Юлия Лавряшина, Анастасия Лавряшина

Под красной крышей

© Лавряшина Ю., Лавряшина А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Бумажная дверь

Анастасия Лавряшина

Рассказы

Долг

В вату дыма рвется дождь. Цокот каблуков. Скрип половиц.

– Он даже не отдал долги!

Хозяйка сжимает засаленный фартук. Мнутся сухие мясистые губы. Марфа кивает, и острый подбородок рассекает затхлый воздух. Дверь в подвал открыта. Девушка нагибается и, согнувшись, спускается. Во тьме притаилась трупная вонь.

Цок. Цок. Вместе с каплями дождя она скатывается. Остановившись возле еще одной дверки, Марфа достает спички и зажигает свечу. Пламя настороженно вспыхивает и начинает извиваться.

В комнате холодно. Свет ластится к облезлым стенам в зеленке грибка и к желткам разводов на потолке.

Труп мужчины свисает с потолка, тонкая шея обтянута прочной веревкой. У ног валяются матрасы и топор. В сиропе крови, словно мухи, застыли две девочки лет пяти. Их золотистые волосы раскиданы по рваным подушкам.

Марфа встает на колени, кладет свечу и всматривается в сонные лица детей. Вокруг нет ничего. Ни стола, ни стульев, ни шкафа. Только их матрасы и валяющаяся табуретка.

Бедность бегает по углам комнатки.

Слышатся шаги. Марфа оборачивается. Мишка машет ей рукой и вваливается.

– Уносим? Тут и делать нечего.

– Нечего. – Она еще раз нервно осматривается и поднимается.

Мишка свистит. Бег по лестнице. Трупы прячутся в прозрачных мешках, словно гусеницы. Их единственные бабочки – это прах.

Марфа оттягивает горловину водолазки, выходит из дома.

– Так, а деньги? Кто вернет мне деньги? – открывается хозяйкин беззубый рот.

Марфа вгрызается в старуху взглядом, и желваки напрягаются на ее лице. Она перебегает дорогу, и дождь воем прокатывается по улочке.

Свитерник

Свиными ушками сжимаются сухие листья, укрывшие дрожащую землю сада. Ограда прорезает дождь. Октябрь скачет ветром и бурчит в лужах пузырями.

У тебя острое скуластое лицо, напоминающее маску. Рукавом смешного пестрого свитера в комочках шерсти вытираешь красный нос. От тебя сильно пахнет одеколоном, и я даже чихаю. Ты поворачиваешься, улыбаешься и ускоряешься. В руках у тебя пакеты.

Бритая голова мелькает все дальше и дальше. Ты выскакиваешь за ворота и перебегаешь мостовую. А там уже останавливаешься и смотришь на серые резаные части неба. Смеешься так радостно и громко, будто эта мерзкая погода самая лучшая для тебя.

Время идет быстрее меня. А я запуталась в сети переулков. С трудом переставляю ноги. Стопы зудят, пальцы стерты уже в кровь. Холод подгоняет вечер. Огни домов разжигают окна-звезды. Я кутаюсь в старый плед, который подобрала у помойки, и иду куда-то. Усталость пробегает мурашками по телу. Хочу спать.

– Лучше бы тебя не было.

Эта мысль меня не покидает. В моем животе поселился паразит. Периодически толкает в бок, словно злится. Без него все было бы легче… Пустые улицы усмехаются и кривятся. Мне одиноко и тошно. Кажется, что во мне нет и одного сердца. Я устало сажусь на размягченные каменные ступени.

За спиной дверь, ведущая в какую-то лавочку, и над ней горят разными цветами камни мозаики. Значит, лавка еще не закрыта. Щурюсь на деревянную вывеску рядом, покачивающуюся от ветра. «Свитерник».

– Странное название…

Я поднимаюсь с кряхтением и стучусь. Может, мне разрешат хотя бы попить воды?

Торопливые шаги. Дверь открывает тот бритый парень, которого я недавно видела. Он снова мягко улыбается и отходит, чтобы я прошла:

– Очень рад вам, заходите. Сейчас так морозно, садитесь к камину. Я принесу вам какао. Хотите?

От растерянности я лишь киваю и откидываю в сторону плед. Парень закрывает дверь и идет на кухню. Я усаживаюсь в кресло возле потрескивающего огнем камина. Снимаю обувь и опускаю ноги на теплый ворсистый ковер. Пытаюсь отдышаться после тяжелого дня.

Мысли мои разбегаются. Но я понимаю одно: меня ничего не ждет в будущем. Сейчас мне надо родить, как-то попав в больницу, сбагрить ребенка в приют, может, тогда посчастливится устроиться на работу.

– Не стоит, дорогая. – Он ставит какао на столик рядом, чуть отодвинув книги.

– Вы о чем?

– Знаете, что вам надо? Свитер. Хороший свитер. Сейчас подумаю, какой вам подойдет. Хм…

Он идет к напольной вешалке и перебирает свитера.

– Да о чем ты, не пойму. Не надо мне. Спасибо, что позволил погреться.

Залпом выпиваю какао и морщусь от жара. Мотаю головой и поднимаюсь, чтобы уйти, но он смотрит на меня серьезно:

– Садитесь, я не оставлю вас в этих лохмотьях.

Я ежусь от его холодного голоса и сажусь обратно. Он выдергивает из груды одежды свитер, подходит и протягивает мне. Зеленый с красными сердечками. Нелепый.

– Зато уютный, – улыбается парень.

Хмурюсь. Он мысли мои читает, что ли? Беру свитер и натягиваю его. Ощущение тепла разливается по моему телу. Это чувство можно сравнить с тем, что испытываешь на высоте. Захватывает дух. Так странно. Но в этом свитере я чувствую себя защищенной. Глажу живот и засыпаю.

Я просыпаюсь, когда за окном синева поет соловьями и пищит воробьями. Повозки проносятся с ржаньем лошадей и криком кучеров. Слышится усталый хрип: «Помидоры, огурцы».

– О, ты проснулась наконец!

Он подходит и ставит поднос с чаем и бутербродами.

– Поешь хорошенько, у нас много работы сегодня. Ты будешь за прилавком, я все объясню. А мне надо будет развезти заказы.

Я выдавливаю только: «Чего-чего?» Ребенок пинается. Улыбаюсь.

Бумажная дверь

Ивона сидит на траве. Наматывает на палец стебель одуванчика. Сок молочный льется к ее коленям. Она ухмыляется и отряхивает руки. Рядом с ее сумкой валяется венок.

Я завожу двигатель, и он начинает мурчать. Отхожу к Ивоне и прикрываю лицо от солнца:

– Поехали дальше.

– Поехали. – Она поднимается.

Наш путь пахнет цветами лаванды, которые она возит с собой, жуется жареной на костре курицей, тает на языке мороженым и леденцами, звучит песнями «Моторамы». Мы стараемся не думать о том, что нас ждет.

Но уже через три дня мы прибываем в город. Нас просили приехать, но мы знаем, что везде, куда нас зовут, воцарилось несчастье. И мы летим туда, где все больны. И мы не видим здоровья.

Здесь разбитая дорога, билборды где-то разрушены и изрисованы граффити. Из-за серого неба, где золотятся облака, город кажется пустым и мрачным. Наверное, это еще потому, что все дети, кроме одной девочки, исчезли.

Люди проползают тенями. Ивона натягивает кофту. Мы подъезжаем к белоснежному зданию администрации города. Паркуемся. Нас выслушивают, обыскивают, смотрят документы и отводят наконец в кабинет главы.

Мэр оказывается мясистым мужчиной, унылым выражением лица, похожим на бассета. Мы усаживаемся напротив него.

– Вы в курсе общей ситуации. Дети просто испарились неделю назад. Полиция ничего не нашла. Нам посоветовали обратиться к вам. Вы же эти… как их… Шаманы, да?

Ивона сглатывает смех и давится.

– Ну уж не шаманы, – улыбаюсь я. – Лучше называйте нас охотниками за нечистью.

– Один черт. То есть фиг. – Он вздыхает и задумывается.

Потом постукивает толстыми пальцами по столу, вытаскивает из ящика стола стопку папок. Они блинами растекаются перед нами.

– Здесь вся имеющаяся информация о детях. А ребенка всего тридцать три.

Мы киваем и берем досье.

Вечер проводим в гостинице на кровати, читаем про детей и день их пропажи. Ивона усаживается по-турецки и осматривается:

– Я тоже из этого клоповника исчезла бы.

– Тише, прекрати. – Я кидаю в нее папку.

Она трет голову и смеется:

– Ну правда. Паш, я совсем не понимаю, что их связывает. И кому они понадобились?

– Надо пообщаться с их родителями.

– И с оставшейся девочкой.

– Да. А сейчас спать.

Весь город уже знает про нас и выглядывает с любопытством из окон. Особенно все таращатся на Ивону. Конечно, ее наряд хиппи везде вызывает вопрос: в каком мы году живем? Но ей плевать. Она гордо бренчит подвесками и сверкает фенечками.

– Под тисовым деревом пела мне мать,

И я понимала, мне рано еще умирать.

Помню, как-то я спросил ее, почему она так любит песню про тисовое дерево? И она рассмеялась: «Так ведь мое имя означает тисовое дерево».

Ивона проводит пальцами по пыльному забору. Из дома в дом кочуют наши вопросы. Потом в школу и детский сад.

Она плюхается на кровать и раскидывает руки:

– Я уверена, что это все бумажный демон.

– С чего бы? – стягиваю футболку.

– Да все эти чудо-граждане просто обычные лицемеры! – выкрикивает она, но потом переходит на шепот. – Меня чуть не стошнило.

– Были видения?

– Не хочу об этом говорить.

Ее голос срывается, и она кутается в одеяло.

– Они бьют детей?

Она молчит. Значит, некоторые и хуже.

– Давай сбежим отсюда. – Ивона утыкается в подушку. – Детям будет лучше в мире иллюзий, что для них создали.

– Но ведь их души…

– Да пусть он их поглотит! Или лучше, чтобы они тут мучились? – кричит Ивона и кидает в меня подушку. Вскакивает с кровати и начинает метаться по комнате. – Дети умрут счастливыми! Это лучший исход для них.

– Послушай, – хватаю ее за руку и притягиваю к себе. – У многих тяжелое детство, плохие отношения с родней, травмы. Это не значит, что все становятся тиранами, как те, кто их покалечил.

Она начинает плакать.

– Ты не понимаешь… Всем этим детям ничего не суждено достичь. Кто-то сопьется, кто-то убьет себя, один будет насиловать своих детей так же, как отец его. И никто так и не забудет, что было с ними. Никто.

И тут в дверь стучат. Ивона вздрагивает. Я иду открывать. На пороге стоит девочка, держит тело плюшевой игрушки. Голову, видимо, отрезали.

– Заберите меня, пожалуйста.

Ивона кидается обнимать ее и плачет. Девочка удивленно смотрит на нее и на меня. Я завожу их в комнату и осматриваю коридор гостиницы. Пустота.

Ивона уже вытаскивает чемодан из шкафа.

– Все. Едем. Меняем паспорта и скрываемся. Это дело похоронит нас.

– Просто скажем, что мы бессильны.

– А она? – Ивона кивает на девочку.

– Папа не отпустит меня.

Я сажусь на край постели:

– Боже…

– Ассоциация поможет нам. Ведь бывали случаи, когда охотники вдруг пропадали. И нам намекали, что они наткнулись на дела, что им не по зубам.

– Подожди-подожди.

Мы начинаем спорить. И вдруг Ивона остывает:

– Где девочка?

Мы поворачиваемся и видим бумажную дверь. Она висит в воздухе. Я обхожу ее. Ничего. Ивона падает на колени и сжимает ее ручку. Долго дергает и наконец выдыхается. Я кладу ладонь ей на плечо:

– Значит, нам пора. Ей там лучше, сама понимаешь.

– Я думала, хоть у кого-то будет шанс…

Мы уезжаем из этого города с новой пустотой. Ивона молча смотрит в окно очень долгое время. Потом включает музыку и начинает петь. Я знаю: тисовое дерево легко справляется с гнилью, что гложет его.

Сероглазый

Ты сказал, что не запоминаешь лица.

Значит, мое ты уже забыл. Не то чтобы от этого мне плохо. Просто грустно. Я же твое лицо запомню. Очень хорошо. И волосы, неровно торчащие из-под красной новогодней шапки. И выпученные серо-голубые глаза, впивающиеся во все вокруг, будто и в них живет страх все забыть. И как ты держишь сигарету, как посмеиваешься, как говоришь про свою рассеянность.

– У Вити, оказывается, карие глаза. – Я смахиваю пепел и задираю голову, потому что ты высокий для меня.

– В смысле? А какие они должны быть?

– Просто я не замечала, какого они цвета.

– Я уж подумал, что ты считала его безглазым.

Он смеется и начинает шутить про Витину безглазость. Я улыбаюсь.

На деле я не видела твоих глаз. То есть я заметила тебя, такого долговязого и странного, тогда еще небритого. Заметила. Но забыла.

И вдруг мы стоим у ворот института, я ощущаю во рту сладкий привкус «Чапмана», напоминающего кофе, мы ждем Витю, который куда-то убежал и лучше бы не приходил.

«Чапман» всегда ассоциировался у меня с тоской. И тоска эта во всем вокруг. В трещинах на льду, в серо-розовом небе, в том, что я такая смешная в шапке с хэллоу китти. А в тебе ее нет. В тебе только что-то уютное и такое знакомое. Знаете, как хлеб по утрам. Фильм вечером. Сон днем.

Через пару часов на встрече киноклуба ты мне скажешь: «Мы не досмотрели фильм». И я больше тебя не увижу.

Утка

Моя дочка думает, что она – утка. Нет, правда! Она такая забавная в этой своей вере.

Надевает коричневый сарафанчик, натягивает белую кофточку и идет на улицу, переваливаясь и покрякивая периодически. Я натягиваю на ее непослушные светлые волосы панаму. Кажется, будто я стянула одуванчик. Она кряхтит и бежит к пруду. Моя дочь – утка.

Мама говорит, что я должна отвести дочь к психологу. Мама целыми днями сидит на продавленном кресле, которое пахнет затхлой пылью. Ее мир – телевизор напротив. Он диктует ей, что думать и делать.

И конечно, я, по мнению телевизора, – плохая мать. Я не хочу вести свою дочь к мозгоправам, ставя на ней клеймо ненормальной.

Мама захлебывается молоком и хлопьями. Облизывает мокрые губы и чмокает.

– Лера даже не говорит! Только крякает. Что ты ее никак не отведешь к психологу?

– Ей могу помочь только я.

– Делай что хочешь. – Она отмахивается от меня ложкой, и капля молока падает на ковер.

Темное пятно. Персиковые шкурки солнечных лучей пролезают через занавески. Моя дочь – утка.

Сегодня мы снова не решаемся записаться в садик и снова гуляем весь день. Она не может сидеть дома: сразу плачет. Моя девочка…

Вся эта квартира словно удушливый запах ладана. Словно тот серый громоздкий памятник, перед которым она ничего не сказала.

Я открываю холодильник и смеюсь. Яйца исчезли. Я уже знаю, куда идти. В нашей с мужем спальне пахнет желтками. Дочка поднимает одеяло и крякает. Множество яиц подсолнухами расползлось по простыне. Дочь пытается высиживать их, но ничего не получается, и я глажу ее по голове, приговаривая, что все будет хорошо.

Утки блюдцами лежат на траве, моя девочка сидит с ними. Трет глаза, и я подхожу.

– Почему папа не приходит? Даже у уток есть папа.

У меня подкашиваются ноги, и к горлу подступает горечь.

Моя дочь – самая обычная девочка. Она играет с ребятами, лепит куличики, влюбляется в мальчиков. И я не знаю, что мне делать.

Еловая ветвь

В этой комнатке стены тревожно молчат.

Она на желтоватом порванном матрасе. Красные пальцы ног жмутся к батарее, на которой она развешивает носки и полотенца. Приподнимает плечо, трется о него щекой и оборачивается ко мне.

– Мандарины ты почистил?

Усмехаюсь:

– Это сейчас самое главное?

– Конечно, ведь Новый год!

Отмахиваюсь, но встаю за тарелкой с мандаринами.

– Скоро будет фейерверк. – Она поднимается, прыгает в тапки и розовый пушистый халат. – Первый праздник такой странный у нас.

Никогда не пойму ее.

Каштановые кудри поблескивают радугой от прорезавшегося сквозь тучи солнца.

Она бежит куда-то к коридору и снова рядом со мной. В руках – еловая ветвь с шариками из бумаги.

– Это тебе!

Опускает ветвь в стакан и ставит на подоконник. Я рукой подзываю ее к себе, она садится мне на колени, руками обхватывает шею. Халат сползает с острых плеч. У нее торчат лопатки и позвоночник. Я провожу по нему, и она чуть извивается и смеется.

За окном с решеткой грохочет фейерверк. Где-то там, куда она скоро уедет, оставив мне еду и свои рисунки.

Сейчас с нами только холод, урчание в животе, запах мандаринов и ее шампуня. Она всегда приводит себя в порядок, будто едет не в грязь, а во дворец. И я каждый раз ощущаю свою ничтожность.

Поминки поэта

Мне девять лет. Я еще не знаю, что ждет меня впереди. Ветер смеется в кудрях берез перед окнами чужой квартиры.

– Девочка, что у тебя такие глаза грустные?

Я надеваю кофту, валявщуюся на кресле-качалке. Старик чуть пододвигает стул к двери балкона, где я стою. В его толстых пальцах застряла папироса. И я морщусь.

– Нет, это хорошо, что у тебя такие глаза. Мальчики не будут тебя обижать: испугаются.

– Меня мальчики не обижают.

Старик вздыхает.

– С женщинами хуже… А покойника ты знала?

– Нет.

– Бедный ребенок, что же тебя взяли сюда?

– Я не хочу оставаться дома одна.

Он в задумчивости затягивается. Я не могу сидеть в пустой квартире и заглушать тоску включенным телевизором, который старается создать для меня видимость жизни. Лучше я буду тут. Где мои родители единственные раскладывают книги и читают друг другу стихи.

Смотрю на пианино, где стоит рамка с фотографией мужчины в черных больших очках. Он поэт. И я пишу стихи. Мне придется умереть в такой же тесной квартирке с обшарпанными обоями? В доме, где всем плевать, что я здесь жила?

На кухне пахнет едой. Жена поэта сидит сгорбившись. Покусывает губами бокал вина.

– Этот дурак помер и что оставил мне? Гору никому не нужных стихов?

Я ухожу слоняться по коридору. Везде пахнет приторно, будто сдобой. И от этого мерзко.

В дверь стучат. Так я знакомлюсь с ним. Саша выше и старше меня, светловолосый и голубоглазый. С сияющей улыбкой. Вертит головой, что-то быстро говорит, и на щеках его проступает румянец. Я противоположность. У меня темные волосы и глаза, я предпочитаю молчать и не улыбаться просто так. Но он увязался хвостиком за мной, не наблюдая других детей в этом гробу.

Повсюду уже стоят люди, сжимают пластиковые стаканы. Пахнет вином, сыром и колбасой. Речь старается быть грустной, а смешки выбрасываются вместе с грязными салфетками.

А мы с Сашей много смеемся, пока играем в догонялки. Туда-сюда.

– Детей бы выгнать за такое поведение!

– Отстаньте от них, пусть веселятся, ему бы понравилось. – Старик кивает на фото покойного.

Мы с Сашей хлопаем в ладоши и забираем горсть винограда. На балконе нас встречают тепло и летящий пух. Саша ест и сплевывает косточки вниз.

– Попробуй. Кто из нас дальше плюнет?

Мне нравилось, как мы смотрели на трещины асфальта и давились то смехом, то виноградом, пока взрослые изображали из себя страдальцев.

– Дедушка вообще любил виноград.

– А сейчас не любит?

Он смотрит на меня как на дуру:

– Так он же умер, это его поминки.

Я сразу краснею.

– Ты его любил?

– И люблю…

Он начинает перекладывать виноградины из ладони в ладонь. Потом вдруг замирает и улыбается мне:

– Пошли играть.

Саша показывает мне лего и пистолеты с автоматами. Машет руками и рассказывает про все игрушки. Я верчу их в руках и хихикаю. Потом мы в шутку деремся, он придавливает меня к кровати и замолкает, приобняв меня.

– Ты пахнешь одуванчиками.

Саша садится. Я тоже, и он утыкается мне в плечо. Я рядом.

– Грустно, Насть.

Глажу его по голове. В гостиной звучит музыка, и речь уже не стесняется.

Птичьи шкафы

Порой я просыпаюсь и все еще слышу кошачий писк. Тогда я накрываюсь подушкой и напеваю что-нибудь глупое и веселое. Мать всегда говорила, что и я, и моя сестра очень восприимчивые и чувствительные. Потому я спасаюсь песнями. Это чуть приглушает боль.

Все началось в тот вечер, когда нам было по восемь лет. Я вышел поиграть с ребятами в футбол и заметил маленьких котят, вьющихся рядом с уставшей кошкой, растекшейся возле маленькой дыры в подвал. Котятам мешала прилипшая к шерсти грязь. Я побежал домой за сестрой. И оставшийся вечер мы мыли котят, а потом вернули их на улицу.

Наутро, с трудом проснувшись, довольные своей работой, мы побежали к маме-кошке. Она плакала совсем как человек. Мне стало не по себе. А когда мы начали толкать котят, то поняли, что они умерли. Видимо, ночью замерзли.

Моя сестренка злилась на себя, постоянно где-то падала, потом начала резать себе ноги. Через пару недель она задушила своего попугая. Из него сделали чучело и решили замять дело.

Она часами сидела напротив чучела и молчала. Я даже кидал в нее игрушки. Но она не двигалась и не моргала. Потом я перестал общаться с ней, и она совсем замкнулась в себе.

Один только ее вид причинял мне боль. Я прекрасно понимал, что все из-за меня, из-за моей идеи помыть несчастных котят.

Искорки костра в волосах. Запрятались в твоих локонах, словно физалисы. Ты знаешь рецепт несчастья. Он зеленится в твоих глазах. Я сильнее прижимаюсь к вечно закрытой двери вагона.

Ты везешь птицу с перебитым крылом. Она жалостно пищит. Ты гладишь ее по голове и шепчешь, что все будет хорошо. Птичка смотрит на тебя. Вслушивается в звуки твоего ласкового обмана.

Нам говорят, что подошла новая станция. Ты выходишь. Ты всегда здесь теряешься в толпе, неся за собой очередную птицу или нового котенка. Ты прикрываешь голову капюшоном толстовки. Прихрамывая, осторожно спускаешься в низину.

Смотрю на часы, одергиваю рукав куртки и выбегаю из электрички. Белые хлопья струятся на битый асфальт. Выпускаю пар и улыбаюсь серым трещинам на небе. Я иду за тобой, а ты продолжаешь беседовать с птицей.

А вот и маленький косой дом с деревянным забором, который покрыт мхом. Из окон видны стеллажи, где сидят птицы. Слышен их глухой усталый гул. А еще жалобное протяжное мяуканье.

Вечер прохладой путается в кудрявой траве и малиной разливается по небу. Ты выходишь куда-то. Я начинаю копаться в замке и открываю дверь.

Здесь пыльно и душно. Кашляю, надеваю маску, распахиваю дверь и окна, стучу по шкафам, и голуби, галки и вороны испуганно вылетают. Уклоняюсь от их крыльев и выдыхаю. Кошки и котята с криком выбегают за ними.

Осматриваюсь. На кухне рядом с часами висит старое чучело попугая. Я смотрю на наши фото, где ты еще в брекетах, с жидкими косичками и искренней улыбкой. Оставляю на столе деньги и записку.

Однажды ты прекратишь это. Однажды ты простишь себя. И может быть, наконец увидишь, что пришла зима.

За тортом

Высокий-высокий потолок ускользает в темноте. Она напихалась в углы, испуганная светом. А он розовыми лучами купает кабинет изо в тепле весны.

Сверкающими бусами и подтаявшими сонными конфетами мы украшаем лестницу, круто ведущую наверх в небольшую комнатку. Наверное, там предполагали расположить технику.

Арина пододвигает стул и начинает завязывать разноцветные ленточки. Я сажусь подписывать открытки за первоклашек. Их рисунки цветов и животных таких неловкие. И я улыбаюсь им.

Максим за ширмой ругается на видеоигру.

– Ребят, давайте сейчас еще раз все прогоним. – Екатерина Владимировна хлопает в ладоши.

Девчонки вздыхают и начинают поправлять костюмы.

– Давайте-давайте, много труда не бывает. Все по местам.

Я прячусь за ширмой. Максим и Артем сидят на прохладной батарее и играют во что-то на небольшом побитом телефончике.

– Надеюсь, вы хоть слышали, что мы начинаем прогон?

– Надейся, – мычит Максим.

Артем поднимает на меня большие каре-зеленые глаза, улыбается:

– Слышали. Дай-ка я пройду, мне выходить скоро.

Я вжимаюсь в стенку и пропускаю его. Максим шуршит пакетом с чипсами, демонстративно хрустит ими. Арина и Екатерина Владимировна в голос кричат:

– Ну кто там шумит? Сколько можно?

Он усмехается и запивает чипсы колой. Я подскакиваю, снимаю туфлю и бью его по голове. Он затихает на миг, потом рывком отталкивает меня:

– Совсем долбанутая?

– Уж получше тебя. Ты постоянно все портишь!

Все стихает. Мы рассаживаемся по углам батареи и стараемся не смотреть друг на друга.

И вот я снова поправляю розовый бант на голове, смотрю, как с довольным лицом уплетает Артем конфеты, как Арина убегает по лестнице наверх и…

– Я пошел за торто́м.

Музыка рвется от колик смеха. Тишина обрушивается на нас. Екатерина Владимировна поднимается, подходит к Максиму:

– Макс, за то́ртом, понимаешь?

– А, да, за то́ртом.

Он неловко пожимает плечами и смотрит на свои кроссовки.

– Арин, потренируй его, мы же перед учителями как-никак выступаем.

Арина цокает языком и моментально оказывается рядом с ним, хватает за рукав кофты:

– Если скажешь неправильно на выступлении, я тебя побью.

– Да одна уже постаралась! – визжит он, смахивая ее руку.

– Ну и правильно сделала, – косится она на меня.

Я чуть краснею. Екатерина Владимировна отвлекается на звонок телефона, шепчет:

– Пока готовьте реквизит и повторяйте слова, скоро будем показывать.

Уходит в коридор. Мы начинаем возиться с коробками, поправлять елку и конфеты. Максим сидит на стуле, накрыв голову капюшоном. Арина подходит и пинает его по коленке:

– Ну? Чего ты из себя строишь, идиот? Лучше бы проговорил «за то́ртом».

И они начинают тараторить это заклинание.

…Я выглядываю из нашего укрытия. Все стулья заняты смеющимися взволнованными учителями. Нервно поправляю прическу, так глупо завитую. Мне не идет, но раз уж выпал образ дурочки, делать нечего, буду позориться. Смотрю на прикрепленные на стену листы с текстом, тихо бубню свои реплики.

Максим поддергивает ногой, откладывает телефон:

– К чему вообще спектакль про Новый год, если сейчас весна?

Мы пропускаем это мимо ушей. Какая разница, что за окном? Все, кто окажется здесь, попадут в зиму. Артем облизывает губы и всматривается в пол, видя только текст, текст, текст.

Тишина. Екатерина Владимировна произносит свою речь. Тянется старая музыка, в которую хочется нырнуть, точно в плед. Полина цокает каблуками, подходит к елке, раскладывает подарки, зовет детей. Максим поднимается, тяжело подползает к концу ширмы, выходит.

– Дорогой, подарки готовы. Гости скоро придут.

– Хорошо! Я пошел за торто́м.

Он врывается в наш уголок, бросает галстук, садится на батарею и впивается руками в лицо.

Кто бы мог подумать, что он так расстроится…

Ее дом

Свет лентой летал в прохладе кухни и, казалось, согревал ее. Таша приподнялась с раскладушки на локтях, посмотрела на шелестящие в темноте березы, серой массой двигающиеся в разные стороны. Она медленно встала. Окно чуть запотело от дыхания звезд.

– Вот и все!

Мать поставила в коридоре чемоданы и впорхнула в кухню, порывисто открыла ящик и достала водку.

– Ташка, вырвемся отсюда наконец! Чего стоишь? Спи давай.

Таша почесала ногу и не ответила, боясь пропустить хоть одно движение еле заметных веток деревьев. Мать плюхнулась на скрипучий стул, тот от тоски притих: «Последний раз села». Она налила себе в стакан, подняла его и несколько секунд рассматривала, потом залпом выпила и скорчила лицо.

– Спи уже, Таша.

– Как мне спать, когда ты будешь еще всю ночь пить?

– Вопрос риторический, – усмехнулась женщина.

Таша выскочила из комнаты.

– Да чего истеришь? – закричала вслед.

Таша накинула сарафан, уныло повисший на крючке и прильнувший к облезлой стене, болеющей грибком.

За пределами хибарки пахло свободой, ветром проникающей в легкие. Таша бежала через поле, что кололо босые ноги колосьями пшеницы. Слезы стекали по вздуто-пухлым щекам и неслись обратно к дому. Крик растворялся в безразличной ночи. Под ногти забивалась сырая земля, камни впивались в пятки. Но это хотелось чувствовать. Потому что завтра эта земля больше не будет касаться ног.

Лес остановил ее. Она согнулась и тяжело задышала. Прислонившись к дереву, села и потерла холодный нос. В кармане что-то смялось, она достала конверт и вздохнула.

Здесь она несла корзинку и осматривала каждый куст и каждое дерево. Брат бегал рядом и кричал восторженно: «Гриб, Таша, гриб! Какой большой!» Она медленно срезала гриб, чтобы Андрюша, затаив дыхание и приоткрыв ротик, смог понаблюдать за ней и запомнить, что надо делать.

Поднявшись, убрала письмо обратно, чуть постояла, внимая скрипу сосен и бегу зайцев, и снова ринулась в путь.

На лугу совсем рядом оказалась луна. Мужчины, сидевшие на принесенных пеньках, удивленно проводили взглядом Ташу, чокнулись стаканами:

– Выпьем за ночных бегунов!

Здесь они с Андрюшей скатывались вниз и, распластавшись на спине, смеялись. Его волосы пахли свежестью, и Таша могла наслаждаться этим ароматом, расчесывая брата и надевая ему беретик.

Она остановилась у ворот, толкнула их и зашла на кладбище. Свой путь Таша знала лучше, чем дорогу домой, и в темноте спокойно проходила мимо могил, так рано знакомых.

Встала на колени возле деревянного креста, положила возле него письмо:

– Ты мой дом. Я не уеду.

Луна усмехнулась, покрывшись желтушными пятнами. Но Таша не обижалась на нее. Свернулась в клубок и закрыла глаза, вслушиваясь в лай псов и чей-то смех.

…Утром хибарка оказалась пуста.

Таша слонялась по комнатам, смотрела с подозрением на открытые ящики и не чувствовала, что жила здесь. Вышла в задумчивости, глянула на солнце, что так прельщало мать. Теперь она где-то ищет свое счастье. Не здесь. Здесь, конечно же, земля другая, непригодная для такого.

Таша взяла свои чемоданы и зашагала по тропинке. «Мать уехала, это ничего, без нее смогу». Ей показалось, что не страшно остаться одной. Она же была в своем родном селе. Рядом кружились бабочки, ласкаясь друг к другу, а в траве затих ежик. Она ему улыбнулась.

Собаки скулили и метались по двору, весело подпрыгивая. Старушка сидела на скамейке возле скрюченного домика и плевалась семечками, посмеиваясь над животными.

– Бабуля! – Таша поставила чемоданы и открыла калитку. – Мать уехала.

Женщина поднялась, вскинула руки и подбежала к девочке, обняла ее и закружила:

– Да ты ж моя бедняжка! И тебя бросила? Вот ведь… – Она замолчала, стараясь не обидеть.

Таша потерлась о ее крупное теплое плечо и чуть отошла:

– Ну пошли-пошли. – Старушка взяла чемоданы и побежала в дом.

Таша огляделась. Псы жевали друг другу уши, косясь на нее, деревья приветливо сверкали листьями, ветер улегся спать. Разве в городе могла она вдохнуть такой покой?

Улыбка снеговика

Снежинки льнули к щекам, оставляя след краски на кончике носа. По волосам танцевал холод, с ног до головы облизавший ее тело. Она лежала в сугробе, как выброшенная кукла. Кровь растапливала снег. Синяя корка губ все больше сливалась с морозом…

Шла. Подкидывая слякоть в бело-бурой накидке. Та оседала на сапоге. Соль ее кристалликами манила к себе. Облизнуть бы… Она поморщилась и откинула грязь.

Машины выли, в подворотне о звонкие прутья решетки с воем и рычанием пытался убиться пес. Она стянула берет, глянула на небо, запутавшееся в нитках проводов.

– Как тихо…

Прохожие рыбьими глазами вяло поглядывали на нее и тут же ныряли в толпу, ждущую зеленого света.

Впереди у крыльца лавки с мороженым стоял парень, прел в костюме снеговика. Пот его сливался с запахом канализации, от которой давно воняло, и это вызывало тошноту.

Она пожевала сигарету. Слюна скатилась на рассеченный подбородок. Резко смахнула ее.

Парень подпрыгивал с табличкой и окрикивал всех.

– Зря старается…

Какие-то пацаны со смехом окружили снеговика. Люди тут же испуганно попрятались.

– Какой тут весельчак, – хмыкнул парнишка с торчащими светлыми волосами. – А ничего, что ты мешаешься?

Парень вжался в стену, но молчал. Пацан с поблескивающим пирсингом, воткнутым по всему лицу, пнул снеговика с блаженством:

– Эй, сучонок, глухой совсем?

Мат и пинки посыпались на него вместе с весенним снегом. Белый костюм истоптали, изорвали, а он молчал.

Светловолосый пацан такого ответа не принимал. Он расстегнул ширинку джинсов, сплюнул в парня и вздохнул с облегчением. Желтая струя полилась на костюм зигзагами. Другой чуть отвернулся, и лицо его скривилось.

Она сжала кулаки и пристыла к месту. Голова снеговика чуть повернулась к ней. Его черные пуговички-глаза из-за ног пацанов цеплялись за нее. Она закрыла лицо и ринулась прочь…

Дома ковыряла ссадину, томатным пятном растекшуюся на ступне. Из окна дуло, но она сидела, скрючившись на табурете и прижав к груди колени. Думала о своем.

Куснула нижнюю губу и ругнулась, словно сплюнула. Стены вздрогнули.

– А что бы я одна сделала?

Руки сжали голову, спутанные волосы рыжими струями укутали пальцы.

– Никто тоже не вступился…

Она поднялась. Кухня встретила заждавшимся паром чайника.

– И хер с ним, – рассеянно сказала она.

Часы противно врезались скрежетом в мозг. Чай тихо струился в кружку, оглаживая ее стенки. Перед глазами мелькнул испорченный мочой костюм. Рука сама выпустила чайник.

– Черт!

Кипяток торопливо пробежался по доскам. Она стукнула по столу и склонилась над ним. Вечер серой синевой раскрашивал воздух в комнате.

В лавке пахло вкусно. Даже приторно. По стенам плясали рисунки мороженого. У кассы стояла морщинистая женщина с серыми устричными глазами.

– Извините, а вы можете… Подсказать, где живет ваш работник. Ну, который еще в костюме снеговика… Мне его навестить бы.

Женщина с трудом разлепила рот:

– Пошла вон, шваль.

Девчонка дрогнула. Ледяной взгляд женщины кусался яростнее лесного хищника.

– Я не из этих, которые вчера…

– Пошла на хрен, мелкая сучка.

Женщина выпрямилась и медленно вышла из-за прилавка. Девчонка ринулась к двери. Колокольчик издал визгливый смешок.

Она вбежала в проулок между двумя домами. Прислонилась к прохладной стене, испещренной граффити. Здесь от баков тянуло той же вонью, что и по всему городу. Снег хлестал ее. Она поджала ноги в черных колготках, где-то уже рваных:

– Холодно, блин…

Рядом свалился голубой пакет. Голова снеговика уставилась на нее. Она отшатнулась. Грязная вода тут же схватилась за куртку.

Девчонка поднялась, опираясь на стену. Парень с сероватой щетиной стоял рядом и глядел на нее с прищуром. Черные волосы крысиными хвостиками уныло свисали к острому носу.

– Это ваш костюм? – пробормотала она.

Он сжал банку пива, кинул ее и ногой пнул:

– Еще одна нашлась?

– Я просто видела вас вчера.

Он кивнул и закрыл глаза.

– Мне жаль… Что я не помогла.

– Ты мелкая еще.

Откуда-то послышались стоны и смех. Она покраснела и шагнула вперед:

– Я могу как-то…

– А зачем? Чтоб спать спокойнее?

– Ну и пошел ты! – вспыхнула она и метнулась за угол.

Во снах снеговик кровавой лужей полз к ее ногам. Она с криком убегала, но повсюду стояли его братья, тянущие к ней свои палки. Их рты раскрывались черной жижей и смеялись.

Она просыпалась сама не своя, глядела в мутное окно и накрывалась одеялом, провонявшим ее жаром. Шептала пустоте: «Да что ж такое…»

Натягивала колготки, поправляла юбку, туго сжимала волосы в хвост, надевала пальто и брала портфель, скромно валявшийся у тумбы с шапками. Ключ ворочался в замке, она ежилась в сыром подвале с открытой форточкой, у которой всегда пили сменявшие друг друга партии мужиков.

Вилась то на одной работе, то на другой. День проходил одиноким суматошным вихрем, подсвеченным неоновыми вывесками.

Чье-то пальто пыталось согреть ее. Ноги заплетались, подворачивались на каблуках, она икала и отрывисто хихикала. Раздался свист, она обернулась, закусив губу. Мелькнула чья-то улыбка.

Запнулась и упала. Зашипев, погладила сквозь навернувшиеся слезы коленку, пульсировавшую от боли.

– Помочь, красавица?

Она глянула сквозь волну волос на рослого парня с короткой стрижкой.

– Не… Я сама уж.

– Да ну?

Он противно лыбился, и она отвернулась. Зажала рот, стараясь не блевануть то ли от его вида, то ли от выпивки.

– Иди в жопу.

Он цыкнул языком и с размаху ударил ее по голове. Она упала и вся сжалась от страха. Темнота скреблась, синяки поцелуями осыпали тело. Послышался треск бутылки…

По ее волосам танцевал холод, с ног до головы облизавший тело. Она лежала в сугробе, как выброшенная кукла. Кровь растапливала снег. Синяя корка губ все больше сливалась с морозом.

Блузка походила на драную тряпку. Юбка валялась неподалеку рядом с бутылкой.

Парень подбежал, нагнулся, приподнял ее, достал телефон, дрожащей рукой набрал номер скорой, ватным языком проговорил, где они. Поспешно снял куртку, накрыл девушку, прижался ухом к ее груди и выдохнул, услышав робкий прерывистый стук. Он поднялся с ее холодным маленьким телом, отнес его на лавку.

Сквозь пелену тьмы она увидела его черные волосы и серые глаза. Он расплылся снеговиком. Улыбнулся, махнул веткой и исчез в молочном небе.

(Парень)

Неправильно. Грязно. Мерзко. Мне нравится. Мне так хочется. Потому что я всегда был другим. И уже не стыдно. Плевать.

…В квартире пахнет клеем. Червями валяются обои. Стены хмурятся на меня серыми пятнами. Отец малюет свою красоту. Бросаю рюкзак на пол и снимаю куртку. Он отвлекается и кивает мне, блеснув очками.

В моей комнате приторно воняет ашкой. Я открываю окно, и к ногам ссыплется краска с рамы. Сестра кидает в меня учебник и орет:

– Свали и окно закрой.

Поднимаю книгу и швыряю ей на кровать:

– Хлебало завали, тупая ты сука.

У нее на щеках краснеет недовольство. Она выбегает с воем «Мама!», будто ей пять лет, а не пятнадцать.

Как это все достало уже. Бухаюсь на кровать и открываю чат с Настей. Врывается мать и полотенцем бьет меня по ноге. Я хватаю его край и вскакиваю.

– Пусти, гаденыш, как ты можешь так с сестрой разговаривать?

– Иди на хрен.

Отнимаю полотенце и бросаю его в угол. Сестра сверкает глазами. Мать задыхается от возмущения и начинает что-то орать.

Я выбрасываю из рюкзака учебники и складываю вещи.

– Даня, Даня! Этот щенок в конец оборзел, иди сюда!

Я пулей вылетаю из квартиры, и дверь ударяется о стену.

…На обочине. К кедам брызги. Машины мимо с ревом. Жгу одуванчики. Они огнем пушатся. Скоро растворятся в небе, где им и место. В конце концов, все в этом мире знает, что ему уготовано: волк знает, что он волк, человек, что он человек. А я хуже тигра, выступающего в цирке…

Достаю телефон и звоню ей. У нее шумно и весело, она кричит в трубку: «Санька, где ты? Я выхожу из школы и к тебе».

Ей было семнадцать, мне девятнадцать. Черт, какой же я урод. Она не должна была соглашаться. И в ее фразе «Попробуем» чувствовалось, что ей просто неловко сказать: «Нет». Я утешал себя тем, что у нее уже был секс. Почему бы не попробовать со мной?

…В КФС аромат разгорается гирляндами на огромных окнах. Я жду ее. Она приходит веселая, по-свойски обнимает меня и садится напротив.

– Ну что, дед, рассказывай.

– Я ушел из дома.

Она вопросительно приподнимает неровно выщипанные брови. Облизывается:

– И где теперь ты будешь?

– У подруги, думаю. В институт придется звонить. Скажу, что заболел.

– Всю жизнь бегать не сможешь.

– Им хватит недели, чтобы отстать.

Она ежится и мельком осматривается.

– Будешь еще подрабатывать?

– Конечно. А ты…

– Фотать тебя?

– Да… Сможешь?

Она неуверенно кивает.

…Таня в Москве, и можно не париться. Достаю ключи и открываю дверь.

– Ты заранее договорился с ней?

– Нет, у меня всегда были, я уже несколько раз у нее кантовался.

– Ого…

Здесь пахнет благовониями, а по плакатам с корейскими группами и фоткам скачут солнечные зайчики. Мы моем руки и брызгаемся водой. Настя хохочет и с визгом сбегает на кухню заваривать чай.

– Дед, тебе сколько ложек сахара?

– Мне не надо.

– Настоящий мужик.

Настя та еще язва, но за это она мне и нравится.

…Я опускаюсь на дно ванны. Мне кажется, что, когда я всплыву, буду уже другим человеком. И никто не скажет: извращенец. Но такого не будет. Я поднимаюсь и смываю с лица наваждение. Меня не примут так же, как и единственная, кого я любил, не приняла. Всегда, закрыв глаза, вижу ее полный отвращения взгляд.

Я вытираюсь. И наконец кружево ластится к телу, и от этого я возбуждаюсь. Губы пахнут вишней, ресницы чуть слипаются от туши. Конечно, лицо она фотать не будет, но мне просто хотелось использовать свою новую косметику. Я вздрагиваю от прохлады. Все-таки без платья неуютно. Выхожу и иду в спальню. Стараюсь ни о чем не думать.

Встаю на колени на кровати и подтягиваю чулки. Они прижимаются к ногам, которым тесно. Такое приятное ощущение. Я осторожно поднимаю голову. Настя собирает волосы в хвост и закатывает рукава, берет фотик.

– Готов?

В этом теле мне кажется, что я настоящий. Я смотрю в ее большие глаза и улыбаюсь.

Я запираюсь в ванной, сбрасываю с себя белье, словно чешую. Мурашки пробегают по телу. Смываю косметику, и лицо краснеет от боли. Забыв вытереться, выскакиваю в шортах и начинаю бегать из комнаты в комнату.

– Ты чего? – Она стоит в пиджаке, прислонившись о косяк двери в кухню.

Быстро съедает кусок сыра и подзывает меня к себе. Показывает снимки на фотике:

– Классно получилось.

Я обнимаю ее, и она легонько бьет меня по рукам:

– Ну куда? Весь мокрый же! Брысь от меня.

Галка

Снег жался к каменным темным стенам церкви. Холод парами бродил и цеплялся за ветки корявых деревьев. Их кроны сероватыми жилками протекали по небу цвета молока с маслом. Хотелось облизать.

С куста на куст прыгала галка. Маленькая. Неуклюжая. Черными глазками косилась на крест, возвышавшийся на крыше церкви.

Из-за поворота выбежал мальчишка. Ухмыльнулся, ткнул пальцем в галку. Она отлетела, села на ограду. Мальчишка рассмеялся, осмотрелся, ловко схватил ледышку и кинул в птицу. Та сдавленно вскрикнула. Упала.

Послышался скрип дверей. Спешно вышла монашка, остановилась возле трупа птицы, двумя пальцами взяла галку за лапку и откинула в кусты. Наспех перекрестилась. Открыла ворота, и мальчишка прошмыгнул внутрь:

– С Рождеством, сестра!

Слепой

Грязь вязкая. И дома облизаны обветшалостью. Он брел по склону. Его вела мелодия. Нежно-веселая. Она скатывалась к ногам из того странного стеклянного дома, к которому он приходил уже неделю.

Остановился напротив него. На верхнем этаже горел ряд ламп, и на мягком подоконнике среди подушек и игрушек сидела девушка, сложив ноги по-турецки. Проводила тонкими белыми пальцами по окну и улыбалась. Дождь скатывался точно по ее ладоням.

Он выдохнул пар и резко опустил голову из-за хлопка двери. Из дома вышел мужчина с зонтом, быстро сбежал по лестнице, вышел за ограду, глянул по сторонам одинокой улицы, перебежал дорогу. Парень нервно прижался к стене лавки, убрал руки в карман и сжал нож.

– Зачем ты на нее все смотришь?

Мужчина подошел ближе и протянул ему зонт. Парень побледнел:

– Не надо мне.

Тот кинул зонт.

– Только не смей трогать мою дочь, понял?

Парень засмеялся, и этот смех из-под черной маски был похож на какой-то мерзкий кашель. Мужчина вздрогнул, отвернулся и побежал обратно.

Очередной день. Он натянул толстовку, взъерошил кудри, накинул на плечи рюкзак. Прислушался к тишине в этой затхлой квартирке. Только на кухне тикали часы. Снова и снова… От этого звука хотелось сбежать.

Погладил фотографию в рамке:

– Прощай, мам.

Никто не ответил и не ответит.

Шел с неохотой, пиная камни и слушая в наушниках музыку, не вдумываясь в текст.

В классе он сидел один, отсоединив свою парту от соседской. Карандаш вжался в его пальцы и выводил на листке тетради лицо той девушки. Небольшие, но пухлые обкусанные губы. Глаза словно седые… Он вырвал и смял листок…

Солнце припекало, и от этого марева тянуло в сон.

Он положил доски на газон. Рабочие подозвали его и показали план постройки маленького домика для летних посиделок, объясняя, что он сейчас должен сделать. Парень присвистнул:

– Богато.

Все закивали, начали шутить про доходы архитектора, толкая друг друга в бок.

Парень отошел, присел и закурил, глянул наверх и увидел, что окно в спальне той девчонки приоткрыто, и она стоит на коленях на подоконнике и слушает. Он усмехнулся и бросил окурок, втоптал его в землю и встал.

Проскользнув в дом под предлогом, что нужно в туалет, он осторожно поднялся на второй этаж и остановился у двери в ее комнату. Но тут же одернул руку и стремглав побежал обратно к бригаде.

– Так она слепая? – Строитель, задрав голову, смотрел на дочку архитектора.

Парень отошел подальше от разговора, разившего пивом и усмешками. Он не снимал капюшон, даже несмотря на жару. Это было принципом: ему нравилось, что тень падала на лицо и закрывала его. Хотя каждый рабочий норовил заметить, что пора бы одеться полегче.

Сел на веранде, вынул нож, лезвием провел по запястью, зажмурился.

– Папа говорит, что ты смотришь на меня. – Ее голос был детским и мягким.

Он вздрогнул и обернулся: она стояла в дверях.

– Кто выдал мое местоположение?

Она рассмеялась и села рядом:

– Просто знай, что папа волнуется.

– Не стоит. Я просто был удивлен, что слепая так любит окна.

– Хочешь увидеть их? – просияла она.

Он внимательно поглядел на нее:

– Может быть, и хочу.

Она кивнула, и темные очки чуть сползли с носа. Прошла в дом, и он проскользнул за ней. Дверь, перед которой он застывал каждый раз, наконец открылась.

Он сглотнул, подошел к окну, коснулся его, провел кончиками пальцев по рельефу города, вырезанному на стекле… Не зная, что сказать, неловко пожал ей руку и спустился.

Во дворе кинул нож в мусорку и снял капюшон. Остановился, поглядел озадаченно на урну, но доставать нож не стал.

Солнце коснулось его волос.

Букетчицы

– А любит она совсем другого…[1]

Всегда ненавидел эту песню. И вот она плетется по радио. Вечер на посту. Пахнет шаурмой и морем. С потолка мерно капает вода. Еще недавно я бегал тут с тазиками и тряпками. И еще недавно ты смеялась тут, рядом со мной, и вытирала пол.

За окном дерутся цикады. А я один. Мне не с кем драться, ссориться, любить.

– Не теряй мое сердце,

И я не потеряюсь в твоем[2].

Неделя с тобой закончилась, как и твой отдых. Теперь я один из твоих магнитиков, который ты увезешь в свой Питер. И таких безделушек у тебя много по всему свету. Надеюсь, что ты хоть иногда будешь вспоминать нас…

Мне хочется кричать, но в горле ком, будто я проглотил проволоку, и она раздирает меня. Я словно мальчишка. Опять один в темной квартире. Без родителей.

Ты любишь песню «Mary on a cross» и фильм «Жестокие люди». Ты смеешься так, что мне самому становится смешно. И всегда давишься какао от моих шуток. Ты не смотришь новости, танцуешь по комнате под музыку. Ты обожаешь гулять по вечерам, есть кукурузу, а еще… Хотя какая уже разница? Ты ушла так же неожиданно, как и пришла.

Ты – волна, которая окунула меня в море, а потом выплюнула. А я удивленно смотрю на тебя, не понимая, почему ты не утащила меня на самое дно. Но воде не нужны люди. Я был бы лишь никчемным и загрязняющим тебя.

Я достаю из ящика на кухне мусорный мешок. Бабушка говорила: «Порядок в комнате – порядок в голове». И я начинаю пылесосить, мыть, чистить. Я протер пыль, выкинул ее журналы о кино, которые посыпал сигаретами. Я расставил книги и наконец подошел к столу, где стоит ваза с цветами. Она даже не забрала мой букет.

Выхватываю цветы и выбегаю на лестничную площадку. Вниз и на улицу. Тут пыль и песок летят от машин. Я сжимаю стебли и подбегаю к мусорке. Поднимаю крышку бака, и вдруг:

– Подождите! Отдайте мне!

Девчонка лет пятнадцати с рыжим каре в какой-то старой олимпийке. Тормозит возле меня и выхватывает из моих рук букет:

– Вы чего их выкидываете! Они еще могут при правильном подходе цвести. А на крайняк можно ведь сделать гербарий и повесить в комнате! Красиво же.

Она вся красная. Видимо, от возмущения. Прижимает цветы и убегает во дворы. От ее серьезности становится теплее.

Мотоциклист

Я ворочаюсь. Не могу спать в такой духоте. Пинаю одеяло и ложусь на спину. Пытаюсь отдышаться. На грудь постоянно будто что-то давит.

На кухне все еще горит свет. Мама с папой ждут моего брата. И вот открывается дверь. Свет мигает. Видимо, у него руки трясутся, и он не может нормально на выключатель нажать.

Разблокировав телефон, жмурюсь от яркого дисплея. 3:20. Самое время. Вскакиваю и натягиваю тапки. Родители уже стоят в коридоре. Папа кричит из-за того, что брат опять напился. Опять не позвонил. Опять пришел поздно.

Я подбегаю к ним. Смотрю на его мутные глаза и слюну на подбородке. Толкаю его и протискиваюсь в подъезд. Прыгаю в темноту и вот я на улице.

Ветер возмущается. Я бегу через высотки, мусорки и полицейский участок. В ушах звенит. Тапки больно бьют стопы. Наконец-то светофор. Я осматриваюсь.

Знакомый протяжный гул. У зебры тормозит мотоциклист. Я подбегаю к нему и хватаю его за руку. Он поворачивает ко мне шлем. Приподнимает стекло. Его карие глаза блестят непониманием.

– Увезите меня, пожалуйста.

Мы едем какое-то время на мотоцикле, и она крепко держится за меня. Я торможу на одной из парковок, чтобы пересесть на каршеринг. Мне кажется, так наша странная парочка вызовет меньше вопросов. И хотя она хмурится и упрашивает ехать на мотоцикле, потому что так на скорости ей спокойнее, я не соглашаюсь.

…По радио звучит песня Depeche Mode «Little 15». Она касается лбом стекла и смотрит на пролетающие мимо дома и рекламные щиты.

– Какая грустная песня.

Она улыбается мне и снова отворачивается.

– Да…

Она перебирает браслет с надписью «cocosnus». Сказала, ее в школе называют кокосом. Странная девочка. И все это странно. Она вдруг сжимает браслет и закрывает глаза.

– Я ведь поступаю так же, как и мой брат, да?

Смотрит на меня так, будто я знаю ответы на все вопросы. А я ничего не знаю. Хоть и старше ее в два раза. И даже те, кто старше меня, ничего не знают. Потому что, если бы мы знали все, в нашей жизни больше не было бы смысла.

– Они любят тебя?

– Очень.

– Тогда почему сбежала?

– Не знаю… Наверное, я просто как в ловушке была. Знаете… Каждый раз одно и то же. Одно и то же. Я так устала.

– А брат что?

– Пьет.

– Ни один человек не должен мешать тебе жить счастливо.

Поворачиваю.

– Ни один, поняла?

Она кивает.

– Я уже не помню, когда впервые вас услышала. Всегда ночью вы проезжаете примерно в одно время. И я засыпаю только от звука вашего мотоцикла.

Надевает браслет и снова смотрит на меня.

– Я отвезу тебя домой, хорошо?

Она ничего не отвечает и отворачивается к окну. О чем она думала, когда выбежала ко мне на дорогу, словно испуганный лисенок, бегущий от пожара? А если бы я был маньяком, а не ее «прекрасным принцем на мотоцикле»?

Мы катаемся по городу еще несколько часов. Слушаем музыку и стендапы. Она смеется и сама понемногу начинает рассказывать мне разные истории.

Порой плачет. Трет нос и шмыгает. Я глажу ее по голове одной рукой и все еду куда-то. Будто нам есть куда поехать.

Эффект Вертера[3]

Ленточки шелком по волосам. Служанка тянет волосы в косу. Снег прахом на землю. Опадает. Зима – это мертвая весна. Мурашками мороз бежит по стеклу. Серебристыми узорами вырисовывает леденец.

Из-за угла выезжает карета. Тормозит у ворот. Мара приподнимается, чтобы увидеть человека, вышагивающего из повозки, и служанка вскрикивает:

– Госпожа, ваша коса!

– Это же он!

Мара выбегает из комнаты. Мчится на улицу и прыгает в лучи солнца. Смеется и кидается в объятия друга.

– Ты уже приехал, я так рада!

– Мара, вы замерзнете. – Он снимает пальто и укрывает ее.

Она хлопает в ладоши и скачет вокруг него как ребенок. Он лишь успевает усмехаться и смотреть на ее подпрыгивающие локоны. Мара заглядывает в его маленькие черные глаза, в которых всегда строгая печаль. Смахивает с темных коротко стриженных волос снег.

– Теперь жизнь моя не будет скучной! Как твоя учеба?

– Благодарю, хорошо. Пройдемте в дом, и я все расскажу.

Мара была маленькой рыбкой. И ей хотелось увидеть большой океан.

Она усаживает меня перед камином. Зовет служанку и просит налить нам чая и принести печенья. Поправляет смятое платье и все не садится напротив меня. Ей не терпится услышать мои рассказы о жизни, которую она не знает. Я послушен. Достаю из чемодана листки, и она внимательно вглядывается в них, чуть приоткрыв ротик.

Начинаю читать ей свои эпиграммы, и она слушает их так, словно я пою райские песни. Краснеет, дергает носом от моей язвительности и сжимает спинку бархатного кресла. У нее длинные жемчужные пальцы и миндалевидные ногти. У нее обкусанные тонкие губы. Светлые ресницы и небольшие каплевидные карие глаза.

Она все захлебывается смехом и всплескивает руками.

– Ты такой славный, и эти эпиграммы удивительно тонкие!

Снимаю очки и протираю их.

– Благодарю. Возможно, друзья помогут мне опубликовать сборник.

– Это было бы чудесно!

Остаток вечера мы проводим в саду. Там уже стрекочут цикады, пьяные закатом. Она идет впереди и проводит рукой по кустам роз. На ее тонкой шее созвездие родинок…

– Знаешь, батюшка даже сейчас высказывает сомнения на твой счет. Ему кажется, что род Гёте должен был закончиться на Вальтере.

– Возможно, в другом мире так и случилось.

Мара оборачивается:

– Я бы никогда не хотела оказаться в таком мире.

– И все же мой род приносит лишь несчастья.

– Перестань! Никто еще не умирал от твоих эпиграмм.

Ленточки ее соломенной шляпки разлетаются по ветру. Схватить бы их, сжать и целовать. Но день почти кончился, и время наше стекает по траве дождем. С деревьев мчатся к ногам сухие рыжие и бурые листья в прожилках седины.

Эта комната словно чужая. Эта постель слишком холодная. Окна слишком высокие. Мара поморщилась и с трудом открыла глаза. Сон уже съежился.

Она села на постели и чуть зашипела от боли. Тело ее – это один сливовый синяк со вздутыми царапинами.

Мара крадется к балкону. Луна купает верхушки сосен и елей в своей ласке. Мара кутается в шаль и выдыхает. За спиной послышался скрип, и она обернулась. Муж спит. Она попыталась отдышаться от страха, сжавшего уже ее сердце. Но он чернилами растекся по венам.

Она переплела пальцы и закрыла глаза:

– Господи, прости меня за все, и спасибо Тебе за все. Прошу, убереги мою душу от этого человека. И спокойной ночи.

Мы встретились как-то случайно. Мара стояла возле книжной лавки и смотрела на мою первую книгу. Я подошел к ней в такт снегу. Она выглядела такой потерянной, что я побоялся ей что-то сказать. Мара вся дрожала, то ли потому, что была легко одета, то ли потому, что ей было не по себе. Как-никак это была МОЯ книга. Книга выродка. Книга потомка Гёте.

На пальце ее золотилось кольцо, и эта деталь, недавно поселившаяся в ее образе, не давала мне покоя. Я не придумал никакой темы для разговора, хотя мы не виделись уже давно, поэтому просто встал рядом и смотрел на книги, стеллажи вдалеке и проходящих в лавке людей.

– Дорогой мой, я думаю, надо было напечатать эпиграммы, как ты и обещал друзьям.

– Вы же не читали мои стихи…

Она, не отрываясь от витрины, показала мне мою книгу, которую она прижимала к себе и скрывала за накидкой.

– В стране фей я слышал твой шепот,

В стране фей его заглушал звонкий топот.

Ты скрывалась в опавших листьях дерев.

Ты пропала, колыбельную миру пропев.

В стране фей цветы ждали твоей улыбки,

В стране фей нежность не стала ошибкой.

Мара печально улыбнулась мне, и я увидел, как она измотана. Глаза утопали в серых мешках недосыпа, кожа была бледно-пшеничной.

Мальчишка держал кипу газет и размахивал одной.

– Прекрасная леди сбросилась с башни в свадебном платье! Несчастный брак Маргариты де Валуа! Читайте в сегодняшнем выпуске!

