Вадим Поситко

На острие меча

© Поситко В.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Вадим Николаевич Поситко

Моему отцу, читавшему мне на ночь после сказок исторические романы

Глава 1

Пантикапей, июнь 44 года н. э.

Сальм шагнул из темноты в круг света, и стражники у ворот напряглись, выставили перед собой копья. Однако, рассмотрев сопровождавшего его человека, расслабились и даже изобразили на угрюмых лицах некое подобие учтивости. Их было трое, рослых, крепких, свирепых на вид – именно таких отбирали в почетную охрану Акрополя. У одного, что постарше, под плащом покоился длинный сарматский меч. Он сделал шаг навстречу.

– Стратег![1]

Спутник Сальма кивнул ему.

– Критий, этого человека нужно проводить до гавани. Приказ царя! – Он оглянулся на Сальма и добавил: – Да, вот еще: вы никого не видели.

– Понятно. – Критий бросил на незнакомца заинтригованный взгляд, всего на одно короткое мгновение, но его хватило, чтобы у Сальма дернулось левое плечо. Страж усмехнулся: – Мои ребята будут молчать как рыбы.

Караульные убрали засов, потянули створки ворот внутрь. От движения воздуха пламя светильников встрепенулось, точно живое, задрожало. Затем, выровнявшись, вновь устремилось к начинающему сереть небу.

– Да сопутствуют тебе боги, – пожелал Сальму его провожатый. За все время, пока они петляли по переходам дворца и аллеям Акрополя, он не проронил ни слова. И даже теперь на его лице, изуродованном безобразным кривым шрамом, не отразилось ни одной эмоции. Скорее всего, и заговорил он исключительно из уважения к тому, кого доверил ему его повелитель, а при других обстоятельствах и не взглянул бы в сторону невзрачного, тщедушного человечка.

Сальм решил не забивать себе голову такой ерундой, стоило поторопиться. Близился рассвет.

– Благодарю, – ответил он и, плотнее запахнувшись в плащ, бесшумно проскользнул в распахнутые ворота.

Один из стражников последовал за ним.

Оказавшись по другую сторону стены, Сальм осмотрелся. Эти ворота не являлись главными, а использовались исключительно для хозяйственных нужд и таких вот особых случаев, когда присутствие посторонних глаз было нежелательно. Выходили они к южной части города, и чтобы добраться до гавани, где ждала лодка, предстояло сделать приличный крюк. Впрочем, Сальма это обстоятельство ничуть не смутило: спускаться всегда легче, чем идти в гору. А вот накануне пришлось прилично попотеть. Ему, привыкшему к простору степей, было непросто и даже утомительно подняться к Акрополю Пантикапея, выстроенному на вершине далеко не самой пологой горы.

Он оглянулся на застывшего в двух шагах от него стражника.

– Идем, что ли! – бросил тому и бодро зашагал по уходившей вниз по склону улице.

Спускаясь по террасам, они миновали кварталы знати и зажиточных горожан. Здесь царили покой и тишина. И лишь из темных переулков, соединявших улицы, иногда доносилась какая-то возня – то ли домашних животных, то ли крыс. За высокими, выложенными из песчаника заборами маячили крыши больших домов и острые верхушки кипарисов. Последние в рассеянном свете бледнеющей луны напоминали устремленные в небо пики, которыми ощетинился весь город.

Когда роскошные особняки сменили дома поскромнее, с невысокими заборами и жиденькими садами, Сальм повернул налево. Это уже был район ремесленников и мелких торговцев, тянувшийся к подножию горы и берегу пролива. Луна между тем побледнела еще сильнее и стала почти прозрачной, а растерявшее звезды небо принялось розоветь. Пока что по тонкой кромке на востоке. Сальм прибавил шаг. Стражник тоже.

В очередном переулке, куда они свернули, чтобы сократить путь, будто из воздуха, неожиданно возникла тень. Скользнула по приземистому забору и упала на дорогу. Сальм отшатнулся, замер. Стражник за его спиной потянулся к мечу. Тень же продолжала ползти вперед, принимая очертания четвероногого существа. А в следующее мгновение, показавшееся Сальму вечностью, из-за угла появилась крупная тощая собака. Она припадала на переднюю лапу и тоскливо косилась на людей. Сальм сплюнул, а его охранник громко выругался, вспомнив при этом чью-то мать и пару-тройку не совсем миролюбивых богов. Привыкший, видимо, к такой реакции на него пес, поджав хвост и прихрамывая, перебежал перекресток и растворился в сумерках. Стражник вытянул руку в направлении, где тот скрылся.

– Гавань! – сообщил он, уточнив: – Там всегда есть чем поживиться.

– Кому? – не совсем понял его Сальм.

Караульный пожал плечами.

– Бродячим псам, конечно!

– А-а-а! – протянул загадочный гость, пряча в уголках губ улыбку. – Тем лучше. Значит, мы почти пришли.

Прохладный морской воздух принес облегчение, в первую очередь натянутым, как струна, нервам Сальма. Но лишь пройдя к дальнему концу гавани и рассмотрев у вытащенной на берег лодки три мужские фигуры, он успокоился окончательно. Обернулся к следовавшему за ним воину.

– Благодарю. Дальше я сам.

Стражник задержал взгляд на лодке и людях, понимающе кивнул и, не сказав ни слова, удалился. Сальм какое-то время еще смотрел ему вслед, затем поспешил к берегу.

Лодка была большой, имела мачту и даже тент на корме. Пересечь Боспор Киммерийский такой посудине не составляло труда. А в гавани, где всегда многолюдно и полно праздных зевак, легко было затеряться среди других мелких судов. Большего Сальму не требовалось. Надежность и неприметность – вот те критерии, которыми он пользовался при выборе транспортного средства. И такой подход был оправдан, поскольку его визит к боспорскому правителю носил неофициальный характер.

Люди на берегу обступили небольшой, уже догоравший костер и негромко переговаривались. Слов разобрать Сальм не мог, видел только их спины и веселые язычки пламени. Когда он подошел, один из них повернулся, откинул с головы капюшон плаща.

И, прежде чем Сальм успел удивиться, тяжелый кулак обрушился на него с такой силой, что голова едва не слетела с плеч. А в следующее мгновение его поглотила ночь…

* * *

Голова болела ужасно, просто раскалывалась на части. Сальм пошевелил руками, затем ногами. И те и другие были крепко связаны. Он с трудом разлепил глаза и попытался оглядеться.

Он лежал на дощатом полу в какой-то тесной каморке, с низким потолком и такими же деревянными стенами. Единственный луч света пробивался через крохотное окошко у самого потолка, что, впрочем, не помешало рассмотреть на полу, совсем рядом, еще три тела – неподвижных, с остекленевшими глазами и неестественно перекошенными ртами. Сальма прошил холодный пот: это были рыбаки, нанятые им накануне в Гермонассе. И теперь все они были мертвы! Он тихонько заскулил, попробовал отодвинуться от тел подальше. Кое-как ему это удалось, и он лихорадочно заработал мозгами. Получалось плохо – мысли в голове путались, его подташнивало. Тем не менее качка и отдающие сыростью стены подсказывали, что он на судне и, скорее всего, уже в море.

