами на «ты»?

– Ископаемое? Как вы… Да мне еще до пятидесяти далеко!

– Для этих ребят все, кто старше сорока, – старики. Это вы у нас пытались уговорить Асю перейти на «ты»? Впервые увидев?

– Нет что вы! В Дагестане…

– Где?!

Лиза машинально поднялась со скамейки и тут же ощутила слабость в ногах.

– В Махачкале. Я пригласил Асю в выходные полюбоваться Сулакским каньоном, она не отказалась.

– Она… летала с вами в Махачкалу?

– А я до такой степени не похож на человека, с которым можно отправиться в путешествие?

«Вот и все. – Лиза ощутила в себе тот самый холод, который исходил от земли. – Она совсем не то небесное создание, которое Ромка в ней увидел… Ах ты, маленькая дрянь! Черта с два ты получишь моего брата!»

Забыв ответить Антону, она быстро направилась к выходу с кладбища, набирая номер Романа. Но, уже занеся палец над кнопкой вызова, опомнилась: «Не сегодня. У нее горе… Какой бы она ни была, но бабушку любила, это по рассказу ясно. Потом… После похорон».

Телефон привычно скользнул в карман, Лиза ускорила шаг и удивилась, услышав за спиной хриплое:

– Подождите же…

Догнав ее, Антон, тяжело дыша, пошел рядом, изредка поглядывая на нее. Лизу охватило почти физическое раздражение: «Фу, как сопит! Что ему нужно? Мерзкий похотливый Гумберт… С Асей его разделяет временная пропасть, неужто надеялся перескочить? Прыть не та… Она уже переметнулась к тому, что помоложе. Да и красивее, чего уж скрывать?»

Лизе увиделось лицо брата, светившееся чистой радостью, когда он говорил об Асе, и она чуть не застонала вслух: «Ну как же так?!»

– Почему вы убегаете от меня?

– Я не убегаю, а ухожу, – процедила она, не пытаясь сделать ему поблажку и притормозить.

– Значит, мне показалось.

«Сказать о похоронах? Он тут же попрется к Асе – выразить соболезнования, и тогда все выяснится без моего участия…» – такой вариант показался Лизе более щадящим. По крайней мере, Роман не затаит на нее обиду… Когда-то гонцам, приносившим дурные вести, отрубали головы. Ей не хотелось терять свою. И терять брата тоже.

– Я спешу, – произнесла Лиза деловым тоном. – У Аси умерла бабушка, я занимаюсь организацией похорон.

Он ахнул:

– Да что вы?! Когда? Впрочем, неважно… Почему ж она мне не позвонила?

– А должна была?

– Я помог бы…

– Как видите, она нашла других помощников.

Лиза специально произнесла во множественном числе, чтобы он увидел всю картину происходящего.

– Где она сейчас?

– Они с моим братом поехали в морг отвезти… все необходимое.

– Понятно.

Антон помолчал, потом произнес с доверчивостью, которой Лиза и не подозревала в нем:

– Знаете, мне еще никого не доводилось хоронить. Родители живы, слава богу! И бабушек-дедушек без меня… То в армии был, то с воспалением легких лежал…

– Значит, это будут первые похороны в вашей жизни.

– Если Ася пустит меня…

– А может не пустить? Вы что – изнасиловали ее?

Точно споткнувшись, Антон остановился, вынудив ее оглянуться. Его взгляд исподлобья тоже показался детским, обиженным.

– Полагаете, я на такое способен?

– Не знаю, – честно призналась Лиза. – Нет?

– Нет.

– Все было добровольно?

– Что именно?

– Неважно. Конечно, Ася пустит вас, если вы ничем ее не обидели.

Подняв глаза к небу, чем насмешил Лизу, он немного подумал:

– Надеюсь, нет.

«Вот и молодец. – Она едва удержалась, чтобы не потрепать его раскрасневшуюся щеку. – Ты вернешь мне брата. Я на тебя рассчитываю!»

– Пойдемте со мной, они скоро вернутся. Помощь нам пригодится. По крайней мере, Асю поддержите, раз вы с ней стали близкими друзьями.

Антон замялся:

– Не то чтобы друзьями…

– О нет! Прошу, избавьте меня от подробностей.

В какой-то момент ее охватил ужас: «Что я делаю?! Ромка же обещал, что ничего для нас с ним не изменится… Зачем же я лишаю его шанса на счастье?»

Но Лиза тут же опомнилась: «На счастье? С кем? С этой рыжей шалавой, которая запросто летает с мужиками в Дагестан? О нет, такого счастья нам не надо!»

Выйдя с кладбища, они прошли мимо белостенного храма, история которого насчитывала уже три века, прошли мимо скромного памятника солдатам Великой Отечественной, ушедшим на фронт из этого села, и вскоре свернули на Асину улочку. Машины возле ее дома не было, значит, они еще не вернулись. Лизе предстояло провести время в чужом доме с чужим и неприятным человеком, в которого неделю назад она чуть не влюбилась. Все это вместе было слишком для нее…

Остановившись, она придержала Антона за рукав:

– Постойте. Пойдемте лучше к нам. Я приготовлю обед, всем нужны силы. А у Аси и продуктов-то нет…

– Вот чего я и опасался, – буркнул он, мелко кивая.

– Да, вам стоит взять это на себя, – бесстрастно посоветовала Лиза. – Вы же не против?

– Я-то нет, но…

Она не дала ему договорить:

– Вот и отлично! Мы не сможем нянчиться с Асей вечно. А она, как мне кажется, совершенно не готова к самостоятельной жизни.

В его внимательном взгляде Лизе почудилось понимание, которого ей совсем не хотелось.

– А вы не любите ее… За что? – спросил он, по-собачьи наклонив голову набок.

– Я люблю только одного человека на свете…

– Вашего брата.

– Моего брата. К остальным я отношусь хорошо или нейтрально. К Асе, скорее, хорошо.

Антон на ходу заглянул ей в лицо:

– А ко мне?

– А вам не все равно? Нейтрально.

– Мне показалось, мы стали друзьями…

– Вам показалось. – Она опять ускорила шаг. – Давайте поспешим, они скоро вернутся. И перестанем играть в школьные дружбы… Я давно переросла этот период, а вы и подавно.

Влажно шмыгнув носом, Шестаков вытащил из кармана платок, вытер нос и пробормотал так неразборчиво, что Лиза еле разобрала:

– Вот и ей я показался слишком… взрослым…

– Есть же таблетки от импотенции, – бросила Лиза со злобой. Вот еще не хватало, чтоб этот тип делился с ней своими проблемами!

Антон опять остановился и прошипел ей в лицо:

– Что? Что вы сказали?!

Ответить она не успела. Он уже уходил – большой, несчастный, одинокий, как и всегда.

«Сам виноват, – попыталась она оправдаться, провожая его взглядом. – Нашел бы себе ровню и радовался бы жизни… Но нет, ребенка захотел совратить! Она же реально ему в дочери годится».

– Сволочь, – прошептала Лиза, едва удержавшись от того, чтобы плюнуть ему вслед.

Заставив себя отвернуться, она быстро пошла к своему Лимонадному Джо, который всегда укрывал ее ото всех невзгод. Но, открыв калитку, остановилась, увидев машину брата…

* * *

«Это произошло. Это случилось со мной.

Ром заполнил меня целиком и остался во мне, хотя я никогда не мечтала об этом, как другие девчонки. Мне не требовался мужчина рядом, чтобы чувствовать себя цельной. Это ощущение возникало и в полном одиночестве, если я чувствовала, что лечу, нанося строчки на бумагу. Парить над обыденностью – вот что значит ощущать полноту жизни, которую остальные ищут в любви. И порой кажется, будто мне удается уловить это божественное состояние…

Но сейчас я думаю лишь о нем, и все во мне стонет от наслаждения и боли, которые вскипают гейзерами внутри, стоит лишь Рому улыбнуться. Как могла бесить меня эта улыбка?! Почему он вызывал во мне лишь неприязнь? Казался надменным, самовлюбленным… Так напал на меня из-за той съемки у Вари, что хотелось бежать от него на край земли! А теперь мучительно тянет следовать за ним хоть за край…

Не может ведь объясняться все примитивным влечением? Ну да, Ром только касается, и меня уже пробирает дрожь, какой я прежде и не испытывала. Даже не подозревала, что каждая клеточка тела способна откликнуться на его тепло восторженной песней. Когда мы оказались в его постели, мне показалось, я схожу с ума, настолько потеряла связь с реальностью, перестала быть собой, мыслящим существом вообще. А Рома это почему-то привело в восторг, и он потом долго, благодарно целовал меня, не обращая внимания на то, что Лиза уже вернулась и шаги ее просачивались в тонкую щель под дверью.

Конечно, она поняла, что брат привел меня в их дом, ведь в прихожей висела моя зимняя куртка с “псиной” на капюшоне, как выразился Ром. На самом деле это искусственный мех невообразимого цвета… На новое осеннее пальто, в котором Ром окрестил меня «мадемуазель Бонасье», мы с бабушкой разорились еще до ее инсульта, соседка недорого взяла за шитье. А куртку я ношу с девятого класса, хорошо, что не выросла ни на сантиметр.

Из-за этого Ром называет меня “маленькая моя”, и в его голосе звучит нежность, какой я и не подозревала в нем. Открываю его, как загадочный континент, к которому всегда стремилась, хоть и не знала наверняка, существует ли он. Такой прекрасный и полный тайн…

Сейчас он задремал, а я пытаюсь записать свои ощущения, хотя словами их не передашь.

Надеюсь, бабушка не осуждает меня за то, что я с головой окунулась в любовь, хотя должна скорбеть. И ее уход действительно оглушил меня болью, потому в каком-то беспамятстве я и позвонила Лизе… Но постепенно пришло осознание, что бабушка покинула меня уже давно, когда перестала быть собой – той умной, проницательной, сильной женщиной, которая вырастила меня в одиночку, приучила читать и заставила поверить в себя. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, жизнь после инсульта стала для нее мукой мученической, ведь ей все еще хватало ума понять, насколько она изменилась. И если рассуждать так, то смерть стала избавлением, и надо принять ее, не гневаясь.

Тем более душа бабушки сейчас спокойна за меня: я не осталась одна. Я верю Рому, как самой себе. Тому самому Рому, который открылся мне только сегодня, и это стало последним проявлением бабушкиной любви, ее прощальным подарком, ведь он мог бы и не прийти, если б не ее смерть. Никогда. Был уверен, что вызывает у меня чуть ли не отвращение, ведь я отдернула руку, когда он пытался пожать ее, явившись ко мне с похмелья.

А меня в тот момент так и пронзило узнаванием: “Мой человек!” Желанный…»

– Ты не спишь?

Приоткрыв один глаз, Роман смотрел на нее, улыбаясь, и Ася тут же бросила блокнот, потянулась к этой улыбке, от которой у нее замирало сердце. И все еще казалось невероятным, что она вправе касаться его губ… Кто она такая, в самом деле?!

Поцеловать не успела. Требовательный стук в дверь заставил ее отпрянуть и рывком натянуть одеяло. Роман скривился:

– Что там еще?! – и крикнул: – Сейчас!

Наспех одевшись, он вышел из комнаты, не позволив сестре разглядеть Асю, оставшуюся в постели. Но, едва дверь закрылась, она вскочила и торопливо принялась натягивать одежду. Отчего-то к лицу прихлынула жаркая волна, хотя она уговаривала себя, что стыдиться нечего, они оба взрослые, свободные люди. Почему же сердце вдруг начало колотиться, как в лихорадке, и захотелось выпрыгнуть в окно и убежать? Что такого Лиза может сказать брату? Упрекнет в том, как быстро он забыл Варю? Так вовсе не быстро… Больше года прошло. По всем законам, человеческим и церковным, Ром имеет право начать новую жизнь. Неужели его сестра не порадуется тому, что траур души окончен?

Одевшись, Ася заправила постель и растерянно огляделась. Когда они только пришли, ей было не до того, чтобы осматриваться, а сейчас нужно было чем-то занять себя. Большое пространство (здесь поместились бы две ее комнатки!) было поделено на непосредственно спальню, где стояла двуспальная кровать, обрамленная светильниками, напоминающими прожекторы съемочной площадки, и комнату для отдыха с мягкими креслами, современными торшерами и овальным стеклянным столиком между ними.

Больше всего порадовало, что на столике лежала раскрытая книга, и Ася направилась взглянуть на обложку, но в этот момент дверь открылась, и Ром заглянул в комнату.