Люди в ужасе перешептывались и кидали ему монетки. Газеты голубями разлетались по площади. Я сжал голову и закричал так, что, наверное, все приняли меня за сумасшедшего. Но лучше бы я и правда сошел с ума.

На всех, кто последовал за ней, мне было уже плевать.

Примечания:

Маргарита, сокращенно Мара, – имя, данное от героини Гёте в «Фаусте».

Главный герой внешне похож на молодого Шостаковича.

В реальности у Гёте нет потомков, род его закончился на его внуке, Вальтере (отсюда и фраза «род Гёте должен был закончиться на Вальтере»).

Части, написанные в настоящем времени, соотносятся с желанием героев проживать эти события в настоящем.

Здесь присутствуют зима, осень и весна, это во многом показывает, как долго герои не могут признаться друг другу в чувствах.

Главный герой должен был издать свои эпиграммы, а не стихотворения. Так же «обманул» друзей и Эдгар Аллан По, чей первый сборник провалился из-за неоправданных ожиданий других.

Однажды я проснулась убийцей

Однажды я проснулась убийцей. Пугает только то, что все вокруг осталось прежним. И когда умываюсь, я не вижу на своем лице какую-то тень. Когда брожу по комнате, я не вздрагиваю, оборачиваясь, потому что за плечом призрак убитого. Когда режу курицу, не думаю о нем.

Но все чаще и чаще за обедом вспоминаю, что убийца. И меня душит чувство тоски. Позавчера мама поставила передо мной миску с черешней. Меня вырвало.

Стена вся шершавая от слезающей краски. Я прижимаюсь к ней спиной и курю. Зара откидывает назад черный хвост и поправляет пиджак, свисающий с острых плеч. Садится на подоконник и смотрит через разбитое мутное стекло. Открывает форточку, и со стадиона начинают доноситься крики футболистов.

Змейки пыли от порывов ветерка разлетаются по обшарпанным стенам с матерщинными надписями, по зарытым в углах окуркам, по батарее. Зара причмокивает, отнимает от губ сигарету и облизывается:

– Мить. Лучше кури так и дальше, а не влюбляйся.

Она щурит на меня лисьи глаза. Достает мятую пачку и протягивает мне, тыча на картинку с раком легких:

– Рак – это хоть понятно где. Вот в легких, к примеру. А любовь твоя где? Ну? В твоем слонике? – Она усмехается, вспоминая наш неудачный секс полгода назад. – Подумай своей башкой, что лучше: из-за девок загоняться или просто кашлять? Да и сигареты какие благородные! Вишней пахнут. Я теперь не воняю как псина. И мать не бьет.

– Перестань, Зар, – неловко поправляю края толстовки. – Я люблю ее. Разберусь уж.

– Ага, да.

Дверь в туалет ударяется о стену. Я судорожно прячу сигарету, сжав в кулаке. Дина шмыгает, вытирает нос и подходит к первой кабинке, яростно бьет в нее:

– Выходи, ушлепок. Я тебя кастрирую.

Зара посмеивается и выкидывает сигарету:

– Ё-мое, да тут у нас Санта-Барбара.

Вадик вырывается из кабинки:

– Заткнись, тупая ты шлюха, заткнись! Ты меня уже достала! Слушай, мне хватило этих твоих истерик. Меня достало постоянно разбираться с братком Лени. Он же прав. Ты Леньку убила.

Дина бьет его по щеке, и он кулаком ударяет ее в ответ. Она вскрикивает.

– Вадик, ты чего творишь!

Я подскакиваю и сжимаю его плечо. Он весь дрожит злостью. Дина плачет и убегает.

– Сама с половиной школы перетрахалась, а меня винит в одной измене. Лицемерка.

Зара аккуратно слезает с подоконника и отряхивается.

– Эта что тут делает? – Вадик показывает на Зару. – Баба курит в мужском туалете?

– А что, твое крошечное мужское эго ущемилось?

Я сжимаю плечо Вадика сильнее, и он сплевывает и выходит.

– Он тебе хоть не на кроссы харкнул?

– Все норм.

– Ага, да.

Теперь меня еще и парень бросил. Да, в принципе, и ладно. Он все равно дебил, каких поискать.

Кидаю камни в речку. Мост прикрывает рыжее солнце. И я благодарна этим молчаливым сумеркам. Сажусь на гальку и скидываю обувь. Теперь в моей жизни нет Лени и Вадика. И черт бы с этим Вадиком.

Но почему я теперь должна существовать без Лени? Без этого светловолосого мальчишки, который всегда заглядывал мне в глаза, обнимал и спрашивал: «Ты же останешься еще ненадолго?»

– Почему именно Дина? Ну типа… Ты не думаешь, что она слишком проблемная?

– Она не виновата.

– Да это-то понятно. Ты что, думаешь, она этого пацана сама с балкона толкнула? На фига ей это вообще? К тому же ей платили за посиделки с ним.

– Ты знаешь, что она мне давно нравится.

– Ну и чего ты вдруг решил действовать-то? Думаешь, ты ей ща всрался вообще?

– У нее, блин, никакой поддержки нет.

Зара цокает языком и наклоняется завязать шнурки.

– Ок. Иди, родной. Я тебя благословляю. Только скажи мне. Полгода назад, когда мы напились, ты же не представлял ее вместо меня?

– Нет.

Она была права. Как и всегда. И она это знает. Выпрямляется и приподнимает бровь.

– Научись врать. Женщинам не нужны честные мужчины.

Бегу к подъезду и открываю дверь. Здесь темно и сыро. Воняет, будто тут кладбище кошек. Взбегаю по ступеням. И вижу ее. Она сидит голая на ступеньке. Вся изрезанная. Жмется к перилам и плачет. Я стаскиваю с себя кофту и накрываю ее, сажусь рядом.

– Все будет хорошо. Дин. Ну?

Она вытирает слезы и вдруг кричит на всю округу.

Просто я не закрыла балкон. Просто было скользко после дождя. Просто он хотел сорвать с дерева черешню. Которую я любила.

И теперь я буду просыпаться убийцей. Каждый день.

Инстинкт ненависти

Собака. Лает на тишину. Мотылек. Бьется о покачивающуюся лампу. На часах три часа ночи. Тру глаза. Зеваю. С чего проснулся?

Сажусь и смотрю на дверь. Выползает свет. Шорох тапок. Вдруг плач. Я подбегаю и кручу ручку. Нервно сглатываю.

– Какого черта?

Дверь не открывается. Стучу кулаком. Плач стихает, начинает шмыгать и сморкаться. Папа подходит к моей комнате, скребется ключом.

– Вы совсем, что ли? Вы чего меня закрыли?

Лицо папы какое-то бледно-зеленое, он вздыхает и бредет к столу на кухне. Мать сидит вся заплаканная и трет лоб, где краснеет синяк. Салфетки валяются снежками.

– Что у вас тут?

– Стас… – сипит мать.

Сажусь на свой стул. Чувство, будто сейчас стошнит.

– Она уходит. – Папа трет подбородок.

Мать заправляет за ухо встрепанные локоны, но они цепляются за мозоли на ее пальцах, и волосы так и повисают.

– Прости, Стас. Прости меня.

Она как-то вопросительно смотрит на меня. Ждет. Я отталкиваюсь от стола, стул прокатывается со скрежетом по полу. Бегу в ванную, поспешно открываю унитаз. Эта мерзость выливается из меня.

Вот и все. Закончили притворяться милой семейкой.

Наша жизнь – это коробка. Коробка, где кто-то курит, а ты не любишь запах сигарет, но молчишь.

Человек, которого любят, засыпает быстро и встает рано. Так говорил мне папа. Вот я и не сплю. Уже почти два месяца я мучаюсь от бессонницы. Наливаю кофе. Аромат каплями оседает по кухне. Уже слышны первые машинные гудки.

Все еще спят. Поэтому я могу спокойно посидеть под тиканье часов и покурить. Фикус на подоконнике морщится от вони. Я усмехаюсь и глажу его листик:

– Прости, брат.

Меня передергивает от этого слова. Брат… У матери скоро появится сын. Новенький. Наверняка он будет получше меня. Она так радовалась и скакала на своем дурацком гендер-пати, что я понял: скоро меня выкинут. Я вообще был неожиданным ребенком. Конечно, она не заливалась смехом, узнав, что беременна мной. Я для нее – никто. И за это я ненавижу ее.

Я знаю, что от животных нас отличает ненависть. Глупые животные убивают, чтобы прокормиться, умные люди убивают, чтобы насладиться. Моя учительница по литературе говорила: «Бог дал нам заповеди, значит, они выполнимы». Но правда в том, что лучше всего мы умеем ненавидеть. Себя. Других. Шум. Плохую работу. Родителей. Что угодно. Человек всегда что-то ненавидит.

И вот родился Илюша. Щекастый и красный. Он очень любит махать руками и постоянно плачет. Я просыпаюсь и думаю: «Чего ты плачешь? Ты еще даже не начал жить».

Полотенце почему-то пахнет картошкой по-деревенски. Я сижу на краю ванны и вытираю ноги. В животе урчит от голода. Надеваю футболку и приподнимаю жалюзи. Там падают хлопья вишни. Через полчаса мне надо выходить из дома.

И вот я у Коли. Это, наверное, единственный, с кем я общаюсь после девятого класса. Ребята пытаются соорудить водник, но уже полчаса возятся и ничего не могут сделать.

– Черт с ним. У нас вообще много чего еще есть.

Тишина. Какая-то девчонка смеется. О чем? Немое кино. Люблю такое. От зайчиков в глазах рябь. Мне бы в руки мой пленочный фотоаппарат и снимать ее. Падаю на диван. Он как батут. А она как актриса из немого кино. Стоит в черном платье у окна и с кем-то говорит.

Воняет травкой. По телеку стреляют. Постоянно стреляют. Пробивается: «Где фантом?» Музыка – пластилин. Я устал думать. Закрываю глаза. Сон теплый, но я вздрагиваю и опять вскакиваю.

– Надо по-серьезному уже, – мычит Коля.

– Мне кажется, герыч – это прошлый век, – говорю я.

– Зато действенно.

Когда игла впивается в вену, я вздрагиваю. Как будто под кожу залезли жуки и выскребываются из меня. Я почему-то вспоминаю, как был в деревне. Первый и последний раз. Бабушка била меня розгами по спине каждый раз, когда я делал что-то не так. А потом кидала в сарай и запирала меня там. В темноте и вони. Мне казалось, что такое может быть только в старых фильмах.

Девчонка садится рядом и мокрой тряпкой вытирает мне пот со лба.

– Тебе надо подышать. Пошли на балкон? Поднимешься?

– Ага, – рассеянно отвечаю я.

На балконе ветер плюет в уши. Она укладывает меня в кресло и садится на тахту рядом:

– Ты Стас, да? А я Стася.

– Звучит мило.

Какое-то время мы смотрим на звезды.

– Слушай, какие у тебя родители?

– Ой. – Она улыбается. – Мой папа – оператор, а мама – писатель.

– Они любят тебя?

– Конечно, любят. Мы всегда по утрам пьем кофе и играем в карты. А еще папа включает нам старые песни. Сегодня, кстати, мы ездили на аттракционы. Решили вспомнить старые добрые времена. А у вас как?

Из меня вывалилось все. Про то, что я назло отцу зачем-то остался с матерью, про бабушку, про неродившегося брата, которому я уже завидую…

Мне самому странно теперь, что я вот так вывалил все на нее. Она – первый человек, которому я доверился, которому рассказал о себе. И теперь во мне образовалась пустота. Потому что я отдал часть своей ненависти кому-то другому. Но впервые было приятно от этого опустошения.

Как-то мы с Колей обдолбанные шатались по Москве и забрели на винзавод. Там была выставка картин. Мы бродили и смотрели на картины, ржали и даже начали икать как-то синхронно. Охранник косился на нас, как и все остальные. Мы выбежали и хотели пойти еще за пивом, но нас остановил дед, который ходил и объяснял что-то посетителям. С седыми усами, серыми глазами, пузатый и с большой родинкой. Он улыбнулся:

– Ребята, да вы наркоманы?

– Нет, что вы? – икнул Колян. – Мы просто веселые граждане. Нельзя уже?

– Можно, конечно. Даже нужно быть веселыми. Но разумно. Выставка понравилась?

– Да, – решил поучаствовать я, хотя Колян и сам бы справился. – Необычно у вас.

– А хотели бы свою выставку сделать?

– Про то, как ложку греть? – заржал Колян.

– Ну, такое нам, пожалуй, не разрешат. Но ваш взгляд на эту проблему будет ведь изнутри! Так, давайте лучше завтра встретимся? Ты вот вроде соображаешь получше. – Он посмотрел на меня и впихнул мне свою визитку. – Завтра позвоните мне, и все обсудим.

Я не мог понять, что ему надо от нас и чего он в нас так вцепился. Но на следующий день позвонил.

– Ненависть. Меня толкнула ненависть.

Старик блеснул на меня очками и остался доволен моей честностью. Он задавал нам разные вопросы и старательно записывал все шариковой ручкой в тетрадь с толстыми листами. Знаете, такая ручка не карябает бумагу, наоборот. Она словно целует ее. И от этого становилось спокойно. Мы сидим в комнате рядом с одним из выставочных центров. За окном дождь. Колян старательно жует леденцы, пытаясь отвлечь себя:

– Да я не знаю. Меня девушка бросила, и как-то… Вроде у меня много их было, а почему-то из-за нее сорвался. Давно думал попробовать.

Старик был старой закалки: вежливый, пах сигарами и водкой, травил анекдоты и рассказывал истории про своих родственников. Чем чаще я бывал здесь, тем меньше хотелось возвращаться домой.

Мы лепили из глины фигуры. Конечно, первым делом Колян вылепил член и бегал с ним за мной. Но потом работа пошла серьезнее.

Мы рисовали, вырезали из дерева глаза и их тоже красили. Наши инсталляции были похожи на то, что мы испытывали во время ломок, и на то, что было под кайфом. Словом, это была боль, красиво завернутая в разные материалы.

Сегодня я заканчиваю, вешаю последнюю картину и отхожу посмотреть на нее. Старик похлопывает меня по плечу:

– Прекрасно. Пойдемте заплачу за сегодня. Вы молодцы.

– А почему вы вообще предложили нам все это?

Я давно хотел спросить и не решался. Понимал, что тут что-то личное.

– Мой сын погиб из-за наркотиков. Я просто не мог пройти мимо вас, ребята.

Колян стоит в углу и молчит. Слушает. С ним редко такое бывает.

– Вы должны справиться. Иначе все эти труды были зря.

Мы забираем свои деньги и благодарим его. Каждый день выставки мы дежурим и смотрим, как нравятся наши работы посетителям. От этого приятно.

Мать входит с Илюшей и мужем. Оглядывается чуть ли не с открытым ртом. Я посмеиваюсь, потом подхожу к ней, и она сияет.

Лицо и камни

Угольки разлеглись в мангале. Серый дымок платком вьется к небу.

– Витька, последний день мы школьники.

– Наконец-то.

Максим улыбается. Шуршат лениво шампуры. Мясо золотится и чернеет. Аромат разлетается по округе, забиваясь в замки гаражей. Рядом на возвышении проползает электричка, скребется, как кот, по рельсам.

Макс уже успел загореть. Наверное, потому что ходит без футболки. Жара кричит соловьями и стекает потом по желтому небу. Он поправляет бандану и чешет лоб.

Последний день… Смотрю на облака, похожие на оставленные совой перья. Скоро я буду смотреть на это же небо уже студентом. Все будет другим: другая компания, появятся экзамены и зачеты вместо контрольных, учителя сменяется преподами, мы будем батрачить на автоматы и есть очень мало и редко…

Я сижу на матрасе, который мы нашли у помойки, и раскладываю фотографии с новенького полароида. Подарок бати на последний звонок.

Я то и дело подбегаю к Максиму, толкаю его в бок и показываю снимки. Он хмыкает и комментирует. И я смеюсь еще громче. В конце концов, смех продлит мою глупую жизнь.

Подношу руку к небу. Сквозь пальцы сочится солнечный свет.

– Ты в мед пойдешь?

Максим кивает:

– А ты еще не надумал?

– Нет…

После этого прошла неделя. А потом еще одна. И еще…

И вот я в метро. Здесь, как всегда, дует холодом. Я впрыгиваю в поезд. Тут куча народу. Встаю ближе к двери напротив и берусь за поручень. Надеваю наушники. Вокруг столько разных людей, взгляд прыгает с одного лица на другое. У меня есть странная потребность с детства смотреть на кого-то. Помню, в лагере даже просил у своего соседа разрешения смотреть на него во время обеда. Тот смеялся, но против не был. Только краснел часто.

Действительно, смущает. Я понимаю. Но никак не могу заставить себя закрыть глаза и просто отвязаться уже от людей. Они все такие разные. Я чувствую в такие моменты, что снова на море у мамы, брожу по берегу и ищу самые интересные камни.

Справа напротив сидит парень с венком на голове. Странный венок. С рыжими цветами, похожими на капли. Он что-то читает, но глаза его слипаются, и вот он уже упорно мотает головой, но все-таки засыпает.

Поезд останавливается. И за его спиной огнем вспыхивает мозаичная вставка на колонне. Я машинально тянусь за полароидом. И в голове пульсирует: «Черт, он же дома».

Мы едем до конечной станции. Почти никого уже нет. Я сажусь рядом и всматриваюсь в его бледное скуластое лицо и горбатый нос. Если бы он был скульптурой, я бы, конечно, отнес его к себе домой.

Я отхожу и снимаю его на телефон. Выпрыгиваю из поезда, когда открываются двери. Чувствую себя преступником. Но мне впервые так приятно.

Когда моя стена превратилась в рой фотографий, я понял, что хочу и дальше воровать чьи-то взгляды, лица, привычки. Я часами мог сидеть на кровати и смотреть на снимки. Максим называл меня чокнутым, боясь, что я так перестану выходить из комнаты.

Но он был не прав. В какой-то момент мне переставало хватать этих фотографий, и я брал фотоаппарат и шел на улицу. Искать. Порой казалось, что я убиваю этих людей. Будто вырываю их душу и сплевываю потом на бумагу. Я начинал задыхаться, и меня успокаивала музыка.

Отец перестал ждать, что я поступлю куда-то, и принялся искать фотографов, которые взяли бы меня в ассистенты.

Я ничего не хотел. Как прежде. Я постоянно спал, смотрел на стену и кутался в одеяло. Отец вытаскивал меня на вечерние прогулки, кормил и звал смотреть фильмы. Я вглядывался в его лицо. Почему-то я не решался сфотографировать его. Думаю, мне не хотелось прощаться с ним. Не хотелось однажды пресытиться его снимком.

После того как я попытался повеситься, но рухнул с порванной веревкой, отец отправил меня лечиться. Я понимал, что так надо, но все равно не разговаривал с ним, когда он навещал меня.

Однажды я встретил Лану. Она кружилась по коридору, репетируя вальс. Я сидел, заряжал телефон и краем глаза смотрел на нее.

У нее была бритая голова, большие карие глаза и тонкие губы. Словом, она мне не понравилась.

Но мне надо было на кого-то смотреть. А в коридоре было пусто. Она вдруг остановилась. Взгляд у нее был такой, будто я поджег ее родителей у нее на глазах. Я вздрогнул и отвернулся.

– На себя бы посмотрел.

Я взял телефон и взглянул на себя. И что не так?

– А что так? – словно прочитав мои мысли, ответила она. – Посмотри, какой ты скучный.

Так и повелось. Она заглядывала ко мне в палату и придумывала все новые оскорбления. Бродила за мной по пятам и всегда смеялась, словно шуршала пакетом.

Это до того бесило меня, что однажды вечером я разбил зеркало и порезал себе лицо. Она сказала, что я стал чуть интереснее.

– Не бойся. Больно – это хорошо. Если бы ты ничего не чувствовал, было бы хуже.

Лана любила играть на пианино в комнате отдыха. Я всегда стоял в дверном проеме и слушал. У нее получалась целая история, из-за которой хотелось сбежать куда-нибудь в горы и поселиться в маленьком домике.

Когда она простудилась, я вдруг понял, как тяжело мне без музыки. Я ворочался и не мог себя занять. И я решил, что мог бы вспомнить свои навыки с музыкалки.

Клавиши были гладкими, как камни. Я проводил по ним, и вокруг меня плескалось море.

После этого Лана почему-то перестала меня донимать.

Летучий дельфин

Ночью мир сдирает с себя от нетерпения кожу. Солнце меняется местами с луной. Голубая шаль с легкостью выпадает из рук неба. Юрким зверьком заскакивает синий полупрозрачный платок. Через дырки в нем льется на нас молоко и падают бирюзовые змеи.

На дельфинов принято охотиться именно в это время. Мы с папой укладываем сети в лодку. Море шипит на нас. О подошву трется галька. Я убираю со лба мокрые волосы и потягиваюсь. Спина уже затекла. Мы и так весь день рыбачили.

– Оставь отдых для времен получше.

Эти времена все не наступают. Но я лишь поддакиваю отцу. Оборачиваюсь. Наш городок посапывает, и лишь где-то горит еще свет. Рыжеватой шерстью он разбросан по дорогам и деревьям.

А рядом с нами лишь лодки и рыбаки. Мы переговариваемся тихо и крестимся.

– Сегодня уж точно поймаем!

И вот черная гладь принимает нас. Весла бьют море. Отец внимательно осматривается и сопит. Мы рассредоточиваемся. Проходит много времени, у меня затекают руки, и в плече пробегает боль.

Совсем рядом выпрыгивает дельфин и, взмахнув белоснежными крыльями, устремляется ввысь. Наша лодка чуть уходит в сторону. Кто-то из наших, тоже неподалеку, кричит и выпускает в него гарпун. Я подаюсь вперед и сжимаю борт лодки. Дельфин взвизгивает и падает.

Я не знаю почему. Но я прыгаю за ним.

– Куда? – хрипит отец.

Вода холодной тряпкой укутывает меня. Я всплываю, чтобы набрать воздуха, но вижу, как дельфина поднимают на лодку и начинают бить ножами. Он кричит так, что у меня закладывает уши.

– Отпустите его!

Но им плевать. Я доплываю и цепляюсь за их лодку. Кровь на перьях и кишки, разбросанные повсюду, увенчали успехом нашу операцию. Лодки акулами подплывают, и все гордо кричат «ура!». Луна выплывает из облаков и показывает мне застывший блеском страх в глазах дельфина.

Я отталкиваюсь от бортика и погружаюсь на дно моря. Этого темного безразличного моря. И вот я уже сливаюсь с ним, начинаю дышать. Вынырнув, ударяю хвостом о лодку и уплываю подальше от ошарашенных рыбаков.

Моя неизвестная

В наушниках тихо: «Проснись, это любовь. Смотри, это любовь…»[4]

Я карябаю пленку на окне. Оторвав кусок, кидаю на кафельную плитку и морщусь. Как будто чью-то шкурку выкинула. Теперь из окна видно часть двора. Я стараюсь дышать тихо, чтобы окно не запотело. Прислоняюсь к прохладному стеклу. Лука уже идет со скрипкой. Рядом его друзья.

У него, как всегда, волосы встрепаны, а галстук съехал. Я жмурюсь и отстраняюсь от окна. Мне до него как колибри лететь до луны. У меня слишком маленькие крылышки, а сердце бьется слишком быстро. Я умру, не пролетев и полпути.

И снова я иду домой ни с чем. Мне не унести ни одной его фразы. Стал бы он говорить с такой, как я?

Пинаю коконы листьев, постоянно развязываю и завязываю неудобный шарф. Помню, мама сказала:

– Разве Гала Сальвадора Дали была роскошной красавицей? А чем выделялась Лиличка Маяковского? А Марьяна, жена Цоя? Не была она красавицей, но ведь пробила его музыку и вообще первой разглядела в нем талантливого музыканта. Бери харизмой, будь сильной! Твой любимый Харрельсон тоже, кстати, не симпатяга.

Но мне не хочется возвращаться домой к моей доброй маме. Знаете, бывает же иногда такое, что ты подходишь к зеркалу и видишь, сколько злости в тебе скопилось, и просто неловко даже находиться рядом с теми, кто добр, несмотря ни на что. Мне хочется сбежать волком куда-нибудь и не приходить больше в этот город. И я разбегаюсь.

Скрип деревьев, крики детей на площадке, возгласы дерущихся за каштаны ворон. Все смешивается и кашей выливается на меня. Я вздрагиваю от какого-то склизкого омерзения. Я так ненавижу это ощущение. Ощущение пустоты, тоски и возбуждения. Я называю его «серостью». Эта дрянь, видимо, течет в моей крови. Я страдаю ей с детства. И всегда, испытывая эти непонятные чувства, думала лишь о том, какая же я убогая и мерзкая. Слишком грязная для этого мира. Слишком некрасивая для него.

Грязь от луж забрызгала колготки и подол пальто. Я останавливаюсь отдышаться и прислоняюсь к фонарному столбу. Он трещит, словно цикада.

– Тебе плохо?

Я оборачиваюсь и замираю. Лука стоит рядом. Лицо его обеспокоено.

– Нет, все хорошо, – отворачиваюсь я.

– Славно. У кого-то же все должно быть хорошо.

Но он почему-то не уходит. Всматривается куда-то в небо. Такое же серое, как его глаза.

– Проводить тебя? Уже ведь темно.

– Если несложно, – тихо отвечаю я.

Как он вообще здесь оказался…

– У тебя есть аллергия на собак?

– Нет. А с чего ты спрашиваешь?

– Тут есть щенок, никто его не забирает. – Он достает из кармана пачку. – Я его подкармливаю, а взять не могу из-за аллергии.

– Я спрошу у мамы. Думаю, она разрешит. Места хватит, наверное.

– Было бы здорово. А ты ведь тоже из музыкалки? Лицо знакомое.

– Жертв музыкалки всегда можно узнать, – посмеиваюсь я.

Он улыбается. Мы сворачиваем во двор. У одного из подъездов Лука тормозит и показывает на небольшую будку. Там посапывает черный щенок.

– Это Бутч.

Красивый. Видимо, красивые люди повсюду находят красоту. Я достаю телефон и звоню маме:

– Мам, привет. Скоро буду, да. А, ты звонила? Прости-прости. Я гуляла. Слушай, тут щенок есть. Бездомный. Мы можем взять? Он тебе понравится, такой красавец!

Я даже не удивилась этому «конечно, доча, только аккуратнее с ним. А я пока все средства куплю, будем его отмывать от грехов улицы».

– Лавушки. Пока.

Лука смотрит на меня каким-то грустным и встревоженным взглядом. И мне становится не по себе.

– Я забираю его.

Он кивает и идет за щенком.

– Я помогу тебе с ним.

Бутч просыпается и пищит, начинает ворочаться в его руках. Он даже не знает, как ему повезло, что Лука так прижимает его к себе и приговаривает: «Все хорошо». И только сейчас я замечаю, что одного глаза у щенка нет.

– А я понял, на кого ты похожа.

– Я? Страшно подумать.

Он пропускает это мимо ушей.

– На «Неизвестную». Это наша с мамой любимая картина. У нас копия висит уже много лет. И я с детства смотрю на нее. Каждый день. Мне кажется, это самая прекрасная девушка на свете.

Я снова кутаюсь в дурацкий вязаный шарф, убираю руки в карманы и смотрю лишь на асфальт. Мне кажется, если подниму лицо, он увидит, что я вся красная. Щекам так жарко, что я молю, чтобы ветер поднялся и прогнал эту глупость.

Оставшийся путь мы молчим, лишь Бутч вякает, и я щекочу его.

С появлением Бутча все изменилось. Теперь мне некогда грустить или смотреть в зеркало и думать, почему я такая некрасивая.

Мы постоянно носимся и играем. Он, конечно, уже сгрыз мои тетрадки, книги и карандаши, но я люблю его. Я даже не знала, что способна так любить. Мне нравится чесать ему за ушком, проводить рукой по его гладкой шерстке, наливать ему воду и слушать, как жадно он пьет. А как мило он чавкает, пока ест!

А еще теперь все мои сторис про него. Я просто не могу не делиться своей радостью. Все в восторге от этого веселого малыша.

– Мой маленький, мой хороший, больше тебя никто никогда не обидит.

Я смотрю в один его глаз и вижу только безграничную собачью преданность.

Я проснулся от маминого плача. В какой-то момент это стало рутиной. Она, как всегда, сидит и перебирает свои старые фотографии из потертого альбома.

Мне не хочется подниматься. Мне не хочется ее видеть. Снова и снова заходить на кухню и слышать: «Это все ты забрал! Смотри, какой я была красивой. Ты забрал!» Воспоминания говорят мне, что когда-то она любила меня, но я уже не верю им. Папа ушел и унес с собой радость, которая когда-то царила в этой квартире.

Я – паразит, испортивший ей жизнь. Может, поэтому я умываюсь так долго, словно хочу содрать с себя кожу. Мои будни – школа, музыкалка, пустые разговоры, пиво за гаражами. Я улыбаюсь дерьму, что меня окружает, потому что так надо. Потому что иначе у меня не останется даже этого.

Ко мне постоянно норовят подбежать девчонки. Я закрываю рот, чтобы меня не стошнило. Я знаю, что потом они наверняка превратятся в таких же чудовищ, как моя мать. Будут сидеть скрюченные на табуретке и винить мое лицо во всех бедах, что с ними стряслись. «Ты красивый, тебе легко, тебе все помогут!»

Когда я встретил свою неизвестную, все изменилось. Я видел, конечно, что и она за мной наблюдает. Только она не подходила. И ничего мне тогда не сказала. Она вообще почти не говорила со мной.

И мне почему-то так захотелось, чтобы она была моей. Моей неизвестной.

Из-за своего скверного характера я снова выставлена за дверь. Почему-то мы с преподом вечно расходимся во взглядах, и он кричит: «Вон! Лавряшина, вон за дверь! Черт тебя дери, почему ты вечно суешься со своим мнением?»

Я стою и расчесываю щеку, потому что от волнения она зудит. В наушниках нежится «Творожное озеро». Меня завораживают эти песни. Я проваливаюсь в маленькую комнатку, где плещется солнечный утренний свет. У подоконника стоит магнитофон, и лепестки сирени опадают на него. А на матрасе сидит Лука и играет на скрипке.

Даже не сразу понимаю, что кто-то тормошит меня за плечо. Открываю глаза и достаю наушники. Лука стоит передо мной:

– Привет, неизвестная.

– Привет…

– Как там Бутч?

Ну, конечно. Его интересует только мой щенок. Впрочем, про Бутча я готова говорить часами.

– Хорошо. Сгрыз все, что можно, зато счастлив.

– Я рад, что вы поладили.

Я сама не замечаю, как из меня начинают выливаться сотни рассказов про Бутча. Мы смеемся и ходим по коридору мимо окон и портретов классиков. Вот бы всегда так. Хотя бы просто бродить с ним и болтать.

– Неизвестная, – останавливается он. – Я хочу, чтобы ты была моей.

– Кем? – выдавливаю я.

Он внимательно осматривает меня:

– Женой.

– Зачем ты так шутишь?

Слезы отделяют его от меня. Он обнимает меня и гладит по спине:

– Не шучу. Разве жалко тебе приютить и меня?

– Не жалко…

Акварельный город

По канату света от окон мы бредем. Ночь разливается ветками лип. Здесь пахнет маленькими мятными леденцами с автосервиса.

Нам не по пути, и я скоро уйду. Ты поправляешь ворот пальто и покусываешь сигарету. Леся потягивается:

– Я так рада, что мы в театр сходили. Давайте чаще?

– Чаще… – грустно усмехаешься ты. – Нет. Театр – это, знаешь, как Новый год.

Леся смолкает и смущенно дергает носом, вдыхает морозный воздух. Я молчу. Я всегда молчу с ними. Хочется слушать их и улыбаться.

– Эмиль, я хочу кофе.

У тебя красивое имя из пяти букв, и она всегда небрежно произносит его, а я боюсь. Мне кажется, твое имя, как бабочка, взмахнет крыльями и улетит от меня.

Ты всегда покупаешь нам кофе и круассаны. Пока Леся что-то тараторит, ты смотришь на запотевшие от прохлады окна. Ты такой высокий, что мне кажется, ты меня просто не видишь.

Задрав голову, посмеиваешься и указываешь на окно, где девочка корчит нам рожи. Леся вздрагивает и начинает растирать себе руки:

– Черт, всего сентябрь, а такая холодрыга. Пойдемте?

Киваю и иду за ней.

Мне кажется, эта улочка с лентами теплых гирлянд, эта мягкая брусчатка, как будто с чьей-то картины. Очень знакомой картины. Я осматриваю дома и замечаю красивую мечеть. Ты бы зашел с удовольствием, если бы нас не было рядом.

Ты протягиваешь мне руку:

– Не потеряйся.

Небо будто акварельное. У меня кружится голова. Закрываю глаза. Сжимаю твои теплые пальцы. Леся уже танцует с продавцом картин. Здесь очень много картин.

– Эмиль! Давно не заглядывал. Что за дамы с тобой?

У старого художника серые прищуренные глаза. Он внимательно осматривает меня. Ты жмешь ему руку:

– Мои подруги. Хотел показать им ваши работы.

Художник отрывает от меня взгляд и зовет за собой. Полотно за полотном. Я касаюсь холста, и становится теплее.

– Нам пора.

Ты с грустью смотришь куда-то.

– Завтра придут заказчики?

– Да, это так. Завтра еще одна работа покинет меня.

– Девушка, а как вас зовут? Вы кого-то мне напоминаете.

Ты дергаешься и сжимаешь мою ладонь.

– Анжела.

Старик поднимает брови и начинает складывать свои картины. Хитро смотрит на тебя:

– Ты талантливее, чем я думал.

И ты уводишь меня. Леся бежит за нами.

Дома тишина. Пахнет краской и цветами. Их здесь очень много. Леся бухается на матрас:

– Все, я устала и буду спать.

Ты продолжаешь стоять в коридоре и потерянно смотреть на нас. Леся накрывается одеялом и бурчит:

– Не веди себя как маньяк. Иди спать.

Я сажусь на кухне и жду, когда закипит чайник. За окном смеются звезды. Дверь хлопает. Я чувствую, как тревога пульсирует во мне. Пальцы немеют от слабости.

Завтра нас тут уже не будет. Ты продашь нас, и мы уедем к какому-то человеку, который думает, что любит искусство.

Ненужный вопрос

Юлия Лавряшина

Повесть

* * *

«Ступни у тебя, как лепестки роз, – маленькие, гладкие, розовые, нежные. Хочется целовать их и целовать, втягивать телесный аромат, проводить твоей ножкой по щеке. Ты взбрыкиваешь, колотишь меня ногами, и они мельтешат так быстро, что легко представить, как меня осыпают царскими цветами. Мечты сбываются…

Признаюсь – тебе! только тебе! – не о таких цветах мечталось. А чтобы букеты с длинными стеблями и точеными шипами охапками несли к сцене, где я – единственная достойная… И лениво изогнутые лепестки на подоле платья, и прозрачная истома запаха, и капля крови на пальце, которую кто-то уже готов слизнуть, припав с вожделением, с тоской…

Театр меня не принял. То есть я служу, скорее числюсь в одном, изредка произношу: «Кушать подано!» – или что-то вроде этого, но не живу там, понимаешь? Да и в сериалах, которые нас с тобой кормят, тоже не живу – тем более! Только играю, и не лучшим образом. Кажется, я вообще нигде не жила до твоего рождения.

Что за отвратительное, в самой своей сути неверное понятие: мать-одиночка! Это до тебя я была одиночкой, рыскала по свету поджарой неутоленной волчицей и кое-кого сжирала, признаюсь. Иначе не станешь модной актрисой, лицо которой мелькает на всех каналах ТВ. Осознаю дешевизну этого пустозвонкого слова «модная», его однодневность. Не совсем то, чего жаждешь в юности, верно? Зато эта блестящая фикция профессии позволила мне вкусить сладчайшую сладость. Тебя, моя девочка. Разве я решилась бы родить тебя в последний миг уходящей молодости, если б мой счет в банке не заверял, что ты не будешь обречена на такое же тусклое, зябкое детство, каким было мое собственное?

Ты никогда не узнаешь, даю слово, как мокнут черные углы крошечной квартиры, а твое форменное, с заплатками на локтях, платьице пропитывается запахом сырости настолько, что соседка по парте демонстративно принюхивается и морщит нос. Ее пересаживают – подальше, подальше! А ты… Нет, боже мой, не ты! Это была я. И я оставалась одна на первой парте – скамье позора. Назад не пересаживали из-за слабого зрения и маленького роста, и мне казалось, что все в классе презрительно пересмеиваются за моей спиной. Да вдобавок это припахивающее затхлостью имя – Ульяна… Тогда старые имена еще не вошли в моду. Опять – мода! Я была единственной Улей в целом мире. Одиночка. Маленький, вечно мерзнущий волчонок.

Нет, подружки у меня были, но ни у одной из них я не могла спросить: усмехаются ли у меня за спиной? И эта невозможность поделиться своим стыдом изгоняла меня из компании, хотя я и крутилась поблизости. Это теперь легко рассуждать о том, как полезно одиночество, формирующее личность, развивающее и душу, и интеллект. И все это правда… Но, боже мой, как же мне тогда хотелось в стаю! Лапу себе готова была отгрызть, если б потребовали… Но никаких условий и не выдвигали. Просто не хотели, чтобы я была рядом.

Никому из них, мне самой тем более, даже в голову не приходило, что я была красивой девочкой, – по фотографиям вижу. Только волосы вечно – черной метлой. Некому было причесать, а сама не замечала, что ли? Или себе назло, чтобы еще горше было смотреться в зеркало? Чтобы не видеть тонкого, ювелирно выточенного лица, короткого, узкого носа, какие теперь пластическим хирургам заказывают, блестящих росчерков глаз, всегда будто прищуренных, высматривающих нечто невидимое другим…

Теперь эти другие, близорукие не глазами, как я, а душами, изумленно перешептываются, опять же за моей спиной: «И как это ей удалось вылезти на самый верх? Дура ж дурой была! Замарашка…» Это я сама услышала на вечере встречи выпускников, куда, однажды не удержавшись, притащила свое израненное самолюбие, решила чужой завистью вылечить язвочки… И получила очередной камень меж лопаток… Люди презирают чужую неспособность стать с ними в один ряд, но тех, кто опередил этот ряд хоть на шаг, они начинают ненавидеть. Я говорю это не для того, чтобы ты опасалась шагнуть шире. Просто будь готова к тому, что можешь оказаться одиночкой, идущей впереди.

Тихо перебираю клавиши ноутбука, составляя это послание в вечность, – тебе двенадцатилетней дам прочесть. Или рано? Или поздно? Сейчас поздно только в смысле времени суток, и ты спишь, раскрыв клювик. Капля моего молока скатилась по щеке и высохла, оставив белесый след. Признаюсь, я горжусь тем, что все еще кормлю тебя, годовалую, и пока не собираюсь бросать. Отчасти это и лень, конечно, и моя занятость – проще грудь дать, чем варить суп или кашу. Когда беру тебя на съемки, и моя верная Янка, с которой у нас даже имена рифмуются, держит тебя на руках, развлекает из последних сил, то от одного звука твоего курлыканья у меня то и дело начинает ломить грудь. Молоко рвется к твоим губам, маленьким, но таким энергичным. Я непроизвольно пережимаю соски руками, режиссер замечает это и орет: «Стоп! Иди корми. Твою мать…»

Только что ты издала гортанный смешок… Может, читаешь мои мысли? Тогда некоторые надо душить в зародыше. Вот лучшее средство держать помыслы в чистоте – открывать их своим детям.

Ты – мой единственный ребенок. Единственно возможный, другого у меня и быть не могло, даже аборта ни разу не делала, повезло. Ничья загубленная душа на тебя не в обиде… Мое шустрое, смешливое и нежное, своевольное, солнечноволосое чудо!

Вчера я получила от тебя в подарок радость, переполненную восхищением: ты отправилась купаться и вдруг услышала, что в гостиной звучит музыка. И ты бросилась на зов этих звуков и начала притоптывать длинными и ровненькими ножками, точно попадая в ритм. Ты танцевала с таким упоением, голенькая, хорошенькая! А когда началась медленная композиция, то принялась раскачиваться из стороны в сторону, широко поводя руками. И было видно, что ты пропускаешь музыку сквозь сердечко.

Ты будешь талантливее меня, это уже понятно. Боже мой, вот счастье! Ты не будешь разбивать свое солнце на миллион искр, которые гаснут быстрее, чем успеваешь согреться. Сиюминутное в искусстве не оставляет в душе тепла, хотя и может развлечь, заставить усмехнуться. Но настоящие смех и слезы ему вызвать не под силу.

Твой отец обладает этим талантом заставлять целый зал душой откликаться на свои слова, взгляд, растерянное дрожание губ. Твой отец… Позволено ли будет тебе, двенадцатилетней, узнать, кто же твой отец? Или надо будет сперва похоронить его вместе с женой и той дочерью, что старше тебя почти на пятнадцать лет, а заодно и себя в этаком вместительном семейном склепе?

Мрачный юмор. Непозволительный. Но как иначе сдержать слово, однажды себе же самой данное (он-то никаких условий не ставил!), что ни один человек на свете не узнает имени твоего отца, чтобы его законные женщины, которые действительно ни в чем не виноваты, не страдали из-за нас с тобой?

Я приняла обет молчания, и он вовсе не столь обременителен, как может показаться. Твое рождение так глубоко погрузило меня в счастье, что отсюда не различимы подобные мелкие неприятности. Все, кто поначалу еще пытался выпытать, кто же так осчастливил меня, уже убедились, что я тверда, как Зоя Космодемьянская, и преданность моя Великому Отцу также несокрушима. О том, что он – это он, неизвестно даже ему самому. Вот как я серьезно подхожу к хранению тайн».

* * *

– Ты не понимаешь, это необыкновенная женщина!

Яна говорила это матери уже не в первый раз, но та продолжала упорствовать в своем непонимании: как можно, окончив Щепкинское училище, пойти в услужение к какой-то актрисульке, снимающейся в дешевых сериалах?!

– Да в чем она необыкновенная, объясни мне, старой? В том, что дите без мужа нагуляла? Так у нас таких необыкновенных женщин полстраны!

И опять Янка не выдержала этого тона, взорвалась:

– Мама, это же пошлость – то, как ты говоришь об этом! То, что ты говоришь!

– А дипломом своим чужие задницы подтирать – это не пошлость?

– Ты не понимаешь, не понимаешь…

Яна раскачивалась в исступлении, скорчившись на табурете, а мать с хлебным ножом, от которого по кухне разлетались искры, нависла над ней, грозная и некрасивая в своей убежденности: только она понимает, как жить этой простодырой идиотке. Нина Матвеевна требовала ответа у белесой макушки дочери:

– Чем она так покорила тебя, а? Может, у вас там тайны какие? Может, уже пора во все колокола бить?

– Ну какие колокола?! – простонала Янка. – Я просто помогаю Ульяне…

– А она тебе платит как няньке! Помощница!

– А что, лучше бы не платила? Я же все равно стала бы помогать ей! Потому что у нее никого нет, кроме меня, понимаешь? А ей работать надо, пока предлагают.

Стальные блики опять заметались по стенам:

– Ну правильно! Родителей своих бросила где-то в Сибири, ребенка нагуляла, а теперь еще жалеть ее! Почему ты-то должна ей помогать? Подружка нашлась!

– Для меня честь считаться ее подругой.

У нее дрогнул голос, и получилось не очень убедительно. Хорошей актрисы из нее так и не вышло… Яна покрепче стиснула плечи: эта мысль не переставала причинять боль. И только Ульяна понимала, почему вчерашняя студентка так ухватилась за предложенную ею возможность уйти из профессии.

– Не велика честь, а? Ей тридцать девять уже, а тебе двадцать один, что у вас общего-то? Почему это ты должна из-за нее свою жизнь губить?

Вывернувшись из-под опасной близости ножа, Яна вскочила и бросилась в коридор, попутно едва не вывихнув плечо о косяк: вон из этого дома, где ее не понимают. Никогда не понимали. Решила в театральное поступать, мать не меньше орала, чем-то размахивая над ее головой, может, тем же ножом, что не позволит единственной дочери стать вертихвосткой, которая со всеми подряд на экране целуется.

«Да еще бы попасть на тот экран!» – думала Янка с тоской. Тогда она и не пыталась возразить, как можно – матери?! Это Ульяна научила ее не только держать удар, но и защищаться. Не боксерская же груша, человек, как-никак…

Хотя и сейчас получается не очень. Матери каждый раз удается сбить ее с ног, отправить Янкино сознание в плаванье по мутным водам сомнений, из которых она выносила только одно – отвращение к себе. И бежала лечиться к Ульяне, которая с готовностью распахивала объятия, улыбаясь всем лицом:

– Привет, девочка моя!

То, что их имена рифмуются, Яне и сейчас казалось особым знаком: они должны были встретиться – знаменитая актриса, судьба которой на изломе, возраст начинает подкрадываться, обдавать спину холодком, и вчерашняя выпускница «Щепки», обладающая всем, ускользающим от Ульяны. Кроме таланта.

– Ой, да какой там талант! – заходилась Янкина мать. – В нынешних сериалах каждый дурак сыграть сможет!

– Ты же сама их смотришь с утра до вечера, – не сдавалась Яна.

– С утра до вечера я работаю, к твоему сведению. И не детишек чужих нянчу, а нормально работаю.

– Чем же печатать фотографии лучше, чем детишек нянчить?

– Своего бы нянчила, я бы слова не сказала.

Этой фразой заканчивались все их споры. Янке никак не удавалось доказать матери, что сейчас двадцатилетние вовсе не считаются старыми девами, даже если ни одной тоскующей мужской особи под их окнами не замечено. Родить же ребенка в тридцать восемь, как это сделала Ульяна, да еще не имея ни печати в паспорте, ни даже постоянного сожителя, которого с натяжкой можно было бы считать мужем, вообще казалось Нине Матвеевне преступлением против нравственности. И это при том, что сама она прожила с Янкиным отцом не больше года.

– Но ты-то родилась в законном браке, – не раз говорила она дочери. – Я всегда была порядочной женщиной. И надеялась тебя воспитать такой же. Да, видно, не вышло…

Ссылок на другие времена и нравы Нина Матвеевна не принимала.

– Да и бог с ней, – уговаривала Ульяна, поглаживая тусклые (чем только не мыла, чтобы блестели!) Янкины волосы. – Не пытайся перевоспитывать ее, только душу в кровь изобьешь и себе, и ей. В жизни кое с чем приходится мириться, особенно если это касается близких… Если, конечно, хочешь, чтобы они оставались близкими.

О своих родителях Ульяна не рассказывала, только однажды обмолвилась, что жилы будет рвать, лишь бы у ее Пуськи детство было не таким, как у нее самой. И еще как-то высказалась в пространство, что любовь к детям проявляется через поколение.

«Для наших родителей мы не были главным в жизни, – заметила она, имея в виду и Янкину мать тоже. – Может, поэтому мы так сумасшедше любим своих детей…»

Яна отметила это «мы» и ее втягивавшее в материнство, которого она еще не испытала на деле. Хотя кругленькую, всю золотистую Пуську любила, но, наверное, не так, как Ульяна, – сумасшествия, о котором та говорила, в себе не чувствовала. Иногда задавалась вопросом: может, у меня и на это таланта не хватает? В ту область, где мог отыскаться ответ, ступать было страшно: засасывающая тьма, из которой путь назад через депрессию или пьянство. Миллионы его прошли, но от этого он не стал легче.

* * *

Солнечный свет выявляет в темных волосах ту рыжину, что так заискрилась на головке дочери, в Ульяне же это золото – тайна, которую можно углядеть только, если следить за ней очень долго.

Яна отвела глаза. Ей так нравится смотреть на эту женщину, что иногда самой это кажется преступным, хотя ничего противного полу она в себе не ощущает – чистое любование и восторг до слез, такое она когда-то в Исаакиевском соборе испытала. Живая Красота, сквозь которую проходит Божественный свет: в Ульяне нет ни желания помучить, что так часто встречается в красавицах, ни мысли продать ей данное подороже, ни глупости несусветной, ни пустоты расписного яйца. Наполненность, цельность, строгость к себе… Все свободное время – дочке. А если та спит – книге.

«Как же мама этого не чувствует?» – Яну мучила еще и собственная неспособность передать этого словами, косноязычность, граничащая с преступлением против Ульяны. Ведь она понимала, что должна, если не всему свету, то хотя бы тем, кто окажется на расстоянии руки, рассказать, какова на самом деле эта женщина. Чтобы все восхищались и ценили…

Как же он мог не оценить?!

Яна зубы стискивала, размышляя об этом человеке, которого не знала. Как он мог… Ведь был ближе некуда, раз Бог ребенка послал. Как сумел оторваться от этой Красоты и уйти, не оставив даже своего имени: Пуська записана на фамилию Ульяны, а отчество – придуманное. Полина Александровна Соколовская. Ульяне показалось, что это звучит красиво. Какое же отчество должно быть на самом деле?

– Вчера был пронзительный эпизод. – Ульяна посмотрела на нее без улыбки, уголки губ даже дернулись книзу, будто заплакать собиралась. – Ты уже ушла, а я спохватилась, что не проверила почтовый ящик…

«От кого она так ждет писем? – мимолетно задумалась Яна. – Она каждый раз заглядывает в этот ящик. От него? Писем-то я ни разу не видела…»

– Я выскочила на минутку, а когда вернулась…

«Ни с чем…»

– Пуська стояла в коридоре у самой двери и прижимала к груди розовые сандалики. Понимаешь, она не могла поверить, что я ушла без нее! Взяла сандалики и приготовилась идти гулять. – Ее рот опять дернулся. – Она была такая маленькая и трогательная с этими сандаликами… Не могла поверить. Эта ее вера в меня, это же самое главное, что я обязана сохранить. У нее никогда и мысли не должно возникнуть, что мама может не вернуться.

Часы настойчиво напоминали, что съемка начнется через сорок минут, Ульяна опять рисковала опоздать. Пока ей все прощают, но Янке даже подумать страшно, что однажды режиссер может и не сдержаться, наорать при всех. И что же тогда сделает знаменитая Ульяна Соколовская? Стерпит, чтобы работу не потерять, или уйдет, швырнув сценарий ему в лицо?

Второй вариант Янке больше нравился, но только пока он оставался в ее воображении. Перенесенный в реальность он сразу терял свою эффектность: а жить на что? Не было бы Пуськи, еще можно было бы показывать характер…

Яна обрывала себя: «А теперь что же? Все позволять, что ли? Кто он такой этот Спиридонов, чтобы орать на нее? Бондарчук тоже актеров матом кроет, так он хоть кино делает, а не ширпотреб всякий…»

А Ульяна все не отпускала дочку, сладострастно рвавшую ее густые волосы. Только морщилась от боли, но продолжала говорить как ни в чем не бывало:

– Если бы можно было бы вообще не уходить…

– Ты осталась бы лысой, – подытожила Яна. – Зачем ты позволяешь ей это?

Резкие росчерки бровей чуть приподнялись:

– Так ведь она не со зла! Погладь маму… Пожалей. Вот, видишь!

И впрямь, удивилась Янка. Маленькие ладошки прижались к щекам матери, скользнули вниз. Грудной голосок протянул нежно:

– Мама…

– Все, вы поедете со мной! – Ульяна прижала девочку и сильно зажмурилась. – Не могу без нее. Просто не могу. Звереть начинаю через десять минут, будто от меня добрую половину оттяпали.

– У вас ведь сегодня не на природе съемка, что Пуське там делать? – попыталась урезонить ее Янка, одна часть души которой не могла примириться с присутствием на съемках только в качестве человека, не имеющего отношения к кино, а другая жалобно поскуливала: а вдруг заметят? Вдруг что-нибудь предложат?

Но Ульяна уже шуршала бумажным подгузником:

– Ничего, поползает в павильоне среди декораций. Нормальное детство актерского ребенка. Между прочим, все, кто так рос, с благодарностью вспоминают. Мне вот нечего вспомнить…

Вопрос «А твои родители кем были?» так и не сорвался с Янкиного языка, удержала. Перед съемкой актера лучше не вгонять в уныние, и так уже вспомнилось это покрытое мраком детство…

Полосатая розово-сиреневая водолазка, джинсы на лямочках, кепка в желтую клетку – в Пуськином наряде присутствует что-то клоунское, на забаву глазу. Чтобы все замечали, улыбались, только посмотрев. Яна догадывалась, что так Ульяна защищает ребенка от недобрых взглядов. Пусть только радость будет направлена на их девочку…

Янка спохватилась, что «их», «наша» не дай бог сказать вслух. Это была только Ульянина девочка. Яна это еще в первый день усвоила.

В машине Ульяне пришлось выпустить дочку из рук: Яна водить не умела. Покрепче прижав крепенькое тельце, она заворковала тихонько:

– Сейчас поедем. Быстро-быстро, а то мама опоздает.

– Что ты говоришь? – Ульяна беспокойно оглянулась, не расслышав.

– Да я Пуське…

– Я понимаю, но что ты говоришь?

– Да ничего особенного. Что поедем сейчас.

– Если не трудно, говори громче. Пожалуйста.

– Конечно, – удивленно отозвалась Яна.

И не нашлась, что еще сказать девочке. Только подумала: «Неужели ревнует? Подозревает, что я могу настроить ребенка против нее? Но как?! Это немыслимо. Ее невозможно не любить, чтобы на нее не наговаривали!»

Через какое-то время Ульяна сама пояснила:

– Наверное, это кажется тебе сумасшествием, но мне обязательно нужно знать все, что происходит с Пуськой. Все, понимаешь? Иначе – жуткий страх, будто я могу что-то упустить, не среагировать вовремя. Слова, сны, которые она, правда, еще не рассказывает, но – в будущем! Книжки, музыка, мне все должно быть известно. Это не значит, что я собираюсь контролировать каждый ее вздох, но мне нужно знать о них.

– Я поняла, Ульяна, – отозвалась Янка радостно. – Я обо всем буду рассказывать тебе.

– Спасибо.

Улыбка, посланная через зеркало заднего вида, показалась Яне чуть насмешливой, но, может, оттого что она слишком пылко высказала свое обещание… Невольно съежившись, она в который раз упрекнула себя в том, что никак не научится не быть смешной, нелепой с этими своими белесыми волосишками и бровками и мальчишеской фигуркой. Без слез не взглянешь… И как ее только приняли в «Щепку»? Для ТЮЗа взяли? На роли белобрысых пацанов?

Вывернувшись, Пуська встала, держась за переднее сиденье, и похлопала мать по плечу. Ульяна даже застонала от удовольствия, щекой прижав маленькую ручку.

– Мама, – объявила девочка.

– А ты моя Пусенька, соленушка моя…

«Она хоть смотрит на дорогу? – заволновалась Яна, цепляясь за полосатые лямки штанишек. – Я же и виновата – надо было Пуську держать покрепче».

– Опять опаздываю. – Беспокойства голос Ульяны не выдал, или его и не было?

– Может, еще успеем?

– К Михалкову бы так нестись на съемки, – процедила Ульяна сквозь зубы. – К Кончаловскому, к Суриковой… А не к этому… Моськину.

Внутри Яны тотчас распрямилась скрытая пружина, и она быстро заговорила, почувствовав, как ее подхватила та волна вдохновения, которая накрывала с головой всякий раз, когда разговор заходил об Ульянином будущем:

– Тебя обязательно пригласит настоящий режиссер, вот увидишь! Кого же еще, если не тебя? Разве можно тебя не заметить? Только нужно почаще участвовать в кастингах.

– Да уж куда чаще! Только и пробуюсь туда-сюда…

– Надо еще как-то рекламировать себя!

– Например? – насмешливо поинтересовалась Ульяна. Узкие глаза ее блеснули двумя подвижными каплями.

– Ну, не знаю, – смешалась Янка. Потом ляпнула первое, что пришло в голову: – Нужно скандал вокруг твоего имени организовать!

В зеркале отразился уже другой взгляд. Улыбки в нем не было.

– Ты в своем уме? Чтобы Пуська думала обо мне черт знает что?

– Да пока она вырастет…

– Грязь сама отпадет? Нет уж, дорогая. Это не мой стиль. – Она вдруг рассмеялась. – Да если б я только захотела, такой скандал мог бы всплыть, ой-ой-ой!

Яна обмерла:

– Это… С ее отцом связано?

Оборвав смех, Ульяна холодно поинтересовалась:

– Разве я сказала что-то о ее отце?

– Нет. Ничего ты не говорила. Это я так… Сдуру…

Она покосилась на плавную линию слегка впалой щеки: сердится? Уловив умоляющий взгляд, Ульяна сказала:

– Этот человек не заслужил ни упреков, ни скандалов. Между нами все было честно с самого начала.

– Он любил тебя? – выпалила Янка, прежде чем любой вопрос стал невозможен.

– Приехали, – отозвалась Ульяна.

* * *

«Он любил меня? Твой отец… Только с тобой (пятнадцатилетней?) я могу говорить об этом. Посторонние и даже самые близкие имеют право спрашивать меня о нем, но и я имею право не отвечать. Право еще большее, поскольку по-настоящему, прошивая насквозь, это касается только меня. Нас с тобой.

Тебе придется поверить на слово, что его любовь или нелюбовь была не так важна для меня, как то, что я любила его. Для тебя все еще безымянного. Возможно, навсегда. И твое появление на свет без каких бы то ни было требований с моей стороны, смею надеяться, доказывает бескорыстность всего, что я испытывала к нему. А это еще и восторг, и поклонение, и тоска по недостижимости такого уровня таланта… И боль за него – недооцененного и режиссерами, и зрителями. Его имя известно, наверное, каждому, но многие ли смогут назвать роль, фильм, спектакль? Не было ничего написанного и поставленного специально для него, хотя он заслуживает ежедневного бенефиса! Как можно не разглядеть того величия и трагедии, что живут в нем, пробиваясь особыми фразами, светом глаз, печалью улыбки? Неужели нужно влюбиться в него, чтобы увидеть главное? А еще говорят, будто любовь слепа.

Надеюсь, они тоже видят в нем все это… Его жена и дочь, которую я не называю твоей сестрой, потому что вам никогда не доведется узнать друг друга. Вы можете встретиться лицом к лицу, но вряд ли расслышите голос крови, звучание которого, по-моему, сильно преувеличено. Это она сегодня – пятнадцатилетняя, как ты – будущая, к которой я обращаюсь. Или этого запаса лет еще недостаточно, чтобы понять всю простоту и сложность любви? И, ради бога, не приводи в пример Джульетту! Покончить с собой из-за невозможности пережить разлуку – не бог весть какая заслуга! Вот жить в этой невозможности и, словно паутину, выпускать из себя искристую радость, в которой должен расти ребенок, потруднее будет.

Но я не корчу из себя героиню, что ты! Я так благодарна судьбе, подарившей мне твою улыбку и давшей возможность всего лишь исполнить свое главное предназначение. При чем тут героизм? Я не типичная мать-одиночка, у которой единственный халат в дырах и в холодильнике мышь повесилась. Мне даже не пришлось пожертвовать работой, ни одной ролью, я смогла позволить себе нанять няню. Вот если бы я была нищей и больной, но все равно решилась бы не только родить тебя, но и выбраться с тобой вместе из плесени бедности, это заслуживало истинного уважения.

Не скажу, что мне все дается так легко, как многим кажется. Сниматься в русских «мыльных операх» и подобии боевиков, презирая себя и не уважая своего зрителя, заучивать тупые тексты и притворяться перед камерой дурочкой или суперженщиной, дерущейся ногами, – противно. Быть героиней желтой прессы, на страницах которой дешевые писаки наперебой высказывают догадки насчет того, кто же стал твоим отцом, – мерзко. Сносить усмешечки по поводу моей провинциальности, мириться с упреками в том, что я отреклась от своей семьи ради карьеры артистки, которая не слишком-то удалась, и мысленно соглашаться со всем этим, – больно. Но тяжелее всего каждую ночь (днем продохнуть некогда) вспоминать о том, что он лежит сейчас рядом с другой женщиной. И так будет всегда. До тех пор покуда мы живы.