Как бы в подтверждение этой догадки, находившаяся вне поля его зрения дверь со скрипом отворилась, и в комнатку тотчас ворвалась порция свежего солоноватого воздуха. Сальм напрягся, сощурил уже успевшие привыкнуть к полутьме глаза. Тяжело ступая по настилу и перекрыв полившийся в дверной проем свет, к нему кто-то приближался. Приближался неторопливо, как подходил бы к попавшей в капкан беспомощной жертве счастливый охотник.

– Очнулся, урод? – сказал нависший над ним человек, и Сальм с ужасом узнал в нем того, от кого получил сбивший его с ног удар. Незнакомец продолжал скалиться. – Нечего прикидываться овечкой. Сейчас с тобой будут говорить. И от твоих ответов зависит, как долго ты проживешь.

Утешение было слабое, но надежда выпутаться из этой ситуации здоровым появилась. И Сальм вымученно, как только могла позволить его ноющая челюсть, кивнул.

– Молодец! – похвалил его решение человек и почти дружески улыбнулся во весь рот. – Тогда это нам не понадобится. – И перебросил из правой руки в левую блеснувшие металлом клещи.

Сальм ощутил, как все его тело начинает сотрясать ледяной озноб. Огромным усилием воли он взял себя в руки. В конце концов, хоть и тайный, но он все-таки посол. И обращаться с ним положено соответствующим образом. Верзила-грек (что тот грек, было лишь предположением, основанным на черных вьющихся волосах и крупном прямом носе), видимо, заметил состояние пленника и решил его приободрить.

– Ты особо не напрягайся, – все с той же приятельской улыбкой проговорил он, – ответишь честно на несколько вопросов – и свободен. Как ветер! – Он хохотнул, довольный своей шуткой. Потом, понизив голос и уже серьезно, буравя Сальма темными глазами, закончил: – Царица не любит, когда ей лгут. Так что даже не пытайся, себе дороже будет.

Отвечать Сальм не стал, только моргнул, давая понять, что он внял советам и готов к беседе, а в голове стремительным потоком, обгоняя друг друга, пронеслись мысли: «Так вот по чьей воле я тут оказался, избитый, связанный и униженный! Царица Гипепирия! Мать царя Митридата! Старая интриганка! Чтоб тебя ужалила медуза! – Постепенно стало приходить и объяснение всему случившемуся с ним: – Царица плетет интриги против собственного сына? Она не одобряет его действий? О боги, пусть вороны выклюют глаза этой дуре! Ей-то какое до всего этого дело?!»

Новый скрип настила и упавшая на лицо тень, сообщили о том, что в помещении появился кто-то еще.

– Он готов говорить? – низкий, глубокий голос звучал властно.

– Не беспокойся, госпожа, – доложил верзила. – Выложит все как на духу.

– Надеюсь, ты не переусердствовал?

– Для откровенной беседы в самый раз. – Грек самодовольно хмыкнул.

– Хорошо. – Голос женщины прозвучал совсем рядом. – Посмотрим, что за птица к нам залетела.

Сальм закатил глаза, пытаясь хоть как-то рассмотреть Гипепирию, а в том, что это она, сомнений уже не осталось. Однако мать правителя Боспора явно не горела желанием, чтобы на нее таращился какой-то ничтожный червяк, избитый и связанный, и предпочла остаться невидимой, за его головой.

– Кто ты? – спросила она коротко и жестко.

– Советник царя сираков, госпожа, – признался Сальм.

– И зачем советнику Зорсина понадобилось встречаться с нашим царем? – последовал второй вопрос.

– Мой повелитель, – Сальм старался тщательно подбирать слова, – всего лишь передал через меня благородному царю Митридату искренние заверения в своей дружбе…

– Тайно? Под покровом ночи?! – перебила его Гипепирия.

– На такой встрече… настоял сам Митридат, – поспешил оправдаться Сальм. – Я лишь посредник, выполнял волю моего господина. Больше ничего.

– Так уж и ничего? – Царица придвинулась ближе, от нее исходил терпкий аромат благовоний. – Как твое имя? – неожиданно поинтересовалась она.

– Сальм. – Он попытался придать своему голосу важности. – Я из древнего и знатного сиракского рода.

– Не сомневаюсь, но сейчас это не имеет значения. – Гипепирия выдержала паузу и продолжила: – Мне кажется, ты, Сальм, все же не до конца со мной откровенен. Или я ошибаюсь?

Ответить он не успел, вмешался ненавистный грек.

– Не ошибаешься, госпожа. Эту дорогую вещицу наш гость прятал в поясе.

Сальм скрипнул зубами:

«Нашел-таки, зверюга! Змеиное жало тебе в печенку!»

Он не мог видеть, но отчетливо представил, как на широкой ладони грека сверкнула голубовато-зеленым цветом обрамленная в золото камея. И как царица проводит своим холеным пальчиком по выступающему на ней изображению дельфина – одному из символов царя Боспора. Единственное, что не могло нарисовать его воображение, так это то, как вспыхнули глаза Гипепирии, как резко, с покрасневшим от гнева лицом она вскинула голову.

– Это перстень моего сына! Как он попал к тебе? – Вопрос и тон, каким он был задан, не обещали ничего хорошего.

Холодная волна прокатилась по телу Сальма. Ему показалось, что сжался не только он сам, но и без того тесная комнатка, на полу которой он лежал – жалкий, беспомощный, не имеющий возможности что-либо предпринять. Его взгляд задержался на жутких клещах, которые верзила-грек опять переложил в правую руку… И Сальма прорвало:

– Царь Митридат, да пошлют ему боги долгую жизнь, передал этот перстень Зорсину как символ их союза против общих врагов. Митридат хочет быть уверенным, что в случае угрозы Боспору сираки выступят на его стороне.

– Против кого? – В голосе Гипепирии сквозило раздражение, как будто она заранее знала ответ.

– Рима… – выдавил он из себя.

Царица молчала. И это ее молчание было сродни пытке. В бессильном отчаянии Сальм проклинал тот день, когда на закрытом совете сам же выступил за военный союз с Митридатом. Наверное, он был убедительнее других, расписывая выгоды от такого партнерства. А если учесть особую изощренность ума, которой он обладал и которую высоко ценил Зорсин, то не было ничего удивительного в том, что тайным послом в Пантикапей отправился именно он. Но обиднее всего было другое: разменять пятый десяток лет, иметь за спиной огромный опыт придворных интриг – и вот так глупо попасться! Гипепирия оказалась хитрее, она переиграла его. Что ж, за все нужно платить. А за собственные ошибки вдвойне.

– Я услышала достаточно. Клеон, проследи, чтобы команда не распускала языки. – Настил под сандалиями царицы легонько скрипнул: она удалялась. – И не медли, избавься от тел.

Последняя фраза прозвучала как приговор, и Сальм с какой-то внутренней легкостью вдруг осознал, что нисколько не удивлен. А на что, собственно, он надеялся? Что эта властная, но осторожная женщина оставит свидетелей? Трое уже никому ничего не расскажут. Остался только он.

«А ведь я угадал, что этот пес – грек», – старался отвлечь себя Сальм, но горькая досада на царя Зорсина, пославшего его в этот проклятый город, и на самого себя, доверившегося собственной удаче, сжигала сердце.

Тем временем его грубо, за ноги, выволокли на палубу. Яркий утренний свет ослепил, но даже сквозь блики в глазах он рассмотрел равнодушное, словно высеченное из камня, лицо Клеона. Грек стоял над ним, широко расставив ноги и скрестив на могучей груди загорелые руки.