«Она его ударила?!» – ужаснулась Ася, только увидев его красное, злое лицо.

Убедившись, что она одета, он распахнул дверь пошире и вошел. За его плечом маячила Лиза. Ее взгляд показался Асе недобрым.

– Что случилось?

Роман с такой яростью мотнул головой, будто Асин голос резанул его слух. Но произнес почти спокойно:

– Где ты была, когда я не мог найти тебя?

– А ты меня искал? – удивилась она.

– Где ты была?

– В Дагестане.

В тот же миг Ася поняла, как это звучит и под каким соусом все преподнесла ему сестра. Откуда она узнала? Не мог же Антон…

– С кем?

– С нашим общим соседом. Антон решил, что мне, как писателю, необходимо увидеть Сулакский каньон.

Не показываясь из-за спины брата, Лиза издала смешок:

– Писатель!

Роман двинул ее локтем:

– Помолчи.

У Аси уже так шумело в ушах, что она еле расслышала свой голос:

– Что происходит?

– Почему ты не сказала мне?

– А это важно? Мы еще о многом не рассказали друг другу…

– Ты летала с другим мужчиной…

– Каким мужчиной? Он же старый!

Его сестра выступила вперед:

– Не настолько, чтобы не влюбиться в тебя.

– Это его дело! – отрезала Ася. – Может, он и влюбился. Но я к нему отношусь только как к… читателю. Разве читатель не может сделать писателю подарок?

– Прекрати называть себя писателем, у тебя вышла всего одна книга! – возмутилась Лиза.

– Количество имеет значение?

Дернув брата за рукав, Лиза проговорила с ожесточением, природы которого Ася не могла понять:

– Не верь ей. Она прикидывается невинной, мол, Антон влюбился и все такое… Но ты же знаешь: сучка не захочет – кобель не вскочит.

Асе показалось, что она ослышалась. Разве Лиза могла произнести такое?!

В коленях возникла дрожащая слабость, и Ася едва не села на кровать. Но почему-то ей показалось, будто теперь она не вправе этого сделать. Постель еще хранила следы того, что таяло на глазах, создавая марево, мешавшее разглядеть настоящее лицо Романа. Видна была только чужая, озлобленная личина Амарока…

Скривившись от досады, он подтолкнул сестру к двери:

– Дай нам поговорить.

– Не дам! – выкрикнула Лиза ему в лицо. – Эта дрянь опять заморочит тебе голову! Она переспала с Антоном, теперь с тобой. Этой маленькой пиявке лишь бы присосаться к кому-то.

– Да пошли вы. – Ася произнесла эти слова, точно сплюнула.

Пройдя мимо них (краем глаза заметила, как Лиза вцепилась в локоть брата, чтобы он не бросился следом), Ася схватила со стула свою сумку, быстро сбежала по лестнице, рывком натянула сапоги, схватила куртку и выскочила во двор. Оделась уже на ходу, не пряча лицо от мелкого злого дождя, который явно намеревался стереть чистый снег с лица земли.

От обиды трясся подбородок и кривился рот, хорошо, что до самого ее дома никто не попался навстречу. В горле комком застрял крик: «За что?! Так несправедливо…» Ася стиснула зубы: надо выйти за ворота их жлобского охраняемого поселка, тогда уж…

Миновав будку охраны, она свернула на пустую дорогу и бросилась бежать, яростно работая руками. Плач вырывался из груди хриплыми стонами, и, не выдержав, Ася разрыдалась, уткнувшись лбом в придорожный вяз. Она чувствовала себя оскверненной, раздавленной, будто ее изнасиловали и выбросили на обочину жизни. Невозможно было поверить, что четверть часа назад ее сердце изнемогало от восторга и нежности, когда она писала…

– Блокнот!

Ужаснувшись тому, что забыла его на кровати, Ася заметалась по дороге, не зная, как поступить. Вернуться назад было немыслимо… Оставить блокнот Роману? Можно не сомневаться, что он прочтет…

– Да плевать! – произнесла она жалобно. – Все равно это уже ничего не изменит.

Ладонью вытерла слезы, надвинула капюшон, сунула руки в карманы и решительно зашагала к дому. Теперь она осталась совсем одна.

* * *

Так мерзко – на улице, на душе…

Надо было взять машину, но Роману хотелось остудить голову, и он нырнул под колючий дождь, пошел прямиком по мутным лужам, в которые превратились недавние светлые полотнища. Сестра что-то кричала ему вслед, он не стал вслушиваться. Наверняка просила не ходить к Асе, подавить боль, ставшую еще острее, когда он прочел запись в забытом ею блокноте. Девушка, написавшая о нем такие слова, не могла быть «маленькой дрянью», которую рисовала в воздухе Лиза.

Или могла?

А если Ася оставила блокнот специально, чтобы разжалобить его, заставить поверить в то, чего и нет на самом деле? Лиза сделала бы именно такой вывод. Поэтому Роман унес блокнот с собой, чтобы она не сунула нос. А то еще и разорвет или сожжет, за ней не заржавеет…

Общим знакомым его сестра казалась интеллигентной, уравновешенной девушкой, и только он помнил, как однажды Лиза яростно пинала мальчишку, своего ровесника, столкнувшего ее маленького брата с металлической горки. Конечно, тот уродец заслужил пинка и сам это понял, даже не дал ей сдачи, но почему-то именно эта сцена долго мучила Ромку в кошмарах. То, каким было в тот момент лицо сестры – гарпия краше! Потом все забылась, конечно, а сейчас эпизод почему-то всплыл в памяти…

Воскресенский остановился. С удивлением уставился на знакомый дом, к которому подсознание вывело его. Проговорил про себя, чтобы освоиться с реальностью: «Здесь живет Шестаков». И понял, что именно этого и хотел: прийти к человеку, которого едва знал, и… Что дальше? Дать ему по морде? Зарезать кухонным ножом? Заставить отречься от Аси? Но разве после всего, что выяснилось, она нужна ему самому?

Неожиданно дверь в доме открылась, и Антон вышел на крыльцо, призывно махнул рукой:

– Заходите!

Первым порывом было желание убежать, но это вышло бы совсем по-детски… Пробормотав: «Черт!» – Роман вошел во двор, машинально отметил, как живописно зависли капли закончившегося дождя на красных ветках дерева («Снять бы!»), потопал у крыльца, сбивая ошметки грязи. Антон уже скрылся в доме, но оставил дверь приоткрытой, значит, внутри тепло. У Аси холодно: обычная дровяная печка не прогревала дом целиком. Как она вообще справляется с этим? Маленькая моя…

Мотнув головой, Роман отогнал непрошеную слабость. Маленькая, да не моя. Прошел следом за Антоном в небольшую гостиную, где мерцал искусственными углями электрический камин. Хозяин устроился на диване, раскинув руки по спинке, Роман опустился в кресло, стоявшее наискосок. Получилось не лицом к лицу, но что поделаешь, не перетаскивать же чужую мебель!

– Я так понимаю, вы пришли насчет Аси, – начал Антон, сразу установив дистанцию: больше не приятели, никаких «ты».

– У нее бабушка умерла.

– Да, ваша сестра мне сообщила.

– А вы не знали? Разве Ася вам не позвонила?

– А почему она должна была мне звонить? У нее полно помощников.

«Кто-то еще? – Воскресенский похолодел от этой мысли. – Неужели она настолько испорчена…»

Словно прочтя все в его остекленевших глазах, хозяин дома ткнул пальцем:

– Я про вас с Лизой.

– А… – Роман перевел дух. – Да, мы помогали ей…

Антон подался к нему, уперся локтями в колени:

– И почему же в прошедшем времени?

«Спокойно, – приказал себе Воскресенский. – Только не психуй!» Он произнес с издевкой:

– А то вы не знаете – почему!

– Да говорю вам, мы с Асей не так уж часто общаемся. Я не в курсе… ее личной жизни.

– Разве не вы – ее личная жизнь?

Откинувшись на спинку дивана, Антон несколько минут молча разглядывал гостя с изумлением, которое, на опытный режиссерский взгляд, было неподдельным.

– Я? – наконец уточнил он. – С чего это?

– Вы же не станете отрицать, что возили ее…

Внезапно Роман забыл, куда именно… В Чечню? В Ингушетию? Неуклюже выкрутился:

– В горы.

– Не стану. И что? Человек не может просто так пригласить человека на экскурсию?

– Теперь это так называется?

Воскресенский подумал, что это выражение больше подошло бы Антону, хотя бы по возрасту. Но что сказано, то сказано… Ему и раньше доводилось ловить себя на том, что он начинает разговаривать с людьми на их языке, точно вживаясь в чужую шкуру.

– Это всегда так называлось, – отрезал Антон. – Экскурсия и была экскурсией. Не знаю, что ваша сестра вам напела…

– Я не верю! – вырвалось у Романа. Он вздохнул недовольный своей откровенностью. – А вы поверили бы, что мужчина готов свозить девушку в… путешествие, не рассчитывая на…

Антон перебил его:

– А я не говорил, что не рассчитывал. Да я с ума сошел бы от радости, если б Ася сделала хоть шажочек мне навстречу.

– Она не сделала? – произнес Роман с мольбой.

– Нет. Успокойтесь. Я не вызываю у этой чудесной девушки никаких теплых чувств. И теперь понимаю – почему…

Чувствуя себя тупым, Воскресенский все же переспросил:

– Почему?

– Это же очевидно! Ася влюблена в вас.

– Правда?

Издав смешок, больше похожий на кашель, Антон потеребил крупный нос и развел руками:

– Вы у меня спрашиваете? Разве вы не были с ней сегодня? И ничего не заметили?

Стыдясь себя самого, Воскресенский забормотал, как двоечник, уличенный в списывании:

– Ну… Мне казалось, что да… Но потом я узнал про вас…

– И? Что вы сделали, глупый мальчишка?

– Я обидел ее.

Закрыв лицо руками, Роман простонал про себя: «Сдохнуть бы сейчас… Как она смотрела на меня! Господи, почему ты не убил меня молнией прям в моей спальне?!»

– Идиот.

– Я чуть с ума не сошел, узнав… про вас…

– Придумали то, чего не было.

– Точно не было?

– О господи… Это сестра вас так накрутила?

– Лиза тут ни при чем.

– Ну допустим. Хотя вы сами знаете, что это не так…

Не дождавшись ответа, Антон продолжил, лицо его приняло напряженное выражение, словно ему больно было говорить.

– Ваша сестра – удивительная женщина. Самоотверженная. Такие становятся фронтовыми санитарками и волонтерами. Но в этом же их слабое место… Когда такая женщина понимает, что в ее самопожертвовании больше не нуждаются, более того – не ценят! – она часто становится мстительной стервой.

– Только не Лиза!

– Очень на это надеюсь. Иначе вам с Асей не поздоровится…

– Это все не наша история… Лиза же приняла Варю и любила ее. Примет и Асю. Что бы вы там ни думали, она любит меня только как сестра.

– В этом я даже не сомневаюсь…

Воскресенский вскочил:

– Я должен идти к ней.

– Бежать! – возразил хозяин. Потом вскинул указательный палец. – Стоп! Вы же сейчас об Асе?

Они сцепились взглядами и одновременно рассмеялись.

– Ну конечно…

В дверях Роман остановился:

– Извините.

Антон махнул рукой ему вслед:

– Я все понимаю. Сам сходил бы с ума… Бегите же!

Прослушав дробь шагов на лестнице, Шестаков беспомощно завалился на бок, поджал ноги и с силой зажмурился. Хлопнула входная дверь, впустив тишину и одиночество, двух преданных ему спутниц. Других не будет.

Тихо брякнула металлическая калитка. Не открывая глаз, он мысленно повел Романа короткими улочками их поселка к Асиному дому, сосчитал его шаги, надеясь, что это усыпит его. И лучше бы вечным сном…

Но жизнь все еще не кончалась.

* * *

– Чертов придурок!

Это было самое мягкое из тех выражений, которыми Воскресенский ругал себя по дороге к Асе. Как он мог так легко поверить, что его прекрасная девочка оказалась фальшивкой? Что за морок овладел его сознанием?

Он отогнал мысль о Лизе. Антон намекал, что она могла сознательно вбить между ними клин… Но ведь они уже обсудили то, что ничего для них не изменится ни в человеческом, ни в профессиональном плане. Неужели сестра лишь сделала вид, что поверила? Или как раз поверила? Только совсем не тому, а собственной мрачной фантазии о рыжеволосой юной ведьме, соблазняющей мужчин и высасывающей их души?