Наверное, все же лучше тебе прочитать это лет в двадцать… Взрослой девушке я уже могу признаться в том, что годами мечтала увидеть этого мужчину на расстоянии поцелуя. Но если бы не Пласидо Доминго… Надеюсь, в свои двадцать ты не спросишь с недоумением: «А это кто такой?» Я слышала его в Ла Скала еще до того, как театр закрыли на реставрацию. Впрочем, к тому моменту, когда ты прочтешь эти строки, надеюсь, его уже откроют.

Мы были в Милане на гастролях с нашим театром, где я не бог весть на каком счету, но – взяли! И принимающая сторона устроила напоследок праздник: повели нас на «Отелло» в постановке Риккардо Мути. Доминго исполнял, естественно, главную партию, и в его голосе слышалась настоящая боль. Твой отец каким-то чудом оказался со мной рядом, я сидела, боясь дохнуть громко, не приведи господь, кашлянуть… А в конце четвертого акта он вдруг наклонился ко мне (в глазах потемнело!) и шепнул: «Рядом с тобой я понимаю, что в самом деле можно убить, только бы не отдавать другому».

Трудно поверить, но я не расслышала никакой угрозы в его словах, только стон любви, от которой всегда больно. Можно сказать и так: я услышала то, что хотела услышать. Не просто хотела – жаждала! Когда годами иссушаешь себя мечтой о человеке, принадлежащем другому миру, который ни за что не отпустит, даже не ослабит тисков, то постепенно превращаешься в дальтоника, перестающего различать краски мира собственного. Может, я потому и не стала хорошей актрисой, что вся моя природная страсть была направлена на одного человека. Ее уже не хватает на роли…

И лишь ты, мое улыбчивое чудо, зародившееся в сказочной, неправдоподобно красивой Италии, сумела перенаправить этот поток, притянуть мое сердце к своему – крошечному, торопливому. Когда положишь ладонь тебе на грудь, кажется, колибри колотится…

Любил ли он меня? Ненужный вопрос.

Я и тогда не задавала его, захлебнулась шепотом этого человека, его дыханием и обрела возможность видеть и говорить, только очутившись в самолете. И ты уже была во мне, даже мной не угаданная, не почувствованная.

Вот как бывает: жизнь уже стала абсолютно другой, а человеку нужна еще пара месяцев, чтобы понять это. А в те часы полета ощущала одну лишь боль: он сидел через проход от меня чуть впереди, но мы уже расстались. И оказались дальше некуда. Трудно стало дышать. Невозможно было не смотреть на его полупрофиль. И так хотелось застонать, скорчиться, заорать во все горло! Если бы я только знала, что ты уже была во мне, насколько бы мне полегчало…

Любил ли он меня?»

* * *

Гримерша уверенными мазками наносила на ее лицо новые кровоподтеки. Видеть себя не хотелось.

«Хотя это поддельная кровь, – думала Ульяна, прикрыв глаза, которые уже жгло от дыма. – Поддельная боль. Я сама сейчас не человек даже, персонаж. И этим живу. И люблю это, как ни странно! Люблю эту чертову профессию, не подарившую мне до сих пор ни одной роли, за которую можно себя уважать. Лезу из кожи вон, чтобы каждую свою героиню сделать живой, а получается ли? Черта лысого! Этих картонных кукол не реанимируешь! Эту лейтенантшу милиции, например…»

– Ну, все готовы? – прокричал режиссер Спиридонов голосом осипшего петуха. Все в их команде уже были немного простывшими – утренней сыростью природа все сильнее напоминала об осени. – Морды намазали? Тогда вперед. Репетируем.

Сзади в изнеможении прохрипел Кашин, игравший бандита, которого героиня Ульяны пыталась задержать.

– Когда уже снимем? Какого хрена перед репетицией грим наносить?

– Сразу видно, что ты в театре ни дня не работал, – отозвалась Ульяна.

– Моя хорошая, кому он сейчас нужен… твой театр?!

«Ему нужен», – совсем некстати подумалось о том, чье имя она старалась не произносить даже про себя, точно этот человек был самым страшным злодеем из сказки о Гарри Поттере. У нее дернулась щека, и гримировавшая ее старенькая Лизонька вскинула руку:

– Миленькая, ты что это? Так и в глаз угодить могу. Будешь потом обижаться…

Ульяна улыбнулась окровавленным ртом:

– Да уж не буду. Из-за такой ерунды. Вот если Кашка опять промажет, как вчера, и в нос мне двинет…

Кашин виновато прогудел:

– Да я уж двадцать раз перед тобой извинился. Ну, поскользнулся, с кем не бывает.

Ей опять захотелось закрыть глаза: «Скучно. Мордобой снимаем, а мне скучно…»

– Ну все, красавица! Сделали тебе личико.

– По местам! Начали.

Но ощущение вялости не проходило, как ни пыталась Ульяна встряхнуться, зарядить свое тело энергетикой, необходимой для этого эпизода, разозлиться на… Да хоть на кого-нибудь! На Кашку не получится, очень уж он дурашливый, и играет так себе, врага в нем увидеть трудно. На режиссера? Что злиться на эту бездарность, беззастенчиво использующую наработанные штампы? Еще позволяет себе покрикивать на актеров… Туда же…

Так на кого злиться, что все складывается не совсем так, как виделось из того отрочества, когда она впервые решилась переступить порог театральной студии во Дворце пионеров? Чуть не оглохла тогда от стука собственного сердца… Благо Дворец этот находился в другом районе, в своем не пошла бы. Такая дурнушка в бесформенной кофте… Чтобы засмеяли? Главная роль, о которой тогда мечталось, – Золушка. Разве это не о ней написано? Многим кажется, что ее жизнь и сложилась в точности по этой сказке.

Она вдруг почувствовала, как возникло желание поднять голову, тряхнуть волосами. А что? Маленькая принцесса в ее ладонях – это еще лучше, чем принц на балу, который однажды вполне может обнаружить, что у кого-то ножка еще меньше… И что тогда? Опять фасоль перебирать, сковородки чистить или чем там Золушка занималась? А матерью она быть не перестанет, даже когда Полина вырастет и отправится на свой бал. Даже если не вернется к ней из того дворца… Ведь главное в материнстве – это потребность любить самой и наслаждаться этим, не претендуя на взаимность и не рассчитывая на возврат долгов.

«Это мне захотелось иметь маленькую девочку, а она, может, и не в восторге оттого, что именно я ее родила. – Ульяна улыбнулась, представив нахальную Пуськину мордашку. – Ну ничего. Потерпит».

И тут же отвергла последнее слово. Терпеть – это не для ее девочки. Даже если придется, думать об этом сейчас как о чем-то неизбежном – уже предательство. Ей самой терпеть не в новинку, когда в кино пробивалась, только и стискивала зубы. Хотя спать с режиссером ни разу не пришлось, ни один не осмелился даже предложить. Подруга того времени заметила: «Ты же на них волком смотришь!» Ульяна про себя поправила: «Волчицей».

Может, и впрямь побаивались подступиться, хотя тогда это было сплошь и рядом. В последние годы тяжелее молодым мальчикам приходится, если такое им, конечно, в тягость… А девчонки работают как волы, все потом и кровью добывают.

Ей так же пришлось в свое время, да и сейчас не легче, потому что почти сороковник, целая очередь юных за спиной. Ту подругу как-то незаметно затоптали, она исчезла с экрана, уехала в провинцию. Говорят, играет тетушек в каком-то крошечном театре. Не звонит.

Она резко выбросила ногу, но зафиксировала удар у самой груди Кашина. Вроде неплохо получилось. Теперь нырнуть под рукой этого непрошибаемого, припечатать в пах. Даже некогда подмигнуть Кашке: «Не трусь, я профи!» Он каждый раз отчаянно боится, что Ульяна забудется и двинет ему по-настоящему. Нет, все в порядке. Это кино, ребята.

– С меня кофе, – пообещал он проникновенным голосом, когда сцена наконец была снята. – Я побаивался, что ты отомстишь мне за свой нос.

– Я сейчас не пью кофе. Забыл?

– Ох, миль пардон! Ты же у нас дойная коровка!

– А вот сейчас могу и не удержаться…

– Прости, моя хорошая! Правда, прости…

Налив себе из термоса зеленого чая, Ульяна присела на складной стульчик, покрутила шеей и вдруг забыла, что держит в руках чашку. Прямо перед ней за пустынной бурого цвета степью солнце, уходя, разожгло небо так, что, казалось, огонь сейчас стечет на землю. Застывшие всполохи изогнулись диковинными параболами, внутри которых таилось свинцовое, мрачноватое. Ночь проступала всей своей тяжестью, темными снами, не позволяющими выспаться.

Полинка погружалась в сон, припав к ее груди, и до утра еще несколько раз присасывалась, ища успокоения. У нее были свои коротенькие беспокойные видения, заставлявшие вздрагивать и ворочаться, искать маму. Ульяна всегда оказывалась рядом: спали вместе, Пуська иногда поперек кровати, согнав мать на самый край. Чуть ли не целиком зависнув над полом, Ульяна думала о том, что ведь эта девочка не первой делит с ней постель, но ничей сон ей до сих пор не хотелось оберегать так истово, что даже шевельнуться боишься.

Чай совсем остыл, когда удалось пробиться к действительности сквозь тоску о дочери. Надо было и сегодня взять ее с собой… Но Пуське нужен дневной сон, а в этой степи и уложить негде. Янка осталась с ней дома. Из-за этого сериала Пуська проводит больше времени с няней, чем с ней самой.

Ульяна выплеснула в траву недопитый чай. Беспокоиться не о чем, ее девчуле весело с Янкой, и та умело заботится о ней, даром, что сама только школьный фартук сняла… Все хорошо. За эту роль положен приличный гонорар. Все хорошо.

– Ну и что мы расселись? Команды не слышала?

«Зря я вылила чай, – пожалела она. – Сейчас бы плеснуть ему в морду… Да кипятком! Некоторые любят погорячее…»

Медленно повернув голову (уж этому выразительному жесту обучилась!), Ульяна посмотрела Спиридонову в глаза. Неправильные черные треугольники, настолько маленькие, что и не разглядишь – что во взгляде. Но ей и неинтересно было знать, что за душой у этого человека, способного по вполне добротному, хоть и без проблесков таланта, сценарию снять совершенно бездарный фильм.

– Команды будешь своему питбулю подавать, – сказала она негромко, но уловила, как режиссер напрягся от ее невозмутимости. – И чтоб больше я такого не слышала.

– Да ты…

Он оборвал себя и быстро отошел.

«Сообразил, что не выгодно менять главную героиню в разгар съемок, – усмехнулась Ульяна вслед. – Продюсер за такое не похвалит. А ему до жути хочется, чтоб похвалили! Впрочем, кому этого не хочется?»

* * *

Яна кружила по квартире, воздух которой был заполнен невидимыми другим отражениями: полупрофиль Ульяны, изгиб ее шеи, взмах руки… Создал же Бог такую красоту! Янка думала об этом с восхищением, без зависти. И с долей возмущения: как получилось, что такая женщина осталась одна с ребенком? Слепой он, что ли, этот ее безымянный герой?!

Томно, совсем по-взрослому застонала во сне Пуська, которую днем Янке удавалось уложить в ее кроватку. Ульяна не умела, точнее, не хотела настаивать, сразу же брала девочку с собой в постель. И хотя журналы для молодых мам теперь утверждали, что так – полезно и правильно, Яна не могла отделаться от опасения, которое ее собственная мать зародила, что можно «приспать» ребенка.

– Я? Задавлю Пуську? – Ульяну бросало в жар. – Да ты в своем уме?!

– Но ты же не контролируешь себя во сне, – оправдывалась Янка. – Всякое может случиться…

– Со мной не может. Я сплю не как сурок, можешь не беспокоиться.

Яна расстраивалась: «Как по-другому навести ее на мысль, что с ней в постели должен быть мужчина, а не ребенок? Почему она не пытается даже бороться за него? Ни разу не показала Пуську… Может, он и не знает даже?! А ведь если бы увидел хоть раз…»

Наедине с собой она проигрывала сцену возможного свидания. Накидывала белый Ульянин халат, «открывала» дверь: «Это ты? Боже мой, я думала, ты уже никогда не придешь…» – «Я не мог не прийти. Ведь для меня ты – единственная женщина, которая стоит того, чтобы посвятить ей жизнь».

Янка отдавала себе отчет, что последние слова произносит и от своего имени тоже. Уж если подарить кому-то свою серенькую и пустую жизнь, так только такому человеку, как Ульяна. Другой вопрос: зачем ей эта серая пустота? Хотя есть зачем! Чтобы нашлось куда перелить все то яркое, бурлящее, чего в ней в избытке.

В другой раз воображаемая сцена углублялась его словами о том неведомом ангеле-хранителе, что вернул их друг другу. Янка улыбалась и чуть заметно покачивалась под звучащие только для нее мелодии небесных сфер. А опускаясь на землю, снова начинала мучиться вопросом: как же осуществить эту миссию, которой жаждала ее душа? Каким образом хотя бы узнать – кто этот человек, о котором Ульяна не хочет даже говорить?

…Мать следила за ее внутренними терзаниями, отчетливо проступающими на лице, с возрастающим ужасом. Что-то там не так с этой артисткой… Нужно вытаскивать Янку из этого вертепа, пока она сама в подоле не притащила. Радости в возможности обзавестись внучкой Нина Матвеевна не находила. От дочери бы когда-нибудь отдохнуть… Вот только что-то не видно желающих взвалить вместо нее этот крест. Хотя вроде ничего девчонка, симпатичненькая. Малость тронутая, конечно, раз в артистки подалась, но там ведь ничего не вышло, значит, еще есть шанс…

– Я тебе настоящую работу нашла! – решив, что надо застать дочь врасплох, объявила она, когда Янка только проснулась.

С вечера говорить об этом не стала, чтобы за ночь Яна не набралась духа отказаться. А вот такую, тепленькую, еще можно уговорить…

Но дочь дернулась, как ужаленная:

– Какую еще работу? Я просила? У меня есть работа. И я не собираюсь ее менять.

– Так в услужении и проведешь лучшие годы? – сразу вскипела мать. – Что за радость чужие горшки чистить?

– За таким ребенком не грех и почистить.

Янка припала к толстобокой чашке с кофе, который пила только дома, чтобы не дразнить Ульяну, все еще кормившую дочку грудью. До беременности та была столь отчаянной кофеманкой, что, не глотнув, ни глаз не могла разлепить, ни разговаривать. А потом, сама говорила, будто отшибло охоту… Ее бабушка так бросила курить – в один миг, когда дед умер. Без него ничего не хотелось.

– Менеджером по продажам, – взяв себя в руки, сказала Нина Матвеевна. – Солидная фирма, я узнавала. Оклад хороший. И соцпакет, между прочим. А у своей артистки ты ведь пенсию не заработаешь!

– Может, я еще не доживу до пенсии…

Мать испугалась:

– Что болтаешь?! Не доживет она… У нас в роду все больше семидесяти протянули.

Янка оторвалась от чашки:

– Зачем?

– Что еще значит – зачем?

– Ну, зачем жить так долго? Что в этой жизни такого хорошего? У тебя, например? У меня…

– Да как это, что хорошего? – беспомощно возмутилась Нина Матвеевна. – А что плохого-то?

«Я – не мужчина, вот что плохо. Я никогда не сделаю Ульяну счастливой, хоть в лепешку разбейся! – Яна смотрела на бурый остаток в чашке и не понимала, как нужно с ним поступить. – А ведь где-то существует тот, кому это проще простого. Всего лишь прийти и остаться. Как можно не хотеть этого, если речь идет об Ульяне Соколовской?!»

Испуганно встрепенувшись под руками матери, неожиданно опустившимися ей на плечи, Яна запрокинула голову:

– Да нет, мам, все хорошо!

– Замуж тебе надо, – тихо сказала мать. – И от своей артистки подальше держаться, и от меня. Собственную жизнь пора устраивать, а не о чужой заботиться.

– А у меня нет никакой собственной жизни.

Она подалась вперед, чтобы выскользнуть, не оттолкнув, отошла к раковине, сполоснула чашку и подумала, взявшись за влажное с самого утра хлопковое полотенце: «Вот это и есть моя жизнь. Помыть, просушить, вытереть… Повеситься можно. Но если это делаешь для такого человека, как Ульяна, то все наполняется смыслом. Как же мама не понимает, что более значительного человека в моей жизни не было и быть не может? Или она таким образом сопротивляется тому, чтобы признать собственную серость? Незначительность…»

– Мы уже сто раз говорили с тобой обо всем этом. – Яна улыбнулась и почувствовала, что это вышло невесело.

– Чем она так пленила тебя? Не пойму я. Как будто дурману каждый раз на тебя напускает эта Ульяна твоя!

– Она не моя. И ничья. Такая красота может принадлежать только Богу.

Широкое и скуластое лицо Нины Матвеевны обиженно сморщилось:

– Как-то ты странно говоришь о ее красоте…

– Ничего странного. Как и положено о красоте – с восторгом и замиранием. – Янка усмехнулась, надеясь, что это позволит матери расслабиться.

Но та, звякнув крышкой сахарницы, вздохнула:

– Хоть бы эта артисточка сама замуж вышла, что ли. Может, тогда от нее отлепишься. От кого она родила-то? Он женат, поди?

– Откуда я знаю, мама!

– А то трудно узнать! Сплетники-то что говорят?

Яна швырнула полотенце:

– Ну, мама! Еще не хватало сплетников слушать!

– Тебя же никто не заставляет им поддакивать, а послушать-то можно, не убудет от тебя.

– От тебя, может, и не убудет, – перестав жалеть ее, процедила Янка. – А я не собираюсь…

– Да и ладно! – перебила ее мать. – Ты за телефон заплатишь? Я по нему и не разговариваю.

* * *

В голосе неподдельный ужас:

– Ульяна, ты же поцарапаешь руки!

– Господи, да ничего не случится с моими руками! Я же не арфистка, в самом деле.

Ей вдруг захотелось оттолкнуть Янку, пытавшуюся отобрать у нее сухую ветку, которую Ульяна ломала на части, собираясь сложить костер. Как подозревала, последний в этом году. Что-то в этот момент уже сухо чиркнуло и вспыхнуло неприязнью, чего нянька, конечно, не заметила, ведь Ульяна не позволила этому новому вырваться наружу.

«С чего вдруг? – удивилась она сама себе. – Эта девочка всего лишь пытается заботиться и обо мне тоже. Не понимает, что докучлива, но нельзя же ненавидеть за глупость… Главное, Пуську она действительно любит. Ни за что не обидит. И другим не даст».

Она взглянула на дочку, полулежа спавшую в прогулочной коляске: ротик приоткрылся, губки слегка съехали набок. Смешная. Милая. Счастье мое. Никакого больше не надо. С каждым днем Ульяне казались все более надуманными страдания по ее отцу, имени которого так никто и не узнал. Все более правдоподобной казалась мысль, что смысл ее любви к нему заведомо был в перерождении в эту – единственную реальную любовь ее жизни…

– Я сама. Я лучше сама. Ты не должна таким заниматься, – отвлекая, продолжала бормотать Янка, неумело прилаживая ветку к колену.

Ульяна усмехнулась:

– Москвичка… Ты хоть когда-нибудь разводила костер?

– Нет, но…

– Думаешь, это так просто?

Она легко разломила другую ветку, потом еще одну и еще и аккуратно сложила маленький шалашик, сквозь стенки которого застенчиво белели скомканные газеты. Ее память хранила множество таких костерков, что высвечивали оставшиеся юными лица, которые огонь превращал в злобные гримасы. И все были обращены к ней. Эти костры отдалились на расстояние двух десятилетий, не меньше. Еле пробивались сквозь время…

Пальцы уверенно чиркнули спичкой, хотя Ульяна никогда не курила и не пользовалась газовой плитой. Крошечное пламя заметалось, отыскивая выход наружу, на воздух, одновременно уцепилось за несколько тоненьких веточек-крючков, надтреснуто покряхтывая, полезло наверх. Улыбнувшись, Ульяна поворошила костер палкой и оглянулась на Пуську: жалко, не видит, и жалко будить. Невыспавшаяся девочка превращалась в скандалистку и без колебаний могла дать затрещину тому, кто первым подвернется. Ульяна посмеивалась – из снов вытягивались в эту реальность отголоски прошлой жизни: наверное, ее Пуська была когда-то рыжей пираткой или отчаянным мальчишкой из ИРА.

«В этой я постараюсь дать ей столько любви, чтобы не нужно было драться за счастье. Она просто будет в нем жить», – она перевела взгляд на Яну: вот еще одно несчастное существо. Никогда костры не разводила…

– Чем же было твое детство? – спросила она, продолжая мысль, которой Янка не слышала.

Но та, видно, думала о том же и откликнулась с печалью, которой Ульяна в ней и не подозревала:

– Я целыми днями делала уроки и зарабатывала пятерки. Зачем, спрашивается? Мне ни одна из них не пригодилась. Но маме очень уж хотелось видеть меня отличницей. Не могла же еще и я обидеть ее. Она и так была жизнью обиженная. Хотя сама ведь ушла от отца… Знаешь, моя мама уверена, что в мужчинах нуждаются только недостойные женщины.

То, что при этом у матери в голове не укладывается, как можно, подобно Ульяне, пренебречь условностями, Янка умолчала. Стоя на коленях у костра, Ульяна негромко проговорила, не отводя взгляда от пламени:

– Если бы это не была твоя мама, я сказала бы, что это глупость.

Яна попыталась заглянуть ей в лицо, но оно было словно притянуто огнем, – не оторвать.

– Но ты ведь тоже обходишься без мужчины…

Тяжело опустив и с трудом подняв веки – не просто моргнула, а совершила усилие, чтобы увидеть Янку, – она посмотрела на нее со спокойным удивлением:

– Невезение нельзя считать жизненной позицией.

– Ты невезучая?! – ахнула Янка. – Да стоит тебе пальцем поманить…

– Зачем нужны те, кого можно поманить пальцем?

– А он…

– Он не из тех.

– Ты не расскажешь мне о нем?

Ульяна почувствовала: мольба в голосе не сыгранная, хотя тоже ведь артистка. Чему-то же Янка должна была научиться в своей «Щепке»… Но сейчас не играет. Зачем-то ей очень надо узнать о Егоре.

– Зачем? – Она не хотела произносить этого, вопрос сам наполнился звуком, как тростник на ветру.

Едва заметные Янкины бровки ожили, напряглись вопросом, решительно сдвинулись. Часто заморгав («А вот здесь переигрывает», – отметила Ульяна), она проговорила на одном выдохе:

– Я хочу все знать о тебе. Все понять.

– Зачем? – повторила Ульяна с еще большим удивлением.

– Ты ведь…

– Ну?

Яна выпалила, будто решилась раскрыть страшную тайну и боялась передумать:

– Ты самый интересный человек из всех, что мне встречались в жизни.

– Да чем же это я так интересна? – вырвалось прежде, чем Ульяна почувствовала, что польщена.

– Другие только на сцене хороши, перед камерой. А в реальной жизни – завистливые скоты!

– Ох, как ты…

– А ты – совсем другая! Ты никогда ни о ком слова плохого не сказала. И то, как ты молчишь о нем… Ты ведь понимаешь, другая бы уже растрепала всему свету, чтобы на скандале славу себе сделать, а ты…

– Стоп!

Вскочив так резко, что в коленях хрустнуло, Ульяна непроизвольно выбросила вперед руку, будто пытаясь закрыть Янке рот.

– Господи, что ты несешь! Неужели ты действительно думаешь, что я такая уж непогрешимая? Просто статуя Свободы, а не человек. Это даже оскорбительно как-то…

– Что ты! – ужаснулась Яна. – Не оскорбительно, нет… То есть я не хотела тебя оскорбить!

«Худышечка, ручки сжала на груди, без слез не взглянешь». – Ульяна снова села на траву, чтобы не смотреть сверху, не давить и так уже придавленное жизнью существо, которому всего лишь хочется поверить в то, что кто-то сумел не сломаться. Зачем лишать ее этой веры? И не так уж важно, на кого она направлена…

– Давай-ка лучше сосиски жарить. – Ульяна достала из сумки длинную связку, ловко отделила ножом несколько, содрала целлофановую обертку и нанизала по одной на длинные веточки. – Держи. Ты и этого никогда не делала? Ну да, раз костры не разводила.

Вытянув руку, она окунула сосиску в марево пламени и, потянув носом, тихонько рассмеялась:

– Сто лет такого не ела. А Пуська вообще никогда. Проснется, дам ей кусочек. Немножко – не вредно.

– Извини, что я лезу не в свое дело, – покаянно произнесла Яна, послушно поворачивая палочку.

– Ничего. Может, когда-нибудь я и расскажу тебе. А пока только Пуське.

– В каком смысле? – Яна улыбнулась, ожидая шутки.

Но ответной улыбки не дождалась. Нахмурившись, Ульяна пробормотала, обращаясь к себе:

– Поменьше болтать надо.

«Интересно, каким образом она рассказывает о нем Полинке? – попыталась догадаться Яна. – Записывает на магнитофон? Записи делает? Трудно все-таки все в себе держать… Даже ей трудно».

– Ага, зашевелилась! – Вскочив, Ульяна подбежала к дочке, опередив няньку. – Проснулась, кулемушка моя? Солнышко маленькое… Смотри, что тут у нас!

Молчаливая со сна Полина уставилась на огонь и минут пять смотрела на него, не отрываясь и не проявляя никаких эмоций. Только послушно открывала рот, когда мать подносила к ее губам прожаренную и остуженную сосиску.

– Смотри, ест! – восхищалась Ульяна. – Она такая умница, правда? Можешь не подтверждать и не опровергать. Для меня это аксиома, не требующая доказательств.

– Но я согласна, согласна! Она вообще чудо!

Прижав дочку, сидевшую на ее коленях, Ульяна проговорила, слегка раскачиваясь:

– Только свой ребенок кажется настоящим чудом. Ты говоришь так, только чтобы не обидеть меня.

– Да нет же!

– Но я все равно тебе благодарна. Это всегда приятно слышать. Тем более от своего единственного друга.

Янка замерла: не ослышалась?

– Ты считаешь меня…

– А разве нет?

– Я думала, ты…

– Подбрось еще хвороста, – усмехнулась Ульяна. – Любой огонь нужно поддерживать. Если, конечно, хочешь, чтобы он разгорался…

Неловким движением девочки, отталкивающей мячик, Яна швырнула в костер сухие ветки и присела рядом спиной к огню, чтобы видеть лицо Ульяны.

– Ты не хотела?

– Чего? Господи, ты опять о нем? Янка, я тебя выпорю, честное слово! Я ведь уже говорила, что это запретная тема.

– Но я же не спрашиваю имя! А так, отвлеченно, почему нельзя?

– Не хочу. Портрет может проступить из слов.

«Выходит, я знаю его в лицо!» – уцепилась Яна.

– Я не могу им рисковать, понимаешь?

– Но почему? Так любишь?

Несколько раз легонько подкинув дочку на коленях, Ульяна прижалась к пухлой, потеплевшей от близости огня щечке.

– Вот кого я люблю. Она – единственный человечек, о ком я могу сказать это, не покривив душой. А о нем только в прошедшем времени…

– Ты не простила того, что он…

Ульяна резко оборвала:

– Его прощать?! О чем ты говоришь! Он мне такое счастье подарил… Большего я и не знала.

– А в профессии? – Янка придвинулась ближе. – Ты ведь «звезда»! Неужели это не дает ощущение счастья?

Вместо ответа Ульяна одной рукой, не выпуская девочку, вытащила из пакета нарезанный на четвертинки белый хлеб.

– Сейчас еще тостов напечем. Система та же – нанизываешь на ветку и держишь над огнем. Вот так, – она одобрительно улыбнулась и вернулась к разговору: – Хочешь понять, много ли ты теряешь, уйдя из профессии? Нет, не много. Хотя поначалу некоторую эйфорию испытываешь из-за того, что узнают, улыбаются… Но мой случай не тот, которому можно позавидовать, ты же понимаешь.

– Не понимаю…

– Да что ж тут непонятного? То, чем занимаюсь я, это ведь не искусство. Каждая серия вроде шоколадки – пользы немного, но помогает расслабиться в кресле, от суеты отрешиться, заполнить пустующее воображение образами чужой жизни. Свою подсластить. Или адреналинчику вкусить… Но с искусством это не имеет ничего общего, понимаешь? Над собой вчерашним не приподнимает, не оживляет душу. Нельзя же всерьез сопереживать этим картонным персонажам, этим фарфоровым статуэткам, как Михалков назвал Фандорина! – Она спохватилась. – Но мы же не об этом сейчас… Тебе, Янка, не со мной нужно посоветоваться. Разве я за все эти годы сыграла хоть что-нибудь серьезное? За что перед собой не стыдно?

Яна ахнула:

– Тебе – стыдно?! Это режиссерам должно быть стыдно, что они тебе такую дешевку предлагают. Но ты же работаешь с полной отдачей!

– Откуда ты знаешь? Мне самой свой предел неизвестен, раз ничего стоящего и не пыталась в кино сделать, ты-то как можешь о нем говорить? У тебя, кстати, хлеб обуглился…

Взмахнув веткой, Яна отползла от костра и подула на почерневший сухарик. От едкого дымка, заползающего прямо в глаза, навернулись слезы, хотя отчего было плакать? Не хлеб ведь жалеть.

– Не жалей, моя хорошая, – вдруг заговорила Ульяна с другими, материнскими интонациями, и Янка съежилась, боясь спугнуть эту пробудившуюся нежность. – Это работа на износ, если ею заниматься честно. Я не о физической усталости, само собой… Душа выматывается за каждого героя страдать, а иначе – как? Кривляться перед камерой, повторять плоские шутки сценаристов, это, знаешь, не для меня. Я хотела быть не «медийным» лицом, как теперь принято говорить, а актрисой. И пытаюсь быть ею по мере сил и возможностей. Даже лейтенантшу эту хочу женщиной показать. Из ничего роль сделать – это, знаешь, потрудиться надо… Ты ведь тоже такая. Сейчас думаю: лучше свою жизнь и свою любовь с полным накалом прожить. Только у меня уже не получится, судя по всему… Да и ничего другого я не умею, только актерствовать, а зарабатывать надо, кормить нас с Пуськой некому.

– А если он вернется к тебе? – рискуя опять вызвать раздражение, спросила Яна.

Но голос в ответ прозвучал спокойно:

– Он не вернется. Он никогда и не был моим.

* * *

Вообще-то, это было не в ее духе – вскрывать письма мужа. Но этот грязно-желтый конверт… Даже в цвете его одновременно присутствовали угроза, предупреждение и намек на нечто скандальное, заведомо неприятное. И обратного адреса, само собой, не было.

Лиде самой выпало достать его из ящика, принести домой, положить на кухонный стол, который потом с мылом промыла, хотя ни одному разрекламированному средству было не под силу стереть грибок болезни, мигом расползшейся по всему дому. По тому дому, что еще утром виделся ей счастливым. Уютным, теплым, полосато-солнечным – так свет пробивался сквозь приоткрытые жалюзи на кухне, где они с Егором пили кофе, как всегда вдвоем, в такую-то рань. Ксюшку в семь утра не поднимешь, а Егор, вопреки всем россказням про образ жизни артистов, легко вставал с первыми лучами солнца и даже до них – зимой.

Сейчас до зимы еще оставалась пара месяцев, а у нее внутри все вымерзло разом, словно Снежная Королева прислала в том конверте свое дыхание. На вид всего лишь фотографии. Цветные и веселые: маленькая кареглазая девочка в разных нарядах и позах смеется прямо в камеру, охотно демонстрируя восемь зубов. Между передними – щербинка. Как у Егора. И острый носик его. И рисунок губ. Не говоря уже о золотистом пухе на голове.

Именно так и произошло: Лида все поняла, едва взглянув на снимок. Ей уже не нужно было знать, что написано на свернутом листке, но она все-таки прочла, с трудом разбирая четкий компьютерный шрифт: «Как вы можете лишать такого ребенка отца?! Да есть ли в вас хоть что-нибудь человеческое? Ваш муж полюбил другую женщину, у них есть дочь, примите же это и смиритесь. Проявите благородство, иначе совесть будет мучить вас всю жизнь. Отпустите его».

– Вот как, – произнесла Лида почему-то вслух и вздрогнула от звука своего голоса. – Но у нас ведь тоже есть дочь… О господи! О чем я?!

Не сразу попав в неровную щель надорванного конверта, она сунула обратно и снимки, и письмо и, немного подумав (на самом деле ей понадобилась четверть часа), спрятала их под пустыми банками в кладовке. Туда не заглядывали ни Ксюшка, ни муж. Можно было, конечно, порвать или сжечь то, что просочилось в их дом безымянной бедой, но эта девочка, которая так весело смеялась… Вдруг с ней случится нечто плохое, если огонь сожрет ее снимки? Она-то при чем, эта девочка…

Только через какое-то время Лида обнаружила, что сидит на полу возле кладовки, будто собака, охраняющая собственную плеть, от одного вида которой начинают болеть бока.

«Как же мы сможем жить вместе?» – подумала она. И мысль эта была не о муже, а о конверте, спрятанном за узкой дверью. Ей даже показалось, что из-под нее просачивается желтоватый свет, будто послание источало смертоносное излучение, которого она не заметила сразу. Непроизвольно отодвинувшись, Лида начала подниматься, цепляясь за стену, но ладони скользили по шелкографии обоев в коридоре, и встать никак не удавалось.

И тогда она заревела в голос. Это был именно рев, такого Лида за собой и не помнила, обычно ее слезы были беззвучны и недолги. А сейчас она выла и хрипела, захлебываясь горем, что придавило ее к полу, который она так тщательно мыла каждое утро, чтобы Егору было приятно пройтись по дому босиком, как он любил. Любил… Что-нибудь он любил непритворно?! Эту маленькую девочку? Тогда почему же она растет без него? Или ее мать любил?

«А кто же ее мать?» – почему-то об этом подумалось только сейчас.

И этот интерес сумел пробиться сквозь боль, хотя и он тоже был весь в зазубринах и рвал душу в кровь. Но как-то отвлек, и горло перестало вздуваться криком.

Лида ладонями вытерла слезы и снова вытащила конверт, извлекла из него листок… Нет, ничего конкретного в этом письме не было сказано. Кто же она? Актриса? Гримерша? Помощница режиссера? Да кто угодно… Почему же никаких слухов не возникло? Ведь девочке уже с годик, не меньше… Неужели никто не узнал?

Самой показалось неправдоподобным, но она испытала некое подобие уважения к этой женщине, не позволившей газетчикам трепать имя Егора Быстрова. Стиснув зубы, Лида переняла у неизвестной эстафету молчания и решила не звонить даже сестре, с которой обычно разговаривала каждый вечер. Ей вообще не хотелось ни говорить, ни улыбаться, губы не слушались.

В тот день у нее так и не нашлось сил следом за мужем выйти на домашнюю сцену и актерствовать. А чего она ожидала от человека, умением лицедействовать которого восхищается вся страна? Притворство, поняла она, – вот что было их жизнью, а вовсе не солнечные полоски по полу…

Потом и вспомнить не смогла, каким образом добралась до дивана в гостиной и уснула, бессознательно отвергнув кровать в спальне. Хотя это он должен был лишиться супружеской постели… Но разбираться, кто кому и что должен, когда мутится в голове…

Лида уснула мгновенно и крепко, еще не догадываясь, что черная зима бессонницы ждет ее впереди, от нее не улетишь на теплые острова. Кажется, не снилось ничего. Или сон просто не успел сложиться из прозрачных образов к тому моменту, когда раздался вопль, словно переместившийся во времени: она сама так кричала, когда вскрыла тот конверт.

У нее не оказалось даже нескольких секунд, чтобы прийти в себя: глаза стоявшей перед ней дочери были полны таким ужасом, что Лида мгновенно очнулась. Лет пять уже у девочки не было этих припадков необъяснимого ужаса, они с Егором расслабились – прошло… И вот опять?

На этот раз причина обнаружилась сразу же. Злосчастный конверт желтозубо смеялся ей в лицо: забыла снова спрятать! Она сдавленно вскрикнула, подскочила и вырвала его у дочери. Потом и снимки девочки, которые Ксюша сжимала в другой руке. Пальцы дочери прилипли к глянцу, и на миг Лиде показалось, что она отрывает с кожей, сейчас кровь хлынет…

– Детонька, детонька, – шептала она, обнимая свою пятнадцатилетнюю девочку, которая имела ничуть не меньше прав на счастье, чем та рыжеволосая малышка.

У Ксении, как и у нее самой, были светлые, снежного оттенка завитки. Может, Егор все эти годы только о том и мечтал, чтобы родился ребенок, похожий на него…

Дочь кричала, отбиваясь:

– Что это, мама?! Кто это?

Хотя объяснять ничего не нужно было, раз так закричала, увидев. А фотографии, как назло, рассыпались, будто на просмотре, и маленькая девочка беззлобно смеялась над ними со всех сторон.

«Это и есть ад, – почему-то подумалось Лиде. – Ангелу смешно смотреть на наши муки. Неужели сами виноваты? Ксюша-то в чем?»

– Какой же он гад! – корчась, стонала дочь. – Он же просто последняя сволочь!

Она мрачно поправила про себя: «Не последняя». А вслух сказала:

– Не смей так говорить об отце. Мы еще ничего не знаем. Может быть, это… чья-то злая шутка.

Ксения шумно втянула влагу:

– Шутка?! Да ты посмотри на нее! Вылитая же! Я сроду не видела, чтобы дети так на родителей походили!

– Я тоже, – пришлось согласиться Лиде. – Но ведь бывают же в природе двойники.

Больно толкнув ее в грудь, дочь закричала до того истошно, что она испугалась:

– Да что ты его оправдываешь! Он же предал нас! Дешевка он, а не отец! Только попробуй после этого пустить его домой!

– Не пустить домой? – Лиде такое не приходило в голову.

Как это – просто не открыть дверь? Ничего не объясняя и не выясняя? А вдруг это и в самом деле…

Упав на колени, Ксюша уже занесла судорожно стиснутый кулачок над одним из снимков, но Лида успела перехватить ее руку:

– Ей-то за что?

– За что? За что? – Она вырвалась и резко ударила мать в живот. – А мне – за что?! Ты – мокрая курица, не смогла его удержать, а я должна расхлебывать?

Скорчившись на диване, Лида выдавила через силу:

– Да почему же ты? Как раз ты навсегда останешься его дочерью. Не тебе же он изменил…

Визг заставил ее зажмуриться.

– Да?! А это что? Это?

Фотографии цветными хлопьями закружились в воздухе, одна робко прилегла Лиде на колени. У нее запретной улыбкой дрогнули губы: какая забавная… Можно ли винить ее в том, что она появилась на свет? Где-то глубоко отозвалось почти забытое сожаление: я ведь сама еще могла родить такую маленькую, похожую на него девочку… Смелости не хватило.

* * *

«Хотела бы я, чтобы твой отец был с нами? Честно – не знаю. Не уверена. Делить с кем-то твою любовь, радость касаний, воркующих интонаций, тонкого детского запаха… Даже удары наотмашь по лицу, которые ты отвешиваешь, никому не уступлю! С самого начала ты была только моей, никаких бабушек-дедушек, никакого отца. Образ. Фантом. Пусть он им и останется. Я пережила мечту о нем, окунулась в нее и вышла обновленной, как из пены морской. С тобой под сердцем. Он – океан, не человек. Разве можно долго жить в океане?

Только не мне. Я – человек земной и уверенно стоящий на почве, которую сама взрыхлила и удобрила, чтобы нам с тобой с голода не пропасть. Признаюсь, то, что я писала чуть выше – о боли ночей с мыслью о том, с кем он сейчас, – больше игра, которой я живу, фантазия той части души, которая должна быть занята любовью к мужчине. Очень маленькой части, незначительной. Остальное принадлежит тебе…

Почти не бываю в своем театре, потому совсем не вижу его. Да и заняты мы в разных спектаклях. Раньше (до начала твоей эпохи!) я специально прибегала в театр во время его репетиций, стараясь слиться с тенями зала, следила за его игрой, за репликами в перерывах, за тем, как он присаживается отдохнуть, с кем разговаривает, кому улыбается… Некоторые думали, что я учусь у мастеров, перенимаю некоторые находки. Кто-то порицал меня за это, мол, самой искать нужно, а не присматриваться, кто-то одобрял. Я же меньше всего думала о профессии. Как выяснилось, зря. Лучше б училась у него, а не ловила каждый вздох. Что теперь толку от этих истаявших вздохов?

Тогда боль жила во мне постоянно. Хотя это время было наполнено и некоей прозрачной прелестью, как воспоминание о детстве. Влюбленность вообще сродни ребячеству: так же собираешь уникальную коллекцию смешных сокровищ – взглядов вскользь; фраз, в которых никто, кроме тебя, не замечает подтекста; жарких прикосновений в очереди театрального буфета… У него такой коллекции нет. Со мной связанной – нет. Горячее дыхание Милана и Пласидо Доминго, вот что распалило его воображение. Но его фантазии хватило на одну ночь. И на одну дочь. Так мало и так много.

Но в те дни, которые я проводила в театре прячущимся во тьме воришкой, мне даже не снилось, что впереди ждет такое солнце. Такое счастье. Те дни были серыми. И то самое несбывшееся, что наполняет нашу жизнь тоскливым недовольством реальностью, чаще всего этого не заслуживающей, томило душу, звало сделать шаг, выйти из тени прямо в свет рампы, чтобы он наконец увидел! Но холодели ноги, отнимались, не давая приблизиться, в ушах начинало шуметь, как перед премьерой, когда глохнешь от страха, и руки трясутся, как от Паркинсона.

И все же почти никто из артистов не уходит от этих вулканических переживаний к спокойной жизни. Янка – редкость. Она просто еще не успела пропитаться воздухом театра, лишившись которого, задыхаешься. И молодец, что успела освободить себя прежде, чем угодила в кабалу. Хотя и она осталась где-то около, чтоб хоть дуновение долетало, ведь ко мне пошла в няньки, а не к банкирше какой-нибудь.

Вчера жалела, что она не была со мной на концерте: фортепианный дуэт из Новосибирска, лауреаты всяких конкурсов так завели зал – все просто вопили «браво!». Мужики совсем не артистического вида, не то что Башмет с его демонической внешностью и устало умудренным взором. Один из них совсем бухгалтер – лысый, суетливый. Но как раз он играл так, что я сама чуть не визжала. Такой виртуозности еще не видела, просто в глазах рябило от того, как пальцы бегали, хотя пианистов разных слышала, особенно в последнее время: готовлюсь к роли жены знаменитого музыканта. Сценарист под давлением продюсера, естественно, опошлил тему, можно было и не работать предварительно, но не позволяю себе этого. Даже сейчас, изображая перед камерой чурку с глазами, – дамочку из внутренних органов, которую сама называю прямой кишкой. Прямой до отвращения… Все по закону. Даже ногами машет по правилам. А другие – нет, потому я недавно по носу и получила, когда репетировали сцену драки.

Зато выходя со съемочной площадки, в такую загогулину превращаюсь, саму оторопь берет! На днях проходила кастинг в следующий сериал (как раз на роль жены пианиста) и нутром почуяла главную соперницу – девочку с таким одухотворенным лицом и неправдоподобно розовой кожей, что самой на рояле играть бы, а не в женах числиться. Наверное, ей не меньше моего хотелось сыграть эту роль… Но у юной актриски за спиной муж-газовик и детей нет, а у нас с тобой никого. Как я могла отдать ей главную роль?!

Лет через двадцать пять, не раньше, когда ты прочтешь это, тебе уже можно будет узнать, как я дралась за место под солнцем для нас с тобой. И это был настоящий бой без правил. Нет, эта розоволикая девочка не погибла в том бою, я всего лишь устроила ей небольшое сотрясение, но из борьбы она выбыла…

Тебе уже противно читать о твоей мамочке, крадущейся в сумерках с монтировкой, завернутой в газету? Мне и самой противно до тошноты, милая, но что поделаешь? Иначе не вырвать было эти деньги. Только клыками, когтями, с рыком и пеной на губах… Омерзительное зрелище! Но когда ты прочитаешь об этом и представишь меня во всей красе, я уже буду старенькой и беспомощной. Неужели упрекнешь? Да и кто она тебе – эта королева бензоколонок? Я, кстати, потом поехала и заправила машину у ее мужа, чтобы хоть как-то компенсировать…

Ладно, давай лучше о высоком и благородном. О том фортепианном дуэте и о том, почему я вспоминала Янку, слушая их. Это ей следовало бы их услышать, чтобы она прочувствовала, что такое настоящая сыгранность, слияние и рук, и душ в одно – великолепное и глубокое. Так должно быть в любви, и не иначе. А ночь, проведенная вместе, даже и в Италии, еще не говорит о том, что человек все должен бросить ради меня. Или я – пожертвовать ради него целостностью твоей привязанности. Не хочу.

А имен тех виртуозов из Сибири никогда не слышала прежде, вот что обидно. Ведь ничем не уступают отяжелевшим от мировой славы! Энергетика такая, что мороз по коже, потрясающая техника, глубина, кураж – все это у них есть. Почему же не знамениты? Где справедливость, спрашивается?!

Если эти ребята продержатся еще хотя бы лет десять, обязательно свожу тебя на их концерт, не в последний же раз они в Москве. Надо будет, в Новосибирск съездим, правда? Заодно проведаем мою малую родину, на которую носа не кажу после памятного вечера встречи выпускников. Но об этом не сейчас…

Или уж сразу?

Представь маленький город мрачных, злобно пьющих людей. Не областной центр и даже не районный. Подземным драконом правит городом шахта. И утроба этого чудища время от времени поглощает людей, поэтому временно живущих можно понять: водка делает их храбрее – помирать, так с музыкой!

Музыка была. И виниловые пластинки звучали, и гармошки, кто во что горазд. Тогда я поняла, что от дури можно изуродовать что угодно: за стеной так орали песни, исполненные серебристым голосом Анны Герман, – хотелось, в свою очередь, завопить, чтоб заткнулись. И за стеной этой были не соседи, а мои родители.

Я же пряталась в узком пенальчике «темнушки» без окна и, чтобы не сойти с ума, воображала себя плененной княжной. Разбойники сунули ее в темницу, а сами пропивают украденные у нее сокровища. Их отвратительные рты разинуты, как на гравюрах Босха, которые показывала мне заведующая библиотекой – единственный светлый человек в том кошмаре.

Спустя десяток лет воображаемый ужас обернулся действительностью: убив и ограбив моего одноклассника, попытавшегося заняться бизнесом, его рабочие у него же в доме два дня пропивали отнятые деньги, а он, мертвый, все это время валялся в огороде. Мать искала сына, не дождавшись звонка. И нашла.

Нет! Нет! Нет! Даже представлять не хочу ту пропасть, ту черноту, в которую она рухнула в тот миг. Только бы никогда не оказаться на ее месте, Господи, никогда! Что угодно, лишь бы ты была жива и здорова! Жизнь моя, любовь моя, песня моя… Других песен не помню и знать не хочу. Я не поеду туда, где они звучат до сих пор, – барабанные перепонки лопнут, кровью истеку, как тот парень из нашего класса. Надо было ему бежать из города, где нас угораздило родиться, но он не мог оставить мать.

Прости, что я вывалила на тебя все это, но ты прочтешь этот дневник еще через четверть века, когда твоя душа окрепнет. И может быть, ты даже сможешь понять меня…»

* * *

Лида не выдержала – вышла из дома именно в то время, когда Егор должен был вернуться. Это не имело смысла, сама понимала, что рано или поздно встреча произойдет, но пока она не ощущала в себе сил посмотреть ему в глаза как ни в чем ни бывало. А по-другому – как? Скандал устроить? Разрыдаться? Швырнуть фотографии малышки ему в лицо? И что после этого? Развод? Немыслимо. Как жить без него?

Теперь она отчетливо понимала, что все это время была готова к чему-то подобному. Выходишь за артиста, готовься: цветы и аплодисменты – ему, тебе только слезы. Родители были против их свадьбы, на два голоса твердили: не удержишь, шляться ведь будет, всю душу тебе вымотает, все актеры такие… Столько лет Лида торжествовала – они ошиблись, за Егором никаких интрижек никто не замечал, уже донесли бы. Как в этот раз… Почему все-таки только сейчас? Так скрывал хорошо? Не может быть, чтобы в театре никто не разнюхал…

Она вышла на набережную, поискала глазами дочь, выскочившую из дома в слезах, на ходу схватив курточку. Здесь обычно собиралась их компания, горластая стайка, которую прохожие обходили стороной, но сейчас Лида не увидела знакомых лиц. Или внезапно перестала узнавать?

Сунув руки в карманы плаща, от чего Егор безуспешно пытался ее отучить, Лида подошла к парапету и посмотрела на реку, которой первые осенние дожди прибавили воды. В такой уже и утонуть можно… Губы дернулись усмешкой: эффектно, но как же глупо! А что умнее? Делать вид, будто ничего не произошло? Что она знать не знает о его маленькой дочери? Или поговорить начистоту, выяснить, какой он представляет их будущую жизнь?

– Да такой и представляет, – не заметив, проговорила она в голос. – Как будто ничего не произошло… Второй год притворяется. Работа такая…

Лида медленно пошла вниз по течению реки, думая о том, что сейчас именно этого и хочется: плыть, закрыв глаза, положившись на судьбу и не гадая, куда тебя вынесет. И чтобы все решилось как-нибудь само… Ее уже не тянуло ни закричать, ни заплакать, все в душе оцепенело, как облетевшие березы вдоль набережной. Знают ли они, что весной все начнется заново, или каждая осень для них – умирание всерьез?

«Можно ведь позвонить Раисе, – вспомнилась парикмахер из его театра, у которой Лида с дочерью стриглись. – Наврать о подруге, у которой остались детские вещи на годовалую девочку… Мол, не нужны ли кому? Может, кто растит без мужа? Пригодится… Нет уж. Раису только втяни в эту историю, потом не расхлебаешься. Да и зачем мне знать, кто она? Что это изменит? А с ним заговоришь об этом, он еще и облегчение почувствует, что самому не придется разговор начинать, на это попробуй решись… А налегке и уйти ничего не стоит».

О том, чтобы Егор ушел, невозможно было даже подумать. Лида затрясла головой, мешая себе вообразить черный вакуум без него. Как раз накануне очередное ток-шоу показывали, за обедом смотрела краем глаза, улыбаясь тому, как женщины наперебой твердили, как же это здорово – в сорок лет начать жизнь заново. И в какой-то момент она даже попыталась представить, как бы это было, достанься ей вдруг полная свобода. Ну не совсем полная, конечно, без Ксюшки ей ничего не надо, и все же… Но фантазию как-то заклинило, и Лида так и не смогла разглядеть, что же было такого чудесного в этом возможном будущем без Егора.

Пробуждающим к реальности звонком в кармане ожил сотовый телефон, и у Лиды ощутимо екнуло сердце: это была мелодия Егора.

– Ну-ка! – неопределенно приказала она себе, прежде чем нажать кнопку. Потом зачем-то улыбнулась в трубку: – Привет! Ты уже дома?

– Привет-привет! А ты-то где? Ничего не случилось?

«Действительно, встревожен или играет?» – Ее внезапно так затошнило, что она села на гранитный парапет. И рука, сжимающая телефон, резко упала на колени, по ладони холодные мурашки побежали. Она переложила трубку в левую и сказала мужу, что-то уже говорившему, в свою очередь:

– Не знаю, давление, что ли… Вышла подышать немножко.

– Где ты? – выкрикнул Егор. – Я сейчас приду!

Лида не стала отказываться, мгновенно решив, что лучше встретиться на улице как посторонним и проверить, как она отреагирует на этого чужого красивого мужчину, с которым зачем-то же свела ее судьба… Ей недолго пришлось ждать, Егор прибежал через пару минут, запыхавшийся, перепуганный, и она так же сразу поверила, что это не игра, он действительно тревожится за нее.

И это надломило в ней что-то, и опять все помутилось от слез, хотя ей не хотелось плакать при нем, она ведь собиралась сделать вид, будто ничего не произошло, а теперь эта истерика прямо на улице, и без того промокшей с утра…

Не привыкший к ее слезам, Егор хватал жену то за руки, то за плечи, сжимал руками голову, выкрикивая:

– Так плохо? Может, «неотложку»? Что произошло?

Лида пыталась помотать головой, но его руки не давали, пыталась сказать, что все в порядке, хотя он вряд ли поверил бы этому, видя ее слезы. Потом вдруг вспомнила, как недавно Егор обронил: с ума как раз тогда и сходят, когда все в полном порядке. И поняла, что для нее все потеряно… Он сходит с ума от полного штиля, так давно воцарившегося в их доме. И по другой женщине, родившей ему чудесную девочку…

В те минуты Лида ничего не видела, кроме его лица, на которое до сих пор готова была смотреть часами, не отрываясь, только Егор не позволял этого. Созерцательность и любование были не в его характере. Он был человеком порыва, действия, даже роль любил обдумывать на ходу: садился в машину и ехал куда глаза глядят, а возвращался уже совсем другим. Иногда настолько другим, что Лида начинала его бояться, как в то время, когда он был занят в спектакле «Идиот», поставленном еще до нашумевшего сериала Бортко. Егор играл Рогожина и был настолько увлечен этой ролью, что Лиде начинало мерещиться, будто за пазухой у него спрятан нож. Только вот на нее ли была направлена та бешеная страсть, лавой начинавшая кипеть на сцене, когда появлялся Егор?

Догадка с силой толкнула ее в сердце. Лида не сразу и поняла, что не от этого едва не упала. Перекошенное лицо неведомо откуда взявшейся дочери возникло и исчезло, Ксюшка крикнула ей: «Не смей реветь!» и снова метнулась к отцу, пихнула его в грудь с такой силой, что Егор едва не опрокинулся навзничь.

– Не трогай ее! – схватив Лиду за руку, завизжала дочь. – Ты нам больше никто! Убирайся!

Он невольно отступил:

– Ты что? Бешеное ты создание… Лида, что с ней?

– Я получила письмо, – ответила она, понимая, что теперь бессмысленно скрывать это.

– Анонимка? – догадался Егор. – И ты так бесишься из-за анонимки? Ксюха, я думал, ты умнее…

– Заткнись! Я же видела ее! Мы обе видели!

«Вот он – момент сомнения, – уловила Лида и непроизвольно сжала Ксюшкину руку. – Все же он подумал: а вдруг – правда? Значит, есть эта правда…»

– Кого вы видели? – все же спросил он.

– Твою новую дочь, – выдохнула Ксения с такой ненавистью, что даже Лиде стало нехорошо.

Его лицо напряглось непониманием:

– Мою… Кого?

– Не смей! – снова взвизгнула Ксюша. – Она похожа на тебя больше, чем ты сам! И нос твой, и губы, и глаза… И волосы такие же рыжеватые! Все! Все как есть!

Егор перевел взгляд на жену, и ей опять показалось, что он не притворяется.

– Лида, о чем это она?

У нее внезапно пересохло в горле, а сглотнуть никак не удавалось. Лида пыталась это сделать снова и снова, сама понимая, что это уже похоже на конвульсии, хотя пугать Егора ей совсем не хотелось. А чего хотелось? Она и сама не понимала в тот момент.

Наконец ей удалось смочить горло и заговорить:

– Я получила письмо с фотографиями девочки… Очень похожей на тебя. И записку с требованием отпустить тебя к ребенку. И к женщине, которую ты любишь. Но это, похоже, не она писала, – добавила Лида, полагая, что этого требует справедливость.

– Откуда ты знаешь? – дернулась Ксюша.

– Я не знаю, конечно… Просто мне так кажется.

– Еще и ее оправдывать будешь?!

Егор смотрел на жену с недоумением:

– Какая женщина? Я вообще не понимаю, о ком идет речь. Где эти фотографии?

– На них нет матери, только девочка. – Лиде и самой не давала покоя эта оплошность отправителя.

– Хорошо, покажи мне… Впрочем… Какой во всем этом смысл? Девочки мои, неужели вы думаете, что если б у меня действительно имелась внебрачная дочь, то я ничего не знал бы об этом?

Их известная обоим дочь опять выскочила вперед:

– А откуда мы знаем, что ты не знаешь?

– У нее убогий словарный запас. Ты не находишь? – заметил он, игнорируя этот выпад. – Ты же филолог, поработай с ней.

У Лиды помертвели губы:

– Как ты можешь… Шутить в такую минуту… Это все, по-твоему, забавно?

– Нет, не забавно, – согласился Егор. – Но и трагедии в этом никакой нет. Ты что, никогда не слышала, сколько приписывают известным мира сего внебрачных детей? Это письмо, девушки, всего лишь признак моей растущей популярности. Радоваться надо!

– Есть чему! – буркнула Ксюша.

– По крайней мере, нужно учиться не принимать такие вещи близко к сердцу. И может, мы прекратим это публичное представление?

«А ведь он прав. – Лида почувствовала, как от радости у нее ослабли ноги, и ухватилась за руку дочери. – Масса подобных сплетен по миру ходит! Нельзя же убиваться из-за любой ереси».

Накрыв ее руку горячей ладонью, показавшейся Лиде сухой и жесткой, Ксения проговорила, глядя на отца исподлобья тем тяжелым взглядом, который мало кто мог вынести:

– Ну ты молодец, папочка! Почти отвертелся. Вот только эта девчонка похожа на тебя как две капли воды.

– И что из этого? В мире даже двойники встречаются, что в этом поразительного? – сам того не ведая, повторил Егор слова жены.

– Ничего, да?

– Ничего, – произнес он с некоторой опаской, потому что взгляд дочери наливался темной угрюмостью.

– Значит, ничего не случилось! А ты уверен? На все сто процентов?

Егор еще не успел ответить, только задумался на долю секунды, а Лида уже поняла: то сомнение, которое она только заподозрила, действительно поселилось в его душе. И теперь оно не оставит в покое их всех.

* * *

О том, что эпоха перемен наступила, Янка догадалась с порога, встретив совсем другой взгляд.

«Он позвонил! – возликовала она. – Он захотел увидеть их с Пуськой!»

Ей захотелось обхватить Ульяну за шею, вдохнуть ее необыкновенный аромат, закружиться с ней вместе по комнате: свершилось! свершилось! Но прежняя робость перед этой женщиной, которую Яна никогда не смогла бы воспринимать как равную, остановила и на этот раз. Именно это, а не то, что Ульяна вовсе не выглядела счастливой. Ее состояние Янка назвала бы смятением. Впрочем, вполне понятным в такой ситуации.

Не выпуская из рук дочку, Ульяна расхаживала по двум своим комнатам, будто что-то искала, взглядом цеплялась за разные предметы, но ни на чем не могла остановиться. И Яне стало понятно: Ульяна и не видит ничего вокруг, просто мечется, не осознавая того, что выдает себя с головой. Изредка она стискивала девочку и бормотала, не позволяя Янке расслышать, потом бросала взгляд на часы и громко чертыхалась, на что Полина откликалась радостным курлыканьем и с обычным рвением запускала ручку в темные волосы матери.

– Ты опаздываешь, – робко заметила Яна. – Давай мне Пуську, мы пойдем погуляем.

– Нет!

Выкрик прозвучал так истерично, что Янка даже струхнула: «Может, все не здорово, а совсем наоборот?»

Боясь подать голос, она застыла возле «вольтеровского» кресла, в котором Ульяна обычно зубрила роли, то поджимая длинные ноги, то свешивая их через валик подлокотника. Присесть в это кресло Янке никогда и в голову не приходило, хотя днем никто не следил за ней.