– Ты уж прости, сирак. Ничего личного. – Он легко, как ребенка, подхватил его, ступил к надпалубному ограждению. – Передавай привет рыбам. – И бросил в море.

Последнее, что увидел Сальм, прежде чем вода накрыла его, был округлый бок корабля и закрывший собой полнеба ослепительно-белый парус.

Глава 2

Рим, два месяца спустя

– Ты не мог выбрать более приличного места? – спросил Лукан, оглядываясь по сторонам и морща нос.

Они с приятелем сидели в недорогой таверне на окраине Форума. Заведение это явно не было рассчитано на клиентов с тугим кошельком. Пропитанный запахами пота и пережаренного лука воздух вытолкнул бы наружу любого уважающего себя римлянина, а ассортимент блюд не заставил бы задержаться даже самого скромного гурмана, решившего здесь перекусить. Соответственно и публика состояла из тех, кто дорожит каждой монетой и готов довольствоваться бобовой похлебкой и дешевым вином.

– Тут мы вряд ли встретим наших общих знакомых, – пояснил Луцерий.

– Это точно. – Лукан задержал взгляд на каменном прилавке с парующими в его углублениях горшками; исходившие от них ароматы и краснолицый хозяин в грязном фартуке вряд ли могли пробудить в нем аппетит. – К чему такая конспирация? – поинтересовался он.

– Понятно, ты еще не знаешь. – Его приятель подался вперед.

– Что я должен знать?

– Сегодня ночью арестовали Винициана!

– Луция Анния Винициана?!

– А ты знаешь другого Винициана? – Луцерий перешел на шепот. – И не ори так, мы не одни. В городе, к слову, начались повальные аресты.

Из шести столов (не считая того, за которым устроились они) в таверне были заняты только три. За двумя вкушали местную стряпню не сильно шумные компании, еще за одним, ближе к выходу, в одиночестве потягивал кислое вино какой-то чернобородый чужестранец в синем тюрбане. Видимо, у хозяина был не самый удачный день, и он откровенно скучал за прилавком.

– Каким боком здесь я? – продолжал недоумевать Лукан.

– Ты слаб умом или прикидываешься? – Луцерий покачал головой. – Во-первых, не ты лично, а вся твоя семья. А во-вторых, если ты не забыл, твой отец дружен с Виницианом и у них, кажется, есть какие-то общие дела. Поговаривают, что именно он подбил Скрибониана к мятежу. Вот и делай выводы, дружище.

Лукан задумался. Анний Винициан действительно был вхож в их дом. Не самый приятный человек из тех, кого он знал. Напыщенный и высокомерный, этот влиятельный сенатор вполне мог быть причастен (во всяком случае, ходили такие слухи) к убийству Калигулы. Правда, каким-то чудом он тогда избежал наказания. Клавдия еще не успели официально провозгласить императором, а он уже кривил губы. Не открыто, конечно, это чревато при любой власти. А вот в кругу близких людей, каких при его высоком положении было немало, не раз позволял себе резкие выпады в адрес нового цезаря. Понятно, ему не давали покоя личные амбиции, ведь на место Клавдия метил он. И вот теперь новый заговор!

Лукан уже знал о поднятом наместником Далмации мятеже. Камилл Скрибониан имел свои виды на власть и, располагая достаточным влиянием в провинции, двинул находившиеся в его подчинении легионы на Рим. Речами о реставрации республики он затуманил головы солдат, однако через три дня легионеры одумались и отказались ему подчиняться. Закончилось все тем, что они же сами и убили его. Но у Винициана еще оставалось много сторонников среди сенаторов и всадников, а заразу измены, как известно, нужно выжигать на корню. Клавдий как никто другой понимал это – еще свежа была в памяти печальная участь его племянника, и как результат Рим захлестнули кровавые репрессии.

– Так ты считаешь, моей семье угрожает опасность? – решил уточнить Лукан.

– А сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Луцерий.

– По логике событий, такая вероятность есть.

– По логике событий, всем вам как можно быстрее нужно покинуть Рим.

– В смысле? Бежать?! – Глаза Лукана расширились, в них появилось осознание того, что привычный мир вокруг него начинает рушиться.

– Именно! – Луцерий кивнул. – И подальше. Во всяком случае, пока все здесь не уляжется, в Рим лучше не возвращаться.

– А не сгущаешь ли ты краски, дружище? – попробовал усомниться в словах приятеля Лукан. – Возможно, не все так уж и плохо. Я имею в виду, для моей семьи. А отъезд только вызовет подозрения и бросит тень… в первую очередь на отца.

– Возможно, и так, – пожал плечами Луцерий. – Но я бы рисковать не стал. Знаком с Марком Варинием Клитом?

– Да, он не раз бывал в нашем доме.

– Так вот, закололи в темном переулке. А он с Виницианом был не в самых близких отношениях. То есть тесной дружбы не водил, а десять ударов кинжалом получил.

– Сколько? Десять! – приглушенно переспросил Лукан.

Луцерий пригубил из глиняной чаши вина, покривился, мотнул головой.

– Это я образно. Сколько раз его ударили, не знаю. Но это и не важно. Главное, зарезали уважаемого, знатного гражданина, зарезали в каком-то грязном переулке, как свинью. И никакого тебе расследования!

– О «грязном переулке» ты тоже образно?

– Да какая теперь разница, – отмахнулся приятель. – Важен сам факт!

Лукан отпил из своей чаши. Вино оказалось откровенной кислятиной. Впрочем, стоило отдать должное хозяину заведения, он тут же реабилитировался. Возник рядом и выставил на стол две парующие миски.

– Наше фирменное жаркое, – проговорил заискивающе, вероятно, разглядев в них состоятельных молодых римлян.

– Спасибо, уважаемый, – поблагодарил Луцерий, втягивая носом аромат тушеного мяса. – Твое фирменное пахнет вполне аппетитно.

Хозяин довольно хмыкнул, пожелал приятной трапезы и вернулся за стойку. Лукан покосился в его сторону, заметив:

– Странный тип. Улыбается тебе в лицо, а глаза так и буравят насквозь.

– Да обычный он. – Приятель отправил в рот небольшой кусочек мяса. – Просто не так часто к нему заглядывают такие нарядные клиенты, как мы. Учуял, плут, что можно лишнюю монету заработать, вот и скалится.

Лукан не ответил, сосредоточился на жарком, которое и в самом деле удивило. Нежная, в меру сдобренная приправами телятина буквально таяла во рту. Между тем мысли в голове путались и прыгали, как пугливые зайцы. Насколько все серьезно? Знает ли отец о том, о чем сообщил ему Луцерий? И неужели наилучший выход для них – отца, матери, сестры и его самого – бежать из Рима? А главное – сколько осталось у них времени, если вероятность попасть под горячую руку императора, не вникающего особо, где друг, а где враг, так велика?

– А как насчет твоей семьи, Луцерий? – обратился Лукан к товарищу, с явным удовольствием поглощавшему жаркое. – Думаешь, пронесет?

Луцерий промочил вином горло, хитро сощурил глаза.

– Я не думаю, я знаю. Мой отец на дух не переносил Винициана и даже руки ему не подавал. Об этом, кстати, в Риме разве что бродяги не знают. Старая вражда. Я уж и не знаю, из-за чего.