Уверенный, что застанет Асю в слезах, Роман придумал множество ласковых слов, которые должны были утешить ее и вернуть веру в него. Но на его стук дверь не открылась, и он встревожился всерьез.

– Нет-нет, пожалуйста! Только без глупостей! – молил он, оббегая дом и заглядывая в каждое окошко.

Комнаты были пусты. Где она могла прятаться? Ему мерещилось жуткое: Ася висит в петле на чердаке или истекает кровью в ванной… Роман уже собрался с силами выбить входную дверь, когда за его спиной скрипнула старая деревянная калитка. Поворачиваясь, он поскользнулся на крыльце и едва не упал Асе в ноги. Мелькнула мысль: «Вышло бы эффектно!»

Глядя на него как на чужого, она приблизилась к крыльцу и холодно поинтересовалась:

– Что ты здесь делаешь?

– Ася, прости меня, дурака! – произнес Роман покаянно.

В ее светлом взгляде не прибавилось тепла. Она повела бровями:

– Хорошо. Ты прощен. Все?

– Что значит – все? – растерялся он. – Если я прощен, значит, все нормально? Между нами. Забыли этот кошмар?

– Нет. Я этого никогда не забуду.

На ней опять было то пальто, в котором Воскресенский бросил ее ночью на дороге, и ему вдруг почудилось, будто они вместе опрокинулись в тот день, когда были чуть ли не врагами. Тогда это «нет» прозвучало бы естественно… Но ведь они уже прошли вместе пусть и недолгий, но прекрасный путь! Неужели для нее это ничего не значит?

Глядя ему в глаза, Ася спокойно (по его мнению, так слишком спокойно!) объяснила:

– Бабушка учила меня, что все можно простить, кроме предательства. Оно у человека в крови. Или есть, или нет… У тебя имеется эта капля Каиновой крови. Ты так легко предал меня.

От холода и страха у него свело губы, выговорить удалось с трудом:

– Я предал тебя? Ты это так видишь?

– А ты как-то иначе? – Она жестко усмехнулась. – Это еще хуже.

– Нет! Да. Я предал, это правда. Но я ведь раскаиваюсь… Я вел себя, как полный идиот! Разве раскаяние не искупает грех?

– А я не святой отец, чтобы отпускать грехи! – отрезала Ася. – Пропусти. У меня нет времени философствовать с тобой.

Поддержав ее, с забора каркнула ворона, и ему вдруг вспомнилось, как еще в самом начале знакомства он сравнил Асю с феечкой. И дело было не только в этом пальто с капюшоном… Она схватывала самые точные образы и слышала голоса духов. Она забывала себя, отдаваясь любви, и готова была поиронизировать над собой. В ней жила та легкость, которая и позволяла ей парить в солнечном эфире… Эта глупая ворона, глазевшая на них с ограды, чувствовала все это как-то нутряным чутьем?

Не отступив, Роман смотрел на Асю с крыльца, и оттого она казалась совсем крошечной. И все же в ней чувствовалась невероятная сила… Ему даже почудилось: «Стоит ей захотеть, она пришпилит меня к этой деревянной стене, как безмозглого мотылька!»

– У тебя есть более важные дела? – промямлил он.

– А ты забыл?

– Похороны, да. Только не говори, что обойдешься без нашей помощи!

– Без вашей обойдусь. Соседи мне помогут, я уже договорилась.

Внутри его поднялась паника: «Почему она так невозмутима? Ей плевать на то, что мы можем расстаться? Или она уже отсекла меня, как гнилую конечность, без которой можно выжить? Поноет, конечно… Но ведь перестанет!»

– Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Не моргая, он смотрел в ее большие серые глаза, чтобы заметить хотя бы признак отчаяния, если тот промелькнет. Но его не было… Не было!

– Извини. Это не гостеприимно, я понимаю. Но мне правда сейчас не до приемов.

– Каких приемов? Это же я! Ася, ну не злись, прошу тебя. Давай войдем в дом и поговорим в тепле? Обсудим все, как взрослые люди.

Шагнув на крыльцо, она молча отодвинула его. Роман замер, вспомнив, что она писала о его прикосновениях, о том, как они действуют на нее… Но ничего не произошло.

Повернув в замке ключ, Ася переступила порог и обернулась:

– Ты никогда больше не войдешь в мой дом.

Дверь перед ним закрылась. Аккуратно, почти бесшумно. Роман обрадовался бы, если б Ася хлопнула дверью, выказала бы хоть какие-то эмоции! Тогда еще оставалась бы надежда, что не все в ней умерло, когда он позволил сестре оскорбить ее…

Не найдя сил уйти сразу, Воскресенский еще постоял на крыльце. Потом спустился и направился к калитке. Ворона – Асина сообщница? – пристально наблюдала за ним. Ему захотелось запустить в черную птицу камнем, но Ася могла следить за ним из окна. Не стоило каждым поступком делать могилу, которую он и без того уже выкопал себе, еще глубже…

Под ногами так хлюпало, будто мир вокруг всхлипывал, оплакивая безвременную кончину их любви.

– Да ладно, – бормотал Воскресенский себе под нос, в котором тоже начало хлюпать, – ничего еще не кончено. Не может быть… Не может быть!

То, что Ася начала самостоятельную жизнь без него и быстро нашла поддержку, казалось нереальным. Разве в нашем мире люди еще помогают друг другу? Они с сестрой всегда полагались только на себя, никто их не поддерживал.

«Или мы с ней такие твари, что не заслуживаем доброго отношения?» – Он наспех перебрал в памяти эпизоды, в которых вел себя с Асей, как полная скотина. Странно, что она вообще влюбилась в него! Или…

Споткнувшись о внезапно пришедшую мысль, Воскресенский остановился посреди дороги, где машины проезжали раз в полчаса, не чаще. Где он прочитал это? Не сам же придумал… Как там было? «Писатели сочиняют все, даже реальность, в которой живут».

Рука сама нащупала блокнот во внутреннем кармане. А что, если Ася просто сочинила этот текст, который он принял за дневниковую запись? Что это – начало рассказа? Финал повести? Его обманул исповедальный характер… Но ведь многие вещи написаны так, будто автор делится своей болью или пережитым счастьем.

Роман заставил себя тронуться с места, но каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего.

«Ей удалось обвести меня вокруг пальца еще и прозу свою использовав. – Ему хотелось то ли заплакать, то ли выматериться в голос. – Кретин… Девчонка обставила меня, как щенка. Отомстила. Я же теперь не успокоюсь до конца своих чертовых дней!»

Мерещилось, будто редкие прохожие косятся на него, точно Воскресенский был измазан дегтем и вывалян в перьях. Избегая с кем-либо встречаться глазами, он вышел к кладбищу, но ему было стыдно показаться Варе на глаза. Он должен был хранить верность ей, любившей его искренне и беззаветно. Как и должна любить женщина… Тогда они встретились бы в другом мире.

– Да что за бред! – Воскликнул Роман и свернул к дому, вспомнив, что есть еще одна женщина, которая любит его точно так же – искренне и беззаветно.

Отпоив его горячим чаем каркаде (чтобы не разболелся!) и укутав мягким пледом, который связала сама, Лиза присела рядом, погладила брата по плечу и улыбнулась, когда он не дернулся.

– Ася умна, этого не отнять, – признала она, продолжая поглаживать его. – И если ты действительно ухитрился обидеть ее… Хотя я этого не представляю!

«Плохо ты меня знаешь», – подумал Роман мрачно и, сунув нос под плед, часто задышал. Лиза продолжила:

– Тогда она, конечно, могла продумать план мщения. Только в чем он заключался? Заставить тебя влюбиться? А потом? Она бросила бы тебя или что?

Он не ответил. Какой смысл гадать, если ответ известен только Асе? Только от нее не дождешься разговора по душам.

– А знаешь, малыш, – проговорила сестра ласково, – ты ведь должен радоваться, что все вскрылось так быстро и ты не успел привязаться к ней всей душой. Ничего страшного не произошло! Нам повезло, что Ася сглупила и скаталась с этим… Антоном… в Дагестан, а он, как пацан, растрепал об этом.

«В Дагестан! – выцепил Воскресенский. – Вот куда… А я не мог вспомнить».

– Утром все покажется тебе дурным сном. Хочешь, я наберу ванну? Погреешься. Ляжем пораньше, а завтра…

– Завтра она хоронит бабушку.

– Ну и что? Теперь это нас не касается. Она же нашла помощников? И Антон прибежит по первому зову.

Плед чуть не свалился на пол от того, как Роман дернулся, сестра успела подхватить его. Натянула, подоткнула, приговаривая:

– Тихо-тихо… Все плохое позади.

– А впереди сериалы для этого сраного канала, – пробубнил он.

– Ну, ты же отказался снимать ремейк «Вокзала для двоих»!

– А надо было согласиться?

– Нет, – ответила она, подумав. – Не надо было. Подвернется что-нибудь другое.

– Думаешь, она позвонит Антону?

– Ты опять о ней?

– День еще не закончился.

– Тоже верно… Не знаю. – Лиза сцепила руки на коленях, покачалась, размышляя. – Если прижмет, позвонит. А если он для нее отработанный материал, то нет.

Роман хмыкнул в плед:

– Стоп! Снято. И нет больше команды.

– Что-то вроде этого… Ну что? Набрать ванну?

– Если тебе не трудно.

И, уже лежа в горячей, потрескивающей от душистой пены воде, он вдруг осознал, что Лиза права и ничего плохого действительно не произошло. Затащил в койку юную студентку – радоваться должен! Хотя не впервой, на съемках без такого не обходится. С чего он решил, будто этот раз чем-то отличался от десятков других? Чем эта Ася так заморочила ему голову? Почему стала мерещиться ему и заполнять мысли?

Мотнув головой, Роман сплюнул – пена попала в рот. Он вытер руку и взял со стиральной машины яблоко, которое сестра всегда давала ему перед купанием. С самого детства… Оно оказалось сочным и хрустким, как он любил.

Кое-что в жизни оставалось неизменным.

* * *

Осень снова вернулась.

Год спустя, как и положено.

Асе же казалось, что другие времена года и не начинались, ведь все они прошли под знаком ее первого короткометражного фильма, действие которого развивалось осенью. Пестрой, тоскливой – разной. И она тоже стала персонажем этого грустного кино о безнадежной любви, зародившейся на кладбище.

Не мудрствуя лукаво, Ася назвала его «Фильм», ведь это была история о съемках на Вариной могиле, которые закончились для нее тихим, безнадежным воем в новогоднюю ночь в пустом доме и – уже наутро! – новым сценарием. Хотя ведь не загадывала его под бой курантов, даже в мыслях не было перенести случившееся с ними на экран. А проснулась и увидела первые сцены…

Может, не почудилось и Дед Мороз действительно заглянул в ее окно? Она испугалась, выключила свет, так и выпила шампанского в темноте, озаряемой лишь слабыми огоньками елочки. Ей показалось, будто Дед Мороз походил на Антона… А утром обнаружила на заснеженном крыльце большой пакет, внутри которого прятался внезапно ставший всеобщим любимцем игрушечный гусь-обнимусь. С ним жить стало веселее!

А еще Дед Мороз расчистил дорожку от крыльца к калитке, но в какой момент он это сделал, Ася не заметила, наверное, уже уснула с гусем в обнимку. Выяснять у Антона, он ли орудовал у нее во дворе (и еще несколько раз за зиму!), она не стала. И видеть его тоже не хотелось, ведь хоть и косвенно, но именно этот человек стал причиной ее горя.

Каждое утро оно набрасывало траурную вуаль на окружавший Асю мир, сначала снежный, потом зеленовато-синий, весенний, затем солнечно летний… «Я потеряла его», – с этой мыслью она и просыпалась, и пыталась уснуть. Нет, лицо Рома не мерещилось ей на всех углах, и Ася не бросалась следом за высокими кудрявыми парнями просто потому, что ни на кого не смотрела. Ей даже не хотелось поднимать голову, она передвигалась в пространстве, уткнувшись взглядом в асфальт, тротуарную плитку, пол… Поэтому у нее все чаще возникало ощущение, будто она осталась совсем одна в мире.

Ася даже подумала взять из приюта котенка, но ей показалось, что будет жестоко бросать его одного на целый день. Только гусь переносил ее отсутствие без страданий…

Как прошли ноябрь и декабрь, ей и вспомнить не удавалось: ездила в институт, писала курсовую по теоретической стилистике, в киношколе разбирали учебные фильмы на пару минут, осваивали технику написания заявок. Что-то читала, что-то смотрела, не писала совсем…

Как Ася и надеялась, Роман Воскресенский больше не приходил к ним на занятия. Кто-то с презрением при ней зачитал новость из киношной группы в «Телеграме» о том, что он снимает ремейк «Вокзала для двоих».