Еще несколько раз измерив комнату шагами, Ульяна остановилась перед ней и мрачно проинструктировала:

– Значит, так. Никаких прогулок без меня. Никому не открывай дверь. У меня свой ключ. По городскому телефону не отвечай. Я буду звонить по сотовому.

– Да что стряслось? – совсем растерялась Яна. – Тебе кто-то угрожает?

– Можно сказать и так.

Рухнув в кресло, она усадила дочку на широкий мягкий подлокотник и прижала к губам ее ручку. Пуська тут же вырвалась и принялась, бормоча, водить по ладошке указательным пальчиком.

– Сорока-ворона кашу варила, – машинально завела Ульяна, потом резко повторила: – Никому не открывай, поняла? Какое бы имя тебе ни назвали.

– Я поняла, да. Но что…

– Не важно! Просто выполни это, пожалуйста. Не трудно ведь, правда? Это ненадолго. Потом я что-нибудь придумаю. Как-то надо разрешить эту ситуацию… Не знаю – как. На съемки вы со мной больше ездить не будете.

Яна с ужасом посмотрела на девочку:

– Ты боишься, что ее могут украсть?

– Не знаю! Не знаю, чего я боюсь!

Вскочив, Ульяна переместила дочку в кресло и начала собираться, так же лихорадочно бегая по комнатам, только на этот раз что-нибудь прихватывая. Стараясь не производить никаких звуков, Яна опустилась на ковер, держа в поле зрения обеих. Тревога, причины которой она не понимала, сбивала ее сердце с ритма. Яна сжимала увлажнившиеся ладони и бросала на Ульяну умоляющие взгляды.

– Ну ладно, – наконец сжалилась та. – Он позвонил мне утром. Ее отец. Да ты ведь уже поняла, о ком речь! Откуда он узнал, что это его дочь?! Я же ни одной живой душе не говорила! Он спросил о ней так, будто знает наверняка.

– А ты? Что ты сказала ему? – Яна еще крепче сжала кулаки.

Отвернувшись к зеркалу футуристической формы, Ульяна слегка взбила волосы.

– Сказала, что он ошибся. И не имеет к моей дочери никакого отношения. Но он уже, оказывается, подсчитал, можешь себе представить? И заявил, что вполне может иметь. И хочет видеть ее.

– Да что же в этом плохого?

Она так и застыла с расческой в руке:

– Плохого?! Да это катастрофа! Неужели ты не понимаешь, Янка? Это же моя дочь! Только моя. И я ни с кем не собираюсь ею делиться!

– Но ведь ты… Ты ведь его любила…

– Ла! – выкрикнула Ульяна последний слог. – В прошедшем времени. А теперь вот моя единственная любовь! – Она рассмеялась, взглянув на Полинку. – Кресло ковыряет. Надеется выудить умные мысли, которые ее мама выбирала из разных книг.

– Но разве ты не стала бы счастливее, если б он…

Ульяна не дала ей договорить.

– Нет. Кроме Пуськи мне никто не нужен для счастья. Ну не смотри на меня так, я вовсе не феминистка. Но так сложилось, понимаешь? В этом мире я люблю только одного человечка. А нелюбимые не могут дать счастья. Зачем же тогда впускать их в свою жизнь?

– Я думала, ты…

В очередной раз перебив ее, Ульяна напомнила:

– Значит, так. Никого на порог не пускай. Слышала такую пошлость: постель еще не повод для знакомства? Для отцовства тоже. У него уже есть дочь, насколько я знаю, неужели одной мало? – Она с обожанием улыбнулась Пуське, потом встрепенулась: – Что-то я уже лишнее болтаю. Все, полетела!

По-девчоночьи прыгая через ступени (никто же не видит, что вытворяет «звезда»!), Ульяна сбежала вниз, быстро забралась в машину и, почти не прогрев двигатель, дала по газам. И только выехав со двора, внезапно осознала, мимо кого только что проскочила. Ее сердце холодно замерло: она?! Или померещилось?

Только раз Ульяна видела после репетиции эту девочку, забежавшую к отцу, на которого не походила ничем. Надо же! Если б кто-то не сказал тогда, что это дочь Егора Быстрова… Ксюша, кажется, Ксения. Болтали, что у девочки в голове полный бардак… Может, врали, как всегда.

Дав задний ход, Ульяна влетела назад во двор и, выскочив из машины, бросилась к подъезду. И еще на нижних ступенях поняла, что происходит: сверху доносились крики и глухие удары по двери.

– Сука! – вырвалось у нее. – Напугает…

Казалось, она поднимается чудовищно медленно, еле ноги перетаскивает, хотя последние два месяца тренировалась как никогда – роль лейтенанта уголовного розыска обязывала. Но сейчас Ульяна задыхалась так, словно утром встала с больничной койки. Цепляясь за перила, она бросала вперед переставшее слушаться тело и глухо рычала от злости на себя.

На самом деле Ульяна взбежала по лестнице даже быстрее, чем спустилась пару минут назад, но это время для нее наполнилось бесконечным ужасом.

– Отойди от моей двери! – прохрипела она, наконец добравшись до площадки четвертого этажа.

Дернувшись от неожиданности, Ксения повернулась к ней рывком. Лицо у нее было багровым и почти неузнаваемым, Ульяна даже испугалась.

– Так вас даже нет дома…

– Что тебе здесь нужно? – выдохнула она, машинально отметив комизм ситуации.

– А вы меня узнали. – Губы девочки растянулись улыбкой, показавшейся Ульяне зловещей.

– Узнала. Что дальше?

– Вот вы и скажите! Вы зачем моей маме эти фотки прислали? Думали, она сразу его за порог выставит после этого письма? Я бы так и сделала! И пусть бы катился!

Ульяна потрясла головой, в которой все еще было мутно от страха:

– Какие фотографии? Какое письмо? Что ты несешь?

– Думаете, если вас целые дни по ящику показывают, так вам все можно?!

– Подожди ты! Что за фотографии?

– Вашей доченьки! – выкрикнула Ксения. – Скажете, нет у вас никакой дочки?

«Господи, что она говорит?!» – Мысли ворочались слишком медленно, Ульяна никак не могла понять происходящее. До нее доходило отрывками: кто-то раздобыл Пуськины снимки… Папарацци? Жена Егора получила письмо… Там были фотографии… Почему они не в газете опубликовали, а… Эта девица как-то все узнала… Неужели родители сами посвятили ее?

– Покажи, – потребовала она, продолжая надеяться, что произошла какая-то чудовищная ошибка.

Но следом сообразила, что девочка говорит правду, недаром же Егор позвонил с утра. Значит, и он видел эти снимки, узнал свои золотистые волосы…

– Они у матери. Я хотела их порвать…

– Что?!

– А она не дала. Дура несчастная! Еще вас же и жалеет! Надо было разорвать вас с вашим выродком на мелкие кусочки!

Едва удержав руку, готовую всерьез, не пощечиной, ударить по перекошенному от ненависти лицу, Ульяна процедила сквозь зубы:

– Пошла вон! – Она толкнула девочку к лестнице. – Я не посылала твоей матери никакого письма. И твоего отца я забирать не собираюсь. Иди, иди! Я сделала все, чтобы он даже не узнал о… ребенке… Но, видно, кто-то пронюхал. Тайное всегда становится явным.

Она тут же пожалела, что произнесла эту банальность, не соответствующую действительности, ведь множество тайн мира так и остались неразгаданными. Но Ксюша не обратила внимания на неточность, ее беспорядочно скачущие мысли занимало другое.

– Врешь ты все! – выкрикнула она, уже спустившись на один пролет. – Уничтожила нашу семью и чистенькой хочешь остаться? А фиг тебе! Кровью умоешься, шлюха! Я тебе такое устрою теперь, мало не покажется!

– Ах ты…

Она бросилась за Ксенией следом, уже осознавая, что может натворить, если догонит, но не ужасаясь этому. Однако девочка оказалась шустрее. Когда Ульяна выскочила из подъезда, старый двор миролюбиво улыбнулся ей личиками детей, возившихся в промокшем песке. Привалившись спиной к двери, она застонала, закрыв глаза, потом нашла в себе силы снова укрыться в темноте подъезда, чтобы не маячить у всех на глазах со своим до отвращения узнаваемым лицом.

* * *

Не замечая того, Лида сидела перед телевизором, выпрямив спину и вытянув шею. И чем больше хотелось съежиться, совсем ускользнуть от чьих бы то ни было взглядов, тем ровнее и горделивее она держалась.

Весь вчерашний свободный от спектакля вечер Егор не мог найти себе места в их давно обжитой квартире и ходил из угла в угол, будто искал что-то, чего здесь быть и не могло.

«Ему нужно время, чтобы выйти из шокового состояния и освоиться с новым положением вещей. Но это не значит, что он собирается менять все больше, чем уже изменилось», – уверяла себя Лида и еще ровнее держала спину. Даже мышцы вдоль позвоночника ломить начало.

Егор заглянул в комнату, она посмотрела на него, но словно сквозь дымку, налипшую на глаза. Независимо от нее губы привычно улыбнулись ему, и он откликнулся радостью, раскрылся навстречу так, что у Лиды больно защемило сердце: совсем как раньше.

Но как раньше уже не могло быть. Особенно после того, как сегодня Ксюшка, куда-то убегавшая с утра, накинулась на отца, вернувшегося после дневной репетиции. Она кричала так, что, наверное, слышали соседи всех девяти этажей, и каждому, очевидно, становилось все понятнее, о чем «вся ваша чертова труппа знает, только мы с матерью, как лохи последние, ушами хлопали!».

Егор даже не пытался остановить ее, рот зажать, что ли, он просто сел на первый попавшийся стул и, упершись локтями в колени, стиснул ладонями голову. Светлые волосы свешивались между пальцами сухими кустиками, и Лиде почему-то стало жаль эти соломенные прядки, сохранившие солнечность детства, судя по волосикам той его дочери.

Не рассчитывая перекричать Ксению, она спросила совсем тихо, надеясь, что муж услышит:

– Если тебе невмоготу, ты иди к ним, мы выживем.

Но первой расслышала дочь и подхватила, мигом соорудив перевертыш, резанувший слух:

– Вот-вот, катись отсюда! Никто не заплачет!

Лида рванулась к ней:

– Как ты смеешь так разговаривать с отцом?

– Да какой он отец?! – Ксюша захохотала так дико, что они оба содрогнулись. – Ты посмотри на него! У него же клыки лезут! Не видишь, что ли? Он вампир, кровь из тебя сосет, а тебе даже оттолкнуть слабо. Мокрая курица!

Быстро замахав руками на мать, попытавшуюся обхватить ее за плечи, Ксюша завизжала, тряся головой:

– Не трогай меня! У тебя руки мокрые! Фу, какие скользкие… Противные! Ты уже разлагаешься вся, он тебя высосал… От тебя же воняет!

Ее внезапно вытошнило прямо на ковер у отцовских ног. Даже не успев отодвинуться, Егор ошарашенно посмотрел на бурую лужу, потом на жену, и Лида прочла в его взгляде отражение той мысли, от которой за секунду до этого вспыхнуло все ее лицо. Вся передергиваясь, срывая с себя нечто невидимое, липкое, как паутина, Ксюша корчилась, всхлипывая и что-то бормоча. Преодолев мгновенное неприятие, Лида прижала дочь и зашептала ей на ухо обычную в таких случаях бессмыслицу:

– Ну тише, тише… Все хорошо. Все прошло, моя милая, моя маленькая. Пойдем умоемся и ляжем, а потом я уберу тут все.

Но убирать не пришлось. Когда Лида вернулась в комнату, Егор уже стирал с ковра мыльную пену. Увидев жену, он сел рядом с пятном и глухо произнес:

– Что мы творим друг с другом…

Не решившись пройти мимо него, чтобы ему не увиделась в этом демонстрация пренебрежения, Лида села на мягкую банкетку у двери гостиной.

– Ее как будто отключили. Только коснулась подушки и сразу уснула.

– Как думаешь, это просто истерика или… Даже продолжить боюсь.

Она торопливо заверила:

– Конечно, всего лишь истерика! Это все очень потрясло ее… Сам ведь знаешь, ты всегда был для нее не просто отцом, кумиром! Лучшим человеком в мире… Нужно выждать, пока она успокоится.

Егор поднял глаза, незнакомо тусклые, измученные.

– И что тогда?

– Тогда и решим.

– Если ты считаешь, что мне лучше уйти…

– Для кого лучше? Если для тебя, то…

– Я не о себе сейчас!

Он вдруг с силой ударил себя кулаком по голове, и Лида вскрикнула:

– Ты что делаешь?

– Уже сделал! – в присвисте прозвучала злость. – Как я мог это сделать?! Знал же, что Ксюшка больна, должен был подумать, как это на ней скажется. И потом… Я ведь так люблю тебя… Мне жизнь интересна только рядом с тобой.

У нее все разом обмякло, и ноги ослабли до того, что пришлось сесть на ковер рядом с мужем. Егор схватил ее руку, испачкав мылом, прижался к ней щекой.

– Ты простишь меня когда-нибудь?

Наклонившись, Лида потерлась лицом о его волосы, которые были уже не такими густыми и пушистыми, как семнадцать лет назад. Но для нее это не имело значения. Поцеловав теплую макушку, она тихо сказала:

– Только если сейчас ты сказал правду.

– Это правда! – заверил он с мальчишеской горячностью. – Никакой лжи между нами не будет, я все тебе расскажу.

«Может, не стоит?» – подумала она с сомнением, но болезненное любопытство пересилило, погнало навстречу тому неизвестному, темному, что надвигалось из прошлого, которое, как оказалось, не было у них общим.

А Егор уже торопился поведать, как опьянили его Италия, о которой до этого он только читал, и обманчивое ощущение иллюзорности его настоящей жизни, и еще более обманчивая реальность миланского сна. Все перепуталось: живые и любимые начали казаться персонажами некогда прочитанной книги, а чужие люди налились манящей энергетикой, какой на родине он в них не ощущал.

– Я ведь видел ее тысячу раз. Мы раскланивались и только. И после возвращения тоже. А там я просто угодил в какой-то солнечный дурман…

«И родилась девочка с солнечными волосами», – за него закончила Лида. Но спросила не о ней:

– Значит, она актриса? Из ваших?

– Ну да, – отозвался Егор с удивлением. – Разве я не сказал?

– Нет. Я могу узнать ее имя?

– А ты не знаешь?

– Ты ведь не сказал. Мы только что это выяснили.

Он потер виски:

– Да, действительно. Но ведь Ксюшка уже все о ней знает, как я понял.

– Но мы с ней об этом не разговаривали.

– А, может, стоило?

Морщась от неловкости, Егор заглянул ей в глаза и снова отвел взгляд. Лида кивнула:

– Конечно, надо было поговорить. Но я… не смогла.

Он опять прижал ее руку:

– Прости, прости, прости… Еще, знаешь…

– Что еще? – Ей захотелось вырвать руку, потому что взгляд Егора опять начал ускользать.

– Я зачем-то позвонил ей сегодня утром. Сказал, что знаю о девочке и хочу ее увидеть.

Не выдержав этого, Лида оттолкнула его:

– Так ты все-таки…

– Нет! – Он поймал ее руку. – Ты не то подумала! Я всего лишь хотел убедиться, что это не мой ребенок, понимаешь? И самому успокоиться, и вам сказать.

– Как можно на взгляд определить, твой это ребенок или нет?

Егор уверенно кивнул:

– Можно. Я почувствовал бы.

– Что же тебя остановило? Или ты все же увидел ее?

– Нет. Она наотрез отказалась показать мне девочку.

У Лиды радостно дрогнуло сердце: значит, та женщина вовсе не охотится за ее мужем?

– Так как же ее зовут? – спохватилась она.

Несколько секунд он молчал, будто решал, что изменится, если жена узнает еще и имя, потом отрывисто произнес:

– Ульяна Соколовская.

– Ульяна! – ахнула Лида и простонала, зажав рот несомкнутыми пальцами: – Ну конечно…

– Почему же – конечно? – нервно спросил Егор.

– Я ведь знала, что она родила. Мне… нашептал кто-то… И потом она…

«…такая красавица», – договорила Лида про себя. Она могла бы поклясться, что не произносила этого вслух, но Егор почему-то сказал, перебирая ее пальцы:

– Это ты у меня красавица. Моя вечно юная белокурая царевна.

* * *

Он спросил:

– Мы можем просто поговорить?

– Говори, – приглушенно (дочка спала в соседней комнате) ответила Ульяна, но сжала трубку так, что пластмасса чуть слышно хрустнула.

Помолчав, Егор уточнил:

– А при встрече?

Голос прозвучал вкрадчиво, ей сразу вспомнилось: так Быстров говорил в роли доктора Астрова. И двигался с кошачьей мягкостью. Игривый у него получился доктор… Но кто знает, каким он виделся Чехову?

Отметая эти пришедшиеся не к месту воспоминания, Ульяна холодно произнесла:

– Знаешь, мне за глаза хватило одной встречи! С твоей дочерью.

Представила так ясно, что опять вспыхнули щеки, как в те минуты, когда гналась за Ксюшей.

– О-о! Я так и понял, что она была у тебя. Это было… Как это было?

– Жутко! Она ломилась ко мне в квартиру непонятно зачем и крыла меня матом. Ну, почти матом… А ты думал, как это было?

– Я думал… То есть я думаю, что ты вполне можешь за себя постоять.

– К счастью!

Он поспешно согласился:

– Да, конечно, я это и имел в виду. Ты способна и постоять за себя, и выстоять, и прочее, прочее… Ты – идеал современной женщины.

– Ты произнес это осуждающим тоном или у меня телефон барахлит?

Его смешок прозвучал достаточно отчетливо:

– Помехи на линии! Так мы можем встретиться?

– Для чего? Ты можешь объяснить, зачем тебе вдруг приспичило меня увидеть? Или ты все же не на меня решил посмотреть?

На этот раз он отозвался глуховато:

– Ее мне тоже хотелось бы увидеть.

Сдержав желание ответить грубостью, чего ей очень хотелось, Ульяна произнесла с той игривостью, которая никогда не получалась у нее естественно:

– Как говаривал небезызвестный Лев Евгеньевич: «Савва, тебе-то это зачем? Ты сам уже определил для себя?»

– Не совсем.

Она снова стиснула трубку:

– Так, может, ты сперва разберешься со своими желаниями, а потом уже будешь прорываться к нам?

– Признайся, ведьмочка, что просто не хочешь меня видеть.

– Это доставит тебе удовольствие? Да, я не хочу тебя видеть, – на этот раз произнесла она резко, обидевшись за «ведьмочку» и не приняв его ответного игривого тона. Но следом добавила: – Я не пытаюсь тебя обидеть, Егор. Я всего лишь объясняю тебе положение вещей: в моей жизни есть только один человек, которого я по-настоящему хочу видеть. Каждую секунду. И это не ты. Извини.

Он неожиданно сказал:

– Говорят, ты кормишь ее грудью…

– Да. А почему это…

– Из тебя получилась хорошая мать. Большая редкость в нашем мире.

– Ты имеешь в виду мир в глобальном смысле или наши артистические джунгли?

Трубка донесла его приглушенный смех:

– Их, их, родимые!

– Считай, что я здесь – волчица. Они никогда не бросают своих детенышей.

– Я не бросал ее. Я вообще о ней не знал. Почему, кстати?

Беззвучно усмехнувшись, Ульяна ответила с деланой высокопарностью:

– Потому что наши орбиты пересеклись лишь однажды. В ближайшее тысячелетие такого больше не произойдет.

– Ты уверена?

– Ты тоже уверен, – сказала она. – Только почему-то стесняешься признаться в этом. А ведь это не порок вовсе – любить свою жену. Я всегда знала это о тебе и ни на что не рассчитывала. А теперь мне уже ничего и не надо. Ни от тебя, ни от кого другого. У меня все есть для счастья, понимаешь?

Ей показалось, будто Егор кивнул через расстояние, и подумала, что разговор окончен, но он спросил:

– А не тяжело воспитывать ребенка одной?

– Это просто одной – тяжело. А сейчас мне хорошо как никогда, веришь ты в это или нет.

– Верю. Только не надорвешься, по съемочным площадкам мотаясь?

– Каждый зарабатывает как умеет.

– И то верно.

Разговор завис. Ульяна, не отрываясь, смотрела на витражи в двери, за которой спала Пуська. Разноцветные кусочки стекла сливались в веселую и праздничную картинку будущей жизни ее девочки. Длинной-длинной жизни, в которой всегда будет ярко-синее небо, желтое солнце, красные розы…

– Не ожидал от тебя, – снова заговорил Егор, и в голосе его действительно засквозило удивление. – Того, что ты можешь проявить такую преданность. Пусть не мужчине, ребенку, но все же…

Ульяна очнулась:

– Твоя дочь уже назвала меня шлюхой.

– Нет, что ты! – испугался он. – Я никогда в жизни не повторил бы этого!

– Тогда что ты имел в виду?

Теперь он помедлил с ответом:

– Только то, что ты казалась мне женщиной-вамп, готовой по трупам пройти к своей цели. Обычное явление сегодняшней жизни.

Ей явственно увиделось, как неприязненно скривились его губы. Она уже и не помнила, какие они на ощупь.

– А ты взяла и родила эту девочку… Нашу девочку.

– Мою девочку, – упрямо поправила Ульяна.

– Хорошо, хорошо. Я не собираюсь забирать ее у тебя или пытаться увидеть без твоего согласия.

«Ну, слава богу! – отлегло у нее. – Его слову можно верить…» Но на всякий случай она спросила:

– Обещаешь?

– Обещаю, – отозвался Егор серьезно. – Я никогда никого не насиловал.

У нее вырвался смешок:

– Не сомневаюсь! Не было нужды…

– Мне хотелось бы ее увидеть, но раз ты против…

– Это лишнее, – произнесла Ульяна со всей возможной мягкостью. – Понимаешь, Пуська – такой ребенок, в которого можно влюбиться с первого взгляда. Зачем рисковать? У тебя уже есть дочь. А эта – моя.

– Да-да! Это ты уже говорила.

– Выходит, мы все сказали друг другу. У меня к тебе ни претензий, ни просьб. Кроме одной: огради нас от нападок твоей дочери. Надеюсь, ты веришь, что она узнала все не от меня. Я меньше всех на свете хотела этого.

– О, в этом я не сомневаюсь!

– А в чем сомневаешься?

Опять пауза, которую хочется поймать и потянуть рывком, чтобы свернулась в ниточку.

– Я боюсь, что ты не справишься одна.

– Самый трудный год позади. Разве я взывала к тебе, когда спала ночами часа по три, а потом неслась на съемки? Или когда Пуська заболела после прививки? У нее температура была под сорок, но я же не звонила тебе, правда? Сама уксусом обтирала и часами ее на руках носила. И когда ее люльку рядом с ванной ставила, чтобы хоть душ принять… Знаешь, я ведь без тебя все прелести познала: и ее диатез, и свой мастит, когда всю колотит ознобом, а чай заварить некому, и… Да что тебе говорить, ты ведь это прошел со своей дочерью!

– А ты со своей, – заключил он. – Я все понял, милая. Я больше тебя не побеспокою. Только ты не забывай, пожалуйста, что всегда можешь позвонить мне, если… Если опять захочешь принять душ.

Она отозвалась благодарным смехом:

– Ладно, Егор. Мы же не враги. Мы просто не успели стать друзьями. А теперь уже не получится.

Он согласился:

– Вряд ли. Хотя это странно: ты миришься с присутствием няньки, но не допускаешь меня.

– Яна – это другое. Я плачу ей за работу. К тому же с девушкой мне легче подружиться, чем с мужчиной, которого я когда-то любила…

«Все-таки сказала. Не стоило». – Ульяна зажмурилась, предчувствуя, что он как-то использует это против нее.

Но Егор заговорил вроде бы о другом:

– Знаешь, мне тяжело будет жить с мыслью, что девочка растет, даже не подозревая, кто ее отец.

– Ничего, ты справишься. Ты же мужчина.

– Я мужчина, – согласился он. – Я так понимаю, это мой главный недостаток…

* * *

Ветер дул ему в спину, и листья ускользали из-под ног сухой, желто-бурой рекой, в которую тоже нельзя ступить дважды. Егор и не пытался догнать те, что обгоняли его и уносились к неизбежному сну под снегом, уже подбирающимся к городу, – утрами воздух стекленел от заморозков. И в себе Егор тоже ощущал эту хрупкую оледенелость, которой сковало все внутри в ту минуту, когда стало ясно, что его жизнь – не совсем такова, какой представлялась минуту назад.

Он чувствовал себя замкнутым в черном квадрате, в углах которого молчаливыми стражницами стояли четыре женщины. И каждая была родной ему… Прямо сейчас нужно было выбрать, в какую сторону шагнуть – туда, куда тянули, или в ту, где отталкивали. Пуститься по течению, потому что и хочется этого, и так привычнее, или поплыть против, чтобы доказать и Ульяне, и себе самому: быть мужчиной – это не преступление.

Перед домом Егор остановился, думая о том, что это чисто физическое передвижение ни на шаг не сдвинуло его от центра квадрата. Он стоял на линии огня и настороженно прислушивался к пугающему затишью. Ксюшка первой выпустила очередь, сама же пострадала больше других. Слава богу, хоть малышка пока не понимает происходящего…

В его доме уже загорались желтым окна, а три в квартире Быстровых были темны, и это начинало беспокоить. Но Егору никак не удавалось заставить себя войти в подъезд. Ему хотелось еще хоть немного, хоть мысленно побыть с Ульяной в том прошлом, когда почти на каждой репетиции он различал в негустой темноте зала ее блестящие глаза, и этот неотрывный взгляд, словно волшебный луч, наполнял его особой небесной энергией.

Он и тогда понимал, что играет главным образом для этой женщины, с которой едва здоровался на ходу, но все чаще в ее присутствии возносился на волне куража и восторга к тому уровню перевоплощения, о котором мечтал на первой репетиции. Любил ли он Ульяну когда-нибудь? Конечно. Как любят музыку, которая вдохновляет и заставляет снова и снова переживать внутреннее, невидимое другим потрясение…

Но Егор никогда не хотел видеть Ульяну Соколовскую своей женой. У него была жена, без которой он не представлял жизни. И для него это звучало не пафосно, а естественно.

И он, наконец, постучал в дверь, за которой ждала Лида. Именно постучал, хотя обычно пользовался звонком. Ответив ее испуганному голосу, Егор шагнул в тепло прихожей и сразу обнял жену. Не для того, чтобы продемонстрировать ей что-то, а просто потому, что самому очень хотелось этого.

Внезапно вспомнилось: именно так семнадцать лет назад он сделал ей предложение – ввалился с мороза в овчинном полушубке, прижал ее, теплую, податливую, и прошептал на ухо: «Ты станешь моей женой?» И конечно, она согласилась. Она всегда и во всем соглашалась с ним. Чего ему и хотелось от женщины.

– Ты замерз? – Лида обхватила мягкими ладонями его лицо. – Как ты догадался постучать? Ксюшка спит… Знаешь, мне кажется, ей совсем плохо.

Он отстранился, стянул вязаную шапку, поглощавшую звуки:

– Что значит – плохо?

Оглянувшись, жена прошептала:

– Это значит, что, по-моему, ее опять надо показать психиатру.

– Ну, так покажи! Или ты не в состоянии позаботиться о своем ребенке? – ответил он резко, чтобы скрыть испуг, отдавшийся холодным натяжением в кистях рук.

У нее задрожала почему-то верхняя часть лица – веки, брови. А губы не подвели, хоть и не сразу, но произнесли отчетливо, сухо:

– Ты намекаешь, что она в состоянии позаботиться о своем ребенке, а я – нет?

– А что с Ксюшкой? – попытался увильнуть он. – Ты не преувеличиваешь опасность? Она бунтует, и это понятно, если учесть, что я ей устроил…

Помолчав, Лида произнесла будничным тоном:

– Она положила телефон в холодильник.

– Телефон? Зачем?

– Я тоже спросила.

Паузы в разговоре становились все дольше, но Лида не была актрисой, она не умела держать их так, чтобы это не вызывало раздражения.

– Ну? И что она ответила?

– Она сказала: «Я отобью ему охоту ей звонить!» Ты снова звонил ей?

Сняв пальто, Егор прошел в комнату, так и не ответив, чувствуя, что не может сейчас даже думать о том, как лучше объяснить Лиде, зачем он это сделал, и можно ли вообще это объяснить. Мысли растекались в голове подвижной ртутью, он замечал их, но не мог удержать. И, сдавшись, просто признался:

– Звонил. Я предложил ей помощь. Любую. Но она отказалась.

Лида с каким-то остервенением потерла щеку, будто он ударил ее.

– Ясно. Она хочет всего, а не частями.

– Ошибаешься! Она вообще ничего от меня не хочет. Она счастлива.

– Счастлива?

– А ты не допускаешь, что можно быть счастливой только потому, что у тебя появился ребенок?

Это вышло язвительно, он не хотел этого. Лида была хорошей матерью, ее даже при желании не в чем было упрекнуть. И только Егор догадывался о том, что его она всегда любила более истово, чем дочь.

Присев на вращающийся стульчик возле пианино, на котором Егор давно уже не играл – времени не хватало, Лида посмотрела на него так затравленно, что ему стало жаль ее и стыдно того, как из собственной вины он ухитряется выжимать капли яда, которым потчует и жену, и себя.

– Извини, – сказал Егор, отвернувшись.

Покрытые золотистой краской театральные маски, развешанные на пупырчатой от обоев стене, одновременно ухмыльнулись и заплакали ему в лицо.

«Трагикомедия, – подумал он. – Вот жанр, больше других приближенный к нашей жизни. Мне так хочется заплакать, что даже смешно».

– Самое ужасное, что я очень хорошо понимаю тебя, – раздался шепот жены, и Егор заставил себя обернуться.

– Почему же это ужасно?

– Я чувствую, что тебе с этим не справиться. Тебе так хочется увидеть свою маленькую дочь, что рано или поздно ты уйдешь к ним.

– Для того чтобы увидеть кого-то, не обязательно переселяться к нему. И потом, я ведь уже видел ее. На тех фотографиях.

– Да-да. – Она тяжело поднялась, едва не опрокинув стульчик. – Только это ведь не совсем то, правда?

Проследив, как Лида, незнакомо подтаскивая ноги, направляется в сторону кухни, он спросил вслед свистящим шепотом:

– Тебе не кажется, что нам не об этом сейчас нужно беспокоиться?

Она спросила, не повернув головы:

– А о чем?

Ему самому не поверилось: «Она совсем не помнит о дочери?! Нет, это – минутное… Связанное со мной сейчас кажется ей более страшным, чем то, что Ксюшка положила телефон в холодильник. Может, это всего лишь дурачество, эпатаж? Хоть бы… Господи, хоть бы!»

– Что ты так страшно смотришь?

Оказалось, что жена наблюдает за ним уже пару минут, но Егор смотрел на нее и не замечал, как она повернулась, как попыталась поймать его взгляд… Страшный? С чего бы? Егор не чувствовал в себе злобы. Он думал о дочери. И то, что он думал, вызывало страх только в нем же самом.

* * *

С каждым днем, даже часом, нарастало невыносимое: он перестает меня любить. Почему? Что произошло, кроме внезапного обретения Егором еще одной дочери? Лида угадывала, что главное совсем не в этом. А в чем, понять не могла, и это подавляло ее до того – голова уже не поднималась. Она так и бродила по дому, уткнувшись взглядом в пол.

Вдобавок давило то, что творилось с Ксюшей, уже с утра начинавшей орать: «Ты еще не выгнала его? Как ты можешь пускать его? Теперь, когда все знаешь! Как ты можешь?»

Лида пыталась объяснить, что как раз иначе она не может, ведь ее жизнь и сейчас, и всегда держалась только на этой любви, служившей и счастьем, и оправданием. Разве дочь сама не способствовала тому, чтобы в их доме царил культ отца? И это было справедливо. Именно Егор в их семье являлся личностью, достойной поклонения. Талантливой красивой личностью, к тому же не зараженной той «звездностью», которую невозможно выдержать долго. И Лиде было в радость служить ему. Во всем.

Но девочка не слушала, затыкала уши и принималась визжать: «Замолчи! Не хочу я знать об этих гадостях!»

Почему – гадостях? Что она имела в виду?

Но с этой бедой Лида справилась бы, собралась бы с духом и отвела дочь в диспансер, где Ксюша все еще стояла на учете, если бы Егор поддержал ее, хотя бы улыбнулся, проснувшись, как делал всегда. Но готовность к улыбке гасла в нем день ото дня, уже и уголки губ словно онемели… Лида старалась не выдавать обиды, но было так трудно жить с этим сжавшимся в комок сердцем, что не позволяло ей быть прежней. Той белокурой царевной, которую он действительно любил.

Она произносила под душем вслух: «Я теряю его». Чтобы услышать и ужаснуться. Может, это позволит встряхнуться, начать действовать. Но – как? Она не чувствовала за собой никакой вины и все же признавала: это ей не удалось удержать Егора, подавив в себе нечто, его оттолкнувшее. Но что это, что?!

В тот вечер Лида попыталась поговорить с мужем начистоту, уже произнесла какие-то слова, но его взгляд остановил ее. Такой непроницаемый взгляд… Незнакомый. И все же выдавила:

– На что ты злишься? Разве это я изменила тебе?

– Зачем ты втянула в это Ксюшку? – спросил он сердито. – Разве это ноша по ней? Почему ты не пожалела свою дочь? Она ведь совсем ребенок!

– Но ведь она случайно нашла эти фотографии! – воскликнула Лида, начисто забыв, что девочка еще днем заперлась в своей комнате. Почему-то ей казалось, что они остались вдвоем. Все как-то перепуталось…

Дернув шеей, Егор прошипел:

– Тише ты! Ты говорила, что это вышло случайно, но ведь ты оставила этот чертов конверт! Получается, что по твоей милости я могу потерять и эту дочь.

– И эту? – повторила она обескураженно. – А ту разве ты по моей милости потерял?

Он еще не ответил, а Лиде уже стало ясно, что именно в этом муж и обвиняет ее: не заставила признать маленькую Полину, поступить, как должно было мужчине в этой ситуации, а теперь время упущено, Ульяна не хочет ни встречаться, ни разговаривать. Самостоятельная женщина. Бескомпромиссная. Неужели ему стали нравиться такие? Он ведь всегда подчеркивал, как ему дорога трогательная беззащитность жены, ее неприспособленность к этому не лучшему из миров…

– Извини, – вдруг сказал он. – Я веду себя как мальчишка. Пытаюсь свалить на кого-нибудь свою же вину. И на тебя, конечно, удобнее всего.

Но Лида заметила: винит себя, а глаза холодные, совсем не те глаза… Он произносит слова, за которыми ничего нет, кроме призыва опровергнуть, взять все на себя, чтобы ему стало легче. Легче – что? Уйти? Остаться, очистив совесть от непривычных для него мук? И для того, и для другого Егору необходимо, чтобы жена не мешала, не мелькала перед глазами постоянным напоминанием, что нужно на что-то решиться. Признала его право перешагнуть через нее, если ему все же захочется это сделать…

– Я сегодня переночую у сестры, она попросила. – Лида постаралась, чтобы голос не дрогнул – не в монастырь же уходит!

В его глазах проявился интерес:

– Вот как? А что с ней?

«С ней-то как раз ничего», – едва не вырвалось у Лиды, но навязанная мужем игра заставила произнести другое:

– Давление скачет. Видимо, от погоды…

Егор с готовностью подхватил:

– Еще и полнолуние завтра.

Он сам болезненно реагировал на каждое движение луны и сверял с календарем все важные дела. Раньше Лиду смешило это, ведь ее организм был равнодушен к происходившему вне Земли, но сейчас любая насмешка могла наделать беды.

– Ты не против, если Ксюшка останется с тобой? Она сейчас не в том состоянии, чтобы навещать больных.

– Ну, если ты готова ее оставить…

В его прищуре опять возникло что-то злое, неприятное, будто Егор разглядел в ней нечто отталкивающее, чего Лида сама в себе не подозревала.

– Поищешь с ней общий язык…

– Да, конечно. Попытаюсь.

– У тебя ведь сегодня нет спектакля?

– Верно. Я свободен.

Это прозвучало строчкой из песни, и Лиде показалось, что муж набрал полную грудь воздуха, будто и вправду собирался запеть. Но ее присутствие стесняло его.

Нужно было уходить.

Она взяла только черную сумочку, которую Егор привез с последних гастролей в Италии, и неуверенно шевельнула пальцами, прощаясь. Не вставая с дивана, он кивнул как посторонней: «Пока!»

В подъезде Лида растерянно остановилась: «А что, если он меня больше не пустит? Так и останусь с одной сумочкой?» Это было, конечно, абсурдом, и она попыталась усмехнуться. Не вышло. И вдруг вспомнилась Ульяна Соколовская: «Это же в Италии произошло… Сумочку не вместе ли выбирали? Как ей сейчас удается жить без него? Ведь любит же, раз ребенка от него родила? Или ребенок был для нее самоцелью?»

Последняя мысль обрадовала. Уцепившись за нее, Лида принялась торопливо, сбиваясь и возвращаясь к началу, распутывать то, что связало их всех в последнее время: вот почему Ульяна не донимала его и сейчас, по его словам, бросает трубку, – Егор ей попросту не нужен! Мелькали нерадостные выводы: захотела – увела бы…

Это открытие застигло уже на улице и отозвалось такой болью, что Лиду перегнуло пополам, вырвало протяжный стон, который услышала прохожая. Даже остановилась.

– Что с вами? Вам плохо?

– Нет-нет, ничего, – отозвалась Лида, мгновенно придя в себя.

Она не привыкла жаловаться. Тем более посторонним. Даже если очень хотелось… Ее муж был человеком публичным, и любая подробность их жизни могла просочиться в прессу. Лида не могла подвести его.

Желтые пятна от фонарей никак не желали угомониться, скользили у нее перед глазами. Крепко держась за итальянскую сумочку, которая, раззадоривая злость, должна была вытянуть ее из неожиданно подкравшегося тумана, что застил глаза, Лида осторожно перебиралась от одного столба до другого, готовая схватиться, если ноги опять ослабеют.

Добравшись до метро, она спустилась под землю и впервые подумала: «А ведь ему сейчас хотелось бы, чтобы я здесь и осталась…» Тогда Ульяна, возможно, перестала бы сопротивляться, сжалилась бы, и маленькая девочка научилась бы с придыханием, как когда-то Ксюшка, выговаривать: «Па-па!» И началась бы новая жизнь, которая уже тем хороша, что в ней не случилось ничего плохого…

Она села на скамью, мимо которой несколько секунд спустя пролетел поезд и замер предпоследний вагон. Один шаг вниз, и Егор опять будет счастлив. Спокоен. Ощутит полноту жизни и сможет работать, не отвлекаясь на угрызения совести, и дарить радость тысячам людей. Разве это не стоит ее жизни? Кто о ней пожалеет? Мать, которой уже под восемьдесят? Ей недолго страдать, если что… Сестра? Потому что некому будет поплакаться? Дочь? Да Ксюша ненавидит все, что представляет собой ее мать: покладистость, мягкость, преданность другому человеку. Все журналы теперь учат девушек быть стервами и любить только себя. Может, так и надо, робко усомнилась Лида. Может, и Ульяна такая? И как раз поэтому Егор не в состоянии выбросить ее из головы? Из сердца. Ведь пренебрегла им. Обошлась без него. А вот Лида не может, и это его раздражает.

Вздохнув, она поднялась, заслышав звук очередного приближающегося поезда, дождалась, пока он поравняется с нею, и вошла в вагон, куда никто не сел кроме нее.

* * *

Егор и не надеялся, что дочь примостится с ним рядышком на кожаном, кофейного оттенка диване в гостиной – в цвет до страсти любимого всей семьей напитка, и они обсудят все как взрослые люди, способные не только понимать, но и сочувствовать. И все же сделал попытку достучаться: сперва просто в дверь, которую Ксюша заперла изнутри. Потом, если бы повезло, попробовал бы и до сердца.

Но она не открыла ему. Вернее, не сразу. Егор уже спросил, не зная, слышит ли дочь:

– Ты собираешься ненавидеть меня всю жизнь?

Прислушался: может, спит? И произнес, понизив голос:

– Ты ведь понимаешь, такие вещи случаются в жизни взрослых людей… И твоя мама вправе на меня сердиться. Но тебя-то я не предавал! Я ни на секунду не переставал любить тебя.

И вот тогда дверь распахнулась, и всклокоченная, опухшая от слез Ксюшка проорала ему в лицо, даже слюной брызнув:

– А на фига тебе тогда видеть эту девчонку?! Любит он меня! А сам этой бабе только и названивает!

Схватив за руки, Егор потащил дочь в гостиную, все еще одержимый идеей усесться с ней рядышком на диване, но Ксения извивалась и рвалась прочь с такой яростью, будто он вел ее на костер.

И он отпустил ее. Никогда и никого не заставлял Егор любить себя силой, ему приходилось выкладываться в каждом спектакле, чтобы изменчивая зрительская любовь по-прежнему окружала его защитной аурой, без которой он и дышать-то не умел.

Освободившись, Ксюша отпрыгнула к окну и как-то собралась, напряглась, будто готовилась зубами впиться, если отец сделает хоть шаг. Демонстративно сунув большие пальцы в карманы джинсов, чтобы она хоть немного расслабилась, Егор сделал еще одну попытку:

– Помнишь, мы как-то говорили с тобой, что человек должен отвечать за последствия своих поступков. Эта девочка – как раз такое вот последствие… И я обязан участвовать в ее жизни, если хочу и дальше уважать себя.

То, что он говорил, не совсем соответствовало действительности. На самом деле Егор не чувствовал себя обязанным… Он хотел соприкоснуться с жизнью ребенка, которого еще даже не видел вживую, но почему-то начинал волноваться при мысли о маленькой дочери. Снимки утверждали, что она похожа на него, а это значит, у нее со временем оттопырятся ушки, и только он наверняка знает – годам к четырнадцати это пройдет, не стоит и переживать. Но если ему не дадут возможности объяснить это, то девочка будет страдать, как он в детстве, когда все дразнили его Лопухом.

И еще надо бы предупредить, что у нее могут быть очень ломкие кости, он чего только не ломал в жизни. Хорошо бы Ульяна подкармливала ее кальцием… Говорят, появился какой-то китайский, девяносто процентов которого усваивается организмом. Он достанет, если только Ульяна согласится взять. А может, уже и сама раздобыла, она для своего ребенка все лучшее зубами вырвет, это он уже понял.

– Ты и сейчас только о них и думаешь. – Ксюша отвернулась к окну, и фигурка ее на фоне желто-коричневых театрально собранных портьер показалась Егору особенно худенькой и сутулой. Явный сколиоз, и почему Лида не отведет ее к хирургу?

– Я пытаюсь думать обо всех нас.

– Нас? Каких это – нас? – Она опять обернулась готовым к нападению зверьком. – Ты уже навоображал, что я эту девчонку сестрой признаю? А с твоей любовницей дружить буду? А фиг вам! Никто мне не нужен, ни они обе, ни ты, ни мать – курица старая!

– Не смей так говорить о ней!

Его бешенство в этот момент было неподдельным. Тем более направлено оно было и на себя тоже, только и отыскивающего, в чем бы еще упрекнуть Лиду: и недостаточно заботливая мать, и чересчур заботливая жена, и несостоявшаяся личность, живет отраженным светом… Лишь бы нашлось оправдание ему самому, безупречному.

– Ударишь меня? – взвизгнула Ксюша.

– Да не ударю. Нет, – опомнился он, опустил уже занесенную руку.

– Не прощу, – процедила она сквозь зубы. – Ты мне за все ответишь.

Хлопнула дверь в ее комнате, щелкнул замок. Закрыв глаза, которые жгло все сильнее, Егор немного постоял, прислушиваясь к тишине, которой обычно жаждал после театральной суматохи и съемочной неразберихи. Потом сел на тот самый диван, куда собирался усадить дочь, и вспомнил, как в последний раз они сидели здесь втроем и обсуждали, в каком месте лучше купить дачу – накопили наконец! Выяснилось, что их тянуло в разных направлениях, и сейчас это показалось Егору знаменательным: они уже тогда готовились разойтись, только нужен был какой-то толчок со стороны.

«Да разве я собираюсь расходиться с ней? – Он поежился и лег на бок, поджав ноги. – С ними… Я ведь никогда даже не допускал такой мысли. И то, что Ульяна восхищает меня, еще не значит, что я люблю ее. Что я готов с ней жить… В Италии просто сумасшедшее солнце…»

Сквозь сон Егор почувствовал, как это солнце снова начинает согревать лицо, и бессознательно улыбнулся. Ему хотелось протянуть руку и отыскать теплые пальцы женщины, похожей на Мадонну, готовую защищать и оберегать… И во сне это получилось. Ульяна улыбнулась ему, и он почувствовал, что счастлив. Абсолютно. Без нагромождений оправданий и доказательств. От одной улыбки…

Просыпаясь, он застонал от разочарования: только приснилось. А телефон все звал его, монотонно и настойчиво.

– Да чтоб тебя, – прошептал Егор, и тут реальность навалилась на него жаром пламени, уже впившегося в легкие портьеры.

Забыв о неумолкающем телефоне, он вскочил и закричал: «Ксюша!», – еще не сообразив, откуда взялся этот огонь. На этот раз дверь в ее комнату была открыта, Егор ворвался и замер на пороге: дочь держала в руке пистолет. В следующую секунду он сообразил, что это зажигалка, которую кто-то подарил ему, а Ксения выпросила, потому что отец не курил, зачем она ему?

«А тебе-то зачем?» – засмеялся он тогда, еще не подозревая, что наступит день, когда дочь захочет очистить их дом огнем…

* * *

«Какая необъяснимая цепочка событий: ты проснулась около полуночи, хотя обычно спала до часа, и, естественно, разбудила меня, в кои века решившую лечь пораньше. И пока я кормила тебя, с обычной жадностью припавшую к моей груди, какая-то странная тревога возникла вокруг нас и сгустилась.

Я чувствовала, что беспокойство связано с Егором (теперь уже вольно называю его имя!), но не могла связать его с чем-то конкретным. Я знала, что он здоров, ведь звонил мне совсем недавно, и о премьере спектакля, где он сразу в двух ролях, на прошлой неделе взахлеб рассказывали все газеты, значит, в этом тоже сплошные успех и радость. Почему же мне не удавалось уснуть, даже когда ты, отлепившись и поворочавшись, со сладким кряхтением вытянулась на животе?

И я решилась. Потихоньку выбралась из комнаты, нашла выключенную на ночь телефонную трубку, которую приходится прятать от тебя повыше, иначе разломаешь в пять минут. Часы отговаривали: полночь – не лучшее время для звонков чужому мужу. Но я сказала себе, что если отзовется сонный голос, не важно чей, значит, все в порядке, и мне самой тогда тоже удастся уснуть.

Но в его квартире никто не отвечал. Я ждала долго, за это время можно было выйти и из-под душа, и из туалета. Дачи у них нет, это Егор говорил не раз, все мечтал о своем доме среди сосен. Да и дачная пора давно уже прошла… Что же случилось?

Отключив трубку, я принялась ходить из угла в угол, кусая губы, которые не успевают заживать из-за моей дурной привычки. Сердце сбивалось с ритма, руки сами собой сжимались в «замке», даже пальцы заболели. Неведение и бездействие уже начинали сводить меня с ума…

И тогда вспомнилась Янка.

На этот раз я не колебалась (поздно – не поздно?), схватила трубку и вырвала нашу бедную няню из сна.

– Милая, срочно! Ты очень мне нужна! Хватай такси и не отпускай его, уеду с ним.

Она даже не спросила, куда мне приспичило ехать среди ночи. Примчалась через четверть часа, такая же перепуганная и встревоженная, как я сама. Объясняться было некогда, я только сунула ей бутылочку с молоком, которое успела сцедить, пока ждала ее.

И только в такси я наконец спросила себя, почему, собственно, мчусь к человеку, которого – и тебе уже сообщила! – не люблю больше? Ведь час назад и сама была уверена, что в этой жизни мне нужна только ты. А тебе – я. Сама за тебя решила, воспользовавшись правом сильного. Вечным, подавляющим и порабощающим правом.

Но таксист (по моей же просьбе) гнал так, что я не успела найти ответа. Так и выскочила возле дома, который сама вычислила когда-то. В те неправдоподобные времена, когда следила за каждым шагом Егора Быстрова. Не выслеживала – боже упаси! – а следила измученными глазами раненого зверя.

Почему я так часто ассоциирую себя именно со зверем? Ведь не злость же имею в виду! Любви во мне больше, это я знаю наверняка. На тебя она льется потоком, Янка все время ворчит, что я тебя балую, а она одна воспитывает. Как бы, мол, лет через пятнадцать плакать не пришлось! По-моему, ей кажется, что она будет с нами вечно. Несчастная, никем не любимая дурочка. Твоя привязанность, наверное, останется самым теплым в ее жизни.

Ах да, о зверином во мне… Это интуиция, вот что. Чутье. Я всегда нутром улавливаю опасность, и тебе это, видно, передалось, раз ты вынудила меня проснуться, чтобы и все чувства мои пробудились.

И ты знаешь, мы ведь спасли его. Твоего отца. Моего возлюбленного и ныне, и присно, во веки веков. Я вызвала пожарную, едва выбравшись из такси, даже не посчитав, из его ли окон валит дым. Впрочем, разве я не стала бы тратить деньги на звонок, если бы вычислила, что пожар случился не в его квартире?

Потом я бросилась навстречу огню, уже набиравшему силу, все это не задумываясь, повинуясь некой высшей необходимости, когда иначе просто нельзя. Так что никакого геройства в том не было.

На лестнице между этажами я едва не запнулась о девчонку, скорчившуюся на ступеньках, и опять же не узнала, а угадала в ней Ксению, которую язык не поворачивается назвать твоей сестрой. Я не стала ничего у нее спрашивать. Даже взглянула-то мельком и только потом поняла, что в руке у нее был пистолет. Как выяснилось позднее – обычная зажигалка. Но в тот момент, когда до меня дошло, что именно Ксения сжимала в руке, меня прошил такой ужас – сама едва не рухнула на ступени.

Что за гигантское усилие воли позволило мне добраться до квартиры на третьем этаже? Дверь показалась закрытой, и я уже приготовилась испытать свои «сериальные» навыки на деле: выбить ее ногой, плечом, чем угодно, лишь бы ворваться в квартиру, где мог погибнуть он. О его жене я тогда и не вспомнила, каюсь… Хотя умирать я вряд ли ее оставила бы. Как бы это ни было мне на руку. Это ведь совсем не то, что слегка стукнуть конкурентку по голове, понимаешь?

Кажется, мне было страшно. Наверное, очень страшно. Но почему-то я не помню этого. В память врезалось, как я защищала свое лицо, которым работаю, закрывала его локтем и, прищурившись, выглядывала в сгибе. Обожгла бы кожу – потеряла бы кусок хлеба. Твой кусочек… Об этом я не могла забыть даже в те минуты.

Егора я нашла на полу в одной из комнат. Еще немного, и огонь добрался бы по ковру до его головы… Я подхватила его под мышками и потащила к выходу, не заметив сразу, что над левой бровью и за ухом сочится кровь. Дочь дважды ударила его рукояткой пистолета-зажигалки, выполненной с максимальным правдоподобием и утяжелением.

Пока я стаскивала его по лестнице, подоспели пожарные и медики, мне даже не поверилось, что это не галлюцинация от страха. Егора отобрали, положили на носилки и бегом унесли в машину, где, наверное, был аппарат с кислородом или что-то вроде этого. Я не пыталась увязаться с ним. У меня вообще возникло ощущение, будто я больше не сдвинусь с места…

– Там еще может быть женщина, – на то, чтобы ухватить за рукав пожарного, сил все-таки хватило.

Он кивнул, мгновенно успокоив меня, и скрылся в подъезде. О Егоре я почти не волновалась: он застонал, когда я тащила его по лестнице, значит, был жив. Его не могут не спасти. У него ведь маленькая дочь.

Ты спала, когда я вернулась. Так крепко и спокойно спала, будто знала, что мне удалось сделать то, ради чего ты меня разбудила. Яна допивала на кухне тысячную чашку кофе, глаза у нее были совершенно дикие. Удивившись, что она не выбежала мне навстречу, я прокралась в кухню, и Янка вдруг, заскулив, бросилась мне в ноги.

– Ты что это? – Я отскочила, но она успела схватиться за джинсы.

– С ним что-то случилось, да? От тебя дымом пахнет. Что-то случилось из-за меня…

– Да почему же из-за тебя? – не поняла я.

Она затихла, сгорбившись, волосенками подметая пол. Потом едва слышно пискнула:

– Это я послала ему те фотографии.

– Ты?!

– Сняла Пуську, пока тебя не было… Я просто не могла смотреть… Ты ведь достойна счастья!

– Как ты узнала, кто он?

– Я… Я в твой дневник залезла… Ты оставила ноутбук в ждущем режиме, и я заглянула… Я думала, он сразу же уйдет к тебе! Он должен был…

– Он ничего мне не должен.

Осторожно высвободив ногу, за которую она продолжала цепляться, я включила чайник: каждый вечер напивалась с молоком, чтобы кормить тебя ночью.

– Такси ждет, – сказала я, открывая банку сгущенки. – Я оплатила вперед, можешь идти.

Сзади раздалось шебуршание, видно, Янке не сразу удалось встать. Признаюсь, было и жаль ее, такую несчастную дурочку, но я не могла позволить кому бы то ни было без спроса вмешиваться в нашу с тобой жизнь.

– Мне прийти завтра? – произнесла она еле слышно.

Наверное, еще и ручки к груди прижала, как обычно делала, умоляя меня о чем-нибудь.

– Завтра у меня выходной. – Я, не стесняясь, облизнула палец. – Я позвоню, если ты мне понадобишься.

– Ты не позвонишь…

Знаешь, она оказалась права, я больше не пустила ее в наш дом, поэтому ты ее и не вспомнишь. Наверное, ты должна сразу узнать это обо мне: я не выношу людей, которые затевают что-то за моей спиной. Даже если они одержимы только добрыми намерениями… В моем мире все должно быть честно, или – вон из этого мира!

На следующий день мне позвонила жена твоего отца – Лидия. Вести были и радостными, и горькими: Егор уже вне опасности, а их дочь поместили в психиатрическую больницу. Что, в общем-то, давно напрашивалось, они упустили момент… А сейчас врачи не проявляют оптимизма. Но Лида благодарила меня так горячо, что стало ясно: они с Егором разгребли все неясности и остаются вместе. Чтобы сообща спасти свою девочку.

Это их беспомощное, почти стариковское единение не обидело, а тронуло меня. Успокоило. И когда Егор позвонил спустя неделю и снова попросил разрешения увидеть тебя, я согласилась, держа в памяти то, что никто не смеет пытаться осчастливить человека без его ведома. Ведь другим неведомы наши истинные желания и страхи.

О своих я никому никогда не рассказывала. Только тебе».

2005 г.

Да будет подданным светло!

Вот вечер сладостный, всех преступлений друг.

Шарль Бодлер «Вечерние сумерки»

Юлия Лавряшина

Повесть

* * *

Когда Марк проснулся, дождь уже заканчивал сбивчивый долгий рассказ о летних днях, знавших его ребенком, позволявшим себе выскакивать с оголтелым шумом, не обращая внимания на светившее солнце. Теперь в монотонном голосе слышалась усталость. Размытый пульс бился неспешно, ведь предстояло прожить долгую осень и застыть колючей крупой, погружаясь в седую старость. Дождь пытался заглянуть в окно комнаты, где спал мальчик, которому уже не хватало отцовского дивана, и длинные ступни его свешивались из-под одеяла. Но портьеры сдвинули так, что оставалась узкая темная щель, и снаружи была видна только взъерошенная русая голова на большой подушке с вышитыми уголками.

И все же дождю удалось добудиться Марка. Приоткрыв мутноватые глаза, он не сразу сообразил, что опять уснул в отцовском кабинете. Марк иногда ночевал тут после смерти отца, которая не столько огорчила, сколько поразила его. Именно так он заявил, вернувшись в класс после похорон и с порога учуяв приторный запах заготовленных соболезнований.

«Вот ерунда! – остановился в дверях и обескураженно развел руками. – Вы слышали? Мой папа уважать себя заставил… Я и не предполагал, что он учудит такое».

Улыбаясь самому себе, Марк окунулся в плотную тишину и, как спортсмен-профессионал, из последних сил догреб до своей парты. Он не покривил душой. С раннего детства бессмертие Великого Артиста, как мальчик называл про себя отца, Льва Бахтина, казалось Марку столь же очевидным, как бесконечность Вселенной. Это пугало, но сомнению не подлежало. Отец был ведущим артистом областного драматического театра, и Марк был уверен, что именно на нем держится все современное искусство.

– Малыш, тебе придется нелегко, – предрекла когда-то Катя, младшая сестра его матери. – Это ужасно – быть сыном знаменитости.

Марк сокрушенно кивал, внутренне готовясь к тому, что со временем все будут останавливаться на улице и глядеть ему вслед сурово и требовательно.

Однако это время так и не пришло. С каждым годом театры все больше пустели, и вряд ли нашлось в их городе хотя бы полсотни людей, сумевших бы сразу ответить, кто такой Лев Бахтин. Но до полного забвения отец не дожил. Марку с матерью еще звонили из театра и приглашали на премьеры, но то ли их стало меньше, то ли про Бахтиных не всегда вспоминали, но звонки раздавались все реже.

Однако как раз накануне того дождливого дня объявилась завлит и сообщила об открытии сезона в недавно созданном поэтическом Театре в фойе спектаклем на стихи Игната Захарова.

– Вот жалость! – воскликнула мать, положив трубку. – Я никак не могу пойти, консультации до восьми вечера. Я бы с удовольствием послушала стихи… А ты ведь в детстве тоже писал, Марк! Жаль, что ничего не вышло… Если хочешь, сходи с Катей, я позвоню ей. Как раз и Володя уехал…

Светлана Сергеевна в задумчивости обвела пальцем окошечко дисплея на трубке. То, что муж сестры был в отъезде, вовсе не было «как раз». Всякий раз, когда Катя оставалась одна, старшая сестра испытывала постоянную тревогу, словно ее малышка оказывалась без страховки на большой высоте. Володя был не просто страховкой, а толстенным канатом, способным уберечь от любой беды. Когда майор Владимир Шестаков снял военную форму, старший брат, успевший стать коммерческим директором совместного российско-германского предприятия, тут же взял его к себе. Их мать работала в компании бухгалтером. Им нужны были Володино безупречное знание немецкого, неподдельная общительность и находчивый ум.

Поселились они у матери, небольшая, но трехкомнатная квартира которой истосковалась по разноголосью и перекличке шагов. Катя не успела и очнуться, как уже работала вместе с родственниками секретарем-референтом и переводчиком.

– Эта новая роль не для нее, – ворчал Бахтин, но Светлана Сергеевна лишь хитро улыбалась: сестра так часто меняла образ жизни, что трудно было определить, который именно ее.

Когда Бахтины начинали вспоминать, какой была Катя до замужества, в их разговорах звучала недосказанность, и Марк догадывался, что от него что-то скрывают. Сам же он совершенно не помнил времени, когда его молодая тетка была не замужем. Ему исполнилось пять лет, когда вчерашняя школьница, на бегу нацепив и так же поспешно скинув свадебную фату, отбыла с мужем по месту службы.

Их возвращение через несколько лет и встреча бледным утром на угрюмом перроне заставляла всех волноваться. Но когда мать тонко вскрикнула: «Катюша!», – и мальчик увидел, как по ступенькам замызганного московского вагона спускается улыбающаяся стройная женщина в изящном, нездешнем костюме нежного кремового цвета, его охватил такой восторг, словно на их глазах поднялся тяжелобольной.