Действительно, эти два знатных дома постоянно и давно конфликтовали между собой. А поскольку причина конфликта уходила своими корнями еще во времена республики, то сказать о ней что-либо определенное затруднялись даже нынешние представители обоих родов. Существовала, правда, легенда, что предок Виницианов публично оскорбил представителя рода Луцериев, обвинив его в каком-то преступлении, которое так и не было доказано. Но камень раздора был брошен, а сделать первый шаг к примирению никто из гордых патрициев не посчитал нужным.

– Я, пожалуй, вернусь домой, – сказал Лукан, отставляя в сторону чашу.

– Полностью с тобою согласен, – с набитым ртом проговорил Луцерий, прожевал, глотнул и уже серьезно, понизив голос до шепота, добавил: – И поторопись, мой друг. Время не на твоей стороне.

Лукан потянулся было к висевшему на поясе кошелю, но приятель перехватил его руку.

– Я заплачу. Вот только доем сперва это замечательное жаркое. Удачи тебе.

Выходя из таверны в шум и сутолоку Форума, Лукан не мог видеть, как смуглый чернобородый чужестранец, оставив на столе два асса, поднялся с лавки и вразвалочку направился к двери. Задержался на выходе, выискивая его в толпе, и двинулся следом.

* * *

На пороге дома Лукана встретил Кастор. Старый слуга выглядел не на шутку встревоженным.

– Господин, твой отец просил пройти к нему в кабинет, – сообщил он, всем своим видом показывая, что ему лучше не медлить.

Лукан и сам собирался поговорить с отцом, так что намеки Кастора были излишни. Когда он пересекал атриум, уже понимая, что беседа будет долгой и серьезной, навстречу ему выбежала не менее встревоженная сестра. Туллия обхватила своими тонкими пальчиками его запястья и вопросительно заглянула в глаза.

– Где ты был, Гай?! – Ее алые губки подрагивали. – Мы тебя обыскались. В городе такое творится! Просто жуть! А тебя нигде нет!

– Я встречался с Луцерием, – ответил Лукан, целуя ее в раскрасневшуюся щеку. – По поводу чего у нас такая суматоха, дорогая сестренка? Нашествие галлов?

– Не смешно, Гай! – Туллия сдвинула тонкие брови, совсем не по-детски нахмурилась. – Сходи к отцу и узнаешь. Он тебя уже заждался.

Ей недавно исполнилось пятнадцать лет, и она всячески старалась подчеркнуть свою взрослость. Хотя для Лукана по-прежнему оставалась милым золотоволосым ребенком, как мотылек, порхающим по их дому.

– Не волнуйся, я ведь здесь. Все будет хорошо, дорогая, – успокоил ее Лукан. – А сейчас мне действительно нужно к отцу.

Туллия отпустила его запястья и наконец улыбнулась.

– Иди уже! – Она легонько подтолкнула его маленькими кулачками.

У кабинета он на мгновение задержался, затем решительно шагнул внутрь.

Сервий Туллий Лукан сидел за массивным рабочим столом, погрузившись в чтение какого-то документа. Когда вошел Гай, он подчеркнуто медленно поднял голову и вперил в него недовольный взгляд. Какое-то время оба молчали. Отец словно заново изучал сына, что-то взвешивал, решал. В свои сорок пять Сервий все еще оставался крепким и поджарым мужчиной, в то время как многие его ровесники уже успели оплыть жирком сытой гражданской жизни. Не предаваясь излишествам сам, он с детства приучал к умеренности во всем и своего единственного наследника. И теперь – это было особенно заметно по напряженным складкам на лбу – внутри него происходила изматывающая, с трудом скрываемая борьба, которая обычно случается, когда любящему родителю необходимо принять в отношении своего чада сложное, но вместе с тем неизбежное решение. В конце концов, решив, по-видимому, что пауза затянулась, он осведомился:

– Гай, ты не подумал о том, чтобы предупредить, куда уходишь? В Риме неспокойно, и тебе об этом, как никому, известно!

– Извини, отец. Луцерий прислал за мной человека, и я тут же ушел, – попытался оправдаться Лукан. – Мы были на Форуме, но совсем недолго.

– А-а! Опять этот твой беспутный дружок Луцерий! – проворчал Сервий и уже более миролюбиво поинтересовался: – Ну и как настроения на Форуме? Кому перемывает кости толпа?

– Я не прислушивался. – Лукан прошел к расположенному напротив стола алькову, в небольшом углублении которого стояли статуи богов, опустился на оббитый мягкой тканью стул. Отец продолжал наблюдать за ним, и он спросил прямо: – Луцерий сказал, что ночью арестовали Анния Винициана. Это правда?

– Не совсем. – Сервий как-то опустошенно, во всяком случае, так показалось Гаю, качнул головой.

– Я не понимаю тебя, отец!

– У твоего приятеля Луцерия неполная информация. Да, за ним приходили, но взять не успели. – Сервий усмехнулся. – Он покончил с собой. Как только услышал топот ног у ворот и визг прислуги. Знаешь, Гай, я его даже по-настоящему зауважал. Смог уйти достойно, как мужчина.

Лукан смотрел перед собой и видел лишь сцепленные в замок сильные пальцы отца, покоившиеся на тяжелой черной столешнице. На среднем правой руки играла бликами света массивная золотая печатка.

– Как он это сделал?

– Отравился. Видимо, чувствовал, что в этот раз подобная выходка не сойдет ему с рук, и держал яд при себе.

– У меня такое ощущение, что нечто подобное уже было. И не так давно.

– Ничего удивительного. Кровавую баню, устроенную преторианцами после убийства Калигулы, трудно забыть. Ну а Клавдий, едва стал императором, закончил то, что они начали.

– Да, я помню, – кивнул Гай. – Прошло всего три года, а кажется, что целых десять. Столько всего, столько событий! Какой-то круговорот!

– Вот именно, круговорот, – задумчиво повторил отец и задержал взгляд на документе, который до прихода сына держал в руках; он словно готовился сказать ему что-то важное, но не решался, оттягивал как мог этот миг. Наконец поднял глаза и заговорил, неторопливо, взвешивая каждое свое слово: – Гай, для нашей семьи могут наступить не самые лучшие времена. Причина тебе известна, а повод для тех, кому это будет выгодно, всегда найдется. Сейчас самое главное – обезопасить тебя и твою сестру. И я очень надеюсь на понимание и поддержку с твоей стороны.

– Можешь на меня положиться, отец! – с трудом сдерживая эмоции, ровным голосом произнес Лукан.

Сервий остался доволен и его ответом, и его выдержкой. Скупо, одними уголками губ, но улыбнулся. Для Гая этого было достаточно – жесткий по своей натуре отец не отличался щедростью на похвалы или проявления теплых родительских чувств. Однако сейчас ситуация складывалась так, что скрываемая им глубоко внутри любовь к детям открыто прорывалась наружу. Прорывалась, подталкиваемая страхом за их судьбы, за их право на достойное место среди свободных граждан Великой Империи.

– Возможно, нам на какое-то время придется покинуть Рим, – между тем продолжал Сервий. – Впрочем, надеюсь, до этого все-таки не дойдет. Перед императором я чист и мыслями, и поступками.

– Теперь осталось убедить в этом Клавдия и его псов, – заметил Лукан.

Отец оставил его реплику без внимания, откинулся на спинку стула и продолжал смотреть на него со спокойствием уверенного в себе и своих возможностях человека.