– Типа этот сериальщик сможет переплюнуть Рязанова?!

– А кстати, что-то у него в этом году еще ни одного «мыла» не вышло. Истощился?

Ася никак не откликнулась, сделала вид, будто ее это не интересует. О его любимой сценаристке подумала без злости: «Не пишется?» Ей и самой не писалось, так что она могла бы даже посочувствовать, если б сумела забыть ожоги от яда, которым Лиза плевалась в нее в их последнюю встречу. Ася поняла – за что и почему, когда начала писать сценарий и прожила чувства всех персонажей. А до этого ее просто душила обида, лицо которой не имело определенных черт…

То, что ее «Фильм» руководство киношколы решило представить на фестивале короткометражного кино, не просто вернуло Асю к жизни – в ней точно вознесся фонтан эмоций! Его струи были разноцветными, и каждая звучала своей нотой, видно, это был музыкальный фонтан. Уже неважно было, достанется ли ей какой-то приз! Ее работу покажут на настоящем кинофоруме, и фильм посмотрят режиссеры, которых Ася и вживую-то не видела… Это ли не подарок судьбы?

– А меня туда пустят? – спросил Егор – студент актерского отделения их киношколы, снявшийся в ее «Фильме».

Выбор пал на него, потому что он максимально не походил на Воскресенского, никто и не заподозрит, как зовут прототипа главного героя. Ни одной общей черты. Поэтому и работалось с Егором так легко, как… Как с братом. Которого у нее, правда, никогда не было.

На этот раз Ася разыскала его, чтобы сообщить потрясающую новость.

– Я даже не знаю, пустят ли меня! – рассмеялась она. – Будем пробиваться вместе.

Егор заглянул ей в глаза. Курносый и забавный, он был ненамного выше Аси.

– Звучит, как программа на жизнь…

– Ну-ну, – остановила она. – Не наигрывай.

– А я вообще сейчас не играю.

– Актеры всегда играют…

Поиграв бровями, он задумчиво протянул:

– А знаешь что? Я же могу стать твоим актером. У каждого режиссера есть свой актер-талисман.

Ася оглядела его насмешливо:

– А ты хорош!

– Ну а что? Реально: у Скорсезе – Лео. У Тима Бертона – Джонни Депп.

– У Феллини – Марчелло, – подхватила она. – Бельмондо у Годара.

– О-о! Глубоко копаешь.

– Надо знать истоки профессии.

– Ты умная, – вздохнул он.

– Просто начитанная.

– Дашь мне роль в своем следующем фильме?

Егор смотрел на нее щенячьим взглядом, и мордочка у него тоже была щенячьей, улыбчивой.

«Я не решилась взять котенка, – вспомнила Ася. – Может, завести щенка?»

– Давай так, – заговорила она деловым тоном, – ты сегодня кормишь меня ужином, а я снимаю тебя в каждом фильме.

– Оу! – Он так и подскочил. – Могу сегодня и ежедневно!

Дернув за рукав, Ася вернула его на землю:

– Не всегда в главной роли.

– Да хоть в эпизоде! У тебя уже первый фильм на фестиваль угодил… Да я готов сниматься у тебя в массовке.

– Не выйдет. Я не позволю тебе затеряться в толпе статистов. С такой-то мордашкой!

Было легко общаться в таком духе, но уже через четверть часа она ощутила, как устала от этой легкости. И подумала, что слишком долго жила с бабушкой и разучилась болтать со сверстниками, не поднимавшимися над уровнем приколов.

«Мне скучно с ним», – Ася не могла отделаться от этого ощущения и за ужином, пока они перемывали косточки преподавателям. Правда, ей свои нравились, а вот Егор был не в восторге. Как она поняла, именно потому, что они не были в восторге от него. Асю же чаще хвалили, чем делали замечание, потому она и бежала в киношколу как на праздник.

Отказавшись, чтобы Егор провожал ее до дома (это автоматически оставляло его на ночлег!), Ася позволила ему оплатить ей такси: так не хотелось тащиться на электричке, а потом пару километров топать пешком по ночному полю. Тронуло, когда он потребовал, чтобы Ася прислала сообщение, когда доберется до дома, но это было единственным, что отозвалось в этот вечер в душе.

«Кажется, он хороший парень», – подумала Ася, равнодушно обняв его на прощание.

* * *

Всю дорогу Ася молчала, а таксист пританцовывал под восточные мотивы, и обоих это устраивало. Уже на ее улочке фары высветили человека, поджидавшего у калитки. У Аси екнул сердце, но это был не мужчина. Прищурившись, она попыталась понять, не Лиза ли пожаловала, но девушка выглядела ниже ее ростом.

«У Романа новый роман?»

На всякий случай переложив перцовый баллончик из сумки в карман, Ася вышла из машины. Девушка, которая оказалась еще подростком, дождалась, стоя под фонарем, когда Ася приблизится, у нее явно не было намерения пугать. Хотя голос прозвучал не слишком приветливо:

– Привет! Ты – Ася?

– А ты кто?

Вся в черном, глаза густо подведены, в носу пирсинг… Они явно не пересекались.

– Вика.

Убедившись, что ее имя ни о чем не говорит, Вика без удовольствия пояснила:

– Шестакова. Дочь Антона.

– А… Привет. Зачем он тебя прислал?

– Пустишь в дом? Я тут окоченела, как собака.

– Извини. – Ася сжала баллончик. – Я не пускаю незнакомых людей в дом. Что ты хотела?

Вытащив из кармана сигареты, Вика закурила, с вызовом дохнула дымом ей в лицо. Асе было неприятно, что она разглядывает ее, как не слишком интересный музейный экспонат.

– А ты не особо-то и красивая…

– Спасибо! Ты пришла сообщить мне об этом? Напрасные труды, я знала. На свой счет я не обольщаюсь.

– Это правильно. И с чего он словил краш?

– Ты о чем?

– Мой папаша. Ты же в курсе, что он по тебе с ума сходит?

– Это когда было! – возмутилась Ася. – Все давно позади. Мы не виделись уже чуть ли не год… Да и не было ничего, никакого безумия, не придумывай.

Швырнув окурок, Вика с силой раздавила его пяткой и опять неприятно дыхнула Асе в лицо:

– Ага, рассказывай! С чего бы тогда он дом тебе оставил? Я его законная дочь, а дом – тебе.

Второй кулак тоже сжался в кармане, Ася отступила:

– В смысле – оставил? Что с ним?

– Помер мой батя…

– Что?!

– А ты не знала, что у него мотор ни к черту? Ну, сердце.

Ася зажмурилась, чтобы не видеть того, как разом померкли осенние краски:

– О нет…

– О да! Лет пять назад первый инфаркт был. Как это? Обширный. А вот недавно второй. Теперь уж последний.

Внезапно Асе увиделась нескончаемая лестница, выводящая туристов из Сулакского каньона. Она сама почти бежала по ней вверх, Антон же то и дело останавливался, пытался отдышаться, пару раз даже присаживался на скамейки. Потом виновато бормотал:

– Прости, Асенька… Что-то я подустал.

Надо было идти спокойно с ним рядом, а ей не терпелось посмотреть сувениры – рога, папахи. Все равно ведь ничего не купила… Не Воскресенскому же рога дарить!

Открыв глаза, она с мольбой оглядела мир, где больше никто не любил ее. Ни один человек. В подкравшихся сумерках он выглядел хмурым, безликим… Асе так захотелось выкрикнуть на весь свет: «Верни мне его!» – что она сжала зубы. Вика следила за ней, ловила любые изменения ее лица.

«Потом», – велела себе Ася и потянула девочку за рукав куртки:

– Пойдем. Чаем тебя напою.

– Наконец-то, – проворчала Вика, пристраиваясь рядом. – Я уж думала, сама дуба дам…

– Значит, у него было больное сердце?

– Ты не знала?

– Да я вообще ничего о нем толком не знала!

– То есть мой папочка по своей инициативе кринжа навалил?

– Выходит, так. – Открыв дверь, Ася пропустила ее внутрь. – Разувайся, я тебе тапки дам.

– Блин, розовые!

– Специально для гостей.

– Да ты умеешь подколоть!

Быстро шмыгнув из одной комнаты в другую, Вика вернулась в кухню, когда Ася уже заварила чай, и пробубнила:

– Ну понятно, с чего он вдруг решил тебя осчастливить.

– Что понятно?

– Ты же как крепостная девка живешь! Только что окна не бычьим пузырем затянуты… Я думала, таких хибар уже не бывает.

– Нормальный у нас дом! – Ася стукнула бокалом о стол. – Грейся.

Уже усевшаяся на табурет Вика сделала стойку, как гончая:

– У кого это – у вас?

– Я с бабушкой тут жила, это ее дом…

– Она тоже? Того…

– Тоже. Прошлой зимой.

Шумно отхлебнув чая, Вика медленно осмотрелась, и на ее лице отразилось отвращение:

– Ой, блин! Как ты тут одна справляешься? Ну ясно, хрена лысого ты от папочкиного дома откажешься…

– Ты не шутишь? Он действительно завещал мне свой дом?

– Ну! Только мы с мамой считаем, что это охренительно несправедливо. Тем более если у вас с ним и не было ничего. Ты ж не врешь?

– Не вру.

– Печеньки есть?

Достав из нижнего шкафчика, Ася высыпала печенье в вазочку:

– Угощайся. Если хочешь знать, я даже не была у Антона дома и понятия не имею, где он.

Растянув губы в умоляющей гримасе, Вика протянула:

– Тогда, может, ты…

– Конечно.

– Что?! – В темных глазах влет сменили друг друга надежда, недоверие, ужас. – Ты прикалываешься?

– Нет. Ты его дочь, и ты должна там жить. Я тут вообще ни при чем.

– Вот блин! – вырвалось у Вики. – Я и не надеялась, что так просто окажется… Подпишешь документы?

Ася только кивнула, ей было все равно.

– Они у нотариуса. Придешь? Слушай, у нас под ногами еще одна тетка крутится. Елизавета как-то там… Знаешь ее?

– Лиза Воскресенская?

– Вроде… Она папе кто?

– Просто знакомая. Хотя не знаю, может, они подружились? Я почти год никого из них не видела. Ей он тоже что-то оставил?

– Ага. Книжки. Все это старое барахло. Там и твоя есть.

– Тоже барахло?

– Думаешь, я читала? Это папочка был книжным червем. Твоя прям у кровати лежит на тумбочке, зачитанная вся. Блин, как можно перечитывать одно и то же?!

– Неужели он умер?

Только сейчас Асю ощутила сосущую пустоту под сердцем. Значит, этой зимой Дед Мороз уже не придет и гусь-обнимусь стал его последним подарком… Детство кончилось.

Почему-то ей казалось, что Антон, как невидимый домовой, всегда будет рядом и станет заботиться о ней, больше ведь некому… Его незримое присутствие всегда отзывалось в душе теплом: конфетный букет, заправленный в дверную ручку, пакеты с продуктами на крыльце, последний дар – коробка с яблоками, явно из своего сада, не магазинными… Почему она ни разу не позвонила ему, не написала сообщение? Позволяла себе надеяться, что все это делает для нее Роман? Могла хотя бы на снегу написать «Спасибо!», выложить это слово камешками… Чего так боялась? Знала же, что благороднее Антона нет человека в ее мире – он даже ни разу не постучал в ее дверь, когда они жили в соседних номерах.

«А Ром сразу впечатал мне клеймо на лоб, даже не разобрался…»

Ася не жалела, что прогнала Воскресенского, хотя он продолжал сниться ей, и ночами она испытывала тоже ни с чем не сравнимое наслаждение, которое лишь Роман и мог ей подарить. Но сейчас ее жгло изнутри вовсе не то, что она больше никогда не испытает этого… Боль возникала от другого: никто больше тайком не расчистит дорожки на ее участке, не собьет сосульки с крыши во время оттепели, а весной тайком не посадит цветы, которые стали уже летним сюрпризом… Антон так изысканно подобрал цветовую гамму – настоящий художник.