– А она красивее любой из ваших актрис, – восторженно шепнул он отцу, но тот, кажется, не услышал его.

В его взгляде Марк обнаружил ту пугающую отрешенность, какая возникала у него на сцене, когда Артист входил в роль.

«Нашел время», – недовольно подумал Марк и боязливо коснулся губами загорелой женской щеки.

– Ух, какой красавчик! – Катя тормошила его и лохматила волосы. – А вот мое произведение, знакомьтесь!

Марк испугался, что сейчас ему подсунут крошечную кузину и тем самым уравняют их положение, но Катя цепко держала дочь за руку, даже знакомя с неведомыми родственниками.

Смущение Марку удалось преодолеть лишь к вечеру, когда тетка переоделась в голубой льняной сарафанчик и рассыпала по плечам светлые кудри. Ее яркие васильковые глаза и вздернутый нос, и чуть заметные ямочки на загорелых щеках – все это казалось ему таким знакомым, родным, будто они и не расставались.

– Ты видел ее в детских книжках, – пояснила мать. – Художники рисуют похожими на Катю добрых волшебниц… Она же воплощенная женственность!

Марк запомнил эти слова матери. И тем сильнее озадачило его неожиданное замечание вернувшегося с гастролей отца, который, хорошенько разглядев вытянувшегося за лето сына, задумчиво произнес:

– С ума сойти, как ты стал похож на свою тетку…

Марк смерил отца недоуменным взглядом – сравнение показалось ему оскорбительным для мужчины. Отец хотел что-то добавить, но только вздохнул, устало махнул рукой и крикнул жене, чтоб приготовила ванну. Но Марк прошмыгнул туда прежде матери и требовательно уставился в зеркало, отыскивая отличия от Воплощенной Женственности. Найти их не составило труда – волосы его были темнее Катиных, а глаза имели не васильковый, а стальной оттенок. Правда, подбородок был мягким, как у нее, и чуть заостренным, зато нос преломлялся отцовской горбинкой и с Катиной курносостью не имел ничего общего.

«Совсем не похож», – убежденно решил Марк, но в душе его что-то жалобно дрогнуло – тонкая струнка, которая никак не могла научиться петь басом.

Теткиной вины не было в том, что Марк вечно оказывался вторым. Знай Катя о страданиях племянника, она, чего доброго, подделала бы в паспортах даты рождения и объявила всем, что Марк старше ее на… Ну хотя бы на час. Но и оставаясь в неведении, она никогда не тыкала ему в нос своим старшинством, и потому прогулки с Катей были для мальчика сплошным удовольствием.

Проснувшись, Марк лениво размышлял обо всем этом, но только мысль о предстоящем походе в театр вместе с Катей сумела пробудить его к жизни. Запахнув полу длинного отцовского халата, в который всегда обряжался по утрам, и расправив обтекаемый скользкий ворот, Марк отдернул расшитую золотой нитью портьеру и едва снова не закрыл окно: тягостное дождливое утро, осеннее до предела, не оставляющее надежды на приход бабьего лета…

– Черт бы побрал эту осень, – в сердцах произнес он, отворачиваясь. – И как это Пушкин ухитрялся испытывать вдохновение от этой жути?

Навалившись грудью на письменный стол, он пристально вгляделся в отцовскую фотографию: точеный нос, насмешливый взгляд под красивым разлетом бровей, большой, чуть искривленный улыбкой рот.

Снимок был старым, но Марк еще помнил отца таким. Возвращаясь с дневных репетиций, Бахтин брал пятилетнего сына за руку, и они прогуливались по зыбкой от дрожащих теней аллее, ведущей к театру. Медово пахло от крошечных белоголовых цветков, снежными островками вкрапленных на багряных клумбах, а впереди, в холодных струях фонтана, колыхалась радуга. Марк, замирая от восторга, перекрывал одну из струй пальцем и слушал, как она упрямо толкается, вырываясь на свободу. Вскидывая голову, он во весь рот улыбался отцу, который был так высок, что голова его покоилась где-то на уровне облаков. Там мог быть только Бог, и старший Бахтин находился очень близко от него…

– Привет, Великий Артист. – Марк выдохнул на стекло и потер его краешком халата. – Сегодня ты не играешь.

Он оставил фотографию в покое, чуть подняв подбородок, мягко прошелся по ковру и вдруг, отскочив в сторону, схватил себя, воображаемого, за рукав.

– О, Марк, простите! «Вашингтон Пост». Всего пару вопросов, вы позволите?

– О’кей, – кивнул Марк забавному репортеру. – Что вас интересует?

– Марк, ваша головокружительная карьера потрясла весь мир. Голливудские продюсеры дерутся возле вашего дома, вы играете в лучших театрах, о вас ходят легенды и пишутся романы. Скажите, то, что ваш отец был актером, сыграло свою роль в вашем становлении?

Он снисходительно усмехнулся:

– Я потерял отца, когда мне было всего пятнадцать. Тогда я даже не представлял, что могу стать актером. В детстве я писал стихи… Отец же казался мне недосягаем, как звезда. Да он и был звездой!

Внезапно Марк обернулся и прищурился на фотографию на столе.

– Он погас так внезапно, что я даже не успел заплакать. Нашей фамилии угрожало забвение. Знаете, когда звезды гаснут, их имена становятся неразличимы в темноте.

– Ну вы-то, Марк, настоящая звезда! – восхищенно затряс головою репортер. – Вы затмили всех на актерском небосклоне. Вас не забудут…

– Вы явно преувеличиваете, – скромно улыбнулся Марк. – Я еще только начинаю.

– Мы с нетерпением ждем ваших новых фильмов. Какие у вас планы, Марк?

– Я… – Марк искусно запнулся и замешкался с ответом. – Я бы хотел снять фильм о своем отце. Безвестном русском актере, погибшем от утраты зрительской любви.

– Это будет драма?

– Нет, – выдохнул Марк прямо в потное восторженное лицо. – Это будет фарс!

И оставив обескураженного интервьюера, Марк так стремительно бросился к выходу, что не сразу понял, как очутился в столовой старой отцовской квартиры. Затравленно оглядевшись, он медленно опустился на вытершийся с годами ковер.

– Нет, – простонал он, сильно вжимая ладони в тусклый от пыли ворс. – Нет… нет… нет!

– Марк!

Мать вбежала в комнату и замерла, схватившись за сердце:

– Как ты напугал меня… Почему ты кричал?

– Мне стало больно, – ответил он, поднимая правдивые серые глаза.

– Где, Марик? Что у тебя болит?

Он успокаивающе покачал головой:

– Ничего, мам. Уже ничего. Дернуло в зубе, но сейчас все прошло.

– Надо показаться врачу. – Она расположилась в кресле и взяла со стола сигареты. – У тебя всегда были прекрасные зубы, но мало ли что… Ты не начал курить? Это их здорово портит. Взгляни на меня – одни протезы. Слава богу, успела вставить, пока твой отец был жив. Теперь, главное, сберечь до конца жизни.

Марк присел возле матери и положил голову ей на колено.

– Нам не хватает денег? Да, мам?

– Не говори глупостей! – Она махнула сигаретой у него перед лицом. – Нам опять сулят повысить зарплату. А к концу года мне должны дать доцента. В субботу вот опять свадьбу пригласили провести. Мы да не выживем? Что ты!

– Может, мне начать подрабатывать? – задумчиво предложил Марк, краем глаза следя за матерью. – У нас кое-кто из ребят торгует в ларьках по ночам.

Теплое колено дернулось под его щекой.

– С ума сошел?!

– Почему? Разве зарабатывать стыдно? – Он повернулся и лукаво посмотрел ей в глаза.

– Не разводи демагогию, – строго сказала мать и с наслаждением затянулась. – Загонит меня в гроб эта зараза… Если мы будем умирать с голоду, я лучше пойду на панель, но ты никогда не станешь торгашом.

– Мам, – Марк захлебнулся смехом, – ты только не обижайся, но тебе скоро сорок лет…

– Ах ты, мерзавец маленький! Думаешь, на меня охотников не найдется? – Светлана Сергеевна не больно ухватила его жесткие вьющиеся волосы. – Да у меня полно поклонников, если хочешь знать!

– Тогда какие проблемы? Заведи себе богатого любовника, я не возражаю.

Он увернулся от оплеухи и вскочил на ноги. Погасив сигарету, мать протянула ему руку.

– Мели Емеля, – добродушно проворчала она, обнимая сына и незаметно втягивая его запах. – Пошли завтракать, я и так уже накурилась натощак, как студентка. Кстати, через полтора часа у меня лекция, надо поторапливаться.

– Какой идиот придумал занятия по субботам? – сочувственно подхватил Марк. – Слава богу, наша гимназия пока на пятидневке.

– Последний год пошел, – ехидно отозвалась Светлана Сергеевна. – Сколько тебе сосисок? Да ты хоть умылся, чудовище?!

* * *

Проводив мать и ребячески подставив ей щеку для поцелуя, Марк, охваченный знакомым возбуждением (непременным спутником одиночества), подпрыгивая, промчался по квартире и метким тычком включил магнитофон. При матери он почти не слушал его, потому что любимая им музыка приводила Светлану Сергеевну в полушоковое состояние.

– Господи! – с отвращением сказала она, послушав записи только одного из альбомов «Агаты Кристи». – Это же просто клиника! Злобный садомазохизм. И ты собираешься это слушать?

– Не собираюсь, – заверил Марк и ласково ткнулся матери в плечо. – Я перепишу эту кассету.

– Да уж, сделай милость, – строго произнесла мать, но не выдержала и прижала голову сына. – Ты ведь такой добрый мальчик…

Когда она вышла, Марк вытащил бумажку с обозначением сделанной записи и вставил другую с пометкой – «Майкл Джексон». Против его песен мать ничего не имела, единственно по незнанию языка.

Теперь же, оставшись один, Марк, дрожа от нетерпения, как заждавшийся морфинист, окунулся в завораживающую страстность песен «Агаты». Прибавив звук, он поплыл по комнате, расставив руки и прикрыв глаза, как это делал младший из братьев Самойловых – падших ангелов его души. Марк восторгался ими и жалел, растворяясь в магическом заклинании и вторя ему:

«ХалиГалиКришна ХалиГалиРама…»

Музыка растекалась по квартире, становившейся бездонной, вмещавшей в себя и цирковую арену, где Марк корчился от впивавшихся в мозг аплодисментов; и экипаж, с раскинувшейся в мерзкой неге маркизой, на лице которой темнели кривые полоски стертой им пудры; и пещеру, терпеливо отдавшую его медленной смерти: «До свиданья, милый, милый!» Проскользнув в комнату матери, Марк схватил брошенный на туалетном столике черный косметический карандаш и, послюнив тупое жало, больно вдавливая, намазал губы. Вообще-то, пелось о гуталине, но на это Марк не мог решиться даже при всей своей любви к группе. Он рассудил, что черный цвет остается черным независимо от его природы.

Теперь оставалось задернуть шторы и попытаться взлететь на плотных волнах музыки. Его сердце колотилось, как всегда перед взлетом, но это не пугало Марка – бушевавшая кровь пьянила, как стакан коньяка. Правда, он никогда не пробовал выпить стакан коньяка, но зачем он нужен, когда есть такая волшебная штука – воображение?!

Он кружился все быстрее, теряя в пульсации музыки свое дыхание. Уже подошвы его отделились от земли, уже лопатки закололо от выпирающих, готовых прорваться наружу крыльев, и крик неземного экстаза уже закипал в горле, как вдруг унылый звонок пронзил веселую струю свободы, готовую унести Марка, и она распалась, оставив его в безвоздушном разломе.

Он рухнул, придавленный собственной тяжестью, и не соображая пополз к двери. Ступив ладонями на прохладную шершавую поверхность линолеума, Марк замер и тряхнул головой, приходя в себя. Стертые пупырышки невозмутимо глядели на него кое-где уцелевшими глазками краски. Оттолкнув их, Марк вскочил и пошел к двери.

– Ненавижу, – спокойно сказал он, поворачивая замок, и широко распахнул дверь.

Кажется, Костя и Мила уже собирались уходить. Если бы эти чертовы пупырышки не впились ему в ладони с готовностью голодных блох…

– Что это с тобой? – удивился Костя, запирая за собой дверь, но Марк и не подумал отереть губы. Он никого не звал. Им хотелось его видеть? К вашим услугам!

– Проходите, – вежливо предложил Марк, не понимая, отчего они в нерешительности переглядываются.

– Мы тут случайно столкнулись у твоего дома, решили зайти, – стал оправдываться Костя, виновато хлопая ресницами.

– Ну, ясное дело! Где же еще встречаться, как не у моего дома?

– Нет, я действительно оказалась здесь совершенно случайно. – Мила Гуревич хмуро смотрела на его черные губы.

Марк подтолкнул их к столовой:

– Может, хватит? Разве я требовал у вас объяснений?

– У тебя так музыка гремит, странно, что ты вообще нас услышал.

– Ты имеешь что-то против «Агаты Кристи»? – Марк выжидающе прищурился, наслаждаясь ее замешательством.

В классе Мила слыла правдолюбкой, но и у нее должны были иметься какие-то представления об этикете. Ее толстые блестящие губы раскрылись, но слов не последовало, и Марку внезапно захотелось укусить эту сочную мякоть, втянуть их с такой силой, чтобы лопнула обветренная кромка.

Мила поежилась под его взглядом:

– Вообще-то, я люблю другую музыку.

– Очень интересно, – протянул Марк, не слыша своих слов, но тут музыка утихла, и сухой щелчок заставил его очнуться. – У тебя есть платок? – спросил он, не сводя с девочки глаз, и когда его ладонь ощутила мягкий тряпичный комочек, насмешливо пообещал: – Я куплю тебе дюжину батистовых.

Он старательно вытер губы и светским тоном предложил гостям кофе.

– Ты же знаешь, я не пью кофе, – обиженно напомнил Костя, перебирая кассеты.

– Не включай! – резко сказал Марк. – Я уже наслушался.

– А как же законы гостеприимства? – съехидничала Мила. – Вдруг нам хочется музыки?

– Дома послушаешь.

Он ушел на кухню и зарядил кофеварку на две порции. Подумав, Марк достал из холодильника остатки позавчерашнего кефира и хорошенько взболтал. По краю горлышка пролегла застывшая желтоватая бороздка.

– Кефир не повредит твоему желудку, – провозгласил Марк, вернувшись к гостям, и протянул стакан Косте.

Мила оставила в покое лежавшие на столике журналы и смерила Марка пронзительным взглядом:

– По-моему, это не повод для насмешек…

– А никто и не смеется, – серьезно заверил Марк. – Я всегда оставляю для своего лучшего друга немного свежего кефира. Что в этом плохого? Не каждая семья в наше время может позволить себе ежедневно покупать кефир, а Косте полезно. Знаешь, желудочно-кишечный тракт – это такая система… Вроде коммунистической – как прихватит, света белого не видишь!

– А говорят, твой дед был секретарем горкома, – не унималась девочка, продолжая сверлить Марка взглядом. – Вторым, кажется?

– Первым, – в тон ей поправил Марк. – И мой отец был коммунистом. Тогда это было необходимо для карьеры, вы же знаете. Убеждения здесь ни при чем.

Мила удивленно округлила глаза и подалась вперед, зависнув на краю кресла:

– А разве не лучше быть коммунистом по убеждению, а не ради карьеры?

– Ты представляешь, о чем говоришь? Это все равно, что стать людоедом из принципа, а не потому, что хочется есть.

Еще несколько мгновений Мила напряженно вглядывалась в его лицо с темным ободком вокруг губ, потом откинулась на мягкую спинку кресла.

– Может, ты и прав. Как посмотреть… Вообще-то, я мало об этом думала. Мои родители никогда не состояли в партии.

В ее голосе невольно прозвучала гордость. Марк хотел было сказать, что потому Гуревичи и живут в двухкомнатной хрущевке в трех остановках от тихого центра, где находится высокостенный сталинской постройки дом Бахтиных, но удержался. Ему не терпелось опять остаться одному, а спор мог задержать гостей на неопределенное время.

Из кухни донеслось приглушенное фырканье кофеварки, и Марк не преминул воспользоваться предлогом и исчезнуть. Доставая маленькие, китайского фарфора чашечки, он каждую машинально просмотрел на свет и вспомнил, что так делала бабушка. Он совсем забыл деда, но ее помнил хорошо. Даже в старости у бабушки были аккуратные руки с подпиленными острыми ноготками и длинная серебристая коса, которую она закалывала белыми волнообразными шпильками. Маленького Марка поражало, как много она читала – стоя, упершись локтями и навалившись большой грудью на стол. Даже отец читал меньше, мать же не успевала совсем. Бабушка выбирала для Марка книги и сама, чтобы маленький внук поборол страх перед толстым томом, прочитывала вслух первую главу. Потом он просто не мог не добраться до конца истории…

Кофеварка в последний раз громко сплюнула, и Марк осторожно наполнил тонкие чашки. Когда он приподнял их, раздалось мелкое дребезжание. Быстро опустив чашки на раскрытых веерах блюдец, Марк с удивлением посмотрел на руки: никогда раньше они не дрожали.

– Тебе помочь?

Он подскочил, ужаленный звуком ее голоса. Мила инстинктивно отступила, но тут же шагнула к нему и взяла за руку.

– Что с тобой? – участливо спросила она. – Ты словно не в себе. У тебя ничего не случилось?

– Ничего не случилось, – повторил он и отнял руку. – Плохо спал сегодня и кофе до сих пор не могу выпить.

Ей не нужно было объяснять дважды. Подхватив обе чашки, Мила уверенно заскользила по широкому коридору, ведущему к столовой, и Марк двинулся следом, удрученно глядя на ее неровные короткие ноги, плавно шуршащие по старому линолеуму.

«А дома она, конечно же, ходит в хлюпающих шлепанцах на босу ногу». – Он отвел взгляд и с порога улыбнулся нахохлившемуся возле окна Косте.

* * *

Марк не любил без необходимости выходить из дома. С четырех лет он привык узнавать мир через книги, и этот мир был несравненно богаче и увлекательнее того, что встречал его за порогом. Настоящая жизнь нагоняла тоску, а люди неизменно вызывали раздражение. С ними никогда не происходило ничего захватывающего, они не умели ни мечтать, ни думать. Можно было заранее угадать и разговоры в автобусе, и выкрики на площадях, и брань в магазине. Улицы были грязны, троллейбусы набиты до отказа, и каждый из этой массы по-прежнему боялся сделать шаг вправо или влево. Самое большее, на что они сумели употребить обрушившуюся на них свободу это начать торговать, а книги учили Марка презирать торгашей. Даже убийцу Раскольникова литература ставила выше…

Возвращаясь домой, в прохладный простор четырех комнат, куда сквозь толстые каменные стены не проникал назойливый гомон города, Марк чувствовал себя так, словно наконец добрался до желанного и единственного бункера. Его озадачивало стремление одноклассников вырваться из дома, чтобы просто послоняться по скользким от расползшейся грязи мостовым. Редкие огни города доставляли им странное языческое наслаждение, объяснить которое Марку было не под силу. Он предполагал, что это остатки первобытного стремления к стадности.

Больших компаний Марк не любил. Иногда, правда, поддавался на уговоры Кости и принимал участие в шумных празднествах, но его вскоре настигало ощущение пустоты, какого он никогда не испытывал в одиночестве, и сожаление о напрасно потраченном времени.

Еще в детстве Марк случайно подслушал кусочек разговора родителей. Отец сказал тогда недовольно: «Странный у нас ребенок. Будто и не еврей… Мы-то все на люди рвемся».

Марк был озадачен. Он уже знал, что есть на свете особые люди – евреи, но не подозревал, что имеет к ним какое-либо отношение. По сути, чистокровным евреем был только дед Марка, женившийся на обрусевшей полячке, тем самым разбавив подозрительную кровь. Еврейские мелодии не брали Марка за душу, а от видов Иерусалима не вздрагивало сердце.

Марк никогда не скрывал происхождения своих предков, но и не афишировал его. В его паспорте было записано «русский», потому что Светлана Сергеевна была стопроцентной славянкой, и в школе мало кому приходило в голову, что Марк Львович Бахтин звучит почти так же откровенно, как Борис Соломонович Горштейн. Но такое внимание к звучанию его имени и характерной изысканной округлости бровей, по которой он сам безошибочно определял евреев, было временным, и Марк знал это. Чем старше он становился, тем яснее виделся тот черный день, когда чьи-нибудь не совсем трезвые глаза прояснятся страшной догадкой: «А ты, случаем, не еврей?»

Все осложнялось еще и тем, что Марк привык думать и чувствовать как русский, с долей беззлобного сомнения: а может, и впрямь жиды во всем виноваты? Ему не очень верилось в существование жидомасонского заговора, но мальчик знал и то, что дыма без огня не бывает. Когда же, случайно оказавшись на уличном митинге, Марк услышал, с каким жаром и ненавистью говорили об этом и рабочие, и университетские профессора, то едва не расплакался на глазах у всех.

Ему стали отвратительны свои попытки завоевать любовь окружающих, ведь он вдруг понял: что бы он ни делал, каких бы подвигов ни совершал, стоит только выясниться одной маленькой детали и… Марк включал телевизор и тут же вжимался в самую спинку кресла, чтобы ненасытные руки с экрана не дотянулись до его горла. Он открывал последние газеты, и вскоре его глаза начинали слезиться. Он садился в автобус и выскакивал на следующей остановке, ошпаренный потоком проклятий в адрес их губернатора-еврея…

Неожиданно Марк начал чувствовать ответственность за дела всех евреев мира, и это угнетало его. Однажды, по обычаю размышляя перед сном, мальчик понял, что только став большим Евреем, знаменитым и богатым, он сможет освободиться от этой рабской зависимости. Тогда Марк и не подозревал, сколько людей решали то же самое до него.

Только от одного человека, кроме матери, Марк не ждал удара исподтишка. И сейчас, встречая Катю возле театра, он чувствовал спокойную радость, которая не может обмануть. Ей было известно о племяннике все, и тем не менее она любила его, Марк это знал.

Они особенно сдружились после смерти его отца, когда порывы февральского ветра затихли последней овацией. Катя уверенно взяла их с матерью под руки, переплетя свои горячие пальцы с их омертвевшими, и увезла к себе, избавив от поминального ужина в Доме актера. Они помянули втроем (Володя и тогда был в отъезде), и Катя смело налила племяннику водки. Выпивал он и раньше, на тайных пирушках с одноклассниками, но тогда захмелел больше ожидаемого, нашел под столом теткину руку и просидел, не выпуская ее, весь вечер, замирая от едва ощутимого поглаживания тонких пальцев. Незадолго до смерти отца Марк впервые был близок с девушкой и самонадеянно решил, что познал все, но вот такое тайное касание оказалось куда лучше всего, испытанного до сих пор. Ему казалось, что сердце вот-вот разорвется – так сильно щемило в груди, и Марк молил только, чтоб это никогда не кончалось.

Потом у Кати заболела дочь, и она долго не приходила к Бахтиным, а сам он наведаться не решался, полагая, что между ними произошло нечто запретное, и не зная, как следует себя теперь вести. Но спустя две недели он вернулся домой, и дверь открыла Катя, веселая и непринужденная, как всегда. У него с души будто свалился камень, и с тех пор они стали ближе друг другу, чем когда бы то ни было.

В который раз он огляделся, надеясь отыскать взглядом Катю, но не обнаружил зацепки, кроме старого фонтана, еще не застывшего в предчувствии зимы. В пасмурной сонливости сентябрьского вечера фонтан будто чувствовал себя смущенным, и вялые струи его пытались начертать в воздухе: зачем я здесь?

«Зачем я здесь?» – повторил Марк и, наклонившись, как в детстве, зажал пальцем одно из отверстий. Струя упруго замерла, холодя подушечку. Марк выждал немного и убрал руку. Была струя или нет – ничего, по большому счету, не изменилось.

Он поежился и потер озябшую руку. Не нравились Марку моменты, когда в голову лезли мысли, которые с натяжкой можно было назвать философскими. И саму-то философию он искренне считал шизофреническим бредом. Мысли, которые он вычитывал в классических трудах, казались столь очевидными, что становилось даже неудобно за тщеславие мудрецов, преподносящих людям прописные истины под видом прозрений. Если же Марк, напротив, чего-то не понимал, то с легкостью списывал одну мысль за другой в разряд «мудрствований лукавых», даже не пытаясь вникнуть в их суть.

Как и отец, Марк любил вещи ясные и увлекательные, как романы писателя, в честь которого был назван. А Набокова старший Бахтин так и не осилил, признавался, что засыпает уже на второй странице.

– Эй, красавчик, поразвлечься не желаешь?

Марк резко обернулся и едва не сбил Катю с ног. В длинном светлом плаще (она вообще носила только светлые вещи), с распущенными волосами, она действительно казалась веселой феей, в желтом зонтике которой прячутся добрые сказки. Его мама не ошиблась…

– Привет! – выдавил Марк, застигнутый врасплох ее всегда неожиданной красотой.

– Привет, малыш, – сказала Катя уже своим обычным тоном и быстро коснулась губами его щеки. – Мы с тобой вместе идем в театр, совсем как взрослые.

– Ты и есть взрослая.

– Правда? А я все забываю об этом. Конечно, меня это ничуть не красит, но я не могу отделаться от ощущения, что так и застряла где-то в десятом классе, – доверительно сообщила она, беря племянника под руку. – Слушай, ты уже чуть не на голову выше меня! Когда ты успел?

– Рос, рос и вырос…

Катя хитро огляделась и заговорщицки прошептала:

– Представляешь, что про нас думают? Совратила старушка младенца…

– Брось, ты выглядишь моложе моих одноклассниц!

Теплый искрящийся взгляд благодарно погладил его лицо:

– Ты прелесть, Марк, ты будешь чудным мужчиной. Мы не опаздываем?

Они вбежали по знакомым гранитным ступеням с потухшими от непогоды искорками слюды, прошли мимо грязноватых колонн и окунулись в царственную прохладу театра. Расправив плечи, Марк улыбнулся и, наклонившись к окошечку кассы, наполовину прикрытому альбомным листом с написанным от руки репертуаром на сентябрь, небрежно произнес:

– Две контрамарки на имя Бахтина, пожалуйста.

Одутловатое, испещренное росчерками лет лицо кассирши не оживилось. Марк с ненавистью вырвал контрамарки из ее коротких пальцев и, сделав над собой усилие, снова улыбнулся Кате. Но она обиженно хмурилась, разглядывая развешенные по стенам снимки сцен из спектаклей:

– Смотри, Льва уже нет. Полтора года прошло… А что мы будем смотреть?

– Черт, я забыл! – смущенно признался Марк. – Помню, что в фойе… По стихам какого-то поэта, но хоть убей!

– Не убью…

Они спустились в слабоосвещенный гардероб, и Катя наполнила его уверенным перестуком, беспечно разлетевшись множеством стремительных отражений: «Скорее, мы же опоздаем!» Марк едва успел отобрать у нее плащ – она все норовила сделать сама.

– Привычка. – Катя смущенно улыбнулась и быстро пошла к лестнице, даже не взглянув на себя в зеркало.

Было одно удовольствие глядеть, чуть снизу и сзади, как она поднимается, как играют движением поблескивающие капроном икры и ровные, не слишком худые лодыжки. Казалось, ей приходится сдерживаться, чтобы не побежать, в узкой спине застыло напряжение. Взлетающая при каждом шаге пелена ее светлых волос будто дышала взволнованно и часто. Не отдавая себе отчета, Марк протянул руку, чтобы ладонью поймать ее дыхание, но в этот момент Катя бросила через плечо:

– Ну, где же ты?

Перескочив через пару ступенек, Марк поравнялся с ней и назидательно произнес:

– Мужчина должен подниматься позади. Ты что, не знала?

Катя тихонько фыркнула, но тут же взяла его под руку, и обида лишь скользнула по сердцу, не ранив всерьез. Конечно, он сам поставил себя в идиотское положение: не может такая женщина, как Катя, считать мужчиной любого, кто пытается брить пушок на щеках. Ему стало неловко, будто его уличили в попытке выдать себя за обладателя «Оскара», сходство с которым оказалось весьма призрачно, однако быстрые пальцы уже выстукивали на его запястье ритм песенки, которую Катя начала напевать, давая понять, что не собирается развивать эту тему. Марк украдкой взглянул на ее вздернутые кверху кончик носа и губу под ним, неуловимо трепетавшую в пульсации мелодии, и ему томительно захотелось превратиться в добродушно-нахрапистого весельчака, широкоплечего и улыбчивого, такого, каким был ее муж.

Спектакль давали на третьем этаже в фойе, где место представления было отгорожено тяжелым черным занавесом, всегда наводящим на Марка мрачные размышления. Для зрителей ставили обычные стулья, и к концу спектакля даже молодое тело Марка начинало ныть от нетерпеливого желания поразмяться. В такие минуты его охватывали редкая тяга погонять мяч и унылое осознание ущербности своей любви к искусству.

– Похоже, мы последние, – пробормотала Катя и, ухватившись за широкую ладонь племянника, стала пробираться к свободным стульям.

«Опять она делает неправильно, – с неудовольствием отметил Марк, осторожно переступая через чужие ноги. – Первым должен проходить мужчина…»

Его мысли будто пробежали по тоненьким антеннам Катиных волос, уцепившихся за плечо Марка: она оглянулась с виноватой улыбкой, и когда они наконец сели, прошептала:

– Я слишком привыкла ходить куда-нибудь только с дочкой. Ты же знаешь, Володя постоянно в разъездах. Сейчас он в Москве. Дней на десять.

Катя умалчивала, что накануне отъезда мужа они поссорились из-за Марка. Размолвка началась с пустяка: Володя поинтересовался, за кого она собирается голосовать, и застал Катю врасплох. Выборы предстояли только в декабре, она о них и думать не думала. Ее беспечность возмутительна, заявил муж и напомнил, что является членом партии, которая должна занять в этих выборах одно из ведущих мест. И он сам не последний человек в местном комитете. Всякий раз, когда речь заходила о партийных делах, Володя мгновенно терял и природное чувство юмора, и ту безвредную хитринку, что приносила ему успех в делах, и ленивую снисходительность к несовершенству мира. У него каменело лицо, и слова, точно процеженные сквозь сито, лились сплошь правильные и отборные.

«Ну хорошо, – вздохнула Катя. – Проголосую за вас. Какая, в сущности, разница? Все равно результаты будут сфабрикованы».

«Я не этого добиваюсь».

Катя искренне удивилась:

«А чего же?»

Тогда он вдруг взорвался:

«Ты можешь не болтаться с Марком по городу? Я же не запрещаю тебе ходить к сестре в гости, но зачем же гусей дразнить. У него же по физиономии видна национальность!»

«Да? А говорят, он похож на меня, – ледяным тоном произнесла Катя. – Марк – мой племянник. И я его люблю. Какая разница, какой он национальности?»

«Для тебя, может, и никакой. Но мне уже задают вопросы, намекают…»

«Гуси?»

«Какие гуси?»

«Те, которых ты боишься дразнить. У вас что там: новый ку-клукс-клан? Чем тебе не угодили Бахтины? Лёва всегда прекрасно к тебе относился».

Володя был вынужден признать:

«Он был не самым худшим из них. Но, поверь, все они с гнильцой внутри. Это у них природное».

«Эй, безупречный русский! А если покопаться в листве твоего Древа? Раз уж на то пошло, Марк такой же еврей, как и русский. Половина крови в нем – Светланина. Да и Лев был полукровкой. Кстати, за всю жизнь он не сделал гадости ни одному человеку».

«Откуда ты знаешь? Для артиста он был чересчур состоятельным человеком, это наводит на размышления».

«Ты просто упертый антисемит, вот и все. Лёва столько лет провел в постоянной беготне между театром, радио, институтом! Обеспеченный человек… Если кто из Бахтиных и обеспечен, так это Марк. Он понятия не имеет, чего стоило отцу создать ему достойную жизнь».

«Обеспеченная жизнь еще не есть достойная жизнь».

«Странно слышать это от бизнесмена, ты не находишь? – Катя повернулась к мужу спиной и натянула одеяло. – И не надейся, что ради каких бы то ни было идей я откажусь от Светы с Марком».

До окончания спектакля Марк не смотрел на тетку и все же заметил, как беспомощно она щурится, пытаясь разглядеть лица артистов. При этом у нее был сердитый и обиженный вид. Очков она не носила, утверждая, что от них кружится голова, но Марк был уверен, что тетка просто стесняется, как школьница.

Когда зрители стали подниматься (Марк, изнемогая от желания потянуться всем телом!), Катина рука впилась ему в локоть:

– Постой! Не так быстро, я хочу разглядеть…

Делая вид, что заботливо поправляет племяннику галстук, она скосила глаза к проходу, и Марк догадался, что не в лица актеров она так старательно всматривалась все эти два часа.

– Кто там? – не удержался он. – Может, я тоже знаю?

– Нет. Подожди, вдруг я ошиблась… Ох, нет. Это и вправду он.

– Да кто – он?

– Никита! Ермолаев! – отрывисто крикнула Катя и понизила голос. – Сейчас я тебя кое с кем познакомлю.

Марк едва успел скривиться:

– Может, не надо?

Но Катя уже порывисто, на его взгляд слишком порывисто, шагнула навстречу худому высокому человеку, действительно незнакомому, лицо которого словно было опутано невидимой колючей проволокой.

«Он не позволит нам проникнуть внутрь», – с уважением подумал Марк, но Катин голос отвлек его.

– Здравствуй. А я все гадала: ты это или не ты?

– Порой подойдешь утром к зеркалу и подумаешь: я это или не я? – не здороваясь, произнес тот, которого она называла Никитой. – Я тоже заметил тебя во время спектакля. Не знал, что ты снова здесь. Чудесно выглядишь.

«Сказал таким тоном, будто сожалеет об этом», – отметил про себя Марк, разглядывая длинное, нездорового цвета горбоносое лицо с огромными, на выкате светлыми глазами. Ермолаев был еще выше Марка, но, несмотря на возраст, по-мальчишески нескладен и худ до неприличия. Марк решил, что в своем показном равнодушии тот слегка перебирает: не могла не взволновать встреча с такой женщиной, как Катя.

– Не ожидала здесь тебя встретить, – между тем весело сказала она, и стало очевидно, что Катя нервничает. – Ты же не признавал традиционного искусства.

– Дурак был, – сознался Ермолаев и настороженно взглянул на Марка.

В серых глазах промелькнуло смятение, почему-то испугавшее Марка.

– Значит, ты вернулась, – после неловкой паузы сказал Никита, с трудом переведя взгляд. – Ты ведь уезжала куда-то за пределы… Полагаю, не в Париж?

Катя изменилась в лице и защелкала застежкой часов.

– Мы несколько лет жили в Германии.

– Понятно. Кусками Берлинской стены не торгуешь?

– Я вообще не торгую.

– Неужели? Теперь ведь все торгуют.

– И ты? – В Катином голосе все громче звенела обида, но кроме племянника этого никто не слышал.

Ермолаев протяжно вздохнул и развел руками, слегка задев Марка:

– Если бы! Все такой же болван – пишу никому не нужные стихи, не сплю ночами… Хочу вот книжку издать.

– Я слышала, с этим сейчас трудно.

– Для таких, как я. Может, конкурс поможет.

– Конкурс?

– Глупейшая затея! Какой среди поэтов может быть конкурс?

– Но ведь уже был когда-то. Северянин стал королем.

– Это я помню, – насмешливо отозвался Никита и махнул рукой. – И бог с ним!

Длинные узловатые пальцы, похожие на паучьи лапки, промелькнули возле самого Катиного горла.

– Ты что?

Катю испугало внезапное порывистое движение племянника: то ли он пытался закрыть ее собой, то ли оттолкнуть…

– Это мой племянник, Марк Бахтин, ты должен его помнить, – торопливо пояснила она.

– Бахтин, – нараспев повторил Никита, цепко шаря взглядом по лицу мальчика.

– Его отец играл в этом театре. А моя сестра была за ним замужем. Он недавно умер.

Она взяла мальчика за руку, пытаясь сгладить беспощадность слов, но это было ни к чему. За полтора года Марк научился жить без той теплой защитной оболочки, которой окружало его одно только существование отца. У Льва Бахтина была привычка делать округлые движения над головой сына, точно одевая его в невидимый кокон. После его смерти Марк еще некоторое время ощущал себя прикрытым от проникающего излучения мира, но с каждым месяцем это чувство слабело и таяло, пока в один прекрасный день Марк не проснулся совершенно обнаженным.

– Марк, – смакуя каждую букву, произнес Ермолаев. – С таким именем становятся продюсерами или банкирами. На худой конец – зубными врачами.

– Отец назвал его в честь Марка Твена, – вступилась Катя, снова принимаясь за браслет. – Он зачитывался его книгами.

– Необязательно всех посвящать в это, – процедил Марк ей на ухо.

– В таком случае имя обязывает, – не унимался Ермолаев. – Можно быть заурядным Петей, но ваше имя предполагает наличие таланта.

– Почему вы решили, что у меня его нет?

– Я имел в виду литературный талант, – терпеливо пояснил поэт, и Марк понял, что производит на него впечатление умственно отсталого.

– Откуда вы знаете, может, я тоже поэт!

– Марк!

От разлившегося упрека Катины глаза потемнели, но его давно не пугала темнота.

– Ах, поэт! – протянул Ермолаев, и было невозможно с ходу расчленить это восклицание на интонации. – Значит, на ловца и зверь бежит… Катя, признайся, это ты делаешь всех вокруг себя поэтами?

– Я даже не знала, что Марк пишет стихи…

Никита с любопытством наклонил голову и одобрительно заморгал:

– А это говорит в его пользу. Графоманы обычно стараются запихать свои вирши в ухо каждому. Марк, а может, вам тоже поучаствовать в конкурсе?

– Вербуешь конкурентов?

– Так вы хотите рискнуть?

«Рискнуть… рискнуть… Чем рискнуть?»

– Конечно. Почему бы и не рискнуть?

Чуть слышно защелкнулся браслет. Катин голос прозвучал так же тихо:

– Малыш, а ты уверен, что стоит выворачивать перед всеми душу?

– Когда? Послезавтра? На вахте университета? Да, я принесу вам рукопись. Катя, я пока сбегаю за одеждой.

– Он похож на тебя тогдашнюю больше, чем ты сама, – удивленно сказал Никита, глядя мальчику вслед. – Ты была такой же стриженой и заносчивой. Сейчас у тебя роскошные волосы… Похоже, мы и в самом деле очень давно не виделись.

Марк сбежал по готовым откликнуться ступеням в гардероб, и насупленная старушка молча сунула ему два оставшихся плаща. «А в чем же пришел этот Ермолаев?» – на миг удивился он и тут же забыл об этом. Обернувшись, он был застигнут врасплох разбросом отражений. Растерянно и удивленно они глядели на него, и в каждом взгляде легко читался вопрос: «Зачем ты наврал, Марк?»

Пряча глаза, он побежал наверх, где Катя вполголоса разговаривала со своим странным знакомым, но не решился подойти, остановленный особым напряжением воздуха. Боясь привлечь внимание, Марк отвернулся и чуть не ахнул, встретив взгляд отца, глядевшего на него с портрета с черной оторочкой. Как всегда – сверху вниз.

«Я так и не дорос до него», – подумал Марк, со страхом ощущая знакомое стеснение в груди, от которого тело начинало корежить, словно в падучей, и невозможно было унять его иначе, чем слезами.

Он мельком взглянул на Ермолаева и подумал, что тот так же высок, как Лев Бахтин, и, может быть, если он гладит кого-то по голове, его ладонь осеняет той же небесной благодатью… Устыдившись легкости допущенной подмены, Марк виновато взглянул в блестящие выразительные глаза отца, и вдруг из едва заметной тьмы зрачков безумным метеором вырвалась и распахнулась озарением подсказка, ожидаемая Марком. Его слегка качнуло, но он устоял, подхваченный идеей, которую только что подкинул отец.

– Катя! – крикнул он, дрожа от лихорадки нетерпения. – Ты собираешься идти или нет?!

Его обжег взгляд, способный составить конкуренцию лучу Гарина.

– Может, тебе оставить плащ? Я не знаю, может, у тебя другие планы? – испуганно забормотал Марк. – Я не тороплю, просто спрашиваю…

– Я уже иду, мы просто заболтались. – Ее голос прозвучал до того беспечно, что Марк даже усомнился: а не почудился ли ему тот взгляд? Разве Катя способна ненавидеть его до такой степени?

– Так я жду тебя, Марк! – окликнул Никита, поднимая в прощальном взмахе длинную руку.

– Как же, как же, непременно! – Ему доставило удовольствие то, как у поэта недоуменно вытянулось лицо.

– Пошли, Марик.

Катя решительно взяла его под руку и вывела на воздух. Сырой вечер дохнул ознобом, и Марк попытался теснее прижаться к тетке. Но она сердито и больно ткнула его в бок:

– Глупый мальчишка! Я не видела его больше десяти лет, а ты даже не дал нам поговорить.

– Я же не знал, что этот Ермолаев для тебя что-то значит, – соврал Марк, сделав виноватые глаза. – Надо было подать мне какой-нибудь знак.

– Какой? Заорать в ухо: «Пошел вон, идиот»?

– Ну, спасибо!

– На здоровье! – Она резко отбросила его руку. – Иди домой, я без тебя доберусь.

– Да что с тобой? – взмолился Марк. – Неужели ты думаешь, я нарочно помешал вам? Мне просто в голову не могло прийти…

– Что я такая испорченная?

– Нет, что ты! Просто мне казалось, что он… Ну, не в твоем вкусе.

– А что ты знаешь о моем вкусе?

– Ты что… Он нравился тебе тогда, десять лет назад? Но ведь это когда было!

– Болван, – простонала Катя и рассмеялась, взмахом сумки спугнув задремавшего голубя. Тот бросился бежать, возмущенно тряся головой. – Я кажусь тебе древним ископаемым, да? Может, ты и прав. Глупо ворошить все это…

– А есть что ворошить? – Марк опять осторожно взял ее за локоть, и на этот раз она не оттолкнула его.

– Есть ли что ворошить?

Улыбаясь одним уголком рта, Катя подняла лицо, будто пытаясь разглядеть звезды сквозь тяжелые осенние тучи. Как же говорить о любви, когда не видно звезд? Но небу было не до любви, оно готовилось расплакаться долгим тихим дождем, и надо было спешить домой, чтобы опять, в который раз, слушать его шепот через открытую форточку.

– Десять лет назад мы жили с ним вместе. Целый год. Тайком от коменданта в ужасном студенческом общежитии…

* * *

«Он ушел с Катей, что может случиться? – в сотый раз повторила Светлана Сергеевна и опять протяжно вздохнула. – Да что угодно может случиться!»

Считать младшую сестру взрослой она так и не научилась, слишком уж была велика между ними разница в возрасте. Годы их детства разнились еще сильнее, словно девочки росли в разных семьях. Светлане досталась солнечная пора, забитая воздушными шариками, ускользающими из чересчур больших отцовских пальцев; эскимо на шершавой теплой палочке, узкими, как ракеты, уносящие на вершину блаженства; высоким смехом матери, просыпающейся раньше будильника…

К моменту рождения Кати вся эта радость скукожилась, потухла. Мать донашивала огромный живот, не обращая на него внимания, занятая лишь тем, что с утра до ночи открывала и закрывала громоздкий платяной шкаф: из него исчезли отцовские вещи. Шкаф и прежде занимал четверть комнаты, теперь же он претендовал на роль центра мироздания. Светлане к тому времени исполнилось девять лет, и у нее было достаточно ума, чтобы ни о чем не спрашивать.

И оказалось достаточно сил, чтобы не дать пропасть новорожденной сестре. Она придумала ей имя – мать безразлично пожала плечами. Ночами Света поднималась первой и подкладывала ненасытную сестру под материнский бок.

«Слава богу, молоко-то не пропало!» – вздыхала девочка в разговорах с соседками.

Пыхтя и пятясь, она стаскивала старую, еще свою коляску с нескольких ступенек первого этажа и важно прогуливалась перед окнами их «брусчатого» двухэтажного дома с единственным подъездом.

«Мать-то так и лежит?» – шепотом спрашивала какая-нибудь, порой незнакомая, старушка. Светлана коротко кивала и тут же подавала вперед, опасаясь, что потревожат сестру.

«Лучше бы уж так и лежала, как чурка!» – в отчаянии подумала девочка, впервые застав мать пьяной.

Снисходительная жалость мгновенно сменилась молчаливым отвращением. Мать лезла к ней целоваться, хватала малышку, плакала и громко икала. Бросившись к вазочке, где лежало пособие, выплаченное за рождение ребенка, Света с ужасом обнаружила исчезновение части денег. Не дожидаясь пропажи остального, она спрятала деньги к себе в игрушки и на следующий день была впервые избита матерью.

«У родной матери воровать – это ж последнее дело!» – кричала та, тыча девочке кулаком в грудь.

Но неделю после этой дикой сцены за их дверью стояла тишина, прерываемая только требовательным Катиным криком: «Эй!»

«Почему она так зовет? – обижалась Светлана. – Какая я ей “эй”?»

Соседки утешали: «Да что она понимает-то? Три месяца от роду! Что лучше получается, то и кричит. А гляди-ка, ведь осмысленно получается! Видать, башковитая будет».

Но Катя не собиралась оправдывать ничьих ожиданий. Она росла ребенком своенравным и веселым, но особенных талантов не проявляла. О том, что ее младшая сестра – красавица, Светлана узнала, провожая малышку в первый класс. Матери они добудиться не смогли, накануне та получила отцовские алименты. Девочка была обряжена в бывшую Светланину форму, на новую не хватило денег. Светлые кудри сестра собрала на макушке белым бантом, а нижние пряди рассыпались по плечам.

Катя семенила рядом, улыбаясь во весь рот, и уже сменившиеся зубки так и сверкали на загорелом за лето личике. Светлане уже исполнилось шестнадцать, она привыкла управляться и с матерью, которую пристроила дворником, и сама же частенько за нее работала, и с ее дружками, один из которых, самый энергичный, угодил в реанимацию после того, как Света шарахнула его утюгом по носу. После этого мать перестала водить приятелей домой и начала пропадать сама, не удержавшись, правда, от того, чтобы не сказать дочери: «Завидки, что ли, берут? Меня-то мужики вон как любят, а у тебя ни одного кавалера не видать!»

Светлана, давно похоронившая чувство дочерней привязанности, молча проглотила очередную обиду. Наконец она смогла выбелить обе комнатки и перестирать все занавеси. «К первому сентября», – сузив темные глаза и подбоченясь, заявила она возвратившейся матери, а Катя радостно запрыгала, услышав эти слова.

Букет для малышки принесла одна из соседок со своего «мичуринского» и заодно пожаловалась, что сад опять обобрали. Светлана привычно посочувствовала. Она давно взяла за правило откликаться на чужие беды, ведь кроме соседей надеяться сестрам было не на кого. При этом девушка отдавала себе отчет, что душа-то у нее не особенно болит. Ей бы за Катьку всей не изболеться.

А Катя, сияя улыбкой, шла первый раз в школу, и прохожие озадаченно оборачивались им вслед.

«Ах, какое чудо! – воскликнула директор школы, увидев первоклассницу. – Чистый ангел! Это кто ж у вас в роду такой красивый был?»

Вернувшись домой, Светлана долго и придирчиво разглядывала себя в зеркале. Она была до неприятного похожа на мать в ее лучшие времена – темноволосая, невысокая, тонкая в кости. Катя же удалась в отца. В этом был вызов природы – он так не хотел ее рождения! И был поражен, встретив дочерей на улице впервые после долгого перерыва…

С того момента алименты стали поступать регулярно, и отцовские подарки уже не воспринимались как манна небесная. Правда, предназначались они одной Кате. Светлана с горечью признавала, что ради нее он бы так не расстарался. Ее сходство с матерью скорее отпугивало отца, служило постоянным упреком. Катина похожесть была воспринята им как прощение, и он с радостью воспользовался им.

С неодобрительного разрешения старшей дочери отец стал иногда забирать Катю из садика на несколько часов, но ни разу не предложил Светлане к ним присоединиться. Она не могла смириться с этим. Невидяще глядя на учебную доску в разводьях мела и подтеках, Светлана твердила, кусая до крови обветренные губы: «Он же любил меня, я помню, он любил меня!» Прозрачные шарики, замерзшее эскимо, приятный дымок бензина от мотора его лодки – все это сливалось в туманный призрак улетающего детства, имеющий и цвет, и вкус, и запах.

«Он все забыл!» – отчаяние застревало в горле. Светлана упрямо справлялась с тоской: «Он только пытается все забыть. Пытается вытеснить меня Катькой. Он всегда был фантазером». Ей становилось легче.

Самой не верится, но и Льва Бахтина она впервые тоже пожалела. Тогда она уже училась в институте культуры, не оставляя дворницких обязанностей, и позволяла себе заходить за кулисы. Бахтин поразил ее в роли шукшинского героя. В спектакле он был пронзительно несчастен, и Светлана как-то забыла, что это тот самый холеный еврей, с которым она избегала даже здороваться, опасаясь не услышать ответа.

Зайдя в его гримерную, она обнаружила: Бахтин сидит на полу, откинув голову на чуть теплую батарею. Тогда ей было неизвестно, что он любил так сидеть во время отдыха. «Если в театре начнут сильнее топить, пропадет моя головушка», – шутил он. Светлана приблизилась на цыпочках, воровски втягивая аромат его гримерной. Кажется, она что-то задела… Бахтин распахнул огромные серые глаза, и Светлана упала в них, как в светлую бездну.

«Он старше тебя на тысячу лет», – удивленно протянула Катя, когда они впервые побывали у Льва Борисовича в гостях. И прибавила со вздохом: «Но я тебя, конечно, понимаю, такая роскошь!»

Размеры комнат и их убранство произвели на тринадцатилетнюю Катю большее впечатление, чем сам артист, который в тот вечер выкладывался вовсю: острил, музицировал, даже ухитрился показать фокус. Но за Катю говорила их нищета. Сильнее всего ее поразило, что на роскошные кресла не надеты чехлы, и обедают Бахтины не на кухне, а в столовой.

«И так каждый день?» – жалобно спросила она, и старушка Бахтина с недоумением захлопала короткими выцветшими ресницами: «А как же иначе, девочка моя?!»

– А как же иначе? – яростно повторяла Катя, взбивая кулаками жидкую подушку. – Ты понимаешь, Светка? Как же иначе?

Она уговаривала сестру выйти за Бахтина так усердно, словно это было ее собственное замужество. Между тем всем с самого начала было ясно: о том, чтобы Катя тоже перебралась к Бахтиным, не может быть и речи. Это охлаждало решимость старшей сестры, но Катю только распаляло. Поборов недоумение, Светлана поняла: сестре не терпится проверить свою взрослость. Ей надоело быть малышкой и слушать бесконечные рассказы о том, как Света в девять лет стала ей нянькой. Катя уже без труда справлялась с дворницкими обязанностями, благо участок был небольшой – вокруг их «брусчатых» – и чистый.

К матери девочка всегда относилась как к тяжелобольному чужому человеку, о котором необходимо заботиться, потому что чем-то ему обязан. Иногда она задумывалась: «А чем?» Тогда становилось тошно и хотелось убежать из дома к черту на кулички.

Но Катя не убегала и даже не уходила к Бахтиным. Там она старалась появляться пореже, хотя порой забредала в их двор. Но чаще Катя брала книгу и пряталась от всех за толстым переплетом. Когда Лев Борисович допустил ее к своим книжным шкафам, девочке не сразу удалось отодвинуть до блеска натертое стекло – так дрожали руки. Сестра считала Катю чересчур книжным ребенком, и все случившееся впоследствии только подтвердило ее опасения. Правда, в результате, по мнению Светланы, все сложилось как нельзя лучше…

Когда Шестаковы вернулись в Кемерово, Светлана Сергеевна сокрушенно заметила, что годы не слишком изменили сестру. В свое время Бахтины радовались тому, что Володя увозит ее в Европу, полагая, что там она обретет манеры и остепенится. Манеры Катя обрела, но ее сущность не изменилась. По-прежнему каждый шаг сестры внушал Светлане Сергеевне опасения, хотя «ничего такого» Катя не выкидывала уже лет десять. Но каждый раз, поджидая их с Марком возвращения, Светлана чувствовала, что начинает паниковать.

Ничего более драгоценного, желанного и жизненно необходимого, чем Марк, у нее никогда не было. Порой сын казался ей экзотическим цветком – сама Светлана выросла на другой почве. Кажется, этот мальчик даже не подозревал, что можно обедать на кухне… Она не уставала благодарить судьбу, что ей довелось вырваться из нищеты, сын же ее и не жил иначе.

Но умер муж, казавшийся сгустком энергии и силы, и бедность вновь начала скалить издали гнилые зубы. Светлана Сергеевна до боли стискивала маленькие кулаки, пытаясь найти выход. Марку на зиму нужны меховые ботинки. На днях он как бы между прочим указал в каталоге, какие хотел бы. Она испуганно ахнула. Но про себя… Марку не было позволено увидеть и тени сомнения на лице матери.

Над могилой мужа Светлана Сергеевна поклялась: пока она жива, их мальчик останется в неведении насчет самого страшного, отчаянно ненавидимого ею порока – нищеты.

* * *

Выяснилось, что он ни черта не смыслит в движениях людских душ. Даже теперь, зная все от самой Кати, он никак не мог представить ее вместе с Ермолаевым.

Марк привык думать, что единственный достойный Кати мужчина – это ее муж. Неутомимый и остроумный Шестаков заставлял его испытывать восхищение и одновременно необъяснимый страх. Иногда Марк ловил на себе его взгляд, в котором густо колыхалось отвращение. Марк неловко отводил глаза, не находя объяснений. Только однажды, на похоронах Бахтина, этот взгляд смягчился, и сердце Марка встрепенулось надеждой: теперь Володя обязательно полюбит его, ведь с этого дня он – его единственный родственник-мужчина. Они плохо знали друг друга и не были особенно близки, но ведь все можно наверстать! Однако прямо с похорон Володя уехал по делам, а когда они встретились вновь, Марк увидел в глазах дяди ту же черную неприязнь.

Теперь Марк старался избегать Катиного мужа. Но сегодняшний вечер только подтвердил, что Шестаков ей под стать больше, чем кто бы то ни был. Тем более этот длинный несуразный поэт, в котором Марк не находил ничего, во что можно было бы влюбиться.

«Если б я был женщиной», – поспешно добавлял Марк, боясь даже в мыслях допустить другой вариант.

– Да что с тобой? – не выдержала мать. – Это спектакль так на тебя подействовал? Наверное, я зря не пошла. Или что-то другое?

Марк поспешно выдавил улыбку:

– Ничего, мам, просто устал. Пойду лягу…

– Не простыл? – Ее рука потянулась к ящичку с таблетками.

– Да нет, просто спать хочу. Ты ложись, я хотел еще одну книгу у отца поискать.

– Тебе помочь? Я примерно знаю, где что стоит.

Он усмехнулся и прижался к щеке матери:

– Ты же знаешь, я люблю сам порыться.

– А вот я не могу. – Лицо ее жалобно скривилось. – До сих пор не могу разобрать его бумаги в столе. Так все и лежит, как было при нем…

«Ну и прекрасно, – подумал Марк, обнимая мать. – Тем легче мне будет найти…»

– Ничего, мам, – сказал Марк голосом жизнерадостного среднего американца, – это же не к спеху. Как-нибудь мы вместе разберемся во всем.

Привстав на цыпочки, Светлана Сергеевна поцеловала темные кудри сына:

– Долго не возись, копуша, если устал. Сейчас такое мерзкое время, барометр просто с ума сходит! Надо поберечься.

– А ты не кури в постели, мы договаривались.

– Клянусь! – Она сделала круглые глаза. – Одна моя приятельница после смерти мужа сразу бросила курить, а я не могу. Почему? А, Марик?

– Ты хочешь, чтобы я углубился в дебри психоанализа?

– О нет! Ладно, спокойной ночи!

И все же Марк не удержался. Его скользящие шаги замерли у двери, и, оглянувшись, Светлана Сергеевна встретила пристальный и испытующий взгляд сына. Он словно примеривался: стоит ли ожидать от матери искренности? Потом мягкий подбородок его дрогнул, Марк так же стремительно и бесшумно вернулся к столу и спросил звенящим от скрытого напряжения голосом:

– Мама, почему Катя так рано вышла замуж? Ведь она не была беременна.

Светлана Сергеевна не сделала испуганных глаз и не ужаснулась. У них в доме не было запретных тем и невозможных вопросов. Муж настаивал на свободомыслии равно, как и на необходимости крахмалить белье. Марку не исполнилось и шести, когда отец впервые попытался завести с ним «мужской» разговор, но, вопреки ожиданиям, мальчик не проявил положенного любопытства, замкнулся и стал сосредоточенно ковырять серповидную корочку на коленке. Отцу пришлось отступить, но с интервалами в пару лет он возобновлял этот разговор. Однако и тринадцатилетний Марк выказал ничуть не больше интереса. Лев Борисович считал это безразличие проявлением врожденного инфантилизма и серьезно подумывал о врачебном вмешательстве. Ласковый и открытый ребенок превращался в угрюмого зверька, едва стоило произнести слово «секс». И вот теперь, когда отца больше нет рядом, он вдруг сам заводит трудный разговор.

Ощущая легкий холодок под сердцем, Светлана Сергеевна удрученно подумала, что вполне способна нагородить глупостей. Лев сумел бы ответить сыну мудро, в то же время не скрывая прозрачной иронии, чтобы все не выглядело уж чересчур трагично. Да и не было никакой трагедии! Катя, конечно, здорово сглупила, связавшись с этим худосочным мальчишкой, который перетащил ее из одной нищей комнатушки в другую. Но природное чутье все же вывело ее на правильную дорогу. Все девочки тогда мечтали выйти замуж за курсантов… Уехав из Сибири с молодым блестящим офицером, Катя всем утерла нос.

– Конечно, она не была беременна, – отважно произнесла Светлана Сергеевна. – Анютке ведь всего шесть лет. Разве только по этой причине выходят замуж?

– Я полагал, что выходят по любви, – хмуро отозвался Марк и принялся ковырять медового цвета обивку стула.

Мать обрадованно подхватила:

– Вот именно! Разве может устоять восемнадцатилетняя девчонка перед взрослым сильным мужчиной с прекрасным будущим?

Марк сделал движение, будто раздвинул головой плотные слои воздуха.

– Я сегодня познакомился с Ермолаевым. – Он выжидающе посмотрел на мать, и растерянность, от которой забились ее темные ресницы, не укрылась от его взгляда.

– Ермолаев? – пролепетала она. – Ах да, его фамилия действительно была Ермолаев. Ну и что? Марик, в юности многие делают глупости…

Он нетерпеливо перебил:

– Разве Катя не любила его?

– Кого? Ты меня совсем запутал!

– Да Ермолаева же!

– Да что тебе дался этот Ермолаев? – Мать вскочила и сердитыми шагами принялась мерить столовую, на ходу поправляя твердые от крахмала салфетки. – Мало ли у кого какие бывают увлечения? Они оба были детьми, разве Катя могла выйти замуж за ребенка? Он был никто, понимаешь? И звать никак…

– Но ведь она прожила с ним вместе целый год, значит, он и тогда не был таким уж ничтожеством, как ты говоришь, – спокойно возразил Марк, оставляя обивку в покое.

– Ах, тебе и это известно? У Кати случился приступ откровенности?

Марк не отвечал, вынуждая мать продолжать.