– Да, нас с Виницианом связывали общие дела, и в этом секрета нет. Но дела эти имели исключительно деловой характер. Никакой политики и уж тем более заговоров. Я бы никогда не запятнал имя Туллиев позором измены!

– Я знаю, отец. И никогда в этом не сомневался. – Гай вздохнул. – Вот только станет ли император разбираться, кто из знакомцев Винициана был с ним заодно и готовил переворот, а кто не имеет к нему никакого отношения?

– Это меня и тревожит. Клавдий, бесспорно, поручил аресты и расправы тем, кому доверяет больше других. Кто к нему ближе всех. Ну а кто это, ты и сам можешь догадаться.

– Нарцисс и преторианцы? Только они всегда рядом.

– Правильно. Этот его вольноотпущенник Нарцисс в последнее время занял при дворе уж слишком прочные позиции. Не удивлюсь, если именно он нашептывает Клавдию, как тому следует поступать в том или ином случае. Понимаешь, как это опасно?

– Понимаю, отец. И вообще, зависеть от воли бывшего раба – это для свободного римлянина унизительно. Если не сказать больше.

– А вот язык свой лучше попридержать, – недвусмысленно посоветовал Сервий. – Уши у нашего императора имеются везде. И глаза тоже. Так что в будущем, Гай, будь осторожнее.

– Учту, – пообещал Лукан и, вспомнив беседу с Луцерием, ухмыльнулся. – Вот только глаза эти какие-то подслеповатые, просмотрели мятеж в Далмации!

Отец оставался серьезен как никогда.

– Клавдию это послужит хорошим уроком. А вот Нарциссу представится удобный случай связать с собой императора прочно и навсегда. Ему всего лишь нужно убедить Клавдия отдать следствие по заговору в его руки. И тогда…

– Нарцисс станет в Риме вторым после императора человеком, – закончил за него Гай.

– Да, и очень скоро, поверь мне. – Сервий скользнул взглядом по несколько худощавой, но жилистой и подтянутой фигуре сына, как если бы оценивал готовность того к предстоящим испытаниям, и в глубине его глаз отразилось удовлетворение. – Теперь главное, то, зачем я тебя позвал, – сказал он четко и ровно, как человек, справившийся наконец со своей внутренней борьбой. – Не так давно мы говорили о твоем будущем, о необходимости службы в армии. Что ж, думаю, время пришло и не стоит дальше откладывать. Сами боги посылают нам знаки, и игнорировать их, согласись со мной, было бы неблагоразумно. Поэтому ты немедленно покинешь Рим и отправишься в Мёзию. Ее новый наместник – Авл Дидий Галл – мой старинный друг и будет рад принять тебя.

– Но отец… – начал было Лукан, но Сервий прервал его.

– Это не обсуждается! Галл – строгий, но справедливый командир. Он опытный воин, и под его началом ты приобретешь хороший опыт. – Рука отца легла на лист пергамента, тот самый, который он изучал до того, как вошел Гай. – Решение сената уже есть.

– Даже так?! – Брови Лукана поползли вверх, но, понимая, что за него уже все решено, а спорить – терять впустую время, он лишь спросил: – Когда?

– Прямо сейчас, – огорошил его родитель.

– Но почему так скоро?!

– Потому что неизвестно, что принесет эта ночь.

– А что будет с вами? С тобой, отец, с матерью, с Туллией?! – резко вскочив, буквально вскричал Гай. – Как я могу оставить вас тут одних, на волю богов и палачей Клавдия?

– С палачами не торопись, – невозмутимо ответил Сервий. – За нас же не беспокойся. Завтра утром и мы покинем Рим.

– А если за тобой придут этой ночью?

– Не думаю. Но в любом случае предъявить мне нечего.

– Слабое утешение, – усомнился Лукан. – Может, все же отложить мой отъезд до завтра?

– Я уже все сказал! Ты – услышал! – осадил его отец. – Да, вот еще. – Он поманил Гая к себе и протянул ему перетянутый красной тесьмой свиток. – Это письмо Дидию Галлу, вручишь его лично. А в Томы, где сейчас его резиденция, лучше добираться морем. Так будет безопаснее.

Он вышел из-за стола, подошел к сыну, обнял его. Затем, отстранившись, но продолжая крепко, по-мужски, сжимать плечи, заглянул в глаза.

– Никогда не забывай, что ты из древнего рода Туллиев, – произнес слегка надтреснутым голосом. – Помни об этом, Гай. И будь достоин славы своих предков.

– Не сомневайся, отец, – только и мог вымолвить Лукан.

К горлу подступил соленый комок, перехватило дыхание, и он поспешил отвернуться. Непроизвольно его взгляд упал на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшую подле других богов в нише алькова.

Спешащий куда-то небожитель улыбался ему.

* * *

Опустившись на корточки, Кезон позволил себе расслабиться и привалился спиной к стене. И сразу же ощутил идущее от ее шероховатой поверхности тепло. Впитавшие жар воздуха камни словно измывались над ним, глумливо напоминая, что место и время для отдыха выбрано им не совсем удачно. Впрочем, таковой в его планы и не входил. Из ближайшего к дому Луканов переулка, на углу которого он присел, можно было сколько угодно наблюдать за нужной ему дверью, не привлекая при этом внимание особенно подозрительных в эти дни домочадцев или просто любопытных прохожих. Здесь, на Палатине, не жаловали бродяжек и нищих, да те и сами, будучи в трезвом уме, старались не забредать сюда из опасения быть битыми дворовыми рабами либо городской стражей. Внушительные дома таили в себе уже привычную для римской аристократии роскошь, и присутствие рядом с ней без уважительной причины какого-либо плебея оскорбляло уже само ее существование. Понятно, что ночные караулы бывали тут чаще, чем, например, на Авентине. Но сейчас уже и днем никого не удивил бы отряд шествующих по улице суровых преторианцев.

Облавы, производившиеся поначалу исключительно по ночам (дабы не беспокоить лишний раз народ), постепенно переросли в точечные аресты, которые теперь имели место и при свете дня. Это напоминало зачистки после особо кровавой оргии. Впрочем, как уже открыто кричали на Форуме особенно отчаянные глотки, Рим давно нуждался в оздоровительном кровопускании. Он, как больной организм: очисти его, освободи от дурной крови – и начнется процесс исцеления. Преторианцам же только дай команду – и они с готовностью утопят город в этой самой крови, особо не разбираясь, где больная, а где здоровая…

Кезон с облегчением подумал, что поручение Хозяина избавило его от неприятного присутствия при допросе схваченного накануне патриция. Обрюзгший до безобразия сенатор истошно визжал и плакал, когда к его обнаженным гениталиям прикладывали раскаленный докрасна прут. Когда Кезон уходил, он все еще находился в подвешенном за руки состоянии и слезно умолял поверить в его невиновность. Возможно, он говорил правду. А возможно, страх перед тем, что последует после его признания, был выше применяемых к нему пыток. В любом случае судьба несчастного была предрешена: его объявят изменником, а накопленные им за годы сытой жизни богатства отойдут императору. А значит, прибавится звонких монет и в сундуке Хозяина…

Смазливый юноша, с лотком, заставленным бутылочками и пузырьками благовоний, бросил на Кезона мимолетный взгляд и поспешил дальше. А чуть погодя могучие нубийские рабы, черная кожа которых отливала синевой и блестела на солнце, пронесли пышные носилки. Расшитые золотой нитью алые занавески были плотно задернуты, надежно скрывая того, кто находился внутри. От скуки Кезон включил воображение, представляя, кто бы это мог быть: жирный аристократ или же знатная дама. Фантазия упорно рисовала образ красивой, пышногрудой римлянки, ухоженное полунагое тело которой так и манило его взять. Он на мгновение прикрыл веки, только сейчас понимая, как давно у него не было женщины. И в этот самый миг раздался негромкий скрип дверных петель.