«Я не успела узнать его по-настоящему…»

Неожиданно присутствие девочки стало тяготить, хотя Ася давно никого не угощала чаем. Но она не знала, как выставить этого нахального подростка за порог, и терпеливо ждала, когда Вика сама сообразит, что пора и честь знать. Рядом с ней Ася внезапно ощутила себя взрослой, чуть ли не старой – даже сленг понимала не весь.

«Хотя я и в школе так не говорила», – вспомнила она и тут же забыла об этом.

Ей хотелось остаться в тишине и хоть немного подумать об Антоне – разве он не заслужил этого? Даже если неуклюже растоптал первые ростки ее счастья. Не со зла же…

Каким-то чудом Вика догадалась, о чем она думает, торопливо дожевала десятую печеньку, залпом допила чай. Потом вытащила из кармана визитку, припечатала к столу:

– Завтра в девять. Придешь?

Взгляд выхватил только слово «нотариус». Она кивнула, сообразив, что потом успевает на лекции, и Вика потопала к двери. Нужно было проводить ее, но Ася решила, что и так сделала для этой девочки больше, чем кто бы то ни было… Пусть у нее на подкорке отложится, что не все в мире – меркантильные твари. С этим убеждением Вика еще может вырасти человеком. Антон хотел бы этого? А кто не хочет такого собственному ребенку?

Темными кругами растирая по столу каплю чая, Ася пыталась понять: «Он правда любил меня?» В ее фильме персонажу, прототипом которого стал Антон, была отведена более скромная роль, проходная. А что, если он и был единственным, полюбившим по-настоящему?

– Упустила, – прошептала она, терзая визитку пальцами.

И вдруг ощутила такую тоску, что из горла вырвалось рыдание, больше похожее на звериный рык и вой. Наверное, так оплакивает волчица своего единственного… Только Антона она ведь никогда не считала единственным, даже «своим», отчего же так больно?

«У меня больше нет сил терять. – Она корчилась на табурете, обхватив руками голову, уткнувшись в подол платья. – В этом дело. Я только теряю и теряю… Сколько можно?!»

Пытаясь успокоиться, Ася напомнила себе, что это Антон развалил ее метафорический «шалаш», но почему-то на этот раз гнев не поднялся волной. И впервые подумалось: еще неизвестно, как он обрисовал это Лизе и что она додумала. Может, вовсе и не медведь-шатун, а одинокая злая медведица была повинна в том, как легко разрушился их с Романом рай. Не особенно и пытался он спасти его…

– Я не смогла заменить ему Варю. – Она собрала со стола крошки от печенья, щедро оставленные Викой. – Что поделаешь?

Помыв чашку, Ася выключила свет и прошла в свою комнату. Дверь в бабушкину она держала приоткрытой, чтобы не мерещилось, будто в пустоте творится какая-нибудь жуть… Ей и так порой становилась не по себе одной в доме. Поэтому Ася старалась возвращаться к последнему автобусу от станции до поселка, чтобы сразу лечь спать, а утром снова сбежать из дома.

– Еще одного дома мне не хватало, – бормотала Ася, расстилая постель. Зачем вообще заправлять ее каждое утро?

Можно было, конечно, продать особнячок Антона и жить на эти деньги припеваючи, но при этом вызвать на себя такой шквал ненависти от Вики и ее матери, что от этого и заболеть недолго.

– Не надо мне такого счастья!

Горячие струи душа не принесли облегчения, но, помыв голову, Ася додумалась до того, что надо поговорить с Антоном, раз уж это доступно ей. Признаться, как дорого все, что он делал для нее тайком, поблагодарить и попытаться объяснить, почему отказывается от последнего подарка, при этом не запачкав грязью его бывшую жену и дочь. Надо продумать каждое слово. Но не сейчас!

Спать. Спать…

* * *

Во сне к ней пришла бабушка, которая хотела сказать что-то, только Ася всякий раз отвлекалась, поэтому так и не расслышала слов. А если это было нечто важное?

– Я потом пообщаюсь с тобой, – пообещала Ася, поспешно собираясь – было уже девятый час. – Где эта чертова визитка?! А, вот она.

На ходу глотнув растворимого кофе с не съеденным Викой печеньем, Ася взмахнула расческой и накинула пальто. То самое, что так нравилось Роману Воскресенскому. Правда, носила его Ася не поэтому, просто новое было не по карману. Да и кто покупает новое пальто каждую осень?! Не на их улице…

Выскочив из дома, Ася бросилась к автобусу, который мог довезти ее до центра городка, на сельской окраине которого они жили. Если опоздает, Вика решит, будто она пошла на попятную, и обозлится.

«Не хочу никого злить! А то вдохновение не придет», – твердила Ася, печатая шаги по дороге, тротуара у них не было.

Ей хотелось верить, что и Воскресенские не затаили на нее зла. Особенно Лиза, в которой чувствовалась сильная энергетика. Еще в первую встречу Ася поняла, что ей не справиться с сестрой Романа, если им придется пободаться. Так и получилось… А он даже не понял, наверное, в ком все дело!

Ася вскочила на ступеньку, и дверь за ней тут же закрылась. С облегчением плюхнувшись на переднее сиденье, она благодарно улыбнулась знакомому водителю, лысой круглой головой похожему на колобок. Обычно он кивал ей, как знакомой, и это было приятно. Асе всегда хотелось, чтобы люди если и не любили, то хотя бы относились к ней доброжелательно, ведь по-настоящему она никому не была нужна в этом мире, кроме бабушки.

– Станция, – объявил шофер, с удивлением глядя на Асю через зеркало. Она всегда выходила здесь.

– А я сегодня в город, – пояснила она. – Потом уж оттуда в Москву поеду.

Он добродушно хмыкнул:

– Не заблудись.

Спохватившись, Ася поспешно сунула руку в карман – визитка была с ней. Она перевела дух: теперь точно не заблудится. Выходя из автобуса, снова улыбнулась водителю и пожелала хорошего дня. Так просто сказать пару слов, а настроение у человека поднимется. Хоть немного…

Кабинет нотариуса расположился в двухэтажном доме послевоенной постройки. Асе нравился этот исторический квартал, правда, он просто вопил о необходимости провести реконструкцию. При этом здесь было на редкость уютно. Каждый уголок вызывал к жизни картинки из детства, хоть Асино и прошло не здесь.

Тогда она жила с родителями в не особенно привлекательном районе Москвы, где совсем не было детских площадок, и Ася с подружками развлекались, бегая по гаражам. Иногда удирали в парк, который находился неподалеку, но ходить туда без взрослых им было запрещено. А ведь там были цепочные карусели, дарившие ощущение полета, качели-лодочки и детский тир, в котором палили по воздушным шарам – однажды Ася выиграла медведя! А на пруду плавали утки со смешными утятами, смотреть на них можно было хоть целый час, и это не надоедало.

С тех пор как родители продали квартиру, а дочь увезли к бабушке и оставили, Ася ни разу не наведывалась ни в свой бывший двор, ни в тот парк. Отрезала и даже не вспоминала. Но вот этот дворик, где обосновался нотариус, всколыхнул в душе что-то теплое, не выцветающее с годами…

Зайдя в подъезд, одна из квартир которого на первом этаже была переоборудована под приемную, Ася пригладила волосы и приготовила улыбку. Потом одумалась и приняла серьезный вид. Постучав, она толкнула металлическую дверь и оказалась в темном узком коридорчике. Стоявшая в другом его конце девушка обернулась:

– Пришла? Иди сюда.

Вика произнесла это приглушенно, но Асе не показалось это странным. Какое-никакое, а учреждение, здесь шуметь не положено.

Когда она подошла, дочь Антона неожиданно сжала ее плечо:

– Как ты? Нормально?

– Вполне, – отозвалась Ася с недоумением и ощутила, как Вика подталкивает ее в спину.

Не сопротивляясь, она шагнула в большую комнату, которая служила приемной, и…

– Вы?!

Антон поднялся с растерянным видом:

– Ася? Вот так встреча…

Быстро повернувшись к его дочери, Ася процедила сквозь зубы:

– Что это значит? Ты наврала мне?

– А ты по-другому пришла бы? Прячетесь друг от друга, как два идиота!

– Но… Да как ты могла?! Сочинить такое… Это же… Против всяких правил?

– «А любовь – это всегда не по правилам»! – Вика хмыкнула. – Это я не сама придумала, в одной книжке вычитала, «Наваждение Пьеро» называется. А ты думала, я и вправду ничего не читаю? Папочкины гены заставляют…

Ася обернулась к Антону:

– Значит, вы… С вами все в порядке? Ой, как я рада!

Забыв о приличиях, она бросилась к нему и обхватила обеими руками. С изумлением рассмеявшись, Антон прижал большие ладони к ее лопаткам. Их тепло просочилось сквозь пальто и мягко обволокло сердце.

– Как хорошо, что вы…

– Ася, – произнес он так, что у нее неожиданно защипало в носу.

«Вот черт! Еще не хватало разреветься». – Она потерлась лицом о его рубашку, потом запрокинула голову. Антон смотрел на нее так, как ей и представлялось, если она думала о нем – с робостью и нежностью.

– Ну вот! – воскликнула позади Вика. – Что и требовалось доказать. А вы развели бодягу на целый год…

Оторвавшись от его груди, Ася повернулась:

– Это ты все организовала? Зачем?

Уже усевшись в кресло для посетителей, которых сегодня почему-то не оказалось, Вика закинула ногу на ногу и принялась болтать белой кроссовкой. По губам ее блуждала довольная усмешка.

– Не, ну а сколько можно? Думаете, мне прям в радость смотреть, как папочка загибается? Пробираешься к Асе, как вор… Чего-то шаманишь там.

Антон удивился:

– А ты откуда знаешь?

– Да как-то проследила за тобой… Ты меня не заметил, вот я и потащилась за тобой. – Она перевела взгляд на Асю. – Сначала вообще не въезжала, что он такое творит и чей это дом. Потом он тебя заметил и рванул! Уржаться… Последняя любовь и все такое…

Высвободившись из его рук, Ася опустилась на стул напротив нее:

– Думаешь, это смешно?

– Думала. До вчерашнего дня. Пообщалась с тобой и поняла, что у него, – Вика кивнула на отца, – все всерьез. Потому что ты – настоящая. Блин! Попробуй найди вторую девчонку, которая отказалась бы от дома!

– От какого дома?

Виновато шмыгнув, Вика пояснила:

– Пап, ты извини, но я сказала, что ты ей свой дом завещал. А она… Ася… решила: по справедливости он должен нам с мамой достаться. Думаешь, как я ее к нотариусу заманила? Я вам типа очной ставки тут устроила! – В сдавленном хихиканье не слышалось ни малейшего сожаления.

Сев рядом, Антон заглянул Асе в глаза:

– Она сказала тебе, что я умер? Вот почему ты…

– Ну! – выкрикнула Вика, подавшись вперед. – Давай! Скажи ему!

Ноздри у нее раздулись, точно она следила за боем быков, и в ушах шумело от возбуждения. Понимая, чего девчонка требует от нее, Ася на мгновенье усомнилась: «С какой стати я должна ее слушать?» Но следом вспомнила, как прошило ее болью знание о том, что Антон умер, какой звенящей стала пустота ее жизни без него… Какой смысл скрывать это, когда они лицом к лицу?

– Я не хочу потерять тебя еще раз. – Боязливо протянув руку, Ася тронула его большое, несчастное лицо, дрогнувшее от ее прикосновения. Щетина кольнула кожу, и это обрадовало ее – это не иллюзия! Антон действительно жив.

– Ася, – шепнул он.

– Я только благодаря тебе и выжила в этом году. Спасибо. За все, что ты делал для меня.

Он покачал головой:

– Я делал это не за спасибо. Представлял, как ты улыбнешься… Этого было достаточно.

– Ну так скажи ей – почему!

– Ася знает, что я…

Дочь продолжала подначивать его:

– Что ты…

– Люблю ее, – выдавил Антон.

– Наконец-то!

– Ася знает.

– Я знаю, – согласилась она.

Подскочив, Вика присела возле них на корточках, как рефери, которому не терпится вмешаться. Ее беспокойный взгляд метался от одного лица к другому, казалось, она даже дыхание их втягивает, чтобы уловить истинные побуждения.

Она нетерпеливо толкнула Асю в плечо:

– Ну! А ты что молчишь?

– Дочь, перестань.

– Не, ну я же видела вчера, как тебя сразила эта новость.

– Ты использовала запрещенный прием, – бесстрастно заметила Ася. – Нельзя шутить со смертью.

Беспечно махнув перед ее носом рукой с черными ногтями, Вика бросила:

– Да знаю я! Но вы же и вправду не вечны. Будете еще десять лет бегать друг от друга, уже и шутить не придется.