– Ну, жила, – нехотя признала Светлана Сергеевна, аккуратно расправляя сухие стебли в высокой напольной вазе, похожей на камышовую головку. – Ты ведь знаешь, в каких условиях мы выросли, я рассказывала тебе… Когда я вышла за твоего отца, Катя оказалась в одиночестве. Она так привыкла быть под моей опекой, а тут… Сначала ей, конечно, понравилось – свобода и все такое… Но потом она затосковала, я видела это по глазам, когда Катя приходила к нам. Изо дня в день вставать и ложиться под пьяное бормотание матери, постоянно перепрятывать деньги, подтирать за ней зловонные лужи – это кого хочешь сведет с ума. А тут подвернулся Ермолаев. Они познакомились на празднике в честь дня рождения Пушкина возле памятника. Он там прочел какие-то свои стихи, и Катька вдруг решила, что он гений. Влюбилась без памяти. А он оказался не гением, а сумасшедшим…

– Разве это не одно и то же?

– Да? Может быть… Только он был еще и злым сумасшедшим. Ты и представить не можешь, что он вытворял!

Марк скользнул в кресло и закинул ноги на пухлый подлокотник:

– Так расскажи мне.

– Рассказать? – неуверенно переспросила Светлана Сергеевна, пытаясь разгадать застывшее в глазах сына странное выражение. – Может, тебе лучше спросить саму Катю, если уж это так заинтересовало тебя? Все-таки это ее жизнь, ее тайны…

– Тайны? – Неподдельное удивление зазвенело в ломающемся голосе. – Какие же это тайны, если вы с отцом все знали? Тайной не делятся ни с кем.

«А какие у него тайны? – вдруг испуганно подумала мать, но тут же отогнала эту неприятную мысль. – Да какие у него могут быть тайны!»

– Ты сказала, что он вытворял какие-то чудовищные вещи, – напомнил Марк, пытаясь помочь матери. – А что именно? Почему он казался вам сумасшедшим?

– Сумасшедшим, да, – уже более уверенно заговорила она, с силой наматывая на палец тоненький поясок домашнего платья. – У него случались приступы совершенно необъяснимого страха… Например, он боялся ложиться в постель. Просто для того, чтобы уснуть! Катя говорила, что часто он засыпал, сидя за столом. Иногда ей начинало казаться, что она нужна ему лишь как средство от страха.

– Зачем же он ушел из дома? Он ведь местный. Жил бы с родителями, если так всего боялся.

Ей вдруг стало не по себе: Марк говорил с такой отрывистой жадностью, точно крупными глотками пил с жары студеную воду. Чуть подавшись вперед, она пристально вгляделась в напряженное лицо сына. Оно показалось матери больным.

– В этом тоже была какая-то ненормальность. – Она с трудом вернулась к мыслям о Ермолаеве. – Он никогда не заходил к матери. Звонил чуть ли не каждый вечер, но никогда не навещал ее.

– А отец у него был? – перебив ее, спросил Марк.

– Они были в разводе. Он уехал куда-то… То ли на Украину, то ли в Прибалтику, не помню.

– Значит, он боялся своей матери, – невнятно пробормотал Марк, и она не расслышала его слов. Он чуть повысил голос: – Так Катя просто не выдержала его вечных страхов?

– Не знаю. Может, она до сих пор бы мучилась, если б не встретился Володя. Знаешь, она рассказывала о нем взахлеб! Не поверишь, но он подошел к ней в трамвае, спросил лишний абонемент, а когда Катя по простоте душевной начала объяснять, что ей необходимо оставить последний для себя, на обратный проезд, Володя схватил ее за руку и вытащил на первой же остановке. Вот спроси ее как-нибудь об их знакомстве, увидишь, как она расцветет! Тогда было начало июня, знаешь, самое удивительное время, когда все кругом так и трепещет от радости, и Володя был в чем-то светлом, уже немного загорелый, и он весь вечер смешил ее. Она прибежала к нам поздно вечером, и мне показалось, что я никогда не видела ее такой счастливой. Катя осталась у нас ночевать, вообще, это случалось крайне редко. Льву она сказала, что боится поздно идти в район общежитий, но, по-моему, Катя просто не могла себя заставить вернуться в тот кошмар, который устроил ей Ермолаев. К утру ей стало совестно и жаль его, но когда она пришла в их комнатешку, твой поэт учинил ей такой скандал, какого она в жизни не видывала. Он просто вышвырнул ее за порог, а все ее вещи выбросил из окна. Она рассказывала, как собирала их на глазах у всего общежития, потому что это были ее единственные вещи, а он сверху обзывал ее разными грязными словами. Сам понимаешь, после этого она просто не могла вернуться к нему. Тем более появился Володя.

– Ясно! – Марк рывком вскочил с кресла. – Ты очень живописно рассказала. Из твоего повествования ускользнула только одна мелочь.

– Какая? – Светлана Сергеевна насторожилась, ожидая подвоха.

– Почему же Катя до сих пор любит его, этого сумасшедшего подонка?

– Марк, постой! – крикнула она вслед сыну, но тот уже вышел, забыв пожелать ей спокойной ночи.

Продолжая отыскивать возражения и достойные аргументы, она еще некоторое время расхаживала по столовой, лаская кончиками пальцев холод хрусталя, потом в отчаянии закусила губы и скрылась в спальне. Печальные глаза мужа следили за ней с нескрываемой укоризной.

Засыпая, она все еще слышала его голос: «На тебя ни в чем нельзя положиться! Ты так и осталась бесхитростной девчонкой с “брусчатых”. Как ты сможешь воспитать нашего сына, ума не приложу…»

«Я должен сделать это ради Кати, отомстить за нее», – подумал Марк, запираясь в отцовском кабинете, но его тут же настиг легкий приступ тошноты, как бывало всякий раз, когда он пытался солгать себе. Только половина мысленно произнесенной фразы имела вес правды: «Я должен сделать это…»

– Ёлы-палы, Киска, все такая ерунда, – пропел он, цепляясь, как за соломинку, за спасительный цинизм «Агаты», но тут же оборвал себя, решив, что у матери достанет ума подслушать под дверью.

Он никогда не знал, чего ожидать от нее: плебейские корни могли заявить о себе в самый неподходящий момент. Не раз, повзрослев, Марк замечал, что стоило к ним в дом прийти знакомым отца, тот начинал следить за женой каким-то испуганным и настороженным взглядом, при этом ласково ей улыбаясь. Так смотрят несчастные родители на умственно отсталых детей.

Однажды в Крыму Марк видел такую семью. Он катался с родителями на катере и, задыхаясь от восторга и солоноватого ветра, кричал что-то чайкам и бросал им с кормы кусочки мягкого батона. Когда лакомство кончилось, они прошли к ярко-голубым сиденьям, и тут Марк заметил тех людей. Сначала необыкновенно красивую женщину, с горделивой шеей и тревожными черными глазами. Он даже подумал: «Она так боится моря?» Но тут его взгляд скользнул по лицам ее детей, и, не удержавшись, Марк вскрикнул. Чуть слышно, но отец тут же встал и снова увел его на корму. И все же Марк успел оглянуться, чтобы навсегда запомнить увиденное.

Оба ребенка, брат и сестра, страдали болезнью Дауна. Тогда Марк не знал названия этого заболевания, он вообще не понял, что это – болезнь. Его охватил ужас, названия которому он не знал. Сын этой женщины, который по росту казался ровесником Марка, был одет в нарядную детскую матроску и белые гольфы.

«Разве одежда может его украсить?» – размышлял потрясенный Марк, вцепившись в горячие от солнца перила кормы.

В лице мальчика он не заметил и проблеска мысли. Тот вертел уродливой головой, не реагируя на голос матери, лишь изредка издавая низкие, похожие на мычание звуки. И все же Марка привел в ужас не он, а его хорошенькая кудрявая сестра, потому что ее безумие было незаметно на первый взгляд. Она показалась ему обычной непоседливой девчонкой, то жмущейся к матери, рука которой то и дело скользила по ее волосам, то соскакивающей с сиденья. Но уже в следующий миг все сомнения рассыпались обманной пыльцой, и эта скоротечность очарования ранила Марка куда больше, чем откровенное уродство ее брата.

– Не надо смотреть на них, – сказал отец, сжав его щуплое плечо. – Ей и без того больно, ведь она любит их.

«Любит? – хотел спросить Марк, но не решился. – Как можно любить их?»

Отец наверняка знал ответ, но мальчику вдруг стало страшно показаться ему слабоумным. С тех пор он старался задавать отцу как можно меньше вопросов. Пусть думает, что ум сына силен настолько, что не нуждается в чужой помощи…

Усевшись за массивный отцовский стол, Марк попытался сосредоточиться на воспоминании о другом дне, чтобы облегчить себе поиски. Тогда ему было лет тринадцать. Кажется, у него не оказалось бумаги, чтобы написать реферат по биологии, и он решил посмотреть у отца в столе.

Но забравшись в нижний ящик, Марк на время забыл, что же, собственно, ищет. Неведомый мир театральных программок незапамятных лет, сценариев «капустников», забавных фотографий без усилия затянул его, оставив за кулисами и время, и домашнее задание, и новый фильм, который он собирался посмотреть. Как невероятно везучий путешественник, делая одно открытие за другим, мальчик добрался до синей общей тетради, завернутой в старую, в несколько раз сложенную афишу. Марк открыл ее, ни на секунду не усомнившись в своем праве на это.

В тетради были стихи. Марк прочитал несколько, легко разбирая четкий отцовский почерк, и они понравились ему. Увлекшись, он не услышал шагов за спиной и вскрикнул, когда тетрадь вырвали у него из рук.

– Не смей шарить в моем столе, – прошипел отец и вышвырнул сына из кабинета, не добавив больше ни слова.

Марк помнил, что был оскорблен и обескуражен: в стихах не было ничего непристойного, почему же нельзя их читать? Это было странно, ведь в их доме всегда царила свобода чтения, и мальчик беспрепятственно брал и Мопассана, и Бунина. Впервые на чтение был наложен запрет… И кем? Отцом, который так стремился поговорить с ним на щекотливую тему!

Табу настораживало и внушало странные мысли, пугавшие самого Марка. Только позднее он понял, что стихи эти были написаны самим отцом и посвящались они не матери…

Тетрадь Марк нашел без усилий. Отец даже не удосужился ее перепрятать. Был так уверен в послушании сына? Прихватив стихи с собой, Марк вернулся в свою комнату и забрался в постель. Так у матери не возникнет вопроса: что он так долго искал в кабинете? На этот раз, открыв тетрадь, он внезапно ощутил неловкость, и в этом ему почудился признак того, что детская невинность утрачена им окончательно…

Прочитав стихи, Марк швырнул их на пол и с головой укрылся одеялом. Хотелось плакать, но он уже давно не позволял себе этого. Он мечтал взобраться на вершину и низвергнуть Ермолаева, но взял чересчур толстый канат. Не рассчитал собственной величины. Это были слишком сильные и талантливые стихи, чтобы хоть кто-то поверил в их авторство. Ермолаев первый учует запашок серы…

Только как он сможет это доказать?

Во сне Марк почему-то увидел Окуджаву, старенького и больного, неловко топчущегося на сцене. Рядом не было никого, кто подставил бы ему стул, подал бы гитару, опустил микрофон. Он все сделал сам, неспешно обустроил концертный мирок и, часто моргая, устремил взгляд в зал. Марку казалось, он смотрит прямо на него, не упрекая, но спрашивая с недоумением: почему ты не помог мне?

Он проснулся с пронзительным желанием увидеть отца таким вот беспомощным, ослабевшим, нуждающимся в его плече. Им не досталось подобного часа…

За окнами было еще темно, а стрелки настенных часов соединились возле шестерки.

– Ничтожество, – сказал Марк и, откинувшись на подушку, уставился в разбежавшийся трещинами потолок. – Неужели я и на это не решусь?

Издав короткий звук, похожий не то на стон, не то на рык, Марк перевернулся лицом в подушку. Надо было встать и перепечатать стихи на отцовской машинке «Москва». Если, конечно, она еще способна на это. Но Марк чувствовал, что главное препятствие не в машинке.

«Что я делаю?» – мелькнуло панически, но на выручку тут же пришла неизменная «Агата Кристи»: «Давайте все сойдем с ума…»

– Давайте, – завороженно согласился Марк.

Стараясь не спугнуть рассветную тишину, он снова пробрался в кабинет и принялся искать машинку. Никогда прежде Марку не приходилось бывать в отцовской «берлоге» в такой час, и все вокруг казалось зыбким и полуреальным оттого лишь, что свет еще не набрал уверенности настоящего утра. Книги скрывали под вуалью полумрака свои имена, и постороннему было бы не под силу угадать сейчас, кем был хозяин этой библиотеки – доктором технических наук или путешественником. Развешанные в старомодно огромном количестве фотографии сливались в темные негативные пятна, и глаз уставал проявлять их.

Только один снимок угадывался без труда – две сестры в светлых платьях. Слившиеся волосы и прижатые тела делали их похожими на сиамских близнецов, хотя солнце мгновенно бы выявило, насколько они разнятся. Артисты говорили Кате, будто она вышла здесь похожей на Николь Кидман, что ей вовсе не льстило. Она не собиралась быть ни на кого похожей. Со старшей сестрой в этом плане у Кати проблем не возникало. Вопреки имени, Светлана была темноволосой, миниатюрной, с мелкими правильными чертами лица. Старший Бахтин любил шутить, что выбрал Светлану, чтобы было легче носить жену на руках. С Катей мужу приходилось труднее…

Оторвавшись от созерцания самых любимых им женщин, Марк взялся за поиски, то и дело подхватывая на лету вываливающиеся из стенных шкафов предметы. Когда машинка была наконец обнаружена под свернутыми надувными матрацами, он обтер пыль валявшейся в шкафу отцовской лыжной шапочкой и унес добычу в свою комнату. Из спальни матери не доносилось ни звука, словно душа ее, унесенная неведомым сном, прихватила и жизненные силы тела.

Когда-то отец научил Марка бегло читать благодаря тому, что предоставил ту же «Москву» в его полное распоряжение. Создавать слова самому оказалось куда увлекательнее, чем прочитывать их в азбуке. Огромная квартира поглощала слабые неровные удары по клавишам, и Марк никому не мешал, даже если сидел за машинкой часами.

Теперь ему предстояло возобновить старое знакомство, и это оказалось не так сложно, как опасался Марк. К моменту, когда мать заглянула в комнату, он уже стучал двумя пальцами обеих рук… стиснув зубами трубку и щурясь от дыма. Под окном удивленно шумело море, тщетно пытаясь угадать – что же в нем вдохновляет которое поколение поэтов? Отец перестал читать Нагибина, обнаружив у него презрительный отзыв об этом беспокойном божестве, своенравные волны которого уносили сейчас Марка в мир фантазий. Отец там был рыбаком, лучшим на побережье… Как-то раз он не вернулся после шторма. Это было давно… Все, что осталось после него, – эта тетрадка с песнями. Все до единой были посвящены матери…

– Чем это ты занимаешься с утра пораньше?

Марк, кряхтя, потянулся, но остался сидеть и не закрыл тетради. Вряд ли мать решилась бы открыто заглянуть через плечо.

– Я подумала, может, нам сходить куда-нибудь вместе?

Когда эти слова произносил отец, сердце Марка от радости сбивалось с ритма, и он мчался одеваться прежде, чем тот успевал договорить.

– Мам, – жалобно протянул Марк, кивая на окно, – ты только взгляни туда. По-твоему, это подходящая погода для прогулок? Я-то считал, что ты ненавидишь холод и сырость.

Она с готовностью подтвердила:

– Ненавижу. Это я так… Думала, тебе скучно.

– Мокнуть на ветру – не бог весть какое развлечение.

– Катя звонила, спрашивала о тебе. Вы хорошо вчера провели время?

«Она делает вид, что вчерашнего разговора не было, – догадался Марк. – Ну что ж, хозяин-барин…»

– Даже лучше, чем ты можешь представить!

– Ты меня пугаешь! Что такого вы натворили?

– Боже упаси, вчера – ничего.

– А когда же?

Марк зажмурился, расплывшись в улыбке. Мать умиляла такая гримаса, она говорила, что так сын становится похожим на котенка, учуявшего сметану.

– Завтра, мам, – признался он, открыв глаза, но мать только нежно потрепала его по щеке.

– Договорились, завтра.

* * *

– Ты что-то перепутал, – весело заявил Марку низенький лысый вахтер. – Ермолаев дежурит во вторник, нынче моя смена. Да ты домой к нему сходи, он в первой общаге живет. На третьем этаже в тринадцатой комнате.

«Ну, естественно, – думал Марк, выходя из корпуса. – В какой же еще он может жить? Только в тринадцатой. Бьюсь об заклад, что с Катей они повстречались в пятницу».

Отдавая себе отчет, каким нахальством будет с его стороны явиться без приглашения к Никите домой, Марк все же не замедлил шага. Его вела сила, сопротивляться которой умели святые, но Марк никогда и не рассчитывал оказаться в их обществе. Ветер, подгоняя, дул ему в спину, а осень цеплялась листьями за ботинки. У подъезда Марк тщательно очистил их о решетку. Его мать терпеть не могла гостей, от ног которых разлетались ошметки грязи.

«О господи, – внезапно испугался он, уже оказавшись внутри и окунувшись в темноту. – Я иду к человеку, которому хочу не то отомстить, не то понравиться, а думаю о какой-то дурацкой грязи на ботинках! Я даже не представляю, как вести себя с ним, кто он такой… В театре он не был похож на сумасшедшего, маман преувеличила. Почему же я не спросил у Кати? Хотя она вряд ли и сама это знает…»

Поднявшись на третий этаж по замшелой лестнице с облупленными железными скелетами перил, Марк свернул в неосвещенный бесконечный коридор и, запинаясь о рваные, загнутые края покрытия, напоминающего линолеум, стал искать тринадцатую комнату. Дверь в нее оказалась не только не заперта, но и неплотно притворена.

– К вам можно? – громко спросил Марк, толкнув дверь, и прислушался.

Из комнаты, сквозь мрак коридорчика, донесся невнятный вопль, воспринятый Марком как разрешение войти. Он перешагнул коридор, едва не сбив плечом полушубок, видимо, проведший здесь все лето, и оказался в квадратной комнатке. Напротив, прямо на полу, навалившись спиной на батарею, сидел Ермолаев с толстенным томом на коленях. Марк остановился, пораженный, – это была любимая поза его отца.

Рядом стояли почти пустая литровая пластиковая бутыль с пивом и граненый стакан – такой Марк видел в школьной столовой. Потом он с удивлением вспоминал, что все эти мелочи, даже ржавые подтеки на батарее и оборванные петли багровых штор, бросились ему в глаза прежде, чем заплаканное лицо Никиты.

Громко, влажно всхлипнув, Ермолаев отерся краем рубахи и жалобно произнес, обращаясь к Марку:

– Черт, до чего жалко, ты не представляешь!

– Кого? – осторожно спросил Марк, оставаясь на пороге комнаты.

– Да Скотта! С таким трудом притащиться на Южный полюс и опоздать на каких-то тридцать три дня! Вдумайся – тридцать три дня… Что за число! И погиб на обратном пути. Но это как раз уже не удивительно. Он умер еще там, когда понял, что все было напрасно. Какой мужик, бог ты мой!

– Это вы о нем читали?

Никита захлопнул книгу, и Марк сразу же узнал яркую обложку.

– Географическая энциклопедия. Мать попросила купить в подарок племяннице. Решил полистать, называется… Пива хочешь?

– Нет, спасибо, – отказался Марк, брезгливо разглядывая мутную жидкость на дне бутыли. – Это вы в одиночку все выпили?

Никита с удивлением поглядел вниз и озадаченно признался:

– В самом деле все выпил… До чего Скотта жалко! Какой был мужик…

«Что же в нем такого? – не слушая, думал Марк, разглядывая некрасивое раскрасневшееся лицо Ермолаева. – Такого особенного, что не позволило Кате забыть его спустя столько лет? Мой отец был талантлив, красив, неподражаем, и мать будет помнить о нем вечно… Но Ермолаев… Неужели он чем-то похож на моего отца?»

Ему вдруг вспомнился вчерашний сон, напомнивший о том, что Марку не суждено заботиться о старом отце. А кто будет опекать Ермолаева, когда тот состарится? Почему он не удержал Катю? Сейчас у них мог бы быть сын…

– Я заходил в университет, – поспешно отгоняя неуместные мысли, сказал Марк. – Вахтер дал мне ваш адрес. Мы договаривались, что я принесу рукопись. Вы вообще меня помните?

– Обалдел, что ли? – обиделся Ермолаев. – Конечно, я тебя помню. У тебя еще имя такое…

Он защелкал пальцами, старательно припоминая.

– Марк.

– Да, точно! Я и думаю, как кого-то из великих американцев… Джон? Теодор? Генри? Но это было бы уже чересчур. А Марк – это нормально, нейтральненько.

«Да он издевается надо мной! – вскипел Марк и впился глазами в длинное лицо, выражавшее только желание окунуться в сон. – Что я вообще здесь делаю? Абсурд какой-то…»

– Ты стихи принес? – неожиданно строго спросил Ермолаев и допил пиво. – Ух, крепкое… Садись, читай. На это, – он щелкнул ногтем по стакану, – не обращай внимания. Я сейчас в самом пригодном для стихов состоянии. Чтобы слушать, я имею в виду. Писать – никогда! Огромный грех, тяжкий. Работать надо только на трезвую голову. Поэту, я имею в виду. Какой-нибудь коммерсантишка, может, по пьяни и выгоднее сделку заключит. Но поэт! Есенин, кстати, только трезвым работал, а разве мало написал? Да ты читать-то будешь или нет? Я сейчас глазами не могу, а послушать… Ну давай же!

Марк вытащил папку с рукописью и медленно распутал завязки. Впервые у него дрожали руки, и это было тем более странно, что в школе он имел славу Невозмутимого. Ни один из экзаменов не вызывал у него трепета, даже по предметам, которые Марк откровенно не любил. А таких было большинство.

– Ну! – насмешливо бросил Ермолаев. – Может, тебе валерьянки дать? Ты что, в литинститут поступаешь?

– А вы там учились? – с надеждой подхватил Марк, выпуская завязки.

– Я? Если бы… Наш филфак и то не окончил.

– Почему?

– Значит так, или читаешь, или катись отсюда! – В голосе Ермолаева зазвучал металл, и Марк судорожно схватился за папку.

Читал он плохо – не по-актерски и не так, как это делают поэты. Гладкое чтение среднего ученика. Изредка он вскидывал глаза, но Ермолаев слушал, опустив голову, и невозможно было угадать, производят ли стихи на него хоть какое-нибудь впечатление.

Когда Марк закончил, сложил листы стопкой и, пытаясь привлечь внимание, постучал ими о папку, ровняя края, Никита вдруг вскинулся и пристально, трезво посмотрел на него из-под набрякших век.

«Он догадался! – ужаснулся Марк и едва не рассыпал листы. – Конечно же, любому ясно, что я не способен написать такие стихи».

Сгорбившись, он принялся старательно упаковывать рукопись, а Ермолаев все молчал, и это молчание вливалось Марку в душу расплавленной магмой еще не возбудившегося вулкана.

«Выгнал бы, и все, скотина! – с тоской подумал Марк. – Так нет же, будет мучить своим идиотским молчанием, пока я дуба не дам…»

Но тут Никита откинул голову на тощие ребра батареи, закрыл глаза, и у Марка больно ёкнуло сердце: так любил делать отец, когда ему хотелось подумать. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Марк подался вперед, но в этот момент Ермолаев заговорил, по-прежнему не открывая глаз, и мальчик замер в полунаклоне.

– Ну ты даешь, старик, – сказал Никита и добавил тем же серьезным тоном: – Знаешь, за это мы просто обязаны выпить. Давно мне чужие стихи не доставляли такого удовольствия.

Преодолевая притяжение пола, Ермолаев поднялся, цепляясь за изъеденный пятнами ржавчины стояк, и нетвердым шагом удалился в коридорчик, служивший одновременно и кухней.

«Да ведь ему понравилось! – наконец осознал Марк и, выпучив глаза, хлопнул себя по колену. – Он ведь поверил, что это я написал! И ему понравилось… Определенно понравилось, раз он сказал мне “старик”. О черт!»

Воодушевленный успешным началом, Марк огляделся и решил, что эта комната не настолько уж убога, как ему показалось. В стены вжимались самодельные стеллажи с книгами, между которыми то тут, то там возникали занятные коряги и необработанные минералы, названий которых Марк не помнил. Хотя должен был знать…

Огромная пятнистая ракушка, издали похожая на подстриженного ежика, лежала прямо на письменном столе, и это наводило на мысль, что Ермолаев каким-то образом использует ее в работе. На стеллажах обнаружилось еще несколько раковин, и Марк решил: это уже перебор. Прямо к обоям были пришпилены рисунки, сделанные тушью на простых альбомных листах. Подпись художника разобрать не удалось, зато явственно проступала его неутоленная страсть к Дали.

«Ермолаеву это нравится. Ему должно нравиться все сумасшедшее». – Марк попытался подобраться к рисункам поближе, но запнулся о высунувшуюся из-под стола зачехленную пишущую машинку. На ее черной крышке мягким квадратом покоилась пыль. В пальцах тут же возникло ощущение гладкости клавиш, и подушечки сладостно заныли, будто он только что исполнил сонату Бетховена.

– Ты опять мне помог, – шепотом обратился он к тому, кто был сейчас рядом с Бетховеном, и погладил шершавую папку. – Но лучше бы ты оставался со мной.

– Конкурс в следующую субботу, – объявил Ермолаев, вернувшийся с бутылкой «Монастырской избы» и вторым стаканом. – Оставь мне рукопись, я должен еще пробежать глазами. Хотя зачем… Марк, а тебе сколько лет вообще-то?

– Почти семнадцать, – заявил Марк с трусливой уверенностью в голосе.

– А, ну тогда уже можно.

Он наполнил чистый стакан до половины и со скрежетом подвинул его по столу. Понюхав свой, Ермолаев глубокомысленно заключил:

– Вино пивом не испортишь.

Отставив бутылку, он внезапно посерьезнел:

– Старичок, я, конечно, не буду отговаривать тебя участвовать в этом конкурсе, потому что у тебя может просто не случиться другой возможности издать книгу. Все эти разговоры про новоявленных Морозовых – из области фантастики. Ты в это не верь. А тут вроде как поддерживает областная или городская администрация – черт их разберет! Все они на одно лицо. Но я как Ленин – не побрезгую взять денег на благое дело, даже у бандитов. Если тебе это противно… – Никита надул губы и громко выпустил воздух. – И еще. Чем бы ни кончился этот дурацкий конкурс, я хочу тебе сказать… Потом вряд ли скажу, я человек настроения… Старик, мне кажется, у тебя есть будущее. Потом я, конечно, найду к чему придраться, когда еще раз просмотрю рукопись, уж не обессудь, но первое впечатление… Приличные стихи, очень приличные. Хотя есть в них нечто…

Ермолаев подался вперед, словно ожидая от Марка подсказки, и сморщился, подыскивая слово.

– Декоративное, что ли… Театральное. И девочка твоя… Уж больно она взросленькая получается. Ты не в учительницу, случаем, влюбился? Ну, ладно, ладно, не дергайся! Давай, старик, выпьем, ты этого заслужил.

– А вы почитаете мне свои стихи? – осмелев, спросил Марк.

Громко припечатав стаканом, Ермолаев воскликнул:

– Ха! А ты надеялся отвертеться? Нет уж, голубчик, получишь все сполна.

– А у вас есть посвященные Кате?

Будто застигнутый врасплох, Ермолаев замер, вцепившись в тонкое горлышко бутылки, и в тот же миг за окном посветлело, словно сама Катя заглянула к ним и улыбнулась – мило и застенчиво, как только она и умела. Преодолев минутное оцепенение, Никита съежился и выкатил прояснившиеся огромные глаза:

– Значит, так? Тебе все известно с позавчерашнего вечера или с младенчества?

– Странно, что я вас не помню. Мне ведь было тогда почти семь лет.

– Почти семнадцать, почти семь… Да у тебя просто комплекс какой-то!

– Никаких у меня комплексов, – огрызнулся Марк и схватился за недопитый стакан. – Я просто спросил, не хотите, не отвечайте.

– Не хочу, – спокойно подтвердил Никита. – Приходи лет через десять, может, тогда мы и поговорим о ней.

– Но ведь уже прошло десять лет!

– Я и говорю: прошло всего десять лет. Знаешь, мне расхотелось читать свои стихи. Ты все равно услышишь их на конкурсе.

– Катя наверняка тоже захочет послушать. Она вообще любит поэзию.

– Любит поэзию и не любит поэтов… Зря ты признался при ней, что пишешь стихи. Это может осложнить тебе жизнь.

– Катя никогда не осложнит мою жизнь!

– Как знать…

Озарившееся напоследок небо погасло, и комната стала расплываться в сумерках, теряя углы. Ермолаев медленно поднял голову и остановил на мальчике странный тяжелый взгляд. У Марка запнулось сердце, и кровь испуганно взметнулась к щекам.

– Что… вы так смотрите?

– Ночь идет. Время страха… Ты никуда не уйдешь?

– Как это? Мне же нужно домой.

– Домой? Тебе хочется идти домой?

Марк не мог отвечать. Сумерки окутывали его хмельным покрывалом, мешая говорить, и в этой беспомощности было что-то новое и волнующее, от чего в истоме ныли кисти рук и чему не было названия.

– Тебе говорили, что ты невероятно похож на нее? – тихо спросил Никита, все так же рассматривая его в упор.

– Да… Мой отец говорил.

– Разве он знал, какой она была десять лет назад? Хотя что я говорю… Тебе ведь семнадцать лет. Почти семнадцать…

– Можно включить свет? – умоляюще пробормотал Марк, все больше съеживаясь под этим пристальным и требовательным взглядом.

– Свет? Но свет должен быть внутри тебя, Марк. Если ты боишься темноты, значит, в тебе нет света.

– Но вы ведь тоже ее боитесь!

– Вот об этом я и говорю. Когда наступает ночь, я начинаю чувствовать, как меня поглощает тьма. Полная. Кромешная.

– Но, может быть, внутри вас все же есть свет? – с надеждой спросил Марк и допил кислое вино. – Может, вы просто не разглядели?

Но Ермолаев не слушал его. Не выпуская бутылку, он снова сполз на пол и положил голову на батарею.

«Когда не видно лица, кажется, что это отец», – тоскливо подумал Марк и поднялся.

– Наверное, мне пора идти…

Никита не отвечал. В замешательстве Марк водил по столу стаканом, за которым тянулся дрожащий влажный след, и ждал. Ему хотелось дождаться каких-то очень важных слов, но он и сам не представлял, о чем они могли быть. Наконец он оставил стакан в покое и, похлопав ладонью по рукописи, не торопясь пошел к двери. Ермолаев должен был окликнуть его.

– Марк!

Он только повернул голову и прислушался.

– А твоя девочка… Она существует в действительности?

– Зачем это вам? Нет, не существует.

– Марк!

– Что?

– А знаешь, у тебя красивое имя…

* * *

«Я пешком дошел бы до Парижа…»

«Тебя задержали бы на границе. Нас бдительно охраняют».

«В этом-то все и дело. Хотя какие могут быть границы, когда поэт идет в Париж? Все поэты должны жить в Париже».

«Ходить босиком, улыбаться и напевать стихи?»

«И слушать, как позади мягко шлепают узкие ступни синеглазой девушки с солнечными волосами…»

«Парижане решат, что я – сумасшедшая…» Она разулась и, робко улыбаясь, пошла по светлой песчаной дорожке вдоль гранитного берега Сены. Мелкий песок упруго похрустывал.

Катя лукавила, ей было известно, что французов ничем не удивишь. Беременная босая женщина, и что? В Германии она не позволила бы себе этого. Там Катя изображала немного замкнутую, аккуратную и уравновешенную женщину, истинную домохозяйку, с радостным спокойствием поджидающую рождения ребенка. Иногда ее начинала терзать мысль, будто она много лет обманывает мужа, подсовывая ему вместо себя совершенно другого человека, но Катя уже настолько сжилась с этой ролью, что смогла бы отодрать маску только с кожей.

Она дернула головой, отгоняя мысли о Германии, и с завистью посмотрела на теснившиеся у другого берега баржи – черно-белые, с веселыми цветными вкраплениями. Никите понравилось бы слушать ночами сдержанный смех великой реки.

«Почему мы так разбрасываем одежду? – спрашивал он, улыбаясь одними губами. Глаза его не смеялись никогда. – Словно боимся не успеть». Катя не отвечала, и комната наполнялась усталым шипением отыгравшей пластинки шансонье.

Катя чувствовала, что щеки становятся сырыми от слез, но в Париже царило безветрие, а у нее, как всегда, не оказалось платка. Если б рядом был муж, она воспользовалась бы его, но Володю удержала служба. Париж не обладал над ним магической властью, это была Катина мечта. Но муж помог ей осуществиться, и Катя знала, что никогда не забудет этого. Останься она с Никитой, ей бы так и не довелось узнать, как может быть восхитительна неделя одиночества в Париже…

Она подозревала, что к концу короткого отпуска затоскует по мужу, ведь до этого они ни разу не разлучались. С каждым годом ей было все труднее обходиться без его сильного плеча воина, больше напоминающего неунывающего гусара, чем лейтенанта Советской армии. Кате нравилось с удивлением разглядывать руки мужа: где-то под жестковатой кожей скрывалась искра, способная воспламенить ее до того, что холодноватая славянка в считаные секунды превращалась в неистовую дикарку, ненасытную в наслаждениях.

С Никитой близость была столь же болезненной и трудной, как и все остальное. Ей приходилось немало потрудиться, чтобы он поверил, что вообще способен на это. Но чаще всего Кате это удавалось: он забывался, срывал с нее одежду…

Нет, она не хотела больше этого помнить.

Никто из группы офицерских жен и не предполагал, что для Кати Шестаковой эта поездка была чем-то вроде паломничества. Она чувствовала себя обязанной проститься… С Парижем, с Никитой и мечтами. Прошло почти пять лет – пора! Ребенок, волнующийся вместе с ней, подталкивал будущую мать – пора! Надо только снять сандалии и пройтись по Парижу босиком, чтобы боль навсегда ушла в эту пропитанную ею землю. Просто идти и наслаждаться переливами французской речи и запахами бесчисленных цветов, изредка перебиваемых ароматом кофе. К нему подают по утрам круассаны. Каковы на вкус эти круассаны? Надо непременно узнать, а потом добраться до Монмартра и хотя бы шепотом, если духа не хватит, прочесть Никитины стихи. Он никогда не говорил, но она-то знала: ему так хотелось, чтобы его стихи звучали на Монмартре.

Неожиданно Катя увидела выглядывающие из-за каменной ограды скорбные надгробия и удивилась: кому пришло в голову устраивать кладбище в самом центре Парижа? Но в этом была своя грустная логика, это Катя понимала. Французы далеко не так беспечны, как подают себя миру.

Катя осторожно приблизилась к распахнутым воротам. «Добро пожаловать!» – сказала она себе и в испуге отступила. «Но ведь ты и приехала сюда ради похорон!» – кричали ей вслед гранитные и мраморные губы светлых памятников, но Катя не оборачивалась. На ходу обувшись, она шла до тех пор, пока не увидела удобный складной стульчик. Не говоря ни слова, Катя села, устало вытянув ноги, перед уличным художником – темноглазым юношей, пугающе похожим на Ван Гога.

Он что-то спросил, но Катя помотала головой: «Не понимаю».

«Вы не хотите отереть слезы?» – пояснил он жестами.

«Нет, – не задумываясь, ответила она по-немецки. – Все должно быть как есть».

Художник вскинул брови. Вряд ли он понял бы ее, даже если б Катя владела французским.

Получив рисунок, она даже не взглянула и свернула лист трубочкой. Теперь у нее имелась подзорная труба, в которую, если как следует прищуриться, удавалось разглядеть узкую фигуру Никиты и их крошечную комнатку с большим старым диваном, который был всегда наготове, но редко использовался. Однажды Никита сказал, что этот диван когда-нибудь проглотит его.

«Ты слишком крепко спишь, – с упреком говорил он Кате. – Ты и не заметишь, как меня не станет…» И засыпал, сидя за столом.

Вечерами приходили его однокурсники, но Никита был уверен, что они являются не ради него. Они читали стихи, прихлебывая красное густое вино, и незаметно для себя начинали говорить все громче, перебивая и не слушая друг друга.

Никита почти не пил и больше молчал, изредка бормоча что-нибудь вроде: «В бутылках в поздний час душа вина запела…»[5] Было так интересно и весело слушать этих ужасно умных филологов, теперь превратившихся в ларечников или сторожей.

Но иногда Катю охватывала злоба на них: эти студентишки кичатся своей бедностью и независимостью от всего материального, но за спиной любого из них маячит бледная, но явственно различимая фигура Родителя. За Катиными плечами была тьма. В Никите она не чувствовала опоры, он был ее небом, но не землей… И она ненавидела бедность.

Она успела остановиться и спрятать подзорную трубу в сумку, пока Никита не исчез совсем.

* * *

– А знаешь, я ведь была во французском Диснейленде, – обратилась Катя к дочери, когда они вышли за ворота городского сада, уставшие от очередей и толчеи.

Аттракционы работали последнюю неделю, и все спешили проститься с летом, ухватить еще чуть-чуть радости.

– Да? – без особого интереса произнесла Анюта. – Когда это?

– До твоего рождения. Ты была тогда во мне. – Катя выразительно похлопала себя по животу.

– Значит, я тоже там была?

– Конечно. Ты смотрела на все моими глазами.

– Что-то я ничего не помню, – недоверчиво протянула девочка и, вырвав руку, перепрыгнула через лужу. – Ну-ка, расскажи!

– Что еще за «ну-ка»? – возмутилась Катя.

– Ну, пожалуйста!

Она сунула матери ладошку, разгоряченную беготней по саду, и улыбнулась с нахальным лукавством обожаемого ребенка. От встречного ветра ее светлая челка трепетала надо лбом, как крылышко гигантского мотылька, и Кате подумалось, что однажды примчится такой ураган, который в мгновение ока околдует ее дочь и унесет на такую высоту, откуда не разглядишь мать. И будет совершенно неважно, есть ли у нее крылья…

– Там очень много цветов, – заговорила Катя, торопясь избавиться от тягостного предчувствия. – Они высажены так, что получается мордашка какого-нибудь сказочного героя. Микки-Мауса например.

– А кроме цветов? – Анюта нетерпеливо дергала мать за руку.

– Еще там есть подземные городки, где живут своей жизнью большие игрушки. Они делают там что хотят! Играют, работают, даже войны устраивают. Когда возле нас упал в игрушечное море выпущенный пиратами снаряд, я даже шарахнулась, честное слово! И ты сразу пнула меня под ребра… Дети плакали, когда их увозили оттуда, – добавила она безо всякой связи.

– Вот бы пожить в таком игрушечном городке, – мечтательно протянула Аня и громко шмыгнула. – Там, наверное, всегда лето.

Катя спохватилась:

– Ты замерзла? Давай зайдем к Бахтиным. Тетя Света напоит нас чаем. Куда нам торопиться? Папы все равно нет.

Ей вдруг стало ясно, что весь день она хотела увидеть сестру, потому что больше не на кого было свалить ту холодную тяжесть, которая сдавливала сердце. Светлана осилит новую ношу без труда, ей не привыкать. Катя почти волоком затащила дочь в знакомый подъезд с широкими чистыми лестницами и, очутившись в теплой, немного сумрачной квартире Бахтиных, без сил опустилась на коротконогий стульчик в прихожей.

– Дай Анютке чаю, – попросила она сестру и с облегчением стянула сапоги. В их городе невозможно было ходить босиком.

– Что с тобой? Володя звонил? – Светлана жгла ее встревоженным взглядом.

Катя только махнула рукой. Нехотя поднявшись, она поплелась за Светланой на кухню и привалилась к устойчивому боку задыхающегося холодильника. Когда сына не было дома, Светлана смягчала правила этикета и не тащила чашки в столовую. И эта кухня когда-то казалась сестрам сказочно роскошной.

Анютка уже забралась на высокий табурет и положила светлую голову на кремовую гладь овального столика.

– Она опять приходила на прошлой неделе, – хмуро сообщила Светлана, не поясняя, о ком идет речь.

– Денег просила? – машинально сказала Катя, думая о своем.

– Она собирается продать квартиру, – продолжала старшая сестра дрожащим голосом. – Я сказала, что может и не надеяться, что я пущу ее к нам. И за тебя пообещала то же самое.

– Да…

– Что – да?

– Конечно, ты права, – растерянно заморгала Катя, пытаясь сообразить, о чем идет разговор.

Светлана сердито хмыкнула:

– Еще бы не права! Ты можешь себе представить? Продать квартиру!

– Квартиру? – очнулась Катя. – Чью квартиру?

– Да что с тобой? Ты меня слушаешь или нет?

– Нет, – сокрушенно призналась Катя и, шагнув к сестре, порывисто обняла ее. – Светка, я, кажется, схожу с ума…

Он возвращался затемно, переполненный восторгом от того, что напился с настоящим поэтом. Вино, разлившееся по телу, подначивало, как в детстве, шлепать по лужам и ударять ребром ладони по водосточным трубам, вызывая удивленный гул. Было удивительно тепло, хотя Марк помнил, как замерз, добираясь до университета, и даже решил, что не станет поступать туда, чтобы не таскаться каждое утро через продуваемый пустырь.

«Еще ограбят в такое время!» – весело подумал Марк озираясь, но в переулке, которым он шел, были только трое мальчишек, суматошно гоняющихся за собакой. Дурашливый молодой ньюфаундленд игриво взбрыкивал, увертываясь, и Марк остановился, залюбовавшись псом. Мальчишкам никак не удавалось ухватиться за скользкую шерсть, они громко чертыхались и пронзительно осыпали друг друга ругательствами.

– Эй, вам помочь? – крикнул Марк. Хотя ему никто не ответил, бросился собаке наперерез.

Пес метнулся к дому и, шарахнувшись от Марка, заскочил в открытый подъезд.

– Готово! – Марк захлопнул дверь и снисходительно оглядел ребят. – На поводке водить надо, раз такой непослушный.

За дверью обиженно заскулил пес.

– Ладно, иди, – буркнул старший, который был примерно одного возраста с Марком. – Пусти, говорю!

– Опять же удерет, – с сомнением произнес Марк, но они уже отпихнули его и один за другим протиснулись в подъезд.

– Ну и пожалуйста, – обиженно бросил Марк и поправил выбившийся шарф.

В конце концов, не все события должны происходить с его участием. Да он к этому никогда и не стремился! Зря он вообще взялся кому-то помогать…

Однако не успел Марк отойти от подъезда, как звуки затеянной там возни сменились пронзительным коротким собачьим визгом и глухими ударами. Он застыл, не понимая значения этих звуков, сменившихся одним сильным ударом железа о камень.

Медленно, еще не догадываясь, чего же боится, Марк потянул на себя ледяную ручку двери, и в открывшемся проеме, освещенном с площадки тусклой лампой, возник малыш лет восьми, крепко прижимавший косматую собачью голову. По рукаву его густо стекала кровь. Двое других волокли за длинные лапы обезглавленное тело.

– Чего ты? – Мальчик отступил и боязливо оглянулся на старших. – Лешка, тут этот опять…

Старший выпрямился, бросив собаку, и угрожающе двинулся на Марка. Из его распухших обветренных губ вырывались угрозы:

– А ну пошел вон! Тоже топором по башке захотел? Гляди, мы и тебя враз на пельмени пустим.

Так и не выдавив ни слова, Марк попятился, и дверь захлопнулась, не удерживаемая никем, вновь разделив происходящее на два мира.

Теперь Марк почти бежал, снова попадая в лужи, но это уже не забавляло. От промокших ботинок ломило кости. Дома ждала белоснежная ванна, которую мать по первой же просьбе наполнит горячей водой, и нет там никаких собак, топоров и темных маслянистых лужиц на цементном полу.

Возле своего дома он остановился и забрался на качели, встретившие неуютностью мокрой доски. Холод не мучил его и от увиденной крови не тошнило. У него и раньше вызывали сомнение сцены, когда героев рвет у трупа жертвы. Просто не мог он сейчас идти домой и не хотел задумываться – почему? С качелей были хорошо видны их окна, и смутная тень то и дело проплывала по пелене портьер. Марку хотелось, чтобы она оказалась тенью отца, но, увы, он сам не был принцем.

Он ошибся насчет принадлежности тени. Марк понял это, как только отпер входную дверь, потому что до него сразу донеслись Катины слова:

– Это совершенно ничего для меня не значит!

Последнее слово было произнесено уже не так уверенно, будто зависло в воздухе – она услышала Марка и выглянула в прихожую.

– Привет, красавчик! – сделала Катя попытку вернуться в то, доермолаевское, позавчера.

Она не могла знать, что сегодня Марк уже был другим. Неуверенно улыбнувшись, Катя коснулась губами холодной щеки племянника и заговорила о мерзкой погоде. Из комнаты Марка донесся приглушенный детский голос.

– Она опять роется в моих вещах? – грозно спросил Марк, зная, что если эти слова не прозвучат, то мать тут же поймет, что он не в своей тарелке.

Катя по-детски надула губы и протянула:

– Ну, Марик, она же ничего не сломает. Просто посмотрит.

«Я слышал это тысячу раз!»

– Мам, я в ванную! – крикнул он, скрываясь за дверью. – Замерз как собака.

Расхожее выражение отдалось в нем пронзительной болью. Марк передернулся и рывком открыл оба крана. Едва не обрывая пуговицы, он снял с себя одежду и вытер ноги о скомканное белье. Вода окатила его волной озноба, и Марк нырнул с головой, чтобы согреться целиком. Но при его росте это никак не удавалось – колени упрямо вылезали наружу, как крымские Адалары.

– Тебе принести книгу? – спросила из-за двери мать.

«Нет!» – едва не вырвалось у него, но он ответил ровным голосом.

– Да. У меня на столе.

Он спохватился: хорошо ли спрятал отцовскую тетрадь? И решил, что не мог оставить ее на видном месте.

Мать просунула книгу в едва заметную щель. Уже года три она тактично не заглядывала в ванную, когда там был сын, и это всегда смешило его. Женская стыдливость, как и бесстыдство, полагал Марк, может принимать самые уродливые формы. Теперь ему не у кого было узнать: хорошо ли сложено его тело.

Положив томик Апдайка на стиральную машину, Марк снова вытянулся в воде и закрыл глаза. В детстве мать через день делала ему хвойные ванны, потому что Марк считался ребенком нервным и чересчур впечатлительным, и он был вынужден расслабляться в чуть теплой воде, изнывая от желания поиграть с пластмассовой лодочкой. Помнится, тогда даже поднимался вопрос о поступлении Марка в какую-нибудь спецшколу, где, как утверждала мать, в миллион раз меньше стрессов. Но отец сказал: «Нет». Марк уже не помнил его аргументов, но наверняка тот доказывал, что мальчик не должен быть изолирован от действительности. С младенчества он посмотрел вместе с отцом, который был то на сцене, то в зале, все современные спектакли, чтобы получше «узнать жизнь». Марк помнил эти постановки, но так до сих пор и не знал, что дети могут зарубить собаку ради пельменей.

Недавний разговор с матерью о грозящей им бедности был затеян Марком не всерьез. Ему и в голову не приходила идея действительно отправиться на заработки. То, что многие одноклассники где-то подрабатывали, вызывало в нем только гадливость: эти люди способны думать лишь о деньгах! Марк не высказывал вслух своих соображений по этому поводу, но себя чувствовал свободным от мелких страстей. Им было твердо усвоено от матери: нищие у магазинов – бессовестные люди, тунеядцы, выкачавшие все до копейки из системы социального обеспечения, и Марк знал, что мать имеет право судить их. О мигрантах, расплодившихся на улицах их города и сделавших его похожим на восточный базар, он и слышать не хотел. Среди мальчишек, моющих на стоянках машины, Марк узнавал известных в школе двоечников и с облегчением думал, что теперь их рожи не будут мельтешить перед глазами.

Он никому, даже Косте, не говорил, что в детстве его мать мела улицу. До сегодняшнего вечера Марк не задумывался: какова у нее зарплата? Она преподавала в институте культуры, а вскоре после смерти отца стала готовить и проводить чужие свадьбы. Сначала Марк был несколько обескуражен ее решением, но, поразмыслив, решил, что матери просто необходимо развлечься. Других объяснений он и не искал.

Теперь они пришли сами, и, защищая мать от неведомого судьи, Марк, словно заклятие, повторял: «Это же ее специальность… По крайней мере, она не торгует…»

Хуже этого он ничего и представить не мог.

* * *

– Так он и не спрашивал обо мне?

– Нет, – повторил Марк с плохо скрываемым злорадством. – Мы говорили совсем о другом.

Катина рука потянулась к браслету, и Марку захотелось выскочить из комнаты, лишь бы не слышать сухого пощелкивания застежки. Однако на этот раз она лишь поправила его, подняв так, что металл впился в кожу. Марк невольно потер собственное запястье. Он ожидал, что теперь Катя уйдет, но она только на миг отвернулась, и тут же ее лицо прояснилось.

– А ведь это о многом говорит, – протянула она, играя глазами и голосом. – Уж если б ему и в самом деле было наплевать, он спросил бы просто из вежливости.

Марк не удержался и скорчил недоуменную гримасу:

– Он не произвел на меня впечатления вежливого человека. Может, ты слегка подзабыла его? Или спутала с Володей? Кстати, ты еще помнишь о его существовании?

Катин взгляд мгновенно стал снисходительно-взрослым.

– Я помню, – подтвердила она и потерла кончик носа, скрывая улыбку.

– У женщин обычно катастрофически короткая память, – пробормотал Марк и принялся яростно тереть полотенцем волосы.

– А ты хорошо знаешь женщин?

– А мне и не хочется узнать их получше!

– Что ж так?

– Разве недостаточно вас с мамой? И потом… у меня уже была одна…

– Да ну! – взвизгнула Катя и вцепилась племяннику в плечи. – Расскажи, а? Ну, Марик!

– Нечего рассказывать. Вряд ли она помнит – я это был или кто-нибудь другой.

– Но ты же помнишь.

– Потому-то я и говорю, что у женщин плохая память… Ты ведь тоже довольно быстро забыла Ермолаева, – добавил он, поддавшись недоброму порыву.

Катя плавным движением тщательно пригладила волосы и едва заметно нахмурилась:

– А он произвел на тебя сильное впечатление, да, Марк?

– Вовсе нет! Он был пьян. Я просто пытаюсь быть объективным. Ведь это ты бросила его?

У нее дрогнул подбородок, хотя голос прозвучал достаточно твердо:

– Он выгнал меня, Марк.

– Но прежде ты изменила ему!

Она вдруг сломалась, сгорбилась и виновато зашептала, дергая свисавшее с головы племянника полотенце:

– Я думала, все выйдет как у Роллана… Светка всегда говорила, что я слишком по-книжному смотрю на жизнь. Обидно, когда кто-то оказывается прав. Все получилось совсем наоборот. Тебе надо это запомнить, Марк. Ты тоже все видишь несколько иначе, чем все.

– Я ничего не понял, – признался Марк, отбирая у нее полотенце. – При чем здесь Ромен Роллан? И как это я все вижу? Ты что, считаешь меня дальтоником?

Его уловка удалась. Катя расцепила руки и неуверенно улыбнулась.

– В некотором роде, – уже спокойно сказала она тоном Марка. – Знаешь что? Давай прогуляемся завтра по городу? Я зайду за тобой в шесть.

Уже в дверях, беззаботно позволив просочиться холодному воздуху из подъезда, Катя спросила:

– А ты будешь участвовать в конкурсе?

Марк испуганно указал глазами на мать: это секрет.

– Значит, до завтра? – громко сказал он и поцеловал теплую Катину щеку прежде, чем она успела бы сболтнуть что-нибудь еще.

Женщинам нужно вовремя затыкать рот.

– Куда это вы собрались? – ревниво поинтересовалась мать, заперев за Катей дверь. – И о каком конкурсе она говорила?

– Ты забыла, что у Анютки скоро день рождения? – тут же нашелся Марк. – Катя хочет устроить детский конкурс. Но я, конечно, не стану в нем участвовать. Как ты думаешь?

«Ее так легко обманывать, – разочарованно подумал Марк, возвращаясь к себе. – Наверное, отцу было ужасно скучно жить с нею…»

Он подозревал, что Катя умнее старшей сестры, хотя ему ни разу не довелось в этом убедиться. Достаточно ли она была умна, чтобы понять такого человека, как Ермолаев? И нужна ли ему умная женщина? И нужна ли…

Он успел ухватить мысль и притормозить ее, как зарвавшуюся лошадь. О Ермолаеве он знал сейчас немногим больше, чем в первый день знакомства, но Марк чувствовал, что ему не терпится узнать об этом человеке все. И никто не мог открыть ему этого, кроме Кати.

Ее звонок слился с последним, шестым, ударом часов, когда Марк то ли с досадой, то ли с облегчением уже решил, что она не придет. Театрально распахнув дверь, он застыл перед нею в поклоне. Катя скользнула мимо и преувеличенно оживленно защебетала:

– Ах, мои лошади мчались как угорелые! Ветер унес мою новую парижскую шляпку с серебристой вуалью, и одна перчатка угодила под колесо экипажа. И еще туфелька! Моя хрустальная туфелька погибла под кирзовым сапогом какого-то мерзкого денщика!

Марк, не выдержав, расхохотался, хотя позже фраза о мерзком денщике показалась ему неприлично двусмысленной.

– Ну, ты готов, мой юный паж? – произнесла Катя уже другим, деловым тоном набирающего опыт референта. – Где твой плащ? Там ветрено. Пойдем, я покажу тебе свои любимые места.

– Какие в этом городе могут быть любимые места? – с удивлением сказал Марк, но она не ответила и поманила его за собой с загадочной улыбкой непредсказуемой феи.

Они бегом спустились по лестнице, – Катя опять, вопреки всем правилам, первой – и, громко хлопнув тяжелой дверью на добротной пружине, выскочили во двор.

– Вот! – выдохнула Катя, внезапно остановившись. – Это один из уютнейших дворов в нашем городке. Когда моя сестра вышла за твоего отца и поселилась здесь, я была совсем еще девчонкой и часто тайком приходила сюда.

– И что же в нем особенного? – недоверчиво спросил Марк. – В Европе-то, я думаю, дворики почище будут. Тебе не тяжко было возвращаться оттуда в родной свинарник?

Катя не стала возмущенно таращить глаза и бить себя кулаком в грудь. Взяв племянника под руку, она медленно повела его через двор, засаженный старыми могучими тополями, выискивая взглядом крупные сухие листья и с удовольствием наступая на них.

– Не поверишь, но я ужасно соскучилась, – со смешком ответила Катя и смущенно скривила губы. – Мы прожили там несколько лет, и все это время меня не оставляло ощущение, что я сплю и рискую проспать всю жизнь. А мне хотелось жить…

– Стоять в очередях, выслушивать гадости в свой адрес от любого торгаша, вдыхать аромат переполненных помоек, – с готовностью подхватил Марк.

– Ну и что? – запальчиво воскликнула Катя. – Зато я не скрываю того, что я русская. Знаешь, мне все время казалось, что стоит пожилым немцам, обычным прохожим, узнать мое имя, и они возненавидят меня.

Марк не сразу понял:

– Ну как же! Кать-ю-ю-шя!

– Ничего смешного! Ты и представить не можешь, каково это – постоянно чувствовать себя чужим в стране, в которой живешь.

Ему хотелось сорвать с нее маску страдалицы и крикнуть прямо в лицо: «Да я чувствую это уже семнадцать лет!» но Марк решил, что вчера и без того слишком разоткровенничался.

К счастью, Катя сама решила перевести разговор.

– Летом здесь всегда было множество одуванчиков, таких огромных, с длинными стеблями, – вспомнила она, оглядываясь.

– Их и сейчас бывает целое море…

– Я делала толстые венки в два ряда…

– К твоим волосам пойдет желтый цвет.

– А к глазам – голубой. Твой отец, когда сватался к Светлане, подарил мне такой прозрачный голубенький сарафанчик. Я его очень любила.

– Отца или сарафан? – со смехом уточнил Марк, но Катя почему-то рассердилась.

– Щенок! – прикрикнула она и вырвала руку. – Не смей даже думать такого!

Ошарашенный ее внезапной вспышкой, Марк принялся оправдываться:

– Но, Катя, я же пошутил! Я ничего такого и не имел в виду. Ну, пожалуйста, Катя…

«Будто она моя женщина, и я нечаянно обидел ее. Со стороны это должно выглядеть именно так». – Марк незаметно огляделся. За ними наблюдали только дети с деревянной горки, которые вряд ли стали бы делать какие-то предположения.

– Да ладно, – снизошла Катя и подмигнула: – Грех сердиться…

Она не договорила, и Марк принялся гадать: какое же слово осталось недосказанным? Дурак или ребенок? И не мог решить, что для него обиднее. Катя между тем снова погружалась в воспоминания.

– Возле того дома мы с подружками однажды нашли щенка. Кто-то сказал, что он упал с балкона третьего этажа, но хозяева его так и не отозвались. При падении бедняга что-то здорово повредил, хотя переломов не было, но у него все время мелко тряслась голова. Как у старичка… Мне было его так жаль, просто не представляешь! Мы понесли его к ветеринару, а тот предложил поставить щенку укол. Я тогда даже не сразу поняла, о каком уколе идет речь. А когда дошло, у меня что-то взорвалось внутри. Это я теперь такой мирный человек, а в детстве характер был – ого-го! И я заявила ему: «Себе ставь, дурак несчастный!» Представляешь? Почему – дурак несчастный?

– А что стало с щенком? Ему отрубили голову?

Катя вздрогнула и брезгливо сморщилась:

– Ты что? Как это – отрубили голову? Зачем?

– Как зачем? Из собаки можно сделать массу полезных вещей: шапку, шашлыки, пельмени… Что еще?

– Малыш, ты издеваешься надо мной, да? – с подозрением спросила Катя и опять отстранилась.

– Издеваюсь? Да бог с тобой, Катя! Разве ты не знала, что все это случается сплошь и рядом? Днем собак отстреливает милиция, по ночам – голодные. Ты не знала?

Нехотя Катя призналась.

– Знала, конечно.

– А я не знал! – Он судорожно взмахнул руками, как обезумевший от дьявольской какофонии дирижер. – Не знал, и все тут! Вот болван, да? Но теперь-то я знаю!

– Успокойся, – жестко приказала Катя и вытянула узкую ладонь, ловя одиноких гонцов приближающегося дождя.

Старые тополя заволновались, с опозданием предупреждая о его близости, и Марк, справившийся с приступом отчаяния, заметил, что прогулка, похоже, срывается.

– Вот еще! – возмутилась Катя. – Беги за зонтом. Одного нам хватит. Да скорей же!

Когда Марк, запыхавшись, выскочил из дома, едва не запнувшись о громадный отцовский зонт, Катя вынырнула из беседки и, укрываясь рукавом, побежала ему навстречу.

– Фу ты! – Она юркнула под зонт и тряхнула головой, обдав Марка душистыми брызгами. – Мне вовсе не хочется менять планы, но дождь, судя по началу, будет нешуточный.

– Но я же принес зонт!

– А ты не боишься простуды?

Он скульптурно выпятил грудь и свирепо засопел:

– Разве такой молодец, как я, может чего-то бояться?

– Мы потом забежим в чайную, погреемся.

– Ты что, уговариваешь меня?

Ее лицо, украшенное маленькими каплями, расцвело застенчивой улыбкой:

– Наверное. Это ведь я затеяла прогулку.

«А про щенка она так и не досказала, – отметил Марк. – Но я все равно вытяну из нее это».