В доме Луканов распахнули всего одну створку ворот, чего вполне хватало, чтобы выпустить всадника. В первом Кезон сразу узнал того, за кем был приставлен наблюдать. Следом за ним выехал второй, судя по перевязи с мечом и крепкому сложению, один из телохранителей главы дома или оставшийся на службе вольноотпущенник. Оба были налегке. У «объекта» лишь две дорожные сумки: одна переброшена через плечо, другая, большего размера, приторочена к седлу лошади. Они проследовали мимо Кезона в направлении Величайшего цирка, из чего он сделал несложный вывод, куда именно они направлялись. И когда стук копыт на уходящей вниз улице стих, он глянул на солнце. Оно перевалило за полдень. Что ж, мальчишка вполне успевал добраться до места еще засветло. Теперь следовало поторопиться доложить обо всем Хозяину.

Кезон поднялся, с наслаждением разминая затекшие ноги и спину. От вымощенной черным базальтом дороги поднимался горячий воздух, в котором беспокойно носились стайки мелких насекомых. Неожиданно, как будто только и ждала этого момента, в нем проснулась жажда. Отмахнувшись от назойливой мошкары, он быстро пошел в сторону холма Квиринал, где в одном из неприметных домов его Хозяин устроил временную резиденцию для допросов.

Глава 3

В порту Остии Лукан отыскал постоялый двор и снял комнату. Отпустив сопровождавшего его слугу, он застыл посреди четырех стен, совершенно не зная, чем себя занять. Настроение было паршивое, перед глазами все еще стояла картина прощания с родней. Мать, провожая его, держалась сдержанно, как и подобает римлянке ее положения. А вот Туллия дала волю чувствам. Не стыдясь своих слез, повисла у него груди и долго умоляла беречь себя.

Он подошел к окну и распахнул ставни, глубоко вдохнул солоноватый морской воздух. Комната находилась на третьем этаже, и перед ним, как на ладони, лежал практически безлюдный в это время суток порт. Яркая, идеально круглая луна давала возможность рассмотреть длинные каменные причалы и пришвартованные к ним корабли, среди которых заметно выделялись два боевых, очевидно, из береговой охраны Остии. Караульные на их палубах лениво переговаривались, иногда чему-то смеялись. Где-то в дальнем конце гавани залаяла собака, к ней присоединилась другая. Но их лай оборвался так же резко, как и возник.

Меж тем внимание Лукана привлек ковыляющий через торговую площадь оборванец. Опираясь на палку и почесываясь, он двигался в направлении города. Неожиданно остановился, повернул голову в сторону постоялого двора, словно во что-то всматриваясь.

Лукан глянул вниз.

К двери гостиницы подошли трое, все в скрывающих фигуры легких плащах. Один из них показался ему знакомым. Они бесшумно, как тени, скользнули внутрь. Бродяга же, громко высморкавшись, побрел дальше.

А спустя немного времени в комнату постучали.

Недовольно поморщившись, Лукан оторвался от окна и прошел к двери. Нехорошие предчувствия, налетавшие, как внезапный порыв ветра, заставили его руку задержаться на засове. Но реагировать на стук как-то было нужно, и он, умышленно повысив голос, спросил:

– Мне сегодня дадут отдохнуть или нет?!

– Хороший вопрос, – раздался с обратной стороны довольно приятный, отливающий бархатными нотками голос. – Это, молодой человек, будет зависеть исключительно от тебя. И ни от кого больше!

Неожиданный ответ заставил Лукана растеряться окончательно. Однако упрямство и брошенный ему вызов (а именно так он истолковал слова невидимого гостя) перевесили на чаше весов всякую осторожность. Пальцы уверенно вынули из петель засов, и он распахнул дверь.

На пороге, поглаживая короткую черную бороду и ехидно скалясь, стоял коренастый незнакомец в синем тюрбане. Смутно, напрягая память, Лукан начал узнавать его. Точно! Этого типа он видел дважды: в таверне, где этим утром встречался с Луцерием, а затем у собственного дома, когда выезжал в Остию, и, кажется, тогда на его физиономии играла точно такая же мерзкая ухмылка. «Следил за мной!» – он даже почувствовал некое подобие облегчения оттого, что все так банально объяснилось.

За спиной бородача стояли еще двое – тонкокостный, с гладко выбритым бледным лицом, и угрюмый великан с рыжей щетиной. Именно от них необъяснимым образом исходили волны опасности.

– Гай Тулий Лукан, если не ошибаюсь? – Приятный голос, как выяснилось, принадлежал худощавому. Он не стал дожидаться ответа и все так же вежливо уточнил: – Мы войдем?

Лукан посторонился, пропуская всех троих внутрь и почти не сомневаясь в цели их визита. Мысленно он уже приготовился к самому худшему. Закрыл дверь и вернулся к окну, встав к нему спиной и сложив на груди руки. Он ждал, молчал и ждал. Синий тюрбан и рыжий великан остались у двери, застыв, точно два истукана, по обе ее стороны. Худощавый же сразу повел себя как хозяин положения; расположился на единственном в комнате табурете, вольготно вытянув свои длинные ноги и буравя Лукана колючими темными глазами. Тонкие черты его лица выдавали неординарный ум, а вот мягким характером, который обычно присущ таким людям, он, судя по холодному, как лед, взгляду, явно не отличался.

– Молодой человек, видимо, терзается догадками о причине нашего ночного визита, – сказал худощавый, обращаясь, скорее, к своим спутникам. – А он держится молодцом! Чувствуется порода Туллиев!

Лукан начал внутренне закипать – все это походило на фарс. Между тем таинственный гость усмехнулся и, как бы между прочим, заметил:

– Да, совершенно забыл представиться. Нарцисс, личный секретарь нашего обожаемого императора. Да будут милостивы к нему боги.

Лукан уже и сам стал догадываться, кто перед ним, и все-таки непроизвольно содрогнулся. Отец в своих предположениях оказался прав, ошибся только в одном – вольноотпущенник уже опутал Клавдия крепкой сетью собственного влияния. Так насколько же безгранична его власть?! Об этом хотелось размышлять в последнюю очередь. Он изобразил на лице учтивую улыбку.

– Чем я могу быть полезен секретарю императора?

– Вот это деловой подход! Не люблю, когда начинают тянуть коня за два его шарика.

– И все же? Я, признаться, не особо большой мастер разгадывать загадки.

Нарцисс какое-то время разглядывал свои холеные пальцы, а когда опять поднял глаза, от игривой вежливости в них не осталось и следа.

– Один совет, на будущее: никогда не стоит недооценивать собственные способности, – произнес он сухим, деловым тоном. – А что касается загадок, то, по большому счету, и загадок-то никаких нет.

Лукан пожал плечами.

– Тогда я вообще ничего не понимаю! Ко мне есть вопросы?

– И вопросы, и предложение. Не так мало всего, но и не так уж много.