– Ты… Ты вынуждаешь меня сказать то, в чем я не уверена.

– Видишь, дочь? Все твое коварство было ни к чему.

Обращался он не к Асе, но смотрел на нее, и ей вдруг впервые открылось, какие у него красивые, хоть и усталые глаза. Другая женщина могла бы смотреть в них часами…

Зависшее молчание неожиданно прервалось всхлипом, и Вика рукой вытерла нос:

– Да ну тебя на фиг! Ну вас обоих… Хотите сдохнуть в одиночестве – ну и пожалуйста!

Вскочив, она крутнулась со злым рыком и выбежала в подъезд, прыгнула через несколько ступенек. Пара шагов, хлопок двери, и все стихло. Внезапно Ася ощутила страх, сбивший с ритма сердце, хотя прежде Антон никогда не пугал ее. Вот вчера ей стало по-настоящему жутко: теперь никто не придет ей на помощь. Все это время Асю втайне поддерживала уверенность, что, если обстоятельства прижмут всерьез, она может позвонить Антону, он явится и разгребет все своими сильными лапами.

«Боязнь потерять – это и есть любовь? – Ася потерянно моргала, глядя в глаза, в которые до сих пор толком и не всматривалась. – Вчера я чуть не выла от горя… Такая пустота была и в душе, и вокруг. Ледяная пустыня. А сегодня Антон оказался жив, и я опять сомневаюсь, что именно он мне нужен. Да что со мной не так? Не в Воскресенском же дело? За этот год он и не вспомнил обо мне».

Вот только ей все еще помнилось, как прошило ее от одного лишь прикосновения Романа… Когда Ася касалась других мужчин, в том числе и Антона, ничего подобного не происходило. Чтобы проверить себя, она тронула его руку – не отозвалось.

Зато он вздрогнул всем телом, Ася услышала, как сбилось его дыхание.

– Я так рада, что ты жив. – Это было правдой. – И мне больше нетрудно обращаться на «ты». – И в этом она не солгала.

Отвергнув саму возможность обмана, Антон произнес почти спокойно:

– Но ты не любишь меня.

– Я не знаю, – прошептала Ася умоляюще. – Вчера мне показалось, что больше незачем жить, если тебя больше нет… Ты первым сказал добрые слова о моей прозе. Ты бескорыстно подарил мне сказочное путешествие! Ты заботился обо мне все это время… Ни на что не надеясь!

Он кивнул с удрученным видом. Ему все еще не на что было надеяться. Погладив его руку, Ася покачала головой:

– Не торопи меня, ладно? Просто будь рядом. Не тайком, как весь этот год, а в открытую. Я хочу видеть тебя, разговаривать с тобой. Но я не уверена…

– Я не потащу тебя в постель силой, – заверил Антон, опустив голову. – Если тебе противно…

Он попытался высвободить руку, но Ася вцепилась в нее:

– Не противно! Вовсе нет. Но я пока… не чувствую, что хочу этого.

– И, может быть, никогда не захочешь. Я понимаю. – Он глубоко вздохнул. – Все хорошо, не тревожься. Жизнь продолжается. Кто знает, вдруг однажды она выведет нас…

– К чему? – спросила она, когда Антон замялся.

Вынудив себя улыбнуться, он произнес вопросительно:

– К счастью?

– Еще бы понимать, что это такое? – произнесла она задумчиво.

– Гармония? Состояние радостного покоя…

«Которое я испытываю сейчас?» – От этой мысли она разволновалась, а не успокоилась и, чтобы скрыть это, завертела головой:

– А нотариуса здесь и нет, как я понимаю?

Поднявшись, Антон толкнул обе двери, выходящие в приемную, усмехнулся:

– Никого. Я знал, что этот нотариус – двоюродный брат моей бывшей жены… Похоже, Вика как-то уговорила его дать ключ от входной двери, чтобы заманить нас.

– А тебя под каким предлогом?

– Подписать какие-то документы для загранпаспорта. У меня не вызвало сомнений…

Ася рассмеялась:

– А она хороша! Твоей дочери жить бы во времена дворцовых интриг…

– Она и в нашем времени находит себе применение, – проворчал он. – Подвезти тебя?

– Только до станции. Я в институт.

Вика ждала их у подъезда. Увидев отца, бросила окурок в урну, сурово глянула исподлобья и разочарованно скривилась.

– Все зря, да? – достала из кармана ключ, повертела на пальце.

– Прости, дочь. В следующий раз не спеши запускать руки в чужие судьбы.

Вика стиснула ключ:

– Ну и хрен с вами!

– Закрой там, я подвезу вас до электрички.

– Обойдусь. Больше я вообще не хочу иметь дела с вами обоими. Хотите сдохнуть в одиночку – на здоровье!

Прежде чем Антон открыл машину, Вика бросилась бежать через двор, в центре которого красовался аляповатый детский городок, поставленный недавно. Перепрыгнула через красную оградку, промчалась под пластмассовой горкой и скрылась за высокими кустами, еще не сбросившими бронзовую листву.

Проводив ее взглядом, Ася подошла к машине:

– Может, догнать ее?

– Не стоит. Пробежится – выплеснет злость.

Асе вспомнилось, как она со всех ног убегала из дома Воскресенских, захлебываясь обидой и отчаянием. Роман даже не попытался ее догнать… И после не зашел ни разу, не позвонил даже, чтобы узнать, жива ли Ася вообще. Почему же сейчас она позволяет ему вмешиваться в свою жизнь?

«Он тут ни при чем, – попыталась Ася поспорить с собой. – Это касается только нас с Антоном и больше никого. Я просто не уверена в себе… Не уверена в том, что, если Роман объявится и протянет руку, я не брошусь ему на шею. Какая же я… слабачка!»

– А давай я подброшу тебя до института? – неожиданно предложил Антон. – Мне тоже кое-что надо сделать в Москве… Не против?

– Не против ли я проехаться в твоей теплой просторной машине, а не тащиться на электричке? О нет!

В его улыбке было столько радости, что у Аси сжалось сердце: «За что это ему? Такой хороший…»

– Ты не против, если я буквально на минутку заскочу домой – подсыплю кошке корма?

– У тебя есть кошка?

– Уже полгода как. Нашел на дороге.

«Да он просто ангел. – Ася подавила вздох. – А я? Неужто такая же дура, как та курица из мультика, которая твердила петуху: “Петя, ты хороший, добрый, но мне нужен Дождь”? Надо бы пересмотреть…»

– Насыпь побольше, – посоветовала она. – Вечером мы пойдем с тобой на фестиваль. Особо наряжаться не нужно, это всего лишь показ… До награждения еще далеко.

* * *

«Какие беспомощные, одномерные работы… Если эти ребята – наше завтра, кинематограф определенно в опасности». – Воскресенский уже не мог справиться с раздражением, которое росло с просмотром каждой короткометражки. И позавидовал сестре: «Правильно сделала, что не пошла. Эти юные гении – такие зануды!»

– Сколько еще работ осталось? – тихо спросил он у приятеля, который и зазвал его на фестиваль дебютантов – среди них был его младший брат. О его фильме Роман подумал: «Днище…»

Вместо ответа Воскресенский получил программку и вынужден был пробежать глазами список. Споткнулся на предпоследнем имени… Сердце отреагировало быстрее разума, скакнуло так, что он чуть не вскрикнул, чудом удержал внутри: «О! Ася тоже… Она здесь?!» Стараясь не привлекать внимания, Роман внимательно осмотрелся, но что разглядишь в темноте? Включили бы свет – рыжие Асины волосы тотчас вспыхнули бы теплым огоньком.

«Не думать о ней так! – одернул он себя. – А то опять растаешь… Она же провела тебя, как пацана. За что она так со мной?!»

Этот вопль то и дело подступал к горлу все эти месяцы. Мучительные, унылые месяцы, в которых не было ни одного просвета. Нервы были ни к черту, и Роман ухитрился в пух и прах разругаться с продюсером канала – сухощавой дамой в неизменных брюках, которая всегда относилась к творческому тандему Воскресенских благосклонно, а вот на этот раз не простила. Видно, он перегнул палку, хотя после даже вспомнить не смог, что именно наговорил в запале.

Через три месяца, которые Воскресенские просидели без работы и перспектив, пришлось ему сломить гордыню, засунуть ее куда подальше и отправиться на поклон к Стасу Могулову. И это было чудо, что толстый продюсер за это время не нашел другого режиссера средней руки, готового взяться за ремейк «Вокзала для двоих». Или не искал? Как сытый удав, свернулся в теплом углу и ждал, когда глупый, нервный кролик сам прискачет обратно?

Так и вышло… Роман ненавидел за это и Стаса, и себя, и даже временами сестру за то, что чувствовал ответственность за нее и потому не мог плюнуть в лоснящуюся морду продюсера, а заодно и на свое будущее. Хотя желание скоропостижно загубить себя и сдохнуть в склизкой канаве порой становилось нестерпимым. Все равно в его жизни уже не будет солнечной радости по имени Ася… Никогда.

В его памяти вдруг всплыли те единственные стихи, которые он написал за всю жизнь:

Никому. Ни за что. Никогда.

Твое имя – за сотней замков.

В лужах ломко застыла слюда.

В сердце остро застыла любовь.

Однажды он уже подумал, что эти строчки родились как предчувствие и были посвящены Асе, а не Варе… Теперь он был уверен в этом. Ее мир, недоступный ему, оживал на экране на его глазах. Роман смотрел, почти не шевелясь, забывая дышать. Это была их история, поэтично наполненная аллегориями, начиная с букета на кладбище, хотя актер ни одной черточкой не напоминал его самого. А вот Ася сыграла себя сама… Роман смотрел на ее лицо на экране, боясь моргнуть, чтобы оно не исчезло, не замечая, как его трясет болезненным ознобом.

«Чем все закончится?!»

Давно предстоящий финал фильма не держал его в таком напряжении. И все потому, что это было вовсе не кино… Это был Асин призывный крик: «Найди меня! Верни!»

– А неплохо… Совсем неплохо, – пробубнил его приятель. – Надо запомнить… Как ее?

Воскресенский без слов сунул ему программку. Ему хотелось слышать только Асин голос, низкий, грудной, интонации которого еще хранила его память. За год они порядком стушевались, а теперь оживали, точно цветы под тающим снегом, всегда вызывающие восторг и нежность. И хотя стоял октябрь, Роман испытал именно это удивительное воскрешение. Сердце заволновалось и ожило, разгоняя теплые волны, и он физически ощущал, как смывают они остатки застарелой обиды.

Почему-то сейчас, проведя в мучениях целый год, Воскресенский верил всему, что говорила ему Ася с экрана:

– Я так тоскую по тебе…

Почти не соображая, что делает, Роман вскочил, когда пошли титры, и заорал на весь зал, в котором не было лиц, только серые мазки:

– Ася!

– Ром! – донеслось откуда-то сверху.

Рванувшись на ее зов, Роман потоптался по чьим-то ногам, но даже не обернулся, не ответил на грубые слова, прозвучавшие в спину, не извинился. Ему было не до этого. Где-то во тьме зала Ася так же рвалась ему навстречу, ушибаясь о чужие колени, выслушивая оскорбления… Все это было неважно сейчас для обоих, ведь они слышали только это:

– Ася!

– Ром!

Никто не называл его так, кроме нее… В этом имени слышался отзвук той самой баллады, которую Роман мечтал снять о ней. Или сказки, прочитанной в детстве и оставшейся не столько в памяти, сколько в сердце. Почему год назад он не решился окунуться в это волшебство? Что померещилось ему со страху? Маленькая фея показалась ведьмой, потому что люди оговорили ее, а он, по глупости или малодушию, поверил им…

«Никогда больше. Никому. Только тебе!» – Воскресенский бежал вверх по проходу темного зала, взгляд его метался и не находил Асю. А со всех сторон наползал ужас, сжимал горло, гулом заполнял голову, и Роману уже казалось, что все почудилось: не звучал ее крик в верхних рядах, да и никакого «Фильма» не было, это лишь галлюцинация… Кто же называет так свое кино?!

– Ром, я здесь!