То и дело норовя отобрать у племянника зонт, Катя вывела его к реке, и они пошли вдоль набережной, где чуть ли не с каждой скамейкой и лесенкой у нее была связана своя история, так что Марку уже стало казаться, будто его тетушка прожила в этом городке не один век. Но он точно помнил, что Катя была всего двумя годами старше, чем Марк сейчас, когда муж увез ее в Германию. Его шестнадцать лет не были заполнены городскими приметами, он жил больше в доме, чем за его пределами, Катя же почти не вспоминала о старой квартире, где до сих пор оставалась ее мать.

– Знаешь, очень часто мы понимаем, как любили человека, только расставшись с ним, а город – уехав… Мне повезло, я вернулась.

– В город или к человеку? – бросив на нее косой взгляд, спросил Марк.

Катя промолчала. Сырой ветер, еще прореженный мелкими каплями, ворошил ее волосы как неубранную пшеницу – тяжелую и вопреки всему прекрасную. Указав на проступающий в сумерках вечный огонь у подножия устремленного ввысь памятника, она вспомнила, как школьницей стояла здесь на посту.

– Была зима, погода мерзкая. Мы жутко замерзали, хотя менялись довольно часто. И вдруг девочка, стоявшая напротив меня, – хлоп! И упала в обморок. Прямо в снег лицом. А нам приказали: что бы ни произошло, с места не сходить. И мы, как послушные идиоты, стояли и смотрели, как она лежит… К счастью, в тот момент появился парень, который никогда ничьих глупых приказов не выполнял. Он забежал прямо на постамент, куда входить запрещалось, поднял ее… У нас хватило ума не останавливать его. У бедной девчонки очки залепило снегом, и она выглядела ужасно смешно! А нам и смеяться было запрещено. Только дышать газом от Вечного огня разрешалось. Он-то ее и уморил. Но она быстро отошла, этот парень умел приводить в чувство. Потом он пришел ее навестить… Знаешь, она даже влюбилась в него, бедняжка!

– Почему же – бедняжка?

– Потому что, – Катя повернулась к памятнику спиной и увлекла Марка за собою, – его звали Никита Ермолаев. Ну и сам понимаешь…

– Расскажи мне о нем, – решился Марк и умоляюще заглянул ей в глаза. От дождя они стали серыми и глубокими, как река за их спинами.

Казалось, все говорило о том, что Катя позвала его на прогулку специально, чтобы разделить утомившую ношу, только она вдруг насторожилась и недоверчиво прищурилась:

– Зачем тебе это?

– Разве я не имею права знать? – с вызовом спросил Марк. – Отец ведь с матерью знали…

Ее короткий смех внезапной молнией пронзил осевшую на аллею тьму. Марка окатил озноб: он терпеть не мог, когда над ним смеялись. А Катя и не заметила, как он съежился.

– Ах ты, глупый мой мальчик! – весело сказала она и окончательно отобрала у него зонт. – В этой истории нет ничего забавного, клянусь тебе! Совсем ничего…

– Ермолаев вообще невеселый человек, насколько я понял, – подхватил Марк, наспех проглотив обиду. – С Володей тебе легче, правда? – И без всякой видимой связи добавил: – Он не любит меня…

Катя не удержалась от вздоха:

– Знаешь, малыш, нас очень мало кто любит в этой жизни. У тебя есть мы со Светланой, зачем тебе еще чья-то любовь?

Но Марк хмуро возразил:

– Вы женщины. Это совсем другое. Если б у меня был отец, я бы больше ни в ком не нуждался.

– Марк, мой муж не заменит тебе отца, это уж точно.

– Почему?

– Марик, у тебя есть друзья? – встревоженно спросила Катя, заглядывая ему в лицо, совсем бледное от вечерней сырости.

– Да, – удивленно ответил Марк. – У меня есть один друг.

– Ну, и ты его любишь?

Выдержав паузу, Марк все же сознался:

– Не думаю. Он такой человек… Ни рыба ни мясо. Не знаю, за что его можно любить.

– Ты меня удивляешь. Ты ведь не глупый мальчик, должен бы знать, что любят ни за что. А часто вопреки всему.

– Ты о Ермолаеве? Мать кое-что поведала мне о вашей жизни…

– Ах вот как! – неопределенно сказала она и замолчала.

Не произнося ни слова, она миновала мокрую аллею, по привычке пробегая глазами фамилии, значившиеся на тусклой меди круглых табличек, укрытых тяжелыми после дождя ветвями голубых елей, которые высадили указанные герои. В детстве Марк был уверен, что рано или поздно в этом ряду появятся и их фамилии, но власть не считала многолетний выход на сцену подвигом, и никто не предложил посадить Льву Бахтину свое дерево.

Словно угадав его мысли, Катя с гордостью сказала:

– А я посадила много деревьев. Мы зарабатывали всем классом деньги на выпускной бал. Тогда не зазорно было работать, а коммерция называлась спекуляцией.

– Мы хотели зайти в чайную, – напомнил Марк, пытаясь расслабиться, чтобы унять дрожь, и Катя с готовностью откликнулась:

– Да, да, я помню.

– Мать назвала его сумасшедшим… И жестоким.

Катя вскинула голову, и лицо ее озарилось решимостью.

– Слушай, – беззаботно воскликнула она, будто ухватив случайную мысль, – а давай мы зайдем к нему, а? К Никите. Не выгонит же он нас, в самом деле! За Аней мне нужно к восьми. Еще и чайку успеем попить!

– Ты мазохистка, да?

– Мазохистка?

– Только давай поторопимся, – сказал Марк, не дожидаясь ответа. – Я совсем продрог от этого дождя.

* * *

Сегодня в раковине звучали новые мотивы. Всю свою безумную жизнь Никита Ермолаев мечтал о море, но самое безумное, на что он оказался способен ради мечты, – это окружить себя ракушками. Вначале это забавляло, потом стало угнетать. Никита постепенно пришел к выводу, что слушать голос моря через раковину все равно, что заниматься сексом по телефону.

Когда-то он начал писать для того, чтобы создать собственный Зурбаган и укрыться там вместе с Бегущей по волнам. Ему даже почудилось, будто он нашел ее наяву, но видение растаяло как морской мираж.

«А бывают ли морские миражи?» – усомнился он и, не найдя ответа, опять приложил раковину к уху.

Ее имя должно было звучать как зов прибоя – Марина. Но сестра назвала ее иначе. И еще сестра сказала: «С этим ничтожеством ты никогда не выберешься из нищеты». Катя уже забыла эти слова, а он запомнил, как запоминал все обиды. Он перебирал их ночами, уподобляясь Скупому Рыцарю, и отмечал, что самые крупные подарены ему Катей.

Суровая темноликая Светлана, как и положено старшей сестре, оказалась права. Все, что им нажито за эти годы, – два десятка ракушек, в которых глуше и глуше звучит зов Зурбагана. Какое имя он дал бы своей стране? Маленькой солнечной стране с теплыми мостовыми… Единственным законом в ней была бы просьба: всем жителям ходить босиком. Тогда они научились бы чуткими ступнями читать следы друг друга. И кто-нибудь промолвил бы, глядя Никите в спину: «Уж не захворал ли он? Его следы нынче обжигают ноги». А другой бы ответил: «Нет, он здоров. Просто его опять настигла Бегущая по волнам».

«Она никогда не видела моря», – вдруг вспомнил он с удивлением и тут же рассердился на себя: опять ему вздумалось забыть, что десять лет Катя прожила без него. Во время недавней встречи в театре, когда Никита вдруг увидел ее среди зрителей, его обожгло ужасом. Эта шикарная женщина не имела ничего общего с его Катей, она поглотила ее, как ненасытная стихия, и приходилось как следует напрячься, чтобы разглядеть знакомые черты сквозь толщу лет. Но вдруг сидевший рядом с Катей мальчик повернулся…

Раковина была безутешна. Ее скорбная песнь о погибшей безымянной стране звучала сегодня особенно. В ней слышался скрип корабельных канатов и нервные щелчки парусов на ветру. Корабль шел к берегу. Нет, он бы не стал использовать алый шелк. Придумал бы что-нибудь свое. Если бы кто-нибудь ждал его… Хоть кто-нибудь…

Ему захотелось снять с полки вторую раковину и заткнуть оба уха, чтобы не слышать стука в дверь. Но это могла быть его мать, она часто наведывалась к нему, и всякий раз Никита послушно открывал.

Он швырнул ракушку на диван и пошел отпирать. В первую секунду его охватило паническое желание захлопнуть дверь. Желание не должно сбываться так скоро. Они оба недостаточно страдали…

Из-за спины Марка выступила Катя, умоляя темными, как предгрозовое море, глазами.

– Прошу, – произнес Никита, отступая. – Как удачно, что вы меня застали, я как раз собирался на дежурство.

Катя застыла, переступив одной ногой через порог, и вопросительно взглянула на него снизу. Теперь Марк хмуро топтался позади, бряцая острым шпилем зонта. Никите показалось, что его слова обрадовали мальчика – его красивые губы неудержимо расползлись в улыбке.

– Да раздевайтесь же, – беспомощно произнес Никита, недовольный собою. – Вы промокли… Кофе с ромом – вот что вам сейчас необходимо.

– Но ты же уходишь, – холодно напомнила Катя, теребя верхнюю пуговицу плаща. – Кажется, мы не вовремя.

«Ты пропадала десять с лишним лет, чтобы явиться в тот момент, когда я спешу на службу».

Вслух он произнес:

– У меня еще куча времени. В крайнем случае я могу и опоздать.

Но Катя остановила его:

– Ну что ты! Какой же сейчас крайний случай? Мы просто гуляли под дождем и оказались в этом квартале.

– Ты любишь гулять под дождем? – Никита смотрел на Марка поверх ее головы.

Мальчик дернул плечом и отвернулся. «Господи, что я делаю? Зачем?» – Никита сцепил за спиной длинные пальцы и сжал их так, что от боли зашлось сердце.

– Марк вспомнил, что ты обещал прочесть его рукопись, и мы заглянули узнать твое мнение. Стоит ему участвовать в конкурсе?

– Рукопись… Черт, я и забыл о ней. Марк, может, ты забежишь ко мне завтра?

– Нет, – не раздумывая, ответил Марк, по-прежнему глядя в сторону. – Я не смогу.

– Ты можешь занести ее мне, – великодушно предложила Катя, наконец-то справившись с плащом.

– А что, твой офицер уснул на посту?

Он сам испугался прозвучавшей в его голосе злобы, но Катя ничего не заметила. Потянув за руку племянника, она осторожно вошла в комнату и остановилась, удивленно озираясь.

– Все те же обои? – недоверчиво произнесла она и провела по стене ладонью. – Как это возможно, Ник?

– Ник? Это ваше студенческое прозвище? – осмелился заговорить Марк.

– Вроде бы. Раз Катя так говорит.

– А разве ты сам этого не помнишь?

– Я обещал вам кофе с ромом. Это быстро, у меня в термосе всегда горячая вода.

– Ты все так же хлещешь по пять чашек в день?

– Ну что ты! Гораздо больше…

Из совмещенного с кухней коридорчика Никита слышал, как они разговаривают о чем-то вполголоса, и шепот их то угасал, то набирал силу крика. Вернувшись, он обнаружил в них перемену: оба казались рассерженными, то ли друг на друга, то ли на него. Медленно приблизившись, Никита постарался как можно аккуратнее поставить поднос на письменный стол, но кофе все же выплеснулся и неприглядными пятнами задрожал на белых блюдцах.

– Вы не беспокойтесь, – сказал Марк, бесшумно размешивая сахар, – мы скоро пойдем. Кате нужно забирать дочку.

– Да-да, – бросила Катя и сердито скосила на племянника глаза. – Я помню. Ты, Ник, прости, что потревожили тебя, не нужно было этого делать. Конечно, ты еще не мог прочесть рукопись. Но конкурс ведь уже в субботу? Ты успеешь? Вот мой номер. – Она быстро написала несколько цифр на листочке из лежавшей на столе стопки. – Позвони, когда прочитаешь. Может, Марк еще успеет что-нибудь поправить.

Слова сыпались как мелкие монеты – шумно звеня и мало знача. Хотелось остановить их поток, чтобы прозвучало наконец-то, ради чего Катя пришла. Но он не мог коснуться ее губ.

– Мы пошли, – тоненько выкрикнула она и испуганно замолчала.

Марк вскочил и подал ей руку. Его жест был по-мальчишески старателен, но уже исполнен достоинства. Встретившись с Никитой взглядом, он сердито прищурился, но голос его прозвучал все так же вежливо:

– Извините, что мы явились так некстати. И вообще… Я думаю, мне лучше забрать рукопись, вам не до того.

Отчаянное «Нет!» прозвучало на два голоса. Марк растерянно поглядел на обоих и застенчиво, по Катиному, улыбнулся.

– Даже не думай, – стиснув на прощание руку мальчика, внушительно произнес Никита. – Это, конечно, свинство с моей стороны, но я ужасно чувствую себя с похмелья. Не до стихов, знаешь ли… Я обязательно прочитаю и сегодня же. Было бы лучше, если б ты все же зашел, и мы поговорили бы…

– Ты что, боишься мне позвонить? – насмешливо спросила Катя, отбирая у него свой плащ. – Ради бога, решайте свои дела сами.

– Нет у нас никаких дел, – твердо сказал Марк и на этот раз не отвел взгляда. – Вы же не отец мне, чтобы возиться со мной…

Уже заперев дверь, Никита почувствовал, что последняя фраза прозвучала полувопросительно, а он не уловил этого. Его сбила Катя, опять заговорившая о каком-то звонке, и он, не слушая, все же отвлекся и ничего не успел понять. Ему захотелось побежать следом, остановить этого мальчика… Но что он мог сказать ему? И вряд ли Марк захотел бы слушать…

* * *

Из-под руки учителя легким дымком осыпался мел. Марк, не отрываясь, глядел на эту руку – поднятая, она помолодела. Вены спрятались, затушеванные старческими кофейными пятнами, но стоило учителю вернуться за стол, рука снова вспухла уродливыми синими жгутами.

«Почему вы не уходите на пенсию?» – много раз ласково спрашивал Марк, заранее зная ответ.

Старик начинал судорожно отряхивать поношенный синий пиджак: «У меня трое внуков, вы же знаете, Марк. Моя дочь, бедняжка, была вынуждена уйти от мужа. Такой, знаете ли, разбойник попался! И кто их теперь должен кормить? Конечно, ее папа, кто же еще? Вот я и кормлю».

Илья Семенович был единственным учителем, обращавшимся к старшеклассникам на «вы». Они привыкли к этому так легко, что, когда учитель случайно кому-то «тыкнул», дело едва не дошло до скандала. Но, как понял Марк, оговорка старика была только поводом.

– Не может еврей преподавать русскую литературу, – громко произнес в тот день Усольцев, едва за учителем закрылась дверь. – Не имеет права. Должны же быть хоть какие-то моральные нормы? Что хорошего он может сказать о русском писателе?

– Ты не Мандельштама имеешь в виду? Или, может, Бабеля? – раздался звенящий голосок Милы Гуревич, и Марк впервые взглянул на нее с интересом: смелая девочка и умница, но до чего же некрасива.

Вмешаться в разговор не тянуло. Все еще теплилась надежда, что о его происхождении никто не догадывается. Бахтин – это звучит почти по-русски… Он медленно перелистнул страницу учебника, потом еще одну и еще…

– Смотрел вчера «Формулу-1»?

Марк нехотя оторвал взгляд от окна. У его единственного друга всегда такой виноватый вид. Даже в его имени звучит скрытый порок – размягчение. Не кость, а Костя. Марк произносил имя друга с жалостливой ноткой и считал себя обязанным опекать маленького белоголового друга, щеки которого до сих пор сохраняли младенческую пухлость. Но сейчас Костя явно пытался примерить чужую роль и пожалеть Марка. Очередной разговор о евреях, как он полагал, давал ему это право.

– Не смотрел. – Марк громко захлопнул книгу, улыбнувшись тому, как отшатнулся приятель, и уже мягче спросил: – Чем там дело кончилось?

Костя мгновенно оживился и едва не потирал руки:

– Ты не представляешь! Шумахер с Хиллом оба вылетели с трассы. Это было что-то! Виноват, конечно, Хилл. Он врезался в Михаэля, выбил его, но и сам тоже заглох. Шумахер как выскочит из машины! Я думал, он Хиллу всю морду разобьет. Но, ты знаешь, он сдержался.

Костя подождал, что друг разделит его возбуждение, и неуверенно добавил:

– Помнишь, ты называл их Моцартом и Сальери? Похоже, Хилл сделал свое черное дело.

От сдерживаемого смеха у Марка напряглись все мышцы:

– Костик, он же не убил его, правда?

– Ну, еще этого не хватало! Ты слышал, говорят, Шумахер женился и собирается на пять лет оставить гонки, чтобы нянчить ребенка. Он что, совсем свихнулся?!

– Почему – свихнулся? Денег у него – куры не клюют.

– Но через пять лет кому он будет нужен? – беспомощно растолковывал Костя.

– Своему сыну.

– Ты шутишь? Марк, его же все забудут за это время!

Марк навалился грудью на парту и снизу заглянул в светлые глаза друга:

– Ты тоже забудешь?

– Я – нет.

– Вот видишь. И я – нет. А говоришь: все.

– Что ты решил насчет юридического? – немного помолчав, поинтересовался Костя. – Я уже точно буду поступать. Ты хоть думал об этом?

– Нет. Просто из головы вылетело.

– Значит, тебя туда не тянет. Если б тянуло, ты бы не забыл.

– А тебя тянет? Ты непременно хочешь установить мировой порядок?

– Издеваешься? Что плохого в том, что люди будут соблюдать законы?

– Скука будет смертная. Ты никогда не ездил в автобусе зайцем?

– Ну, при чем здесь это? Конечно, ездил.

– Но это ты не считаешь нарушением закона, правда? Это ведь такая мелочь! Зато деньги целы, и какие-никакие острые ощущения. А для какого-нибудь Брынцалова и миллион – мелочь…

– Постой, ты что, оправдываешь тот беспредел, что сейчас творится?!

В руке Марка, сжавшей плечо друга, было столько теплой уверенности…

– Да бог с тобой! Конечно же, нет! Но я люблю ездить без билета, понимаешь? И вовсе не потому, что мне жаль денег, на них мне плевать! Но если бы всех заставляли ездить бесплатно, я обязательно бы бросил мелочь в кассу.

Весь последний урок он то и дело ловил на себе недоуменный Костин взгляд и отвечал неизменно ласковой улыбкой. Равновесие было восстановлено. У малыша опять не хватило сил перетянуть чашу весов.

* * *

– Ужасное время – осень, – пожаловался учитель, когда Марк по привычке заглянул к нему после уроков.

После смерти отца не нужно было спешить, чтобы успеть захватить того между репетицией и спектаклем.

– Вы боитесь новых общественных катаклизмов? – рассеянно поинтересовался Марк, разглядывая иллюстрации пятиклассников к гоголевским «Вечерам на хуторе…»

Илья Семенович захлопнул журнал и протяжно вздохнул:

– Я боюсь, что мои внуки погибнут от холода. Им нужна зимняя одежда, по крайней мере старшему. Не может же он ходить в моем пальто! Ему тринадцать лет, он уже два раза влюблялся.

– О! – заинтересовался Марк. – И чем дело кончилось?

– А чем могло оно кончиться? Одна девочка уехала, потому что ее папа – военный, а их почему-то вечно швыряют с одного места на другое. Будто нельзя готовиться к войне, не бегая по всей России!

– А вторая?

– О, вторая! Эта заявила, что ей стыдно пройти с ним по улице, потому что он одет как голодранец. «А что? – сказал я ему. – Ты и есть голодранец. И я голодранец. Иначе и быть не может, ведь кругом одни разбойники. И твой папа – разбойник». Это я не вам, Марк, это я внуку так сказал. Теперь он ходит молчком и бессовестно мерзнет в курточке, у которой рукава ему чуть не до локтя.

– А он не обиделся, что вы так сказали про его отца? – осторожно спросил Марк, тщательно складывая рисунки.

– А почему он должен обижаться? Мои мальчики прекрасно знают, что их настоящий папа – это я, потому что я и люблю их, и кормлю, а не тот разбойник.

– Наверное, настоящим отцом может стать и совершенно посторонний человек? – Он выжидающе поглядел на учителя, но старик был занят мыслями о своих внуках.

– Я запретил ей просить помощи у этого разбойника, – пробормотал он, невидяще глядя на Марка.

Внезапно Марк подскочил и заговорил с несвойственным ему жаром:

– Послушайте, ему тринадцать лет? Значит, он меньше меня? Ниже ростом?

– О да, значительно ниже!

– Выходит, ему подойдет моя прошлогодняя одежда! Я очень вытянулся за этот год, мне все стало мало. Я вас очень прошу, возьмите внуку. Только не подумайте чего-нибудь…

«И побольше простодушия в глазах», – подсказал невидимый знаток, хотя Марк и сам знал, как вести эту роль. Он давно научился играть невинного еврейского юношу с честным взором. Это был почти библейский образ, но даже он не мог затмить для старого учителя его сопливых внучат.

Руки старика беспокойно забегали по столу, передвигая с места на место журнал, стопку тетрадей и детские рисунки. У него смешно задергался нос, выдавая крайнюю степень волнения. Марк даже мысленно не улыбнулся. Он был из тех артистов, кто честно и до конца входит в образ.

– Но это как-то неловко, – забормотал Илья Семенович, не решаясь поднять на мальчика печальные глаза. – Что скажет ваша матушка? И что скажут другие ученики?

Марк наклонился и вкрадчиво спросил, понизив голос:

– А зачем им знать? Разве вы или я собираемся кричать об этом на всю школу? И что здесь особенного? У меня нет ни младших братьев, ни племянников. У единственной маминой сестры – шестилетняя дочь, ей моя одежда не подойдет. Что мне с ней делать? Вы же не думаете, что я или мама пойдем торговать? Нет, Илья Семенович, я предлагаю вам от чистого сердца. Приходите к нам в гости, мама будет очень рада.

– Но вы должны сначала переговорить с ней, – испуганно остановил его учитель. – Может, у нее свои планы… Обещайте мне, Марк, что если мама будет против, то вы немедленно предупредите меня.

– Конечно, конечно! – весело заверил Марк, отступая к двери. – Только она не будет против. Ах, Илья Семенович, вы же просто не знаете мою маму!

Дорога к дому была усеяна алыми розами: блестяще, Марк, спектакль проведен блестяще! Его переполняла гордость за собственное великодушие. Помогать униженным и оскорбленным, подобрать ветошку и бережно высушить на чистой веревке – это ли не мечта русского интеллигента? Он в упоении повторял эти слова: русский интеллигент. Я, Марк Бахтин, русский интеллигент.

В дом входил утомленный звуками фанфар и стойким цветочным ароматом. Мать вышла навстречу, и он тяжело опустил голову ей на плечо.

– Ты что? – Она озабоченно ткнулась губами в его холодный лоб. – Устал?

– Нет.

Он никогда не чувствовал себя уставшим после занятий. Школе Марк отдавал слишком мало себя, чтобы это сказывалось на организме. Сдерживая ликование, он принялся рассказывать матери об их разговоре с учителем и о своем предложении. Марк ждал, что мать восторженно перебьет его, воскликнет: «Замечательно! Мой мальчик, как же здорово ты все придумал!» Но она молчала, и глаза ее наливались темной тревогой.

– Вот, – уже менее уверенно завершил Марк. – Где лежат мои старые вещи?

Ему почудилось, будто от матери повеяло холодом, но это, конечно же, просто подуло из окна. Кажется, она еще не заклеила рамы. Раньше это делала уборщица из театра – отец договаривался с ней каждую осень.

– Где моя одежда, мама? – насторожился Марк, не получив ответа.

– Я продала ее.

Она сжалась, будто сын мог ударить. Марк склонил красивую, чуть вытянутую голову и доверчиво переспросил:

– Что ты с ней сделала?

– Я ее продала, – повторила мать плачущим голосом. – И дубленку, и шапку. И теплые брюки тоже. И еще сапоги. Раисе Викторовне, ты ее знаешь. У нее сын на год моложе тебя. Она купила все практически за ту же цену.

Сын слушал ее, серьезно кивая, и Светлана Сергеевна начала было верить, что он способен понять ее и не осудить. Льдинка страха стала таять под сердцем, увлажнив радостью веки, но тут Марк неожиданно по-детски захлопал глазами и обиженно сказал:

– А ведь я обещал ему, мама. Как же мне теперь быть?

– Хочешь, я сама объясню старику? – с готовностью вызвалась мать, но он резко выдернул руку и отступил к двери:

– Нет!

– Подожди, успокойся. Это ведь всего лишь неприятное недоразумение.

– Ты хочешь, чтобы все считали меня нищим?!

– Почему нищим, Марик?

– Ты хочешь, чтобы и он презирал меня?

– Да кто же может тебя презирать?! Марк! Марк!

Он слышал, как она, забыв о приличии, зовет его, выскочив на лестничную площадку, и знал, что каждый его отчетливый шаг, уходящий вниз, в то же время взлетает вверх и отдается в ее сердце.

Укрывшись от взгляда матери под высокой аркой, Марк опустился на корточки и уставился на загаженный вкрадчиво воркующими голубями асфальт. Ему было о чем подумать…

* * *

– Катя, он не у тебя? Да Марк же! – Светлана Сергеевна, теряя над собой контроль, кричала в трубку.

Сестра была явно спросонья, она никак не могла взять в толк, почему племянник должен быть у нее. Светлана Сергеевна яростно вдавила кнопку и швырнула трубку на кровать. Под гнетом собственной вины ей было все труднее дышать, а страх стегал под колени узким хлыстом, не давая присесть. Не зная, что предпринять, она беспорядочно нацепила одежду и выскочила в подъезд. Широкий пролет поманил ее жутким предположением, и, скользнув к перилам, она, не наклоняя головы, одними глазами глянула вниз. Площадка была пуста, но Светлане Сергеевне понадобилось время, чтобы, обмякнув на перекладине, отдышаться и прийти в себя.

Внизу хлопнула дверь, и она вскрикнула прежде, чем увидела сына:

– Марк!

– Мама!

Он показался ей испуганным и нездорово бледным, ее несчастный мальчик! Перепрыгивая через ступеньки, Марк бежал к ней, но затравленное выражение не сходило с его лица.

– Ты куда, мама?

У него сорвался голос, и ей показалось, что сын готов расплакаться.

– Я за тобой, – прошептала она и судорожно прижала его. – Тебя не было целых четыре часа. Уже совсем ночь.

– Да, но ты забудь об этом. Забудь, – настойчиво повторил Марк и беспокойно оглянулся: на их площадке было всего две квартиры, а живущая напротив старая вдова директора химкомбината всегда рано ложилась. – Давай считать, что я весь вечер был дома. Договорились? Ну, где я был сегодня вечером?

Она с готовностью рассмеялась:

– Дома!

– Молодец! Мамочка моя. – Щенячьим движением он потерся о шею матери и завел ее в квартиру. – Знаешь, я так проголодался!

Он хотел было сострить: «Не продала ли ты и мой ужин?» – но удержался.

Тщательно умывшись, Марк настороженно взглянул в зеркало и нашел, что отражение ничуть не изменилось. И только усевшись за стол, почувствовал, что его бьет озноб. Превозмогая дрожь, он съел холодную, пахнущую чесноком котлету с размякшими брусочками жареного картофеля и хотел было приняться за чай, но чашка затряслась в его пальцах, и все расплескалось.

– Мам, я пойду лягу, – зябко передернувшись, сказал Марк. – Кажется, я простудился. Ты дашь мне второе одеяло?

Уже придавленный жаркой пуховой тяжестью, напоенный из рук матери медовым чаем и оставленный наконец в покое, Марк позволил впечатлениям сегодняшнего вечера завладеть им. Сначала болезненно морщась, затем все сильнее волнуясь, он вновь, сердито размахивая руками, пересек затихающий проспект, прошел наугад через незнакомый двор, заляпав грязью ботинки, и оказался перед маленьким магазинчиком с глупейшим названием «Меха для сибирских красавиц».

Как он очутился там? Кто провел его этой нехоженой до сегодняшнего вечера тропой? Марк делал догадки, замирая от ужаса, и не мог остановиться ни на одной. Как бы то ни было, он вышел именно туда и увидел, что прямо перед ним стоит, освещенный слабым светом сигнализации, идиотски растопырив руки, мальчик-манекен. Марк разглядывал его одежду, не решаясь взглянуть в кукольное лицо. Увиденное ошеломило его: прошлую зиму он сам одевался точно так же. Только брюки манекен носил другие. Но именно это маленькое отличие показалось Марку продуманной хитростью холодного существа.

Он смотрел на него во все глаза, уже не избегая восторженно-глуповатого взгляда, и на какой-то миг ему показалось, будто они чудовищно схожи с этой большой куклой. Прошло несколько минут, прежде чем Марк пришел в себя и, очнувшись, не узнал улочку, на которую случайно вышел. Что-то изменилось в мире или в самом Марке, пока он глядел в лубочно-синие глаза манекена. В них светился ясный ответ…

Оглядевшись, Марк приподнял чугунную крышку канализационного люка. Пахнуло теплой гнилью, и Марк отшатнулся, однако крышку не бросил. Со зловещим скрежетом он подтащил ее поближе к витрине и, не разгибаясь, взглянул на беспечного мальчика, укравшего его одежду.

– Сейчас ты перестанешь сиять, – сквозь зубы пообещал Марк и, собравшись с силами, поднял крышку над головой.

И без того непрочная в этот вечер реальность разлетелась с грозящим контузией звоном. Марк не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в тот момент. Ноги его оттолкнулись от земли и перенесли тело в зияющее чрево витрины. Руки сорвали с манекена одежду. Пришлось отломить манекену ноги, широко расставленные в позе победителя. С плеча соседнего манекена-спортсмена Марк сорвал большую сумку и запихал одежду туда. Приметил ли он эту сумку заранее, или она чудом подвернулась под руку, Марк позднее уже не мог сообразить.

Проделано все было за пару минут с неожиданной для него самого безупречностью. Впервые Марк разыграл детективный сюжет и теперь, сжимаясь под одеялами, которые все еще не могли согреть, он с некоторым недоумением признавал, что все удалось на славу. Рев сигнализации так и не сменился воем милицейской сирены, хотя на всякий случай Марк все же побежал. В школе он считался одним из лучших бегунов, но еще ни одна дистанция не наполняла его ноги такой пружинящей легкостью.

Он понесся через слякотные дворики, не встретив на пути даже собаки, свернул к городскому саду и пересек облегченные осенью аллеи, только раз поскользнувшись на раскисшей листве. Очутившись в переулке, где жил старый учитель, Марк обнаружил, что даже не запыхался, будто и сам был не способным на усталость манекеном.

Но тут его настигла тревога. Озираясь, Марк опять бросился к ограде сада и нырнул в знакомую щель между прутьями. Выбрав укрытую еще не облетевшими карагачами скамью, он водрузил на нее сумку и вытащил короткую дубленку. Приложив ее к себе, Марк решил, что парнишке она придется в самый раз. Придирчиво осмотрев ее, он решительно надорвал карман по шву, потому что с его вещами обычно случалось именно это, и вырвал с мясом петлю. Мазнул палец грязью и потер меховой обшлаг. Теперь невозможно было доказать, что вещь взята с витрины. Подобную операцию Марк провернул и с брюками. Сложнее было с утепленными ботинками – стереть подошву за один вечер ему бы не удалось. Марк решил сказать, что ботинки сразу оказались малы, и он надел их всего пару раз.

– Дареному коню в зубы не смотрят.

Он затолкал все вещи обратно и пожалел, что манекен, как последний пижон, обходился без шапки. Хотя, с другой стороны, это как раз выглядело правдоподобно – не могла же за год настолько вырасти голова!

Возле низкой двери подъезда Марк глубоко вздохнул и прислушался к ритму сердца. Билось оно с замиранием, но не сбивало дыхания. Марк суеверно переплюнул через левое плечо и, не останавливаясь, поднялся на четвертый этаж. Не давая себе шанса передумать, он сразу нажал на звонок и только тогда испугался.

«Убежать, утопить сумку, спрятаться!» – он вцепился в холодную дверную ручку и уставился в круглую бляху “глазка”. Кто-то взглянул на него с другой стороны, и Марк почувствовал неожиданное облегчение: теперь уже ничего нельзя изменить.

Звякнув цепочкой, дверь распахнулась, и Марк увидел мальчика чуть младше себя. По всему было ясно, что это и есть старший внук Ильи Семеновича. Марк глядел на него с некоторым замешательством: так это ради него… До этого момента он почти не думал об этом мальчике как о живом человеке, и казалось совершенно неважным, какого цвета у него глаза и торчат ли уши. Но теперь, когда они столкнулись лицом к лицу, Марк не мог подавить разочарования. Оказывается, он знал внука своего учителя и раньше. Каждый день, подходя к школьному крыльцу, Марк видел его в толпе других лоботрясов, швыряющих окурки девчонкам под ноги. Их очень забавляло, если удавалось прожечь чей-нибудь прозрачный чулочек…

– Я к Илье Семеновичу, – наконец сказал Марк.

Мальчишка загадочно ухмыльнулся и отступил в узенькое пространство коридорчика. Марк втиснулся следом. Чтобы закрыть за собой дверь, ему пришлось чуть ли не вжаться в темную груду плащей и курток, открыто висевших на крючках слева. От одежды пахнуло чем-то кислым, и Марк вспомнил, что всегда улавливал этот странный душок, наклоняясь к учителю.

– Дед, тебя! – крикнул мальчик и, видимо, считая свой долг гостеприимства исполненным, лениво побрел на кухню.

Она была так близко от входной двери, что Марк услышал, как закипает чайник. Ему хотелось заглянуть в комнату, но он только крепче вжался спиной в дверь. Его вдруг снова охватил страх. Это была не боязнь разоблачения, ее время еще не настало. Понять причину внезапной слабости Марку не удавалось, но он твердо знал одно: здесь и сейчас можно увидеть то, чего видеть не следует. Вспомнилась отрубленная собачья голова на детских руках…

«Я бы не сделал такого, даже умирая с голоду», – как заклятие прошептал Марк и повторил еще раз, чтобы поверить себе.

Торопливые шаркающие шаги прервали его размышления.

– Кто это?

Илья Семенович осторожно выглянул в коридор и тотчас смущенно отступил. Его наряд составляли спортивное трико, времен незабвенного Валерия Харламова, и застиранная футболка с болтающимися на худых руках короткими крылышками.

– Это вы, Марк, – заставил себя признать учитель. – Как неожиданно… Что-то случилось?

– Ничего, – сурово ответил Марк, чувствуя, как щеки начинают неудержимо пылать. – Я обещал вам одежду для внука. Я ее принес.

– О! – Илья Семенович снова попятился, будто надеялся укрыться за невидимой ширмой достоинства. – Это так… великодушно с вашей стороны. Тысяча благодарностей вашей матушке! Впрочем, я сам поговорю с ней при встрече.

– Нет!

Марк испуганно шагнул вперед, и учитель застыл, нервно вскинув жалкие руки и выпучив черные маленькие глаза.

– Ничего не говорите маме, – понизив голос, предупредил Марк. – Больше всего она боится, что вы будете благодарить ее. Ей и так ужасно неловко. Я прошу вас: если встретитесь с мамой, не упоминайте… этот подарок.

Учитель важно кивнул, и тут только Марк заметил, что он слегка пьян. Это было так же неожиданно для него, как и возможность тесного соседства кухни с коридором. Пьяненький старик мог вполне забыть наутро об их разговоре.

«Придется напомнить». – Марк отстраненно смерил взглядом маленькую фигурку и протянул сумку.

– Только сумку я заберу, – предупредил Марк, вспомнив, что ничего не сделал, чтобы «состарить» ее.

– Конечно, Марк, что вы!

Илья Семенович засуетился, вытаскивая вещи прямо на стоявший у окна стол-тумбу, наполовину разложенный. Он вздыхал и прищелкивал языком, то и дело что-то восторженно бормоча себе под нос. Испугавшись, что церемония принятия даров может затянуться, Марк кашлянул и взглянул на часы. Заметив его движение, Илья Семенович одним махом вывалил оставшиеся вещи на стол и всплеснул руками.

– Боже ж ты мой! Целое богатство! Кто бы мог подумать? Мой внучек теперь будет одет как король!

«Король идиотов!»

– Там кое-какие дефекты, – хмуро заметил Марк. – Надо подшить, подчистить… Все-таки вещи не новые.

– Что вы, что вы, Марк! Моей супруге будет в радость чинить такие шикарные вещи.

– Ну, я пошел…

Подхватив сумку, Марк наспех попрощался и выскочил за дверь, стремясь укрыться от бурного потока благодарностей. Но они неслись ему вслед, шлепая по немытым ступеням, и только захлопнув дверь подъезда, он смог удержать эту лавину.

Переведя дыхание, Марк поспешил к реке. Нужно было избавиться от сумки.

* * *

В доме, где они когда-то жили с матерью, капризом скучающего архитектора были сделаны высокие окна-арки, по типу «французских», но все же не доходящих до пола. Зимой через них безбожно дуло, но летом, когда зацветали кусты сирени, эти окна превращали лачугу в дворец.

Если старшая сестра уходила, а мать, как обычно, отсыпалась, Катя распускала тонкие, как солнечная паутинка, волосы и воображала себя маленькой княжной, поджидающей у окна… Кого – она еще не решила. То ли отца, то ли… Надо было только не оглядываться, чтобы не видеть облупленных голых половиц, и давно не беленных стен, в кровоподтеках красного вина из в сердцах разбитой Светланой бутылки, и огромного продавленного дивана, с которого однажды исчез пушистый плед, обнажив серую бугристую поверхность. В Катиных играх дивану отводилась роль болота. По нему пробирались бесстрашные партизаны, среди которых непременно находилась юная светловолосая радистка. Она придумывала звуковую азбуку и упорно посылала отрывистые сигналы в то сиреневое пространство, с которым ее связывали огромные окна.

Единственная работа, которую Катя охотно выполняла по дому, была протирка стекол. Тут уж она выкладывалась, свирепо шурша старыми газетами, которые выпрашивала у соседей, и бесстрашно забираясь на пирамиду из табуретов.

Сестра не разделяла ее симпатии к окнам. Ей не хватало тепла, и каждую осень Светлана грозилась приколотить к рамам матрасы. Эти обещания Катя всерьез не воспринимала, но все же считала нужным на всякий случай закатить истерику. Отступая, Светлана чертыхалась и после дулась несколько часов. Дольше их ссоры не затягивались. Им обеим было слишком пусто друг без друга.

Теперь Катя не понимала: как ей удавалось в детстве до такой степени не замечать матери? Девочка относилась к ней как к старому телевизору, который то и дело выходит из строя и начинает или бубнить нечто невразумительное, или искаженным голосом орать песню. Но приходилось мириться с этими неудобствами, потому что на покупку нового денег все равно не было. С деньгами вообще было связано много неприятного. Светлане приходилось караулить мать возле почты, когда та получала отцовские алименты, и отбирать их силой. Были случаи, когда они даже дрались на глазах у прохожих, а Катя стояла поодаль и заставляла себя не смотреть в их сторону. Светлана никогда не вспоминала об этом, а Кате не удавалось забыть. И еще она всегда помнила, что старшей сестре довелось расти при отце…

Он наведывался и к Кате – щедрый, веселый, разговорчивый, совсем как Володя. И все же девочка так и не смогла побороть неловкости, охватывающей ее каждый раз, когда они прогуливались вдвоем. Обычно отец рассказывал что-нибудь о своей молодости, откровенно преувеличивая, а она делала вид, будто верит, и вежливо улыбалась, молясь в душе, чтобы он только не задавал вопросов, ведь рядом с ним будет выглядеть полной дурой. Их встречи обдавали ее радостью, но, когда отец возвращался в свой мир, Катя испытывала невольное облегчение.

Им так и не удалось по-настоящему сродниться, и когда Шестаковы вернулись в Кемерово, Катя решила не сообщать об этом отцу. После замужества сестры в ее душе встрепенулась робкая надежда, что Лев Бахтин с радостью займет то наполовину пустующее место в жизни, на котором ей виделся взрослый любящий человек. Его не придется ни стесняться, ни стыдиться… Но этого не случилось, и Катя до сих пор чувствовала себя сиротой. Когда свекровь начинала при ней ласкать сына и заботливо расспрашивать о здоровье, у Кати наворачивались слезы – ее-то самочувствием никто не интересовался. Была, конечно, сестра. Но у той родился Марк…

Катя поправила дочке одеяло и убрала с ее лица легкие светлые пряди. Ей было приятно, что Анюта похожа на нее, хотя это считалось несчастливой приметой. Но Катя не была фаталисткой. Сколько она себя помнила, ее жизнь круто менялась лишь в тех случаях, когда она сама этого хотела. Она решила остаться у Никиты, она решила выйти с Володей из трамвая, она решила навсегда проститься с Парижем…

И вот сейчас Катя чувствовала, что в ней опять назревает решение. Оно распирало изнутри, толкая в сердце как готовый к рождению ребенок. Неясные мысли без начала и конца возникали и обрывались, едва она успевала ухватиться за них. Катя вдруг поймала себя на том, что мечется по комнате, как обезумевшая муха, и то и дело тычется взглядом в телефон. Второй вечер Катя ждала звонка и норовила опередить дочь, если сигнал наконец раздавался. Но все это были ненужные и раздражающие ее звонки. Она даже не пыталась убедить себя, что волнуется из-за рукописи Марка, кого уж обманывать…

«Прости, малыш!» – мысленно взывала Катя к племяннику и тут же забывала о нем.

«Он просто-напросто не хочет меня видеть. Он пригласил зайти Марка, но не меня. Почему он сказал это?» Пришедшая мысль до того огорчила Катю, что она не удержалась и заплакала. Чтобы не разбудить дочь, она заперлась в ванной и, закрыв сливное отверстие, обрамленное размытым ржавым ореолом, включила воду. Присев на холодный бортик ванны, Катя сдернула радужное полотенце и вытерла им лицо. Но слезы тут же потекли снова, и она прижала полотенце к щекам, чтобы капли не упали на халат. Даже раздевшись и погрузившись в теплую, потрескивающую пену, Катя продолжала чувствовать, как пощипывает лицо солоноватая влага.

Но когда она согрелась, ей неожиданно стало смешно: плакать-то было не о чем! Крепко зажмурившись, Катя опустилась с головой под воду, а вынырнув, услышала телефонный звонок.

– Черт бы тебя побрал! – выругалась она в полный голос и поняла, что ей и вправду не хочется выскакивать из ванны, накидывать на мокрое тело халат и мчаться в комнату, оставляя следы, которые после самой же придется затирать.

Спокойно выслушав, как телефон четырежды позвал и утих, Катя довольно улыбнулась и расслабилась. Ее переполняло тихое ликование, словно неожиданно для себя она победила коварного внутреннего врага.

Но до полной и окончательной победы, как всегда, было еще далеко, и это Катя тоже понимала.

* * *

«Он обязательно проболтается…»

Было ощущение, что эта мысль преследовала его всю ночь. Открыв глаза, Марк почувствовал себя утомленным, как после тяжких безрезультатных раздумий. Справа ломило голову, подташнивало, будто он на ночь объелся жирного.

То, чем он собирался гордиться всю жизнь, что должно было поставить его на высшую ступень, где располагалась русская интеллигенция, при утреннем свете выглядело еще более мерзко, чем с вечера. Досаждало еще и то, что невозможно было поручиться за болтливого старика, от которого Марк ждал отцовской всепрощающей любви, а получил порцию суетливой благодарности.

«А еще этот идиотский конкурс!» – Он сжался от очередного приступа тошноты и отогнал эту мысль. Об этом еще будет время подумать – болото засасывает медленно. Пока же надо было что-то решать со стариком, который непременно забудет о предупреждении Марка и начнет рассыпаться в любезностях перед его матерью. Она станет отпираться, и вместе они, глядишь, докопаются до сути.

Прислушавшись, Марк с облегчением понял, что сегодня дождь не караулит его у порога. Пытаясь сообразить, почему это так обрадовало его, он наспех оделся и, совсем чуть-чуть замешкавшись у двери, вышел к матери. Она накрывала в столовой к завтраку, неслышно скользя в мягких тряпичных «лодочках». С утра у нее не было лекций, но Светлана Сергеевна и думать не могла, чтобы поспать подольше и позволить сыну самому обслужить себя перед школой.

Марк обнял ее сзади, для чего ему каждый раз приходилось наклоняться, и взял у нее из рук вилки.

– Однажды меня затащили перекусить в школьную столовую, – признался он, покалывая подушечки пальцев. – Ты себе просто не представляешь! Я так и не смог взять в руки их приборы. Все они были мокрыми и жирными, а кое-где между зубчиками застряли остатки пищи.

– В детстве мне тоже приходилось обедать в школьной столовой, – виновато сказала Светлана Сергеевна и дважды нервно шмыгнула носом. Была у нее такая привычка, за которую она частенько получала замечания от мужа.

– Ну… – нерешительно протянул Марк. – Тогда ведь были другие времена.

– Какие – другие? Садись за стол.

– Социализм, голод…

– Дурак ты, мой дорогой, – добродушно отозвалась мать, раскладывая пышный омлет. – Какой голод? Это были семидесятые годы. Или ты думаешь, что твоя мать – ровесница революции?

– Нет, но… Мам, ты же знаешь, я не люблю историю! Там куда ни ткни – то борьба с космополитизмом, то дело врачей, то жидомасонский заговор…

– Ну и? – не поняла Светлана Сергеевна. – Что было, то было, куда от этого денешься?

Марк упрямо наклонил голову:

– А я не желаю ничего об этом знать! И не хочу, чтобы весь класс косился на нас с Милкой Гуревич…

– О боже! – простонала мать, откинувшись на высокую спинку стула. – И ты еще мучаешься из-за такой глупости?

– Я не мучаюсь!

– Мучаешься, ты это ясно дал понять. Но, Марик, какой же ты еврей? Так только, одним боком.

– И одного достаточно.

– Достаточно для чего?

– Чтобы все меня ненавидели. Они говорят, что Илья Семенович не имеет права преподавать русскую литературу.

– Да ну? Когда мы познакомились с твоим отцом, он играл шукшинского мужика, и ничего.

– Может, это тебе казалось, что ничего?

– Давай не будем вести такие разговоры с утра пораньше? – миролюбиво предложила мать. – Ты говорил, что у вас сегодня контрольная по информатике? Ты так настраиваешься на победу?

Марк вяло поковырял яичную массу.

– Да разве непременно нужна победа?

– А тебя устроило бы поражение?

– А что в этом страшного? Разве ты вышла за отца лишь потому, что он был самым талантливым и удачливым? А если бы его держали на вторых ролях?

Ему давно хотелось задать этот вопрос, хотя Марк не особенно рассчитывал услышать правду.

– Если б Лева был вечно вторым, я могла бы просто не обратить на него внимания. Он-то меня не заметил…

– Прости, мам. – Он вскочил и виновато уткнулся ей в шею.

– Ну что ты! Запомни, в нашей с отцом жизни не было ничего такого, что я считала бы нужным скрывать от тебя.

«Она не знает о его стихах». – У Марка кольнуло в груди, и, наспех поблагодарив мать, он бросился к себе в комнату, нашел отцовский черновик и спрятал его в сумку, заложив учебниками.

По дороге в школу Марк заметил, что в одном из дворов уже жгут опавшие листья, и, подбежав к костру, быстро сунул тетрадку в огонь.

– Все, мой Великий Артист, – выдохнул он, зябко пряча подбородок в теплый шарф. – Догорает твоя тайная любовь. Теперь никто не узнает…

Он внезапно почувствовал себя добрым покровителем несчастной, заблудшей и все еще прекрасной дамы. По глупости она совершила грех, но кого бес не путает? Марк был уверен, что больше его мать и думать не посмеет о какой бы то ни было торговле.

Недолгое облегчение вновь налилось свинцовой тяжестью, когда в школьном коридоре Марк столкнулся со старым учителем, и тот, обрадовавшись, едва не раскланялся. Марк стремительно отвернулся и поспешил укрыться в классе. Едва не сбитая им с ног Мила Гуревич смерила его внимательным взглядом, но ничего не сказала.

«Чертов старик!»

С трудом Марк дотянул контрольную до конца. Компьютеры он знал плохо и не любил их, даже играл не часто, когда уж совсем некуда было себя деть. Однако удача не покидала его все годы, пока Марк учился, с чего бы ей исчезнуть сейчас? Он спокойно сдал тетрадь, но, выйдя в коридор, оказался в полной растерянности. Что-то нужно было предпринять, по крайней мере, увидеться с учителем, а Марк никак не мог сообразить, что же сказать при встрече…

Поднявшись на четвертый этаж, Марк осторожно заглянул в приоткрытую дверь. Уже начался шестой урок, и в коридоре не у кого оказалось спросить: занят ли кабинет литературы? В классе было тихо. Он смело распахнул дверь и замер, пораженный тем, что старый учитель стоит на подоконнике, и окно открыто нараспашку.

– А, Марк, это вы! – обрадовался он. – Очень кстати… Мне опять нужна ваша помощь. Вы становитесь для меня просто незаменимы! Какой-то глупый ребенок с пятого этажа бросил наполненный чернилами шарик, и тот угодил прямиком в нашу фрамугу. Конечно, разве он мог попасть в другое окно? Это исключено. А фрамуга, как и положено, заколочена намертво, чтобы, не дай бог, не просочился свежий воздух. Это все ничего… Интересно другое. Вглядитесь, Марк. Это ужасно неприлично, и все же вы уже взрослый человек. Что напоминает вам это пятно, расползшееся по стеклу? Не знаю, была ли на то воля Всевышнего, но эта клякса в точности повторяет фаллос. Видите, Марк, видите? Дети весь урок глазеют на это художество и хихикают как идиотики. Я мужественно вытерпел пять уроков, но до начала второй смены мы просто обязаны справиться с этой нечистью.

Марк кивал, тупо глядя на фиолетового уродца на окне, и пытался подобрать слова, которые способны убедить Илью Семеновича. Между тем тот продолжал.

– Превосходно, что вы зашли, Марк! Вас мне сам Господь послал! Я попрошу вас споласкивать тряпку. На окно я вас, конечно, не пущу, но и скакать с подоконника на пол в моем проклятом возрасте уже тяжеловато. Марк, вы меня слушаете? Сполосните же тряпку! Не выжимайте, пятно уже засохло, надо его размочить.

Держа тряпку двумя пальцами, Марк окунул ее в ведро и протянул учителю. С обвисшего края лились светло-сиреневые струи и растекались по подоконнику, оставляя дорожки на пыльной покатой поверхности.

– Вы не заболели, Марк? Что-то вы нынче молчаливый.

– У нас контрольная была, – промямлил Марк, снова склоняясь к ведру.

– Ужасно! Как я вас понимаю. Не помню состояние после контрольных, но после экзаменов в институте я пластом лежал до самого вечера. Иезуитская придумка эти экзамены!.. Черт, никак не могу дотянуться до второго яйца! Ох, простите, Марк!

Всплеснув руками, Илья Семенович обдал Марка веером грязных брызг и, еще сильнее смутившись, резко подался вперед, желая отереть мальчику лицо. Но тут его нога попала в лужицу, набежавшую с тряпки, и, неловко взметнувшись, учитель откинулся всем телом назад. Впервые, не успев подумать, Марк совершил действие. Сбив жестяное ведро, он рванулся к окну и вцепился мокрыми руками в измазанный синий пиджак. Оба упали на подоконник, свесившись через край и дыша ужасом в лицо друг другу.

Придя в себя, Марк с усилием втащил учителя в кабинет и поставил на ноги. Старик вдруг мелко затрясся и осел на пол, залитый грязной водой. Широко раздувая ноздри, Марк пытался восстановить дыхание.

– О господи, – простонал учитель, размазывая по лицу сиреневую грязь. – Марк, вы же только что спасли мне жизнь… Мою дурацкую и никчемную жизнь… Марк, вы так рисковали! Я же потерял равновесие и мог утянуть вас за собой. О боже…

Марк уже отдышался и внимательно слушал старика. Этот поступок был совершен инстинктивно, гордиться тут нечем. Он мог растеряться и не сдвинуться с места. И что тогда? Скрюченное жалкое тело на асфальте, темное пятно возле разбитой головы, опухшей медузой вывалившийся язык, уже не способный ничего произнести…

Он смотрел сверху на неровную лысину, утыканную седыми, неотмершими волосками, на опущенные плечи и трясущиеся руки в старческих пятнах и не мог понять, что же испытывает к этому человеку. Но его любви Марк уже не хотел, это точно.

– Надо здесь все убрать, – вяло напомнил он. – Позовите дежурных. И поручите уборщице домыть окно. Это не ваша обязанность.

– Я знаю, – смущенно сказал старик. – Ох, Марк, дайте мне, пожалуйста, руку! Я испачкал ваш пиджак… О господи, даже не знаю, как вас благодарить!

– Не надо благодарить, – поморщился Марк. – И маму мою тоже не благодарите за ту одежду. Вы обещали мне.

– Да, конечно! – живо откликнулся Илья Семенович. – Но, Марк, я начинаю подозревать, что вы без разрешения взяли эти вещи, а? Мама ничего не знает?

– Она все знает. Дело совсем не в этом. Вы можете просто выполнить мою просьбу?

– Могу, – охотно пообещал учитель. – Хотя мне не все понятно. Но ради вас, Марк!

Отступив, Марк отвесил поклон:

– Благодарю покорно! Пожалуй, я пойду, нам столько задали на завтра…

Было ощущение, что учитель провожает его взглядом из окна, но Марк не обернулся. Он шел быстрым уверенным шагом, стремясь затоптать все темное, отвратительное, упорно поднимавшееся в нем. Увы, дорога до дома оказалась слишком коротка…

– Забегала Катя, – сообщила мать, когда он пришел, и пристально вгляделась в лицо сына. – Что у вас за секреты? Она просила тебя зайти к ней вечером. Мне пойти с тобой? Сейчас так рано темнеет…

* * *

Он позвонил в четверг утром, когда Кате уже удалось разогнать вырвавшихся из прошлого демонов. С удивлением и гордостью она вспоминала, как спокойно поговорила по телефону, пригласила зайти.

Потом позвонила в свою фирму, предупредила, что задержится, и не спеша занялась уборкой, изредка морщась от пошловатого привкуса: муж в командировке… Отъезд Володи заковал ее в железный пояс верности, ни за что на свете Катя не уподобилась бы героине анекдотов. Расстегнув хотя бы одну пуговку на вороте, она разом унизила бы обоих мужчин.

Все же она посчитала необходимым тщательно одеться к приходу Никиты и распушить кудрявые волосы. Косметикой Катя, по-европейски, почти не пользовалась, хотя знала, что этим озадачивает коллег. Светлана одобряла позицию сестры и подчеркивала при случае, что у Кати есть свой стиль.

«Если б я не знала, что мы с тобой вылезли из трущоб, то сказала бы, что ты настоящая леди», – частенько повторяла она и неизменно вызывала у Кати приступ смеха.

«Этот голодранец, конечно, явится с пустыми руками», – весело подумала Катя и сунула в морозилку бутылку «Шампанского», с сожалением вспомнив о блестящих ведерках, наполненных крупными кубиками льда, какими они пользовались в Германии. Тогда ей нравилось незаметно вытащить ледышку и мусолить ее в ладони до тех пор, пока не начнет ломить кости.

Приготовив коробку конфет, Катя включила запись Милен Фармер и в изнеможении опустилась на диван. Нехитрые приготовления каким-то образом вымотали ее. От страха стало покалывать кончики пальцев, не хватало воздуха, а она-то думала, что уже научилась равнодушию. Десять лет тренировки должны были сказаться… И даже вернувшись в свой город и зная, что любая минута может, как внезапной грозой, разразиться встречей с Никитой, она по-прежнему пребывала в состоянии спокойной любви к той жизни, которую сама избрала. Гордыня нашептывала, что ему уже не удастся ни выбить ее из равновесия, ни запугать. Его ночные кошмары, всплески отчаяния, приступы ненависти, заглушающей страх, – все это было так далеко и ненужно… Она просто забыла, что за гордыней неизбежно следует наказание.

Катя вскочила с дивана и, сжав кулаки, начала мерить комнату остервенелой поступью последнего солдата, идущего с барабаном на врага. Но Никита никогда не был ее врагом, она опять все придумала. Стоило мысленно произнести его имя, и в груди сдавило так, что Катя замерла, не дойдя до угла, и стала испуганно хватать ртом воздух. Она разучилась дышать в одном ритме с ним, она стала обычным человеком. Его же легкие, как и прежде, полны голубой парижской дымкой…

«Я не помню его стихов, – подумала Катя с ужасом, будто упустила последний спасительный канат, способный вытянуть ее на поверхность, и теперь водяная толща будет всегда, всегда давить ей в грудь. – Почему я не помню его стихов…»

Катя огляделась, и все женские ухищрения – французская музыка, вино, конфеты, духи – показались ей невыносимо пошлыми, не достойными ни Никиты, ни ее самой. Она уже готова была спрятать магнитофон и собрать волосы в строгую «шишку», как вдруг раздался звонок.

– Привет, – произнес Ермолаев так, будто голосом пробовал глубину – можно шагнуть еще или лучше отступить.

– Заходи, – бросила Катя, не поздоровавшись, и долго возилась с дверью, запирая на все замки. – Нет, не в эту комнату, здесь детская. Дальше.

И пошла следом, с удивлением разглядывая его дешевые фиолетовые носки. На пороге комнаты Никита замешкался, осматриваясь. Катя ожидала, что он произнесет что-нибудь вроде: «Хорошо у вас» или «Как ты уютно все устроила», но он спросил:

– А книжные полки у вас в детской?

– Нет, в комнате свекрови. Это ее квартира.

– Понятно…

– Садись, – отрывисто сказала Катя и устроилась в кресло сбоку, чтобы видеть его верблюжий профиль.

Пытаясь найти признаки волнения, она взглянула на его руки: они расслабленным крестом лежали на коленях. Ей же пришлось подсунуть ладони под себя, чтобы не тряслись пальцы. В этой позе было что-то девчоночье, настоящей леди не пристало сидеть таким образом при гостях. Но она не могла видеть в Никите обычного гостя.

– Хочешь «Шампанского»? – не выдержав молчания, спросила Катя.

– «Золотого»?

– Нет, почему – «Золотого»?

– Когда мы познакомились, твоя сестра угостила нас именно таким.

– Ты помнишь такие детали?

– Да что ты! Я могу забыть что угодно: город, год, имя женщины, но марку вина – никогда!

– Ах вот как! – кивнула Катя, задетая его признанием. – Так что, ты прочитал?

– А? Да, прочитал. Он очень одинокий мальчик, да? Всегда с людьми и всегда один. «Я прожил молодость во мраке грозовом, и редко солнце там сквозь тучи проникало…»

– Бодлер?

– Откуда ты знаешь? – спросил Ермолаев с неподдельным удивлением.

– Ты всегда любил Бодлера.

– Ты ошибаешься, я всегда его ненавидел.

– Но ты же постоянно перечитывал его стихи!

– Я не мог отделаться от него. Вырваться. Марк любит его или ненавидит?

Катя пожала плечами:

– Понятия не имею. А это является каким-то критерием?

– Безусловно.

– Все это слишком туманно, – со вздохом призналась Катя.

Ее начинал утомлять этот разговор. Впервые захотелось отправиться на работу, окунуться в игривую атмосферу беззлобных сплетен и незамысловатых шуточек.

Ермолаев напористо возразил:

– Напротив, это очень просто.

– Не для меня. Так что ты скажешь о стихах моего племянника?

– Ты переживаешь за него как за сына. Когда-то мы с тобой хотели иметь сына…

– Ты говоришь об этом с таким равнодушием!

– Разве? Это тебе только кажется. Я до сих пор жалею, что ты не оставила мне малыша, прежде чем сбежать.

– Я не сбегала, ты сам меня выгнал.