– Это касается того, что происходит сейчас в Риме?

– Не только. Но мне нравится твоя сообразительность. – Нарцисс неприятно прищурился. – Хотя… вокруг этого в последнее время столько разговоров!

– Вокруг заговоров всегда много разговоров, – заметил Лукан. – Толпе только дай почву, и она будет поносить кого угодно. Главное, как все преподнести.

– Да-да, все так. Недовольные властью, у кого бы она ни была, будут всегда. Такова природа человека, и с этим ничего не поделаешь. Но бороться можно. Правда, без верных и преданных людей тут не обойтись, слишком многое ставится на карту. Взять хотя бы нашу Империю. Она постоянно расширяет границы, а это новые земли, новые царства и новые войны. А с ними – новые заговорщики. К сожалению, это неизбежно.

Лукан пока еще плохо понимал, куда именно клонит имперский секретарь, и ощущение внутреннего дискомфорта от этого лишь усиливалось; возник даже страх, что он окончательно запутается в сетях этого ловкого на всякого рода ловушки человека.

– Вы здесь из-за моей семьи? – решил он сразу прояснить ситуацию. – Уверяю, ни отец, ни кто другой из нашего дома не имеют к этой смуте никакого отношения.

К его изумлению, Нарцисс приложил руку к сердцу и… громко расхохотался.

– О, боги! А я-то думаю, почему это Туллий-младший так скован!

Наконец, справившись со смехом, он театрально провел пальцами по нижним векам, якобы убирая выступившие слезы, и обернулся к своим спутникам.

– Кажется, я в нем не ошибся. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

Синий тюрбан и великан промолчали, но в глазах угадывалось одобрение.

– Я сказал что-то смешное? – не совсем понимая происходящее, спросил Лукан.

Секретарь императора опять стал серьезен, будто не заходился только что смехом.

– Ты и впрямь решил, что я подозреваю твоего отца в измене?

– У меня были основания думать иначе?

– Ну да, действительно. Получилось как-то не очень. Ввалились посреди ночи три незнакомые рожи, особенно вот эта, рыжая. – Нарцисс ткнул пальцем в великана, и тот расплылся в широкой безобразной улыбке. – Прервали отдых, стали изводить разговорами о заговорах, о проблемах Империи, о подлости человеческой натуры, ну и тому подобной ерунде. Напустили тумана, а по существу так ничего и не сказали.

– Вот именно, – согласился Лукан, но облегчения не испытал.

– Хочешь знать, что я думаю о твоем отце?

– Разумеется.

– Так вот, лично я убежден, что он ни в каких тайных сговорах не замешан. Я проверял, да и репутация у него безупречна. Но это мое личное мнение. Есть еще мнение императора, а Клавдий в настоящее время не то что напуган, а… я бы сказал, озадачен изменой некоторых влиятельных граждан Рима. И это, заметь, мой юный друг, вполне нормально. Сейчас он видит предателя в каждом, кто носит тогу с пурпурной каймой.

Лукан оторвался от окна, сделал несколько шагов по комнате, все убранство которой состояло из небольшого стола, низкого, но довольно просторного ложа и стула, на котором сидел его гость. В голове беспорядочно путались мысли, и он старался выстроить из них хоть какую-то логическую цепочку. Все это время за ним внимательно наблюдали три пары глаз, и когда он вернулся к окну, совладав наконец со своими чувствами, Нарцисс тут же поинтересовался:

– У тебя, возможно, на этот счет имеются еще вопросы?

– Да, есть один, – немного подумав, кивнул Лукан.

– Тогда задавай, я охотно отвечу.

– Не уверен, что услышу правду. Или услышу только половину ее.

– А ты попробуй, – с улыбкой предложил собеседник.

– Хорошо. Моя семья, как я уже понял, может оказаться в черном списке императора. – Собеседник промолчал, и Лукан закончил свою мысль: – Ну, а мой поступок вообще выглядит как бегство. Я прав?

Женственное лицо секретаря оставалось непроницаемым, лишь в уголках губ продолжала играть легкая, снисходительная улыбка.

Лукан ждал, что он скажет, и тот наконец ответил:

– Я бы не был так категоричен. Ты отправляешься на службу в армию, а что может быть почетнее для молодого римлянина! Вот с твоей семьей, действительно, сложнее. У тебя, кажется, есть младшая сестра?

При упоминании Туллии к вискам Лукана подкатила кровь, забилась в мощных толчках так, словно вот-вот прорвется сквозь тонкую оболочку кожи.

– Не стоит так волноваться, – заметил его смятение Нарцисс. – Все можно поправить, абсолютно все. И я знаю, как это сделать…

В этот момент Лукан готов был отправиться к самому Плутону, только бы отвести опасность от родных. Сознавая, что все-таки попался в ловушку этого хитрого придворного, он в то же время уже точно знал, что пойдет с ним на любую сделку, если взамен получит гарантии неприкосновенности для своей семьи. А такие гарантии секретарь Клавдия дать мог. Вне всяких сомнений. Ведь не просто так он появился здесь. Ему, доверенному лицу императора, определенно было от него что-то нужно.

– Я готов выслушать, – уже не колеблясь, заявил Лукан.

Лицо Нарцисса едва заметно оживилось, но длилось это всего мгновение.

– Что ж, это правильное решение. Выслушать всегда лучше, чем бездумно отринуть предлагаемую помощь. А я предлагаю больше – послужить Риму.

– Но я и так собираюсь в войска!

– Верно. Но служить в них можно по-разному: напиваться с офицерами в тавернах и побеждать на поле боя врага либо помимо этого готовить победу заранее, обеспечивать ее, так сказать, изнутри. Поверь, мой друг, истинные герои зачастую остаются в тени, тогда как лавровые венки победителей водружают не на самые достойные головы. В этом и есть горькая правда жизни.

Нарцисс прервался. Казалось, мысли его в этот момент были совершенно в другом месте, вне этой комнаты, далеко от Остии и даже Рима, возможно, так далеко, как только мог позволить заглянуть его острый, проницательный ум. Однако при этом цепкие глаза секретаря внимательно следили за тем, кому была адресована его речь.

Отсутствовал он в своем воображаемом мире совсем недолго. Затем, как ни в чем не бывало, пригладил черные вьющиеся волосы и заговорил снова:

– Я похлопочу за твоего отца перед императором и, думаю, сумею убедить его в преданности вашей семьи цезарям. Я сделаю это в любом случае, независимо от того, какое решение примешь ты. В Империи, к сожалению, все реже можно встретить истинного гражданина, чтущего законы и власть, и такими людьми преступно разбрасываться.

– Благодарю, – несколько успокоившись, проговорил Лукан. – А взамен что ты потребуешь от меня?

Нарцисс выставил руки ладонями вперед.

– Ну почему сразу «потребуешь»! Я хочу предложить. Предложить, как уже сказал, послужить Риму. И сразу замечу, твоя честь при этом не пострадает. Все что потребуется от тебя – быть внимательнее, чем обычно, а в случае необходимости поступить так, как велит долг. Скажу прямо: мне нужен в армии человек, которому я мог бы всецело доверять.

– Шпионить для тебя?! – У Лукана вытянулось лицо.

По всей видимости, секретарь императора ожидал подобной реакции, поэтому отнесся к ней совершенно спокойно.