Юркая фигурка выскользнула из темного коридора мрачной пещеры горного короля, где Роман сам чуть не замуровал ее, одержимый ревностью, которой даже не нужны основания. Ее черные нити способны сплетаться в воздухе, рождаясь из ничего… Но вот же – настоящее! Ее теплые руки на его шее, мягкие губы, запах, который преследовал его триста дней и ночей…

– Ася, – простонал Роман, сжимая ее легкое тело, в котором умещалась радость, какой он ждал от жизни. – Прости… Прости меня. Люблю. Так люблю тебя…

Слова отдавались эхом – это Ася бормотала то же самое, а он так задыхался от всего, что нахлынуло разом, что едва слышал ее. В какой-то момент померещилась, будто над ними разразилась гроза: его ослепило, и раздался гром. Но это всего лишь включился свет в зале, и раздались овации зрителей, которые смотрели на девушку, сошедшую с экрана в объятия, о которых мечтала.

– Как в кино! – донеслось до слуха Воскресенского, и он рассмеялся от счастья: «Что вы знаете?! Это в кино, как у нас…»

– Пойдем отсюда…

Они выбежали из зала, а волны аплодисментов катились за ними по ступеням. Выскочив из кинотеатра, они застыли, жадно разглядывая друг друга: «Не почудилось? Не мираж?»

– Пойдем! Пойдем!

С людной улицы они поспешно свернули на боковую, где было почти пусто, потом юркнули в переулок и здесь опять остановились, потрясенно глядя друг на друга. Все сбылось… Неужели все так просто? Чего же они ждали целый год?!

– Ты со мной, – проговорил Роман и не узнал собственный голос.

Ася тряхнула огненной головой:

– Я не сплю? Как это произошло? Разве такое бывает, чтобы жизнь вдруг стала такой, как мечталось?

Он опять притянул ее, ему хотелось ощущать тепло всего ее тела.

– Если мы спим, то нам снится один сон на двоих.

– Знаешь, я согласна впасть в кому, лишь бы этот сон не кончался. – Она рассмеялась, чтобы это прозвучало не слишком патетически.

«Или вместе умереть», – подумал Роман, но не произнес этого вслух, чтобы не вызвать призрака Вари. Ему не хотелось этого.

– У тебя изменился взгляд, – взволнованно моргая, заметила Ася. – Раньше он был таким… детским. Нет, скорее мальчишеским. А теперь усталость в глазах.

– Я устал жить без тебя…

Сплетя руки, эти двое побрели по осенним улицам, плавно перетекавшим одна в другую. Москва мягко направляла их, чтобы они снова не заплутали и не потерялись. Она подкидывала им поводы для удивления: «А ты знал, что в этом доме Пушкин…», и для умиления, подталкивая навстречу разноцветных котов, суливших счастье. Она бросала под ноги ворохи пестрых кленовых листьев для любования и ласкала слух любимыми музыкальными отрывками.

Хотя им и без того было о чем поговорить. Редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, улавливали фразы, касавшиеся какого-то фильма, который явно понравился обоим, затронул за живое, ведь глаза у них так и светились.

Только названия его никто не расслышал… Просто фильм.

* * *

Когда Ася вскочила с воплем: «Ром!» – и бросилась на его зов в темноту, Антон понял: ее не вернет ничто на свете. Он мог добыть звезду с неба и поймать единорога, но в ее душе все равно будет звучать только одно полупридуманное имя.

Вжавшись в кресло, он следил, как девочка рвется навстречу измучившему ее человеку, и не понимал, что вообще заставило его поверить в возможность счастья для себя? Стареющий медведь попытался поймать иволгу, а она при первом же зове упорхнула к молодому соколу. И не испугалась, что тот погубит ее…

«Да какой из Романа хищник? – опроверг Шестаков себя. – Он сам еще не встал на крыло… Если б не сестра, так и сгинул бы, не оперившись».

Лишь бы не видеть, как Ася бросилась Воскресенскому на шею, он уставился на свое колено, которое ходило ходуном. Больше всего хотелось рвануть в другую сторону, выбежать из зала, чтобы не слышать аплодисментов зрителей, которым, по большому счету, плевать на то, что станет с Асей. Впрочем, это желание возникло еще раньше, когда начался «Фильм» и Антон вместе со всем залом прочувствовал ее боль.

Ему хотелось спросить: «Зачем ты привела меня сюда?» – но это и без слов было понятно: Ася решила, что фильм лучше объяснений убедит Антона в неисчерпаемости той безнадежности, которой он жил с момента, как только увидел ее. Если бы Воскресенского не оказалось в зале или он остался бы глух к ее мольбам, Ася могла бы позволить Антону увести себя по тропе жизни… Но разве хоть когда-нибудь смогла бы она так прокричать его имя – срывая голос, надрывая сердце? Она пыталась показать ему: ни за что, никогда… Согласился бы Антон на это?

Уже началась и закончилась последняя фестивальная короткометражка, а он все сидел, уставившись на свое колено. Толкая его, зрители пробирались к выходу, что-то говорили ему, Антон кивал и оставался недвижим, чувствуя себя древней окаменелостью в живом море. Он даже не заметил, как кто-то подошел и сел рядом с ним, потом услышал знакомый голос и очнулся.

– Я не хотела приходить на этот фестиваль, – призналась Лиза, глядя перед собой на пустой экран. – Думала, ничего интересного здесь и быть не может… А вот надо же!

– Почему же вы пришли? – спросил Антон, только чтобы поддержать разговор.

– Чуйка сработала, как говорит мой брат.

– Он все равно останется вашим братом.

Она усмехнулась, нервно сжала подлокотник:

– Сомневаюсь. Ася не простит мне того, что я попыталась их разлучить.

– Я это понял только из фильма… Вы действительно переврали все мои слова? Я ведь никогда не говорил, что у нас с Асей что-то было в Дагестане!

– Не говорили. Но я решила: иначе и быть не могло.

– Могло… Только так и могло быть.

Быстро взглянув на него, Лиза болезненно растянула губы, словно пытаясь удержать слова сочувствия, потом жалобно произнесла:

– Вот мы с вами попали, да?

– Мы с вами? – не понял он.

В зал вошла пожилая контролерша, бросила на них строгий взгляд, и Шестаков неуклюже встал:

– Кажется, нам пора…

– Пора.

Легко поднявшись, Лиза первой прошла к выходу, подождала его в фойе. В углу еще было открыто кафе, и Антон почти бессознательно предложил выпить кофе, хотя больше всего ему хотелось сейчас распрощаться и уйти с головой в свою тоску. «Откажись!» – взмолился он, ругая себя, но Лиза согласилась. Пришлось заказывать ей капучино, а себе двойной эспрессо. Десерт Лиза не захотела, у него же вообще начисто пропал аппетит.

Устав сидеть за время фестивальной программы, они встали напротив друг друга за небольшим столиком, молча пригубили кофе, глядя в разные стороны.

– Как в «Криминальном чтиве», – напомнила Лиза и процитировала: – «Ты тоже ненавидишь это? Неловкое молчание…»

Шестаков удивился:

– Я думал, вы любите мелодрамы.

– Вы ничего обо мне не знаете…

– Да, – Он вдруг вспомнил. – Почему вы сказали там, в зале, что «мы попали»?

Она поморщилась:

– Неважно.

– Действительно неважно?

– А разве для вас важно что-либо, касающееся меня? Только не пытайтесь быть вежливым! Скажите как есть. Ася же обнажила своим фильмом всю правду…

Не подобрав слов, Антон счел за лучшее промолчать. Допил кофе. Лиза отодвинула свою чашку:

– Все правильно. Я сама всегда считала, что не стоит и пытаться построить отношения без любви. Думала, все рассыплется без ее чудодейственного воска. Какой же я дурой была!

– О чем вы? – машинально спросил Антон и тут же отругал себя за неуместную вежливость, ведь Лиза пустилась в воспоминания, совершенно неинтересные ему. И остановить ее было уже невозможно…

Напряжение в нем росло, заполняя сосуды раздражением, растекающимся по телу. Хотелось швырнуть об пол опустевшую чашку и броситься бежать прочь – куда угодно, куда глаза глядят! – лишь бы не выслушивать слезливые россказни женщины, которая все больше напоминала Антону высеченного из дерева истукана с узким и резким лицом.

– В моей юности тоже была история, похожая на Асину… В меня влюбился сосед по двору, спокойный такой, домашний парнишка. Даже имя у него было уютное, мягкое – Миша. Ходил за мной по пятам, помогал во всем… Мне бы оценить это, ведь мы с Ромкой к тому времени вдвоем остались, а мне, не поверите, даже думать тошно было о том, чтобы выйти за Мишу замуж. Он предлагал… Даже несколько раз. Но стоило представить, что вся моя жизнь пройдет вот так тихо и размеренно, – на стену хотелось лезть! А потом на свадьбе подружки я встретила друга жениха… Он только улыбнулся, и у меня мурашки по коже россыпью. Фейерверк эмоций! Именно то, чего я искала… Весь вечер мы с ним танцевали и целовались у всех на глазах. Невеста пыталась меня остановить, напоминала, что Мишка, больной, ждет меня дома, но я слышать о нем не хотела. Он для меня уже не существовал. Ну, сами понимаете, после свадьбы была сказочная ночь, он даже номер в гостинице снял…

Поджав губы, она замолчала, с тоской всматриваясь в едва различимое прошлое, таившееся на дне кофейной чашки. Мучить расспросами было жестоко, да и не хотелось. Антон продолжил за нее:

– А потом он исчез…

– Конечно. – Лиза подняла голову. – Вы знаете, как это бывает, да?

– Все это знают.

– Ну да. Банальная история.

– Вы сами наверняка не раз описывали подобное в сценариях. – Ему не хватило воздуха на эту короткую фразу – в груди сдавило.

«Мне так жаль ее, что ли? – Антон удивленно прислушался к происходящему внутри. – Да нет… С чего бы? Мне себя жаль».

Лиза безразлично откликнулась:

– Наверняка…

– И Миша тоже не женился на вас, – завершил Антон и мысленно взмолился: «Ну хватит! Отпусти меня… Я хочу упиться своей болью, а ты отвлекаешь меня».

Точно услышав мольбу, Лиза достала телефон и проверила время:

– Пора.

Спрашивать, куда она торопится, Антон не стал. В надежде, что Лиза откажется, все же предложил:

– Вас подвезти до дома?

– Нет, – отрезала она. – У меня еще дела в Москве. Ну… Рада была повидаться. Хотя… Ну ладно.

Быстро повернувшись, Лиза направилась к выходу – стремительная, порывистая, непохожая на ту себя, которую Антон помнил. Потом оглянулась:

– Ах да! Спасибо за кофе.

И почему-то рассмеялась. Он только махнул рукой.

Выждав, пока она скроется, Шестаков вышел из кинотеатра, нашел на парковке свою машину и, уже сев за руль, позвонил дочери:

– Погуляем?

– С чего это? – донесся удивленный голос Вики. – А где Ася?

– Там, где ей и хотелось быть. Расскажу при встрече.

– Ну теперь я точно приду! Умеешь ты, батя, заинтриговать.

На этот раз панибратское «батя» даже не корябнуло его, главное, что дочь согласилась. В его жизни не осталось никого, кроме нее…

«Да и не было никого, – напомнил Антон себе. – Я все придумал, притянул… Только не рассчитал силу, вот оно и лопнуло».

Пока ехал к дому, где жили его бывшая жена и дочь, ему дважды померещилось, будто в толпе мелькнули солнечные Асины волосы, и Антон удрученно подумал, как нелегко будет избавиться от этого наваждения. Может, и совсем не удастся… Тогда и через тридцать лет он будет на каждой улице, в любом дворе искать взглядом ее, юную и легкую, сильную и талантливую настолько, чтобы одним коротким фильмом изменить жизни нескольких людей.

Остановившись у знакомого подъезда, Антон почувствовал, что устал от этих мыслей. Так устал – не хватит сил даже открыть дверцу.

Когда Вика сделала это сама и плюхнулась на сиденье рядом с отцом, то увидела, как Антон, не моргая, смотрит в небо, в котором ему видится нечто очень хорошее, ведь он улыбался. Может, заметил красивую птицу?

С такой улыбкой его и похоронили. Только не на том кладбище, которое он видел из окна своего дома, ведь похлопотать оказалось некому…

Провожавшие Шестакова люди негромко делились друг с другом:

– Хороший был человек.

– Потому и умер легко – мгновенно, без мучений.