– Я всего лишь закрыл за тобой дверь.

– Ты хлопнул ею так, что выскочили соседи!

Он покачал головой:

– Не помню…

– А я что-то не помню твоего горячего желания иметь сына. И не примеривайся к Марку! Он слишком велик для тебя.

– Или я слишком мелок для него.

– Я этого не говорила.

– Я и сам это знаю. – Перестань! – вдруг вскрикнула Катя и вскочила с кресла. – Ты опять провоцируешь ссору. Мы не виделись тысячу лет и с первой же минуты сцепились как в старые добрые времена.

– Не такие уж и добрые… – проворчал Ермолаев, не трогаясь с места. – И, глядя на тебя, не посмею сказать: старые. Ты такая эффектная дама!

– Тебя это раздражает?

– Мне больше нравилось, когда ты была стриженой, тощей и вредной, как сто чертей. Хорошо иметь под рукой такого бесенка.

– Ах вот как?! – воскликнула Катя и подумала: «А я еще приготовила “Шампанское” для этого идиота!»

– Конкурс в субботу в пять часов, – как ни в чем не бывало сказал Ермолаев, быстро помаргивая. – Передай, пожалуйста, Марку, если мы не увидимся с ним.

– А вы часто видитесь?

– Я сделал в рукописи свои пометки, правда, он может смело на них наплевать. Его стихи еще любительские, но уже достаточно крепкие. Хотя есть в них что-то…

– Тебе-то самому они понравились?

Худое и заостренное книзу лицо откровенно сморщилось:

– Ты рассуждаешь по-дилетантски. Понравилось – не понравилось, разве это важно?

– А что же? – искренне удивилась Катя.

– У него свой взгляд на мир. Несколько болезненный взгляд. Он считает свои чувства преступными, почему?

– Я не знаю, – растерянно призналась Катя. – Честно говоря, я почти ничего не знаю о его чувствах. Для меня он всегда был малышом.

– Ты и с ним пытаешься нянчиться, как со мной?

– Разве я нянчилась с тобой?

– Еще как! Ты считала меня сумасшедшим и все время пыталась опекать меня, как мамочка. Это и впрямь способно довести до сумасшествия.

Катя подняла папку с рукописью Марка и со всей силы шмякнула ею об стол.

– Мне хотелось, чтобы кто-нибудь понянчился со мной! – закричала она в недоуменно вытянувшееся некрасивое лицо. – А ты вечно возился с самим собой, тебе ни до кого не было дела! Тебе и сейчас нет никакого дела ни до меня, ни до Марка. Ты, только ты, и никого вокруг.

Он поднялся и сдержанно покачал головой:

– Ты ошибаешься. Да ты и сама это знаешь…

* * *

В серых глазах Марка затаилась тревога.

– Ты прочитала? – спросил он небрежно, дергая завязки на папке.

– Нет еще, – созналась Катя. – Мне хотелось услышать их от тебя. Может, это неправильно. Может, надо наоборот. Но мне хочется в таком порядке.

– Ты хочешь, чтобы я прочитал их прямо сейчас? – встревожился он, и Кате пришлось улыбнуться, чтобы развеять все опасения.

– Да нет же! Я пойду с тобой на конкурс, там и послушаю. На общих основаниях.

Но облегчения на лице племянника она не заметила. Сегодня Марк был словно кошка на охоте, и приставать с расспросами Катя не решилась.

– Значит, ты решила прийти на конкурс? – уныло произнес он. – Знаешь, я уже покаялся, что вообще влез в это дело. Не ходи, а? Мне еще хуже будет, если ты придешь.

– Да чем же хуже? – простодушно спросила Катя и тут же пожалела об этом.

Марк дернул завязку так, что она осталась у него в пальцах. Приложив ее к папке и тщательно разгладив, словно завязка могла прирасти, он спокойно сказал:

– Хорошо, приходи. Ничего в этом особенного. Может, даже так лучше.

Возвращаясь домой, Марк казнился, что чуть не выдал себя, всполошившись. Чего ему бояться Кати? Если б отцу и вздумалось почитать кому-нибудь свои стихи, сестра жены – не лучший советчик.

Он прислушался к дыханию засыпающего города и подумал, что никогда еще не выбирался из дома по вечерам так часто, как за последнюю неделю. Их город не пробуждал фантазий, и трудно было понять, за что Катя так любит его. Среди пятиэтажных коробушек, прореженных унылыми высотными пеналами, Марк всегда оставался тем, кем был на самом деле, а это было ужасно скучно. Его тянуло примерять на себя чужие жизни, и четыре стены собственной квартиры давали больше простора для фантазий, чем прямые незамысловатые улицы.

Если б он жил в Париже! Тогда с замиранием сердца он искал бы для себя по вечерам, прихватывая кусочек мягкой ночи, новые маски, развешанные на старых фонарях и витиеватых оградах. Другие не замечают их, и слава богу! Он собрал бы все личины до единой, пусть бы даже на это ушла вся жизнь… А зачем она, жизнь, если ты все время остаешься самим собой?

«Она так и не сказала, как отозвался обо мне Ермолаев, – угрюмо размышлял Марк, гася подошвами влажные искры асфальта. – Не обо мне, а о стихах. Тогда он был пьян и хвалил… К ней-то он наверняка приходил трезвым. А что, если пойти и спросить его?»

Остановившись, он с трудом перевел дыхание. И до общежития, и до его собственного дома оставалось одинаковое расстояние. Марк топтался на распутье, не зная, на что решиться. Лучше было вернуться в холеное тепло отцовского кабинета, где можно уткнуться в томик Маркеса и забыть обо всех стихах на свете. Но его необъяснимо тянуло в убогость ермолаевской комнатушки…

«К себе я всегда успею вернуться», – рассудил Марк, поворачивая к общежитию. Ермолаев приглашал его. Он хотел, чтобы Марк пришел. Не отдавая себе отчета, он ускорял шаг, и отсыревшие стволы тополей неслись ему навстречу, грозя общипанными ветром ветвями.

«Я только спрошу: не обманывает ли он меня? Может, хочет, чтобы на конкурсе я выглядел дураком?» – Марк отдышался перед знакомой дверью и, не постучавшись, вошел.

Освещенная лишь крошечным фонариком-ночником, комната выглядела потайной берлогой. На спинках стульев темнели груды одежды, замерзшей лужицей поблескивала на полу пепельница. Ермолаев сидел за столом и спал, положив голову на скрещенные руки.

«Опять напился», – с сожалением подумал Марк, но не ушел, решив продолжить тайный осмотр. Под самым ночником мясисто розовели раковины, и Марк опять удивился – зачем их столько? Приложив к уху самую большую, он старательно вслушался в ее взволнованное дыхание, и его отчего-то охватила тревога. Раковина пыталась сказать ему нечто важное, но Марк не понимал ее языка.

Виновато вздохнув, он вернул ее на место и наклонился над Ермолаевым.

– Эй, – осторожно позвал Марк, мягко тронув костлявое плечо. – Вы спите?

Никита издал не то стон, не то ворчание, но все же повернул голову и разлепил блуждающие глаза. Остановив взгляд на склонившемся над ним лице, он как-то жалобно, испуганно вскрикнул и отшатнулся. Марк в замешательстве отступил. Не произнося ни слова, Ермолаев поднялся и через стол наклонился к мальчику, которому потребовалось напрячь все мускулы, чтобы не попятиться.

– А я сейчас видел тебя во сне, – сипло сказал Никита и с досадой откашлялся. – Странно, правда?

– Даже очень, – решительно ответил Марк, заставляя себя смотреть в выпуклые мутные глаза.

– Я тоже думаю, что очень. Рассказать, что мне снилось?

– Не надо! – поспешно остановил Марк.

Его опять начинало знобить, как после недавней встречи с маленькими любителями пельменей.

– Почему? Ты думаешь, мне снятся всякие пакости?

– Я не знаю. Не знаю!

– Так почему ты не хочешь узнать? Мы приходим в этот мир, чтобы узнавать.

– Мы приходим в этот мир, чтобы стать лучше, чем были.

– А ты становишься лучше, Марк?

Марк судорожно вздохнул:

– Я пытаюсь.

– Пытаешься, – задумчиво произнес Ермолаев и, не спеша обогнув стол, приблизился к мальчику. – И что же ты для этого делаешь?

– Послушайте, – перебил его Марк. – Я зашел узнать о стихах. Они… Как вы к ним относитесь?

– Ты видел мои пометки?

– Еще нет.

– Если бы ты посмотрел, то все понял бы сам. Значит, ты пришел не за этим. Тебе одиноко, Марк?

– Нет! – испуганно выкрикнул он и бросился к двери так стремительно, что Ермолаев не успел удержать его.

На пороге Марк оглянулся, неуверенно взмахнул рукой и, выскочив за дверь, почти побежал по длинному коридору, едва не наступая в полутьме на возившихся на полу детей. Оказавшись на улице, он пустился бегом. Зачем это делает, Марк не смог бы объяснить, но что-то нарастающее в нем и вокруг него гнало вперед, холодом толкая в спину.

Он вылетел к реке и остановился в замешательстве. Внизу, по хрустящему берегу, бегали собаки, время от времени бросая тревожные взгляды на мигающие огоньки хозяйских сигарет. Марк оперся о парапет, ощущая ладонями пыльную шершавость, и с пустой головой следил за собаками. Незадолго до смерти отец собирался завести породистого кобеля, но мать была против: собака изгадит линолеум. Ее благоговение перед хоромами Бахтиных никак не перерастало в спокойную бережливость. Порой Марку казалось, что, когда его не бывает, мать кружится по комнатам, подцепив пальчиками подол платья, и напевает от восторга.

Собаку они так и не купили… От отца Марку достались старый халат и украденные стихи. Если бы Лев Бахтин умирал медленно, то непременно уничтожил бы и эту тетрадь. Но смерть обрушилась на него обширным инсультом, не позволив даже дать последние наставления сыну. Умирая, он только вяло мычал и шарил по лицам пустым взглядом.

Марк с шумом втянул воздух и затаил дыхание. Он не мог позволить себе заплакать. Он собирался доказать всему миру, что Марк Бахтин – настоящий мужчина…

Зайдя в телефонную будку на набережной, он позвонил матери. Ее голос звучал встревоженно:

– Марик, что-то случилось, да? Не скрывай от меня, пожалуйста!

– С чего ты взяла, мам? Все в порядке.

Она выдержала паузу, потом тяжело вздохнула:

– Только что звонил Илья Семенович и просил меня завтра с утра зайти в школу. Его что-то беспокоит, и это касается тебя. Он просил не говорить тебе о нашем разговоре.

– Зачем же ты говоришь? – не скрывая раздражения, спросил Марк. – Почему людям так трудно выполнить то, о чем их просят?

– Что ты кричишь? Марк, если ты что-то натворил, я хочу узнать об этом от тебя. Что он собирается мне сообщить?

Марк собирался с мыслями всего несколько секунд.

– Я получил двойку за сочинение, – виновато произнес он. – Просто ничего не смог написать. Я не хотел тебя расстраивать.

– И всего-то? – с облегчением выдохнула Светлана Сергеевна. – А почему ты не смог? Что за тема была?

– «Отцы и дети в современной литературе».

– О, бедный мой мальчик, – простонала мать. – Ну, конечно же… И этот старый болван еще имеет наглость звонить мне.

– Я даже не знал, что у него есть телефон. Он ведь живет где-то у черта на куличках.

– Кажется, он звонил из школы. Да, точно. Он говорил, что сторожит пятиклассников, у них там дискотека.

– Вот как? – медленно переспросил Марк. – Ладно, черт с ним, мам! Не волнуйся, я скоро буду. Пройдусь немного…

Повесив трубку, он повторил, все больше волнуясь: «Он еще в школе».

– Да что это я? – пробормотал Марк, задыхаясь. – Он в школе, и что с того?

Его отвлек детский голос, неожиданно показавшийся знакомым: «Дохлый номер! Я ж говорил, тут все с хозяевами». Заглянув за угол, Марк увидел ту же компанию охотников за собаками. Они курили, длинно сплевывая сквозь зубы, и отрывисто поругивались. Заметив Марка, старший из них швырнул в сторону окурок и угрожающе двинулся вперед. Марк вышел из-за угла и спокойно ждал, пока тот приблизится.

– Тихо, – сказал он, внимательно вглядываясь в прищуренные мальчишечьи глазки. – Не дергайся. У меня к тебе дело…

* * *

Костя переминался возле умолкнувшего на зиму фонтана и сердито ежился, озираясь. Но Марку удалось подойти неслышно. Замерев за спиной друга, он коротко хлопнул его по плечу и отскочил. Костя вскрикнул и, прежде чем обернуться, испуганно втянул голову.

«Так делают во всех фильмах ужасов, – вспомнил Марк. – Подкрадываются сзади и трогают за плечо».

– Обалдел? – взвизгнул Костя и судорожно вытер кулаком губы. – Что за дурацкие шуточки?

– Какие еще шуточки? – строго произнес Марк, сдвинув брови. – Стал бы я ради шуточек выходить из дому в десять вечера!

На миг задумавшись, Костя поднял уже другие, виноватые глаза. Он был из тех друзей, которые существуют для того, чтобы навешивать на их душу свои беды. Без этого они чувствуют себя слишком легковесными.

– У тебя неприятности? – с надеждой спросил он, бережно касаясь рукава Марка.

– Неприятности?

Марк вдруг оживился. Невинный вопрос пробудил в нем тягу к импровизации. Втянув холодный воздух, он озорно щелкнул пальцем по низкой липовой ветке, увешанной тяжелыми каплями. Брызги угодили Косте на лицо, и он забавно сморщился.

– Знаешь, – проникновенно начал Марк, наклонившись и возбужденно дыша другу в лицо, – кажется, за мной следят.

– Следят?! Да что ты, Марк, кому это нужно?

– Антисемитам, – прошептал Марк, увлеченный едва родившейся идеей. – Разве ты не знаешь, что я на четверть еврей?

– Глупости, – убежденно возразил Костя, но почему-то оглянулся. – Знаешь, сколько евреев? За всеми разве уследишь?

– Ты мне не веришь? – высокомерно спросил Марк, отступая к растопыренным ветвям кустарника.

Как он и ожидал, друг рванулся к нему с вытаращенными от распиравшей его преданности глазами. Марку вдруг стало скучно. Все слишком удавалось, все вовремя оказывались под рукой, никто не говорил ему «нет».

– А не проведать ли нам Милочку Гуревич? – вяло предложил он, чувствуя себя обязанным продолжить игру. – Чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она ведь тоже не славянка, насколько мне известно.

– Уже поздно… А что, ты действительно за нее волнуешься?

– Голос крови… Тебе этого не понять.

– Она была бы на седьмом небе, если б узнала!

Марк насторожился:

– Что ты хочешь сказать?

– Да она же в тебя – по уши! Ты что… и не подозревал?

– Она? В меня? – недоверчиво спросил Марк. – Ты думаешь, это возможно?

– А чего ж тут такого? Ты у нас первый красавчик!

– Прекрати! – поморщился Марк.

Он не выносил, когда говорили о его внешности.

– Так ты и в самом деле потащишься сейчас к ней?

– А тебе-то что за дело? Иди домой, мама с папой ждут.

И, не простившись, Марк быстро зашагал прочь. Никто не попался ему навстречу, в их городе не любили гулять после захода солнца. А оно с каждым днем скрывалось все раньше…

Поравнявшись с унылым ларьком, похожим на своих собратьев до последней карамельки, он остановился и оглядел слабо освещенные полки. Теперь водку продавали в пластмассовых стаканчиках, освобождая страждущих от необходимости искать и второго, и третьего… Каждый все сильнее стремился к одиночеству.

Марк никогда не напивался с горя и не знал: поможет ли это? Иногда они с приятелями тайком покупали вино, и после первого же стакана его скручивало от настолько непристойного желания, что он торопился сунуть голову под кран. Сейчас же все в нем клокотало и рвалось наружу, и трудно было представить, будто там найдется местечко хотя бы для самого крошечного желания. Его тянуло, как в прошлый раз, вдребезги разнести стекло, насладившись паническим обвальным звоном, но ларек был чересчур мал, и в сердцевине его бледнело чье-то лицо. Марк не решился разглядывать. Он достал деньги и обменял их на мягкий, ласково булькающий стаканчик.

– Жвачки возьми, чтоб не воняло, – охотно посоветовал продавец, и Марк увидел, что тот не старше его самого.

Он послушно добавил денег и зажал в другой руке скользкий кубик. Привычно поблагодарив, Марк тут же решил, что этого делать не стоило – его «спасибо» не увеличило продавцу выручку, а больше его ничто не могло волновать.

Свернув в чужой двор, Марк хотел было устроиться в маленькой избушке на курьих ножках, но оттуда пахнуло так, что он слетел с узких ступенек, едва не подвернув ногу.

«Она любит этот город! – с горечью вспомнил он. – Врет она все… Все врет! А про щенка так и недорассказала… Значит, спихнула кому-нибудь этого уродца или все же оставила у ветеринара. И Ермолаева так же бросила… Все любят здоровых и сильных!»

Он зубами откупорил водку и, задержав дыхание, жадно выпил. Подождав, сунул в рот жвачку и, стряхнув ладонью влагу, сел на куцую жердочку качелей. Нога непослушно проскользнула, когда он оттолкнулся от земли. Тогда Марк со злостью пихнул железную опору. Размытая луна укоризненно качнулась и окатила его холодным отчаянием. Он едва не упал, когда уткнулся в ладони лицом и застонал, тревожа пустынную тишину двора: «Что же я наделал? Что я…»

* * *

Приняв отрезвляющий холодный душ, Марк половину ночи учил стихи, потому что казалось немыслимым читать их на конкурсе по бумажке. Память редко подводила его, и он решил немного помочь ей, настроившись на романтический лад. Случившееся вечером все еще беспокоило и отвлекало, но Марк сумел найти слова, заменяющие чудотворный бальзам уже которому поколению: «Я ничего не видел. Я ничего не знаю».

Он отдернул портьеру и уселся на широкий подоконник. Даже сквозь мутное, в дождевых разводах стекло звезды казались ослепительными. «Смотрел ли он на небо, когда сочинял эти стихи?» Как всегда, от мысли об отце сдавило сердце.

– Прости! – вырвалось у него, и Марк испуганно оглянулся: не слышала ли мать?

«Да что со мной? Она давно спит».

Спят ее натруженные крестьянские руки, давно разучившиеся ласкать мужчин, ведь муж так и не вернулся из рекрутов. Разве что малохольного сына погладить… Вон сидит, бедняга, на крыльце, чего-то высматривает в небе да плетет свои мудреные сказки. Она их не слушает, до того ли! На заре корова, будто в бок толкнет, мыкнет в сараюшке, и сон – долой! Последняя короткая радость, прощай!

Марк тряхнул головой и снова повторил стихи. Они запоминались на удивление легко. Ему даже подумалось: «А может, и вправду это я их написал? Давным-давно, в прошлой жизни… А Великий Артист их присвоил». Эта мысль заворожила его, и Марк просидел без сна гораздо дольше, чем предполагал.

В школе его тянуло в сон, и на первом уроке Марк сдался, положив голову на согнутую руку. Но стоило окунуться в дрему, как ночной кошмар настиг его, и Марк только чудом не вскрикнул, резко откинувшись назад. Учительница истории бросила цепкий взгляд в его сторону, однако замечания не сделала. Бахтин был ее любимым учеником.

Дотянув до перемены и перебравшись в другой кабинет, Марк в изнеможении рухнул на заляпанную крышку стола. Но и тут ему не было покоя.

Костя настойчиво тряс его за плечо:

– Да что ты спишь-то? Чем это ты ночью занимался? Неужто и впрямь Милочку навещал?

– Заткнись, я стихи учил, – не открывая глаз, буркнул Марк, забыв, что от Кости не так просто отвязаться.

– Учил? А литературы-то не будет! Как ты думаешь, старик вытянет? В его возрасте из реанимации не так-то просто выбраться.

Марк подскочил и ошарашенно уставился на друга:

– Кто в реанимации?

– Привет! Ты что, проспал всю историю?

– Кто?

– Да Илья же Семеныч? Ты и правда не слышал? Марина же сообщила.

– Постой. – Марк схватил его за руку и больно стиснул. – Ты говоришь, в реанимации? Значит, все так серьезно? Он может умереть?

– Запросто. Это ж такое дело…

Марк выпустил, почти бросил его руку и прижал ладонь к пылающему лицу. В голове мутилось от лихорадки мыслей, и любая болью отдавалась в затылке.

– Мне… мне надо уйти, – пробормотал он, с трудом вылезая из-за парты и собирая сумку.

Встретив пристальный взгляд Милы Гуревич, он замер было, но тут же справился с собой. Костя вскочил и виновато удержал его за рукав.

– Слушай, я знаю, как ты к нему относился. Мы все любили старика, хоть иногда и болтали всякую чушь. Теперь всех совесть мучает, но только не тебе терзаться! Говорят, ты даже спас его на днях… Но ты же не ангел-хранитель, в конце-то концов! Марк, ты меня слышишь? Ты не мог уберечь его от всего на свете!

– Да пошел ты! – громыхнув столом, заорал Марк, замахнулся и, не оглядываясь, выскочил из класса.

Студеный воздух утра быстро привел его в чувство. Навалившись плечом на отсыревший ствол старой березы, Марк застыл, задрав голову и глядя в светлое, почти бесцветное небо. Все мысли разом куда-то исчезли, он мог только по старому школьному правилу – «дышать и видеть, ненавидеть…» Марк с негодованием отмел последнее слово. Ненависть была слишком громадным чувством для крошечного человечка, который не в силах исправить даже собственные ошибки.

– Пигмей, – злорадно сказал Марк и впервые не оглянулся. – Мужчина, называется…

Оттолкнувшись от едва не приросшего к нему дерева, он зашагал к дому мимо целого ряда переполненных мусорных баков.

«Всю жизнь я иду вдоль огромной помойки».

Его передернуло от прозвучавшей в этом заявлении фальши. Не было вокруг него никакой грязи. И даже преступная отцовская любовь была великолепно чиста в сравнении с ним. Марку некого было обвинить.

Возле дома он увидел мать, хотел по привычке окликнуть и вовремя спохватился. В ее руке была огромная сумка, похожая на ту, что пару дней назад он принес Илье Семеновичу. Марка пронзил страх, но уже в следующий момент он вспомнил: та сумка была немного другой расцветки.

Было похоже, будто мать переносит что-то тайком от него. Крадучись, Марк последовал за ней через пустынный сквер, как в плохом детективе прячась за худосочными деревьями. Его терзали неловкость и любопытство.

Светлана Сергеевна торопливо пересекла сквер и свернула в незнакомый короткий переулок. У Марка хватило ума не бежать за ней следом, а сначала проследить из-за угла. Выглянув, он испуганно отшатнулся – в двух метрах от него, возле первого подъезда, мать разговаривала с незнакомой женщиной. Та громко посетовала:

– Почему ж ты не скажешь ему? Здоровый лоб, мог бы и подработать.

Мать вульгарно, по-бабьи, отмахнулась:

– Да что ты! Я сама все детство копейки считала, ты же знаешь. Зарок себе дала: мой ребенок нищеты не увидит.

– А что вещи из дома исчезают, тоже не увидит?

– Это ж только мои вещи, – не сразу ответила Светлана Сергеевна. – Марк не заметит. Он вообще о тряпках мало думает.

– Ну, а через год? – не унималась ее знакомая. – Все распродашь, голая ходить будешь? Ладно еще твой мужик все про запас покупал, будто чуял… А так бы что делала?

– Не знаю… Мне доцента скоро дадут. Свадьбы, может, чаще будут. Заработаю.

– Да уж… Ладно, давай сумку. Здесь все, что я отобрала?

– Как ты сама сложила, так и лежит. Можешь проверить. Ты могла бы и тогда забрать, сама же попросила до получки. Небось у мужика твоего глаза на лоб полезли?

– Да я не все себе-то…

«Она сдалась, – задохнулся Марк. – Признала себя нищей… Отреклась от Бахтиных… Ей так и не удалось выбраться из этих трущоб. Первая же трудность вновь отбросила ее сюда. Но я… Я-то никогда не перейду эту грань! Пусть делают со мной что хотят».

Стараясь не привлекать внимания, он бросился к своему дому. Оставив дверь в квартиру приоткрытой, Марк, не раздеваясь, метнулся к стойке с кассетами и нашел заветную, зашифрованную… Через минуту пространство изнывало от магического заклинания: «ХалиГалиКришна, ХалиГалиРама…» Ей было угодно разговаривать на языке простолюдинов? Получите, маркиза! «Тута или тама» – как вам это? Достаточно просто? Он раскачивался, сидя на ковре, прямо в плаще и подпевал, из-под приспущенных век следя за дверью. Когда она приоткрылась, ударив в лицо столбом света, Марк откинул голову и улыбнулся. Добро пожаловать, маркиза!

– Марк…

У него хватило самообладания не вскочить, хотя сердце скакнуло так, что Марку показалось: его пронзила узкая холодная стрела. Но он лишь открыл глаза и невозмутимо посмотрел Ермолаеву в лицо.

– Я бывал здесь… В этой квартире. Правда, очень давно. – Его голос был едва различим в волнах мощной энергетики братьев Самойловых, но Марк ловил каждое слово. – Я могу пройти?

– Вы уже вошли.

– Я хотел поговорить с тобой.

– Да ну? А я-то думал: что вы со мной намерены сделать?

– Если я стал для тебя причиной каких-то неприятных переживаний…

– То что? – быстро перебил Марк, непроизвольно подавшись вперед, и Ермолаев вдруг растерялся: действительно, что?

– Мне очень жаль, – пробормотал он ненавистную фразу и едва не скрипнул зубами.

– А-а, – безразлично протянул Марк.

Он по-прежнему сидел на ковре, как на цветастом островке, на который у Ермолаева не было допуска, и никто не приглашал его пересечь сероватую ворсистую границу.

– Любишь «Агату Кристи»? – спросил Никита, изнемогая от злости на себя. – Я в семнадцать лет увлекался Бодлером.

– «Цветы зла», – отозвался Марк. – По большому счету это одно и то же, вам не кажется?

– Тебе нравится ненавидеть меня, Марк? За что?

– Кто говорит о ненависти? Я не знаком с нею. Если только ненависть не есть простое отсутствие любви. Катя не любит вас, – мстительно добавил он, поднимая потемневшие глаза. – Она никогда не уйдет от мужа. Знаете, он какой? Веселый, открытый… Ей нужен именно такой человек.

– Я знаю, – кивнул Ермолаев. – Может, потому я и пришел к тебе.

Мелькнувший в глазах мальчика ужас лучше любых слов сказал Никите, что его опять поняли превратно. Он звонко хлопнул себя по лбу и рассмеялся: «Я настоящий болван, правда?»

Продолжая смеяться, Ермолаев вышел из комнаты и, оказавшись на лестничной площадке, тщательно прикрыл за собой дверь.

* * *

А бабье лето все-таки пришло. Застало врасплох, внезапно распахнув бескрайней синевы небо, так что все ахнули: неужели это оно было вчера тяжелым, разбухшим и давило на затылок, словно подсевшая кепка?! Теперь все кругом казалось переполненным пространством: чудом сохранившиеся на синем глянце штрихи облаков; блестящие омытой кожицей, освободившиеся от лишней листвы, но еще не обнищавшие деревья; длинные улицы, манящие сухостью асфальта и теплой желтизной газонов. Хотелось немедленно надеть легкие туфли без каблуков и пуститься в прощальное перед зимой путешествие по городу.

«А почему бы и нет?» – Катя поцеловала вернувшегося поздно вечером мужа, и он сразу открыл глаза.

Армия отучила его опускаться в потаенные глубины сна, где, по Катиному убеждению, и хранилось главное наслаждение. Полубодрствование мужа вызывало у нее сочувствие, но в этом было и свое преимущество: пока она окольными путями пробиралась к пробуждению, Володя успевал принести ей кофе и разбудить дочку. Обжигающая горечь приводила Катю в чувство, и когда на дне оставался лишь темный полукруг, она уже чувствовала себя человеком.

Но сегодня ей удалось проснуться раньше Володи. Проснуться так, будто и не спала: просто открыла глаза и сразу увидела пробивающийся с краю портьеры ослепительный утренний свет. Она вбирала неожиданную улыбку осени и чувствовала себя счастливой. Кате давно было известно, что счастье не подсчитывает – все ли у тебя есть для того, чтобы оно свершилось? Оно приходит внезапно и тихо поселяется в твоей душе, как первое утро бабьего лета, как вдохновение, как любовь…

Катя лежала не шевелясь и наслаждалась скрытым от всех ликованием. Ей вдруг вспомнилось, как совсем недавно, в августе, они с Володей ушли от всех за город (только редкая рощица отделяла их от последних домов) и на заросшей белым клевером полянке, прогретой таким же неудержимым в своей щедрости солнцем, прижались друг к другу нагими телами. Суетливые муравьи перебегали по их коже, окропляя ее щекотливыми мурашками. Жар Володиных рук сливался с последним зноем лета, и смеющиеся глаза светились зеленью. В такие минуты Катя лишний раз убеждалась, что именно его она ждала, сидя на распахнутом окне старого барака, давно вычеркнутого из плана города. Храбрый воин, сильный духом и верный сердцем, с губами, умеющими улыбаться лишь одной женщине так, что делают из замарашки принцессу.

Во сне лицо мужа становилось удивленным, как на детских фотографиях. Но если б и проснувшись Володя оставался ребенком, то им пришлось бы туго. Кто-то из двоих должен быть взрослым. Если б она осталась с Никитой, пришлось бы взрослеть самой, а у нее и без того не было детства.

На миг она представила, как они с Никитой зарабатывают деньги: он сидит на вахте и читает, она моет бесконечный университетский коридор. Потом он пишет стихи, если нет вдохновения, напивается с приятелями, каждый из которых готов дать руку на отсечение, что Ермолаев – гений, а она жарит на электрической печке «Тайга» подмороженную картошку…

Катя испуганно закрыла глаза, пытаясь найти себя в темноте, потом с нежностью взглянула на мужа и поцеловала его раскрытые губы.

Она приняла решение, и с этой минуты все происходило точно во сне. Сквозь плотный шум взволновавшейся крови Катя слышала голос мужа и даже отвечала ему, то и дело спохватываясь: «Что я сейчас сказала?» Свекровь позвала завтракать, и Катя послушно села за стол, стала жевать бутерброд. Потом одела дочку, поцеловала мужа и наугад, положившись на память ног, вышла на улицу.

«Я простилась с ним в Париже, но здесь он все еще держит меня», – сердито подумала Катя, помахав дочке у ворот садика. Ей пришло в голову, что стоит исповедоваться перед Никитой, рассказать, как все случилось тогда, и тогда она освободится от прошлого. Теперь Катя была уверена, что не встреться они в театре, и память истязала бы ее еще много-много лет, хотя до того она почти и не вспоминала о существовании Ермолаева. Он был для нее как для Никиты Париж – полугрезой, полусном, который вроде бы реально существует, но увидеть его не удастся. Можно плакать о нем и писать стихи, но это не мешает жить здесь и сейчас.

Светлый асфальт был прорежен причудливыми тенями от рано облетевших тополей, и каждая черточка выглядела размытой, неопределенной во времени и пространстве, подтверждая, что все это – лишь сон. Но плохо укатанный асфальт через подошвы колол ноги, и с каждым шагом ступни жгло все сильнее, так что Кате на миг показалось: она босая идет по битому стеклу, оставляя две прерывистые красные дорожки.

«Я не должна этого делать», – убежденно подумала она и ускорила шаг. Чтобы сократить расстояние, Катя наискосок пересекла двор, засыпанный обожженными осенью листьями, похожими на обрывки давно сгоревших писем. Не давая себе одуматься, она с ходу толкнула ногой визгливую общежитскую дверь и, стараясь не задеть перила, поднялась к Никите. Куривший на лестничной площадке мальчик лет десяти задумчиво взглянул на Катю и спросил, который час. Она привычно приподняла светлый манжет плаща и обнаружила, что забыла часы. Времени больше не существовало, и это испугало Катю. Уже много лет она жила по часам, рассчитывая и сверяя с ними каждый шаг. Никита никогда не умел делать этого.

– Поэзия – это ярость, это борьба! – донесся до нее срывающийся от злости Никитин голос. – И если вас, дамочка, коробят соленые словечки, вам нечего и думать о литературе. Бездарность способна опошлить красоту самого изысканного слова, талант же поднимает на божественную высоту даже площадную брань. Только талант!

– Бунин слыл непревзойденным матерщинником, – охотно подтвердил кто-то.

Дрожащий женский голос пытался возражать:

– Но ведь он не употреблял таких слов в рассказах…

– А Пушкин позволял себе!

– Литературная строка должна радовать глаз…

– Сейчас любой графоман в красотах письма способен перещеголять и Бунина, и Олешу. Это еще не признак таланта! Литература создается не для глаз и даже не для ума, а для сердца. Если угодно – для души…

Катя прислушивалась, стоя под дверью и не решаясь войти. То, о чем спорили в этой комнате, давно перестало ее волновать. Она была чужой в этом мире, но он все еще не отпускал ее, как глупая собака на сене. Только в данном случае собака была умной…

– Катя, – испуганно произнес Никита, когда она все-таки вошла.

Все замолчали и уставились на нее, а она глядела на расстеленную прямо на письменном столе газету, занятую стаканами и кусками вареной колбасы.

– Привет. – Она неуверенно улыбнулась.

– Королева! – восхищенно выдохнул один из друзей Никиты и, вскочив, принялся стряхивать с пустого табурета крошки.

– Пожалуй, нам лучше уйти? – предположил другой, и Ермолаев рассеянно кивнул.

Худая нервная девушка, любительница изящной словесности, проходя мимо, громко хмыкнула, и Катя неожиданно смутилась, а заодно разозлилась на себя и на Никиту: как он мог не почувствовать, что она идет к нему?

– Садись, – предложил он, когда все наконец вышли и комната наполнилась задыхающимся шепотом часов.

Катя удивленно указала на них подбородком:

– Все те же… Ты говорил, что они «шоркают»…

Еще не закончив фразы, она поняла, что воспоминание не вызвало ни сожаления, ни грусти. Она пришла к той же реке, но в ней давно сменилась вода.

– А я вчера был у твоего племянника, – вдруг признался Никита и, не спрашивая разрешения, закурил. – По-моему, он меня ненавидит…

– За что? – машинально спросила Катя, опускаясь на табурет.

– Кажется, я обидел его.

– Ты плохо отозвался о его стихах?

– Стихи тут ни при чем… И вообще… все это не важно. Ты ведь не из-за Марка пришла?

– Я пришла, – торопливо подхватила она, – потому что рано или поздно нам все же нужно было объясниться с тобой. Я не могу спокойно жить, пока мы не простили друг другу…

– Катя, не надо!

– Я виновата перед тобой, я была полной дурой! Я начиталась Ромена Роллана и поверила, что страдания от измены поднимают любовь на новую высоту. У нас с тобой все было так сложно… Я никак не могла до конца понять: то ли ты любишь меня, то ли ненавидишь?

– Разве эти чувства существуют по отдельности?

– Да, Ник, да!

– Своего мужа ты только любишь? Без малейшего привкуса ненависти?

– Откуда ты все знаешь? – поразилась Катя и, как много лет назад, обмерла от суеверного ужаса перед ним.

– Именно поэтому ты и не можешь выкинуть меня из головы.

– Ты хочешь сказать… – растерянно начала Катя, но он не дал ей закончить.

– Марк говорил, что твой муж – замечательный человек. Ты все сделала правильно. Его отец был таким же?

– Чей? Володин?

Ермолаев застыл, не донеся сигарету до раскрытых губ:

– Кто такой Володя? Ах да… Нет, я имел в виду Марка.

– Почему тебя так волнует Марк? – насторожилась Катя. – Его не надо опекать, он вполне самостоятельный мальчик. И у него есть мать…

– У каждого из нас есть мать. Но это не спасает от одиночества.

Катя задумалась. Она плохо помнила мать Ермолаева. Ей почему-то казалось, что он избегает женщину, о которой много и восторженно говорит. Кажется, все то время, пока они жили вместе, Никита каждый день собирался пойти к матери и сообщал об этом чуть ли не каждому, но так ни разу и не сходил.

– Может, ты хочешь кофе? – спохватившись, спросил Никита, но она покачала головой.

– Я уже пила сегодня… Муж приносит мне каждое утро в постель. Он замечательный! Он ни разу не повысил на меня голос. А помнишь, как ты швырял в меня книги и чуть не разбил голову? Знаешь, он очень добрый и сильный, он ничего не боится! Ему не страшно ложиться вечером в постель, он делает это с удовольствием, как и все остальное. Жизнь доставляет ему радость просто сама по себе. Он не мучает ни себя, ни других. И он… И он не пишет стихов!

Никита внимательно смотрел на нее, не кивая против обыкновения и не пытаясь возразить. Когда она умолкла, он отложил сигарету, присел перед ней и осторожно провел длинным узловатым пальцем по ее щеке.

– Ты больше не любишь меня? – жалобно спросила Катя, забыв, как пять минут назад жаждала освободиться от этой любви.

– Катя, – грустно протянул Ермолаев, любуясь, как сквозь паутину ее волос расцветает забытое солнце. – Как я могу не любить тебя? Ты сделала из меня поэта.

– А ты хотел бы…

– Ты ведь сама этого не хочешь.

– Глупо, зачем я пришла? – пробормотала она и порывисто прижала к груди его вытянутую некрасивую голову.

Никита поднял лицо и чуть коснулся ее губ.

– Я отпускаю тебе все грехи, – прошептал он с грустной улыбкой. – Ты за этим пришла? Можешь жить спокойно – я не держу на тебя зла. И ты не напрасно пришла.

Прекрасная, снова из пен

Морских, запыхавшись, вбежала!

И комната сделала крен…[6]

– Откуда ты знаешь эти стихи? – резко спросила Катя, сильно сжав ладонями его голову.

– Их написал твой племянник. – Никита с недоумением прищурился. – А что такое?

– Марк?! Но этого не может быть!

– Почему? Это слишком хорошо для него или слишком плохо?

– Я… Я не могу тебе объяснить! О господи, Ник, мне пора бежать.

– Да, да, конечно. – Он поспешно поднялся и пошел вслед за ней к двери.

Уже взявшись за измазанную засохшей краской дверную ручку, Катя сказала, не оборачиваясь:

– А знаешь, Париж – он ведь совсем серый…

– Я всегда это знал, – невозмутимо отозвался Никита.

* * *

Можно было бродить под звездами и бормотать стихи, погода позволяла. Свои ли, чужие, какая разница?

«Я точно такая же часть отца, как и эти вирши, – рассуждал Марк, шагая по малолюдному проспекту. – Значит, мы в равной степени принадлежим друг другу».

Когда-то по вечерам этот проспект был залит электрическим светом, и желтые, в бордовых ободках фасады домов отражали его, сохраняя краски уснувшего солнца. Но в последние годы тьма оживилась, и цепочки огней на крышах гасли одна за другой.

«Скоро мы будем бродить как слепцы – на ощупь», – сказал Бахтин незадолго до смерти.

Задумавшись, Марк и не заметил, как свернул с проспекта во двор и вышел на тихую улочку, показавшуюся ему знакомой. Растерянно огляделся, и его пронзило ужасом: из восстановленной витрины на него глядел ясноглазый манекен, одетый точно так же, как несколько дней назад. Время перетасовало настоящее и прошлое, и тот вечер исчез, будто его и не было. Ничего не произошло, и никто не догадывается, почему какой-то нищий старик умирает в реанимации.

Заставив себя оторвать взгляд от сияющих злорадством глаз манекена, Марк пошел прочь, сперва с трудом передвигая ноги, но с каждой секундой ускоряя шаг. Одинокие фонари освещали только крошечные пятачки, не позволяя узнать улицу, по которой он бежал. И лишь выскочив сбоку от серого здания вокзала, Марк остановился. Несколько мгновений он оторопело озирался, не понимая, как оказался тут.

«Он обитает здесь, – быстро бегая взглядом по лицам людей на площади, думал Марк. – Но я же не собирался идти к нему сегодня. Мы договаривались – в воскресенье… И если я не приду с деньгами, то он сам найдет меня. Он так сказал, и я ему верю. Уж этот-то найдет. Но не сейчас, не сейчас! Еще рано…»

Он повернулся, чтобы пойти домой, где можно вновь погрузиться в наркотическое забытье братьев Самойловых, которых теперь слушал, не заботясь о присутствии матери. Но не успел Марк сделать и нескольких шагов, как снова замер, парализованный страхом. Прямо на него, незаметно отделившись от мрачной громады вокзала, шел тот самый охотник на собак и стариков. Заломив мальчишке руки за спину, его вели два омоновца. Все трое глядели на Марка и направлялись к нему. Их разделяло каких-то десять метров… Девять… Восемь…

– Нет! – тонко вскрикнул Марк, отступая. – Нет!

Он бросился бежать, но страх не отставал, цепляя за ноги, насвистывая в уши: «Смешаешься с быдлом… Станешь грязью…» Резкая боль в боку заставила его остановиться. Марк глубоко вдохнул и обернулся так резко, что в шее раздался щелчок.

Позади никого не было. Омоновцы и не думали его преследовать. Уперевшись ладонью под ребра, Марк торопливо вернулся и увидел, как зловещая тройка направляется к районному отделению милиции.

– О боже! – Он засмеялся и обессилено опустился на пыльную решетку ограждения. – Что я за идиот… Теперь домой…

Но ему пришлось задержаться еще раз.

Ровное дыхание уснувшего двора прерывалось коротким повизгиванием старых качелей. Марк невольно замедлил шаг и вгляделся во тьму, прореженную слабыми полосами света, падавшего из окон. У него были зоркие глаза, но будь Марк даже близорук, он все равно бы узнал одинокую длинную фигуру. Ему захотелось убежать, но он решил, что уже слишком много бегал сегодня, пора и остановиться.

Он сунул руки в карманы джинсовой куртки и вразвалочку направился к Ермолаеву. Качели пронзительно вскрикнули и затихли.

– Привет, – небрежно сказал Марк, остановившись в двух шагах. – Что это вы тут делаете?

Ермолаев пристально глядел на него, обдавая запахом пива, и молчал. Когда он заговорил, Марк почувствовал невольное облегчение.

– Черт бы тебя побрал, Марк! – с досадой произнес Ермолаев. – Черт бы тебя побрал! С какой стати я должен о тебе думать? Почему ты заставляешь меня испытывать вину, ведь я точно знаю, что ни в чем не виноват! Кто ты такой? Что ты из себя представляешь? Смазливый мальчишка, написавший пару приличных стихов, слушающий дурацкие песенки и не желающий меня знать… Чем ты меня держишь, а? Я ведь тебя даже не знаю, и главное – знать не хочу!

Он больно схватил Марка за руку и рывком усадил рядом с собой. Их дыхание смешивалось, и мальчику не хватало воздуха, он захлебывался запахом пива.

– Я вас ненавижу, – прошипел Марк, пугаясь нарастающего в нем жара. – Зачем вы явились? Зачем напились? Завтра же конкурс, как же вы будете…

Ермолаев откинулся назад, но не выпустил руки Марка, лишь слегка ослабил пальцы. Некрасивое лицо его было печальным и жалким:

– Я пришел сказать тебе, что ты абсолютно прав: Бодлер или «Агата», какая разница? Это всего лишь разные ступени, ведущие нас к ненависти. Мне надо было учиться любви, а я не смог простить ей маленькую глупость, потому что Бодлер кричал во мне: «Мы каждый за себя! Нет ничего святого!»

– Вы говорите о Кате? – с облегчением спросил Марк. – Она так и не рассказала мне о…

– Не рассказала… Вот и хорошо. Зачем тебе это знать? Мы оба слишком доверились чужим мыслям: я – Бодлеру, она – Роллану. А самих себя мы не умели слушать. А теперь уже поздно. Я пришел сказать тебе, чтоб ты постарался жить своими чувствами, а не теми, о которых поют другие.

Марк почувствовал себя уязвленным. Выдернув руку, он холодно сказал:

– У меня своя голова на плечах. И, смею надеяться, не плохая. И я не просил ничьих советов.

– А вот я бы не отказался от хорошего совета. Сейчас бы не отказался. Слушай, пойдем ко мне, я почитаю тебе стихи, выпьем пива.

– Нет!

Марк отскочил от поднявшегося Никиты.

– Ну что ты… Куда ты? Не уходи, Марк. Мне нужно с кем-то поговорить.

– Поговорить, да? Именно со мной? Потому что я похож на нее?

– Да не кричи ты!

Ермолаев схватил его за плечи и встревоженно оглянулся, но двор был пуст.

– Да что с тобой? Почему ты меня боишься?

– Я не боюсь! – Марк вырывался, чувствуя, что сейчас расплачется и еще ниже падет в глазах этого человека, которого хотел только ненавидеть. Ненавидеть.

– Марк… Марк… Марк!

Крик настиг его возле самого подъезда. Марк споткнулся, пытаясь сделать рывок, и упал на погнутую кайму крыльца. Поднявшись, он оглянулся и увидел, что Ермолаев по-прежнему стоит возле качелей. Охваченный внезапной жалостью, Марк сделал было шаг назад, потом опомнился и заскочил в подъезд.

Ночью ему приснилось, что он пытается вырваться из зеркального лабиринта, мечется, отбивая ладони о холодное стекло, но из каждого зеркала на него глядит Ермолаев.

* * *

Услышав звонок, Марк предусмотрительно спрятал в стол папку со стихами и настороженно прислушался. Конкурс был назначен на пять часов, и Катя собиралась зайти после обеда. Сейчас же мать еще только накрывала на стол…

До него доносились женские голоса, и у Марка немного отлегло от сердца.

«Я становлюсь психом! Они не смогут вычислить меня», – прошептал он слова, которые повторял несколько раз на дню.

– Марк! – резко прозвучал голос матери, и он невольно передернулся: Марк терпеть не мог, когда в доме кричали.

Подавив вспыхнувшее раздражение, он, легко скользя, вышел в переднюю и слегка опешил, увидев Милу Гуревич.

– Привет, Марик! – сказала она весело, но напряжение, с каким Мила удерживала на лице улыбку, скрыть было трудно.

– Привет…

Он озадаченно взглянул на мать, но та лишь лукаво улыбнулась и показала глазами: приглашай гостью.

– Проходи, – неуверенно сказал Марк, лихорадочно вспоминая, не обещал ли чем-нибудь помочь.

– Да? Спасибо!

«А ты будто ожидала чего-нибудь другого!»

Он помог Миле снять плащ и еле удержался, чтобы не указать на темное пятно возле верхней петли. Для визита девочка оделась в ярко-красный пушистый пуловер, слегка оживлявший ее бледное толстогубое лицо, и черную шерстяную юбку.

«У нее колени выпирают, а она короткое нацепила», – заметил Марк и в который раз удивился тому, как удается некоторым людям выставлять себя в самом невыгодном свете.

– Проходи в мою комнату, – пригласил он и чуть коснулся рукой ее вздрогнувшей лопатки.

Прикрыв за ней дверь, Марк прислушался: не подкрадывается ли мать?

– Садись, – махнул он рукой в сторону кресла, поглотившего Милу, как перина горошину. – Хочешь кофе? Впрочем, сейчас будет обед. К сожалению, по поводу аперитива мы с маман до сих пор не сошлись во мнениях.

Мила тихонько хихикнула и заерзала:

– Ты говоришь как юный граф, принимающий малознакомую гостью. Ты дома всегда такой?

– А в школе я разве другой?

– А в школе ты вообще никакой. Все перемены что-то читаешь… Кроме Кости ни с кем не общаешься. После уроков сразу домой. Почему? Это разжигает любопытство.

Марк сел на письменный стол и, взяв «Огонек», веером распустил большие листы. Визит Милы начинал его беспокоить.

– Остальных ты уже раскусила?

– Остальные не так занятны.

– Чем же я тебя занимаю? Может, в тебе говорит стремление к национальному единству? Так я ведь еврей только на четверть!

От неожиданности Мила распахнула большой рот, но тут же, опомнившись, поджала губы.

– Глупости, – хмуро возразила она, глядя на Марка исподлобья. – Меня и собственная национальность совершенно не волнует, не то что твоя!

– Не ври! – не сдержавшись, выкрикнул Марк и швырнул журнал на пол. – Это не может не волновать! Ты просто бравируешь, пытаешься доказать самой себе, что тебе наплевать на шепоток за спиной. А твои бесчисленные пятерки – это что, а? Разве не попытка удержаться на плаву? Стать если не выше других, то хотя бы наравне. А мне этого мало, поняла? Я не хочу быть одним из толпы. Я поднимусь над этой толпой, чтобы они глазели на меня снизу, разинув рты. Евреи не могут позволить себе быть равными с другими. Только с такими же, как они.

– Марк, Марк!

Она уже стояла перед ним, испуганно дергая за рукав домашнего джемпера. Словно отходя от внезапного припадка, Марк растерянно заморгал, осваиваясь с действительностью. В серых ясных глазах Милы были испуг и сострадание, и, сам того не ожидая, он потянулся к их спасительному свету, прижался к прохладной, с улицы, щеке и на миг забылся, ни о чем не думая, не анализируя, а только наслаждаясь неожиданной свежестью ее запаха и щекочущей лаской разлетающихся волос. Марк слышал, как мать позвала их обедать, как ее шаги приблизились и стихли перед дверью, но не оторвался от девочки, даже когда раздался вежливый стук.

Мила сама отступила, виновато приподняв широкие брови, и он едва не упал со стола, лишившись опоры. Внезапно открылось: она ушла, и перед ним снова распахнулась бездна. Он завис, уцепившись за полированную столешницу, и зажмурился, изо всех сил сдерживая крик. Марк Бахтин, сын Великого Артиста, не мог позволить себе кричать от страха перед девочкой, которую едва знал.

– Похоже, нас зовут обедать…

Легко спрыгнув со стола, он шутливо приобнял Милу и распахнул дверь. От него не укрылось, как неуклюже отступила мать, но то, что она все же попыталась подслушать, было сейчас только лишним и не самым крупным камнем, полетевшим в ненасытную бездну его души.

– Мы готовы! – весело объявил он и пошел, потянув за собой Милу прямо на мать, заставляя ее нелепо пятиться и не давая ей возможности повернуться.

Так он гнал ее до столовой, но здесь она отшатнулась в сторону и, обретя насмешливое достоинство, пригласила молодежь к столу.

– Ты не будешь переодеваться? – удивился Марк, хотя это и не было принято в их доме. – Может, наденешь то сиреневое платье с плиссировкой? Или серое, прямое, с черной отделкой? Знаешь, мама, я ведь помню все твои наряды! Как-нибудь я заставлю тебя все перемерить при мне. Это будет похоже на маленький спектакль.

Неловко звякнул половник, и бордовая масса борща заколыхалась в тарелке, норовя выплеснуться на скатерть. Мила ловко приняла фарфоровую посудину из рук хозяйки и с недоумением обвела обоих взглядом.

– Моя мама красавица, правда? – между тем продолжал Марк. – Несмотря на то что она выросла в жуткой бедности и даже работала дворником… Мела тротуар, понимаешь? Тем не менее она – истинно интеллигентная женщина. Таких теперь остались единицы. Ты ведь понимаешь, Мила, тех, кто торгует тряпками, окорочками, тампонами, я вообще за женщин не считаю, но даже среди оставшихся… Моя мама, например, никогда не унизилась бы до торговли. Правда, мама?

Мать смотрела в тарелку, медленно перемешивая остывающий борщ. Фаланга ее указательного пальца вокруг ногтя от напряжения налилась кровью.

– Вкусный борщ, – похвалил Марк, опять нарушив тишину. – Тебе, мама, надо было стать не массовиком-затейником, а кухаркой. Отец все равно мог жениться на тебе. Мольер ведь был женат на своей служанке.

– Я не массовик-затейник, я – преподаватель. – Светлана Сергеевна попыталась сделать строгое лицо. – Не понимаю, что это за злость лезет из тебя сегодня?

– Марк расстроился из-за Ильи Семеновича, но он…

Он метнул в Милу замоченную борщом ложку, прежде чем ей удалось договорить, и выскочил из-за стола.

– Ты сдалась, да? – заорал он матери, перегнувшись через стол. – Переметнулась в лагерь торгашей! Ты не тряпки свои, ты душу свою продаешь! Отец стыдился бы тебя! Человек становится нищим, только когда он признает себя нищим, и ты сделала это…

Марк замолчал и почувствовал себя выдохшимся, как упавший воздушный шар. Милы уже не было в столовой, он рванулся за ней и принялся срывать плащ.

– Извини, извини, – твердил он, прижимая ее изворотливое собравшееся тело, и не давал ей вырваться.

– Я только хотела сказать, что ты можешь так не изводиться из-за старика, – хмуро пробормотала Мила, немного успокоившись. – С ним все в порядке, его перевели в отделение. Я встретила утром его внука и решила сообщить тебе. Можно считать, что он выкарабкался, хотя в его возрасте перитонит – не шутка.

– Перитонит? – недоверчиво переспросил Марк.

– Ну да, от разрыва аппендикса. Его увезли прямо из школы. А ты что, даже диагноза не узнал?

– Так у него был аппендицит?

– Слушай, ты где был все это время?

– Сам не знаю, – честно признался он и с облегчением рассмеялся. – Мила, ты… Ты просто вернула меня с того света!

– Я рада, – просто сказала она. – Марк, а можно я скажу тебе еще кое-что?

– Да что угодно!

– Насчет твоей мамы… Я не все поняла, конечно. Но, по-моему, не всякий признавший себя нищим становится при этом и нищим духом. Чаще бывает совсем наоборот. И потом, с чего ты взял, что твой отец стыдился бы ее? Торговля тоже своего рода игра… К тому же не кто иной, как Гермес, изобрел лиру. Так что даже бог торговли был не чужд искусства.

Марк радостно кивал, готовый согласиться с чем угодно.

– Слушай, – не выдержав, перебил он ее, – завтра собачья выставка. Наверное, последняя в этом сезоне. Ты любишь собак?

– Люблю, – неуверенно ответила Мила, опасаясь подвоха.

– Тогда я приглашаю тебя. Нет, правда, какого черта сидеть дома в такую погоду?! Пойдем?

Заручившись ее согласием, Марк запер дверь и вернулся в столовую. Он надеялся, что мать, как обычно после редких ссор, сделает вид, что ничего не произошло, и они спокойно продолжат обед, но Светлана Сергеевна разговаривала с кем-то по телефону.

– Катя звонит, – сообщила она, прикрыв трубку ладонью. – Ей нужно срочно тебя видеть, но она почему-то отказывается войти. Она возле арки, спустишься?

У него опять упало сердце.

– Отказывается войти? – уныло переспросил он. – Конечно, я спущусь.

Катя взволнованно расхаживала возле подъезда, и волосы ее бились за спиной золотистою волною. Она не сразу заметила племянника, но потом направилась к нему так решительно, что Марк невольно попятился.

– Зачем ты это сделал? – свистящим шепотом спросила она, хотя вокруг никого не было.

«Что именно?» – тоскливо подумал Марк и спросил вслух:

– Что именно?

– Зачем ты украл стихи отца? – произнесла Катя, отчетливо выговаривая слова.

Марк задохнулся от неожиданности. Но уже в следующий миг ему все стало ясно настолько, что он даже растерялся от собственной недогадливости. Конечно же, стоит прочесть любую строфу…

– Значит, это ты? Да я просто болван… Куда ни ткни – везде болван!

– Ты натворил что-то еще? – встревожилась Катя, но он только отмахнулся.

Ее рука ласково коснулась его волос:

– Ты знаешь, а я тебя прекрасно понимаю. Каждый хочет быть знаменитым, талантливым… В обратном порядке. И когда находишь такую жемчужину, как Левины стихи, невозможно удержаться. Может, и я бы могла выкинуть такое в шестнадцать лет.

– Мне уже почти семнадцать! – обиженно напомнил Марк.

– Да, да, конечно! Ох, Марк, бедный ты мой! Ты чуть не наделал таких глупостей…

– Ты даже не представляешь, на какие глупости я еще способен!

– Не пугай меня. – Она торопливо перекрестилась. – Знаешь, я так боялась этого разговора, а все вышло так легко. Наверное, мы с тобой и правда здорово похожи, а, Марик?

– Ты сообщишь мне, как прошел конкурс? – спросил Марк, отводя взгляд.

Солнечный луч блеснул на его ресницах потаенной слезой. Она улыбнулась:

– Конечно. Я уверена, что Ник победит.

– Я тоже. Хотя никогда не слышал его стихов.

– Он очень хороший, Марк. Ему трудно живется.

– Я знаю. Я бы пошел поболеть, но не могу, понимаешь?

– Еще бы! Я все расскажу тебе, не волнуйся. Да и Ник добавит подробностей. Я ничего не скажу ему. Будто ты просто передумал.

– Спасибо.

– Марк, это большое счастье – встретиться в жизни с талантливым человеком. Я всегда буду жить воспоминаниями о нем, хоть он и помучил меня. Но, может быть, это было самое стоящее в моей жизни.

Поднявшись по лестнице на один пролет, Марк из окна подъезда смотрел, как она уходит. У нее была походка свободной и счастливой женщины, хотя он знал, что все сказанное ею сейчас – правда. И подумал, что когда-нибудь тоже сможет стать таким же – свободным и счастливым.

Катин звонок застал его выходящим из ванной. На ходу чмокнув мать, Марк перехватил трубку и услышал захлебывающийся голос:

– Он победил! Слышишь, Марк! Его объявили королем поэтов! Знаешь, что он сказал в ответном слове? «Да будет подданным светло!» И все. Марик, ты знаешь, откуда это? Ты же поэт, должен знать… Все-все, молчу! Это из стихов Северянина. Он написал их, когда стал королем поэтов. Но Никита пишет лучше, честное слово!

«Да будет подданным светло!» Засыпая, Марк повторял эту строчку, и она почему-то наполняла его грустью.

Ему было нелегко дойти до эшафота, не замедлив шага. Толпа на площади дышала в затылок тысячью ртами. Его заставили встать коленями на колючие доски. Они справедливо рассудили, что не стоит опасаться занозы, если через минуту лишишься головы.

Кто-то бубнит по латыни и рвется отпустить ему грехи… Выпрямившись, он гневно отталкивает крест: оставьте! Что вы, подданные, можете знать о королевских грехах? Это я прощаю вас. Всех прощаю…

Да будет подданным светло!

Марк содрогнулся от оглушительного удара по шее и провалился в долгий осенний сон.

1995–96 гг.

Примечания

1

Из песни «Любит она совсем другого» исполнителя «Найтивыход».

2

Из песни «Не теряй меня никогда» исполнителя «Найтивыход».

3

Эффект Вертера – феномен, когда число самоубийств резко возрастает из-за того, что масс-медиа уделяют сильное внимание теме суицида. Термин был введен после волны подражающих самоубийств в Европе, спровоцированных популярным в то время романом Иоганна Гёте «Страдания юного Вертера».

4

Из песни «Проснись» группы Stolen Loops.

5

Стихотворение Шарля Бодлера «Душа вина» из цикла «Вино», сборник «Цветы зла».

6

Из стихотворения Сергея Донбая «Влетела, не чувствуя стен…».

Content

Юлия Лавряшина, Анастасия Лавряшина
Под красной крышей

Бумажная дверь

Долг

Свитерник

Бумажная дверь

Сероглазый

Утка

Еловая ветвь

Поминки поэта

Птичьи шкафы

За тортом

Ее дом

Улыбка снеговика

(Парень)

Галка

Слепой

Букетчицы

Мотоциклист

Эффект Вертера

Однажды я проснулась убийцей

Инстинкт ненависти

Лицо и камни

Летучий дельфин

Моя неизвестная

Акварельный город

Ненужный вопрос

Да будет подданным светло!

Примечания