– Да какие там мучения! Улыбается человек. Видно, перед смертью был очень счастлив…

* * *

«Кто бы мог подумать, что ради этой девочки Ромка готов отказаться от всего, что мы столько лет строили по кирпичику? В буквальном смысле…» – Лиза стояла у окна своего большого дома, в котором теперь все время играла музыка. Правда, оглушающую тишину не могли заглушить ни Рахманинов, ни Вивальди…

Навстречу по-прежнему недвижимо летел пригвожденный к центру поселка самолет, уже несколько дней припорошенный снегом. Снова наступала зима, первая без брата. Он предпочел уйти в Асин «шалаш», где теперь счастлив как идиот: Лиза как-то увидела этих двоих из окна магазина, куда они только собирались зайти. Шли вдоль витрины, держась за руки, раскачивая ими, как школьники, хохотали над чем-то. Такие непозволительно юные и счастливые! Лиза шагнула за столб, спряталась, ведь с того дня, как брат перевез свои вещи к Асе, они не виделись ни разу. Ромка даже не звонил. А может, и не вспоминал о сестре…

«А нечего было орать ему вслед, чтоб ноги его больше здесь не было, если уйдет! Вот и получила что хотела». – Лиза так сжала подоконник, что раздался хруст.

Она тут же испуганно отдернула руки. Теперь, если что сломается, никто не починит. Придется мастера вызывать или жить со сломанным подоконником, краном, бойлером… Не дай бог! А ведь был шанс сблизиться с Антоном Шестаковым еще до того, как он увидел эту Асю… Они уже подружились с ним, надо было действовать решительнее. Но тогда Лизе и в голову не приходило, что она может остаться совсем одна…

«Как наша мать», – внезапно поняла она и ужаснулась этой мысли.

Вот уж чью судьбу ей не хотелось бы повторить… Только, видно, карма довлеет над ней, сопротивляться бесполезно.

Еще с полчаса Лиза бесцельно бродила по пустым комнатам, избегая своего кабинета. С тех пор как Роман в пух и прах разругался с продюсером, работы у нее не было. Руководство канала, с которым Воскресенские работали вместе, настроилось против них обоих, и Лиза даже не помышляла доказывать, что теперь они с братом не единое целое. Позовут ли на какой-то проект? Представляет ли она интерес как самостоятельная творческая личность или ее всегда воспринимали как приложение к брату?

Накануне Лиза прочла в чате одной из киношных групп, что Воскресенский повторно отказался снимать ремейк «Вокзала для двоих» и на проект уже взяли другого режиссера. Она сразу подумала: «Не обошлось без Асиного влияния… Мы же выше халтуры! Только на что, интересно, они будут жить?»

У самой Лизы деньги на счету пока еще были, несколько месяцев можно протянуть. А потом? Придется продать дом? Вернуться в клетку, зажатую другими клетками, с такими же лишенными свободы людьми? Антон же продал свой, исчез в неизвестном направлении… На днях Лиза решилась проведать его, но, подойдя к калитке, увидела во дворе незнакомую семью с двумя детьми – точно такими когда-то были они с Ромкой. Девочка постарше и смешной карапуз бегали между составленными прямо на землю мебелью и коробками, мешали грузчикам и повизгивали от восторга.

Чтобы не привлекать внимания, Лиза быстро прошла мимо. О чем спрашивать? Все и так ясно. Уехал подальше, чтобы даже ненароком в магазине не встречать этих глухих к чужой боли везунчиков, каким-то чудом сумевшим поймать один шанс на миллион. Надо бы и ей отправиться куда подальше…

А может, наоборот, пасть брату (Асе!) в ноги? Умолять их простить, вернуться и вернуть ее к жизни? Вот уж потеха будет! Посмеются от души. Им же в радость ржать, как конской паре? Вольной, не знающей узды. Влюбленные всегда жестоки в своей парадигме, исключающей присутствие третьего, кем бы он ни был. Порой даже ребенком… Их мать одним махом отсекла обоих детей и ни разу не пожалела об этом.

А уж Ася точно не протянет руку помощи. Разве назовешь доброй девушку, продемонстрировавшую на экране любящему ее человеку до какой степени, до какого смертельного накала Антон безразличен ей? Эта маленькая девушка оказалась сильнее их всех, вот Ромка и прилепился к ней всем существом, своих-то силенок у него всегда не хватало… Сперва сестра его тащила, теперь Ася впряглась. И делить его она точно ни с кем не собирается. Да эта девчонка черствой корки не кинет, если Лиза, оскорбившая ее, будет подыхать с голоду! Откуда ей было знать, что Ася не заслужила тех обидных слов? Она не сомневалась…

Телефонный перезвон заставил Лизино сердце дрогнуть: «Ромка?!» Но высветившийся номер был ей незнаком. Она уже хотела отбить звонок, решив, что к ней прорываются мошенники, потом решила на всякий случай послушать, что скажут. На удочку она не попадется, брат все уши ей прожужжал, объясняя, какие у них уловки.

– Елизавета Воскресенская? – раздался женский голос, показавшийся ей незнакомым. – С вами говорит редактор кинокомпании…

Название было Лизе знакомо, кажется, что-то слышала о них от брата. Вот только хорошее или плохое? Но уже через несколько секунд она поняла, что ей плевать, как отзывался Роман о тех людях, которые предлагали работу. Новый проект – семейная драма, все как она любит…

У Лизы перехватила дыхание: «Дождалась!»

– А кто будет режиссером на этом проекте? – поинтересовалась она осторожно.

Прозвучавшее имя ни о чем ей не говорило, наверное из молодых… Ну, тем лучше, решила Лиза, не посмеет хамить. Она знала, что многим сценаристам приходится мириться с грубостью продюсеров и режиссеров, ее эта участь миновала благодаря брату.

«Ромка». – На мгновение она опять затосковала по нему. Но тут же одернула себя, переложила трубку:

– Подъехать завтра? Да, конечно, смогу. Сбросите адрес? Да, договорились.

Положив телефон, Лиза несколько мгновений не трогалась с места, пытаясь освоиться с изменившимся миром, потом подпрыгнула, взвизгнув, как девчонка, и взмахнула руками. Перед ней внезапно распахнулась дверь в незнакомую, самостоятельную жизнь, в которой Лиза могла полагаться лишь на себя, и это было столь заманчиво и великолепно, что она запела во весь голос:

– Ничего на свете лучше не-ету…

Следом за мультяшным Трубадуром ее охватило то радостное возбуждение, какое всегда испытываешь перед рискованным, но желанным путешествием. К примеру, в Африку. И Лиза, вприпрыжку помчалась по дому, больше не казавшемуся пустым и холодным. А сама она почувствовала себя наконец той девочкой, которая может творить здесь все, что заблагорассудится.

«Пеппи ведь выжила одна в доме, а я чем хуже?» – От этой дерзкой мысли Лиза расхохоталась в голос и поняла, что давно не слышала собственного смеха. Сначала болела Варя, потом и вовсе стало не до веселья…

– А сейчас я никому ничего не должна! – объявила она зеркалу, в котором отразилось раскрасневшееся, счастливое, почти незнакомое ей лицо.

Упав на постель, широко раскинула руки и уставилась в глянец потолка. По блестящей поверхности, как по глади озера, пробегали юркие тени, создававшие ощущение ряби. И Лизе вдруг захотелось отправиться к настоящему озеру, прокравшемуся в название их поселка, хотя до него от ворот было с километр, не меньше.

– Наверное, утки еще не улетели… Надо бы подкормить, – произнесла она и… не двинулась с места, наслаждаясь блаженным ощущением: «Я могу делать что хочу!»

Уже завтра начиналась работа над проектом, который выводил Елизавету Воскресенскую на новый уровень, и предчувствие этого наполняло ее мир всеми цветами радуги, яркими и густыми настолько, что приходилось жмуриться от удовольствия. Она была нужна серьезным людям. И уж не сомневайтесь, Лиза сделает все, чтобы им понравилось с ней работать и это предложение не стало последним! Конечно, не обойдется без трудностей, разногласий, споров, но к этому она уже успела привыкнуть, общаясь с тем каналом, для которого писала сценарии сериалов. Бросить трубку и выругаться от души – это в кино в порядке вещей. Но потом придется успокоиться и раскопать разумное зерно в той куче навоза, которую на нее вывалят.

И все же, все же… Это куда лучше мертвой тишины за спиной и пустоты впереди.

«А ведь теперь я могу себе позволить все что угодно!» – Лиза продолжала внушать себе эту мысль, чтобы поверить в нее абсолютно. Ей понадобилось на это время. Но когда ощущение свободы заполнило целиком, внезапно открылось, что нужно сделать.

Схватив телефон, Лиза зашла в контакты и без колебаний набрала в поиске «Игорь». Пока шли гудки, она произнесла, глядя в прояснившееся небо за окном:

– Я не прощу себе, если не сделаю этого…

Едва в трубке раздался его удивленный голос, она выпалила первое, что пришло в голову:

– Привет! А теперь я могу угостить тебя чаем… Не против?

В тишину тяжело капали секунды – точно кровь сочилась из сердца. Лиза уже готова была швырнуть телефон в стену, когда Игорь ответил:

– Я только за. Скоро буду.

– Скоро?! – вскрикнула она, отбив звонок. – Но я же…

Теперь Лиза пронеслась по дому не вприпрыжку, а шаровой молнией, одновременно возвращая на свои места заблудившиеся предметы и соображая, что приготовить. Первым делом она бросилась в ванную, приняла душ, потом в одном полотенце метнулась в спальню, припала к овальному зеркалу:

– О-о…

Уговаривая себя успокоиться, чтобы не выткнуть глаз, подкрасила ресницы, вернула щекам легкий румянец, а губам блеск. Наряжаться не стала, чтобы не выглядеть живой мольбой о спасении, надела светлые брюки и свободную рубашку. Отметила, что все легко снимается – при желании! И горько усмехнулась: «Какие глупые уловки…»

Жутко хотелось выпить хотя бы рюмку коньяку, чтобы прошла мелкая дрожь, выдававшая Лизу с головой, но, если от нее будет пахнуть спиртным, это еще хуже.

– Может, мы вместе? По глоточку…

Поставив бутылку на стол, она только сейчас заметила, что коньяк – «Дагестанский», и сморщилась, различив отзвук недавнего прошлого, резанувший слух. Но мысль, скорость которой оказалась выше, неожиданно раскрыла ей: а ведь не ругать надо – благодарить эту самую Асю за то, что перетянула Ромку на свою сторону и тем самым освободила ее ото всех обязательств перед братом, которыми Лиза была связана с самого детства. Все скреплено прочнее и сложнее, чем кажется… Не появилась бы эта девочка в их жизни – не испытывала бы Лиза сейчас того щемящего трепета, от которого голова кружилась и без коньяка.

– Спасибо, – произнесла она вслух.

Потом неуверенно улыбнулась и набрала сообщение Асе: «Спасибо за все! Ты даже не понимаешь, как много для меня сделала». И не дожидаясь ответа, поспешила на зов звонка у входной двери. Распахнула ее и… не узнала. Взгляд показался другим – измученным.

Лиза обмерла: «Он стал совсем мужчиной». И с облегчением обмякла: «Наконец-то… Хватит возиться с мальчиками!»

– Я уж решил, что надежды нет, – признался Игорь, глядя на нее без того ребяческого восторга, который Лиза помнила. – Пытался забыть тебя. Твердил себе, что ничего и не было… Ну с чего я вообразил?!

Протянув руку, она прижала ладонь к его дрогнувшей щеке:

– С того, что мы сразу узнали друг друга. Просто обстоятельства… Столько всего случилось за это время! Пойдем, я тебе расскажу. За чаем, конечно.

Пусть наш фильм завершится прелюдией счастья…

Мы с тобою устали в потемках скитаться,

И на ощупь искать своего человека

По безлюдным полям. Как сироты-калеки,

Сбили ноги… Мы столько с тобой натворили:

Ошибались и лгали, не тех мы любили.

И не знали, что звуки уже зарождались,

Чтобы вдруг зазвучать вокализом… Едва ли

Мы бы сами смогли написать эти ноты

И принять у Судьбы осложненные роды

Нашей поздней любви. Кто-то нам помогает,

От ушибов в потемках нас оберегает,

Чтоб душа уцелела… Пусть фильмом столетья

Станет жизнь, угодившая в прочные сети

Предрассудков и страхов. Я нити разрежу,

И свобода вдали робко счастьем забрезжит…

2023–2024 гг.

Примечания

1

«Акварельный город» – рассказ Анастасии Лавряшиной (сборник «Под красной крышей». М., Эксмо, 2024).

2

«Свитерник» – рассказ Анастасии Лавряшиной (сборник «Под красной крышей». М., Эксмо, 2024).

Content

Юлия Александровна Лавряшина
Как в кино

Примечания