– Называй это, как хочешь, но я бы предпочел говорить «служить Клавдию и Риму». Ты многого не знаешь, это понятно, поэтому я кратко обрисую тебе ситуацию, которая сложилась в империи. А там уж решай сам.

Лукан кивнул, и Нарцисс, пряча усмешку, кашлянул в кулак.

– Итак, на Боспоре, как тебе известно, новый царь, Митридат Восьмой; и этот обласканный нами волчонок начал показывать зубы. Своими последними действиями он недвусмысленно дал понять, что покровительство Рима его тяготит. Вероятно, не дает покоя слава его предка, Митридата Евпатора, действительно Великого человека. Но даже тот, имея огромную армию, не смог устоять перед натиском наших легионов. На что рассчитывает его потомок, не знаю. Однако его переговоры с вождями сарматов дают основание полагать, что он всерьез готовится к войне с Римом, вполне справедливо допуская наше вторжение. Да, в Таврике есть наши интересы. Это обилие рыбы, хлеба, торговля с богатыми греческими городами. И не только. Там одни из лучших рынки рабов! Но главное – Империи нужен мир и спокойствие на ее границах, отсутствие любой, даже самой мизерной, угрозы. Ты согласен со мной?

Лукан, даже если бы захотел, возразить Нарциссу ничем не мог. Его доводы были безупречны, и никаким тухлым душком личной выгоды от них не тянуло. Складывалось впечатление, что секретарь Клавдия благо Рима ставит превыше всего, превыше личных интересов уж точно. И выглядело это, по меньшей мере, необычно, особенно учитывая те слухи, которые ходили о нем по Риму. В любом случае Лукану ничего не оставалось, как принять его позицию. Пока принять.

– Мне нечего возразить, – сказал он, – все правильно.

– Замечательно! Тогда слушай дальше. – В глубине глаз Нарцисса вспыхнул огонек азарта. – Митридата нужно менять, это ясно. И кандидат на его место у нас есть. Это младший брат Митридата, Котис, юный совсем еще и полный амбиций, но именно такими всегда легче управлять. Он отправится в Таврику с нашим военным корпусом и будет посажен на трон. Я уверяю тебя, друг мой, БУДЕТ! Другого выхода у нас просто нет, иначе на восточных границах мы заимеем большую головную боль. А Клавдию она, сам понимаешь, ни к чему: недовольство народа, новые брожения среди знати – все это может привести к ослаблению власти, а любое падение ее авторитета неизбежно ведет к смутам в государстве и его уязвимости для внешних врагов. Поэтому на Боспоре нужен такой царь, который бы не прятал под плащом кинжал, заточенный против Рима.

– Значит, война с Боспорским царством неизбежна? – уточнил Лукан.

– Решение принято. В Нижнюю Мёзию уже стягиваются войска, набираются рекруты из местного населения. Кстати, туда будет переброшен Восьмой легион Августа, в который ты сможешь перейти из штаба Галла. – Увидев, как лицо собеседника вытягивается от удивления, Нарцисс позволил себе насладиться произведенным эффектом, затем объяснил: – Письмо, полученное твоим отцом от его старинного друга Дидия Галла, несколько запоздало. События разворачиваются несколько быстрее, чем мы сами предполагали.

«О боги! Насколько же плотно опутан сетью лазутчиков и осведомителей Рим, – ужаснулся Лукан, – если этот человек контролирует малейший шаг всякого, кто представляет для него интерес?»

– Пусть так. Я весь во внимании, – сказал он уже вслух.

Нарцисс удовлетворенно хмыкнул, но этим проявление собственного превосходства и ограничилось; продолжал он в прежней нейтрально-спокойной манере:

– Так вот, мой юный друг, теперь о главном – в чем, собственно, состоит мое предложение, или поручение. Не важно, суть одна. У меня есть большие подозрения, даже уверенность, что в нашей армии у Митридата имеются свои глаза и уши. Кто-то снабжает его информацией, и достаточно высокого уровня, из чего я могу сделать вывод, что шпион находится среди высшего офицерского состава или в его ближайшем окружении. Митридат в качестве заложника долгое время жил в Риме и вполне мог обзавестись полезными для себя знакомствами, сблизиться с людьми, не особо… – секретарь пожевал губами, подбирая подходящее слово, – жалующими императора. Он получил достойное образование и, несомненно, зная наши слабые стороны, будет на этом играть. Он опасный противник, и недооценивать его нельзя.

– Царь Боспора был заложником в Риме?! – искренне удивился Лукан.

– Ну, тогда он еще не был царем.

– А где доказательства, что он вообще получает какую-то информацию?

– Правильный вопрос, – одобрительно кивнул Нарцисс. – Митридат начал спешно наращивать свой флот. И это неспроста. Ему известно, что на Эвксине мы не имеем достаточных сил, чтобы вести военные действия. Положение исправить можно и даже нужно, но на это потребуется время. А он играет на опережение. И еще одно. Недавно на его брата Котиса было совершено покушение. Все обошлось, но совершенно очевидно, как близко он подобрался, словно сидит рядом и дергает за свои невидимые нити.

– Я все еще не совсем понимаю, что требуется от меня?

– Ничего сложного. Неси службу, общайся со своими новыми товарищами. Но при этом помни, что один человек может нанести урон больше, чем целая армия. От того, как быстро мы его нейтрализуем, во многом будет зависеть успех всей кампании в Таврике.

– Сомневаюсь, по мне ли такая задача, – осторожно заметил Лукан.

– А ты хотя бы попытайся. – Нарцисс подался вперед, буквально врезаясь в него взглядом. – Я повторюсь: никогда не стоит недооценивать собственные способности. А ты далеко не так глуп, как хочешь казаться. Или думаешь, я выбрал тебя для этого поручения лишь потому, что загнал предварительно в угол и теперь могу манипулировать тобой?

– Очень близко к тому.

– Напрасно. Просто так сложились обстоятельства, а я этим воспользовался. Но, поверь, доверить такое важное дело кому попало, мне бы и в пьяном угаре не пришло в голову. А у тебя, Лукан, с мозгами все в порядке.

– Спасибо, я оценил. Будем считать, что мы договорились.

– Мне нужен точный ответ, – с нажимом произнес Нарцисс, – без всяких «будем считать» и тому подобного.

Лукан шагнул к стулу, замер в локте от не сводившего с него глаз секретаря. Внутренне он уже принял тот факт, что жизнь его с этого дня будет во многом зависеть от этого неприятного и, безусловно, опасного человека, как и то, что во многом тот прав. По крайней мере, в одном – чтобы победить, противника надо уважать и не брезговать бороться с ним его же методами.

– Я сделаю все, что будет в моих силах, – сказал он наконец.

– Вот и замечательно! – Нарцисс поднялся (он оказался на полголовы выше Лукана), опустил руку на его плечо. – Теперь же обсудим детали. Как ты уже понял, в маршрут придется внести некоторые дополнения. По дороге тебе нужно будет задержаться в Византии, где ты встретишься с царицей Гипепирией и передашь ей письмо от нашего императора. Это важно! А затем уже сядешь на корабль, плывущий в Томы. Когда прибудешь на место и представишься наместнику, вручишь ему второе письмо, но только наедине. И это тоже важно!

– Как я отыщу в Византии царицу? – спросил Лукан, несколько сбитый с толку такими нововведениями.

– С этим тебе поможет Кезон. – Секретарь императора обернулся к своим спутникам, все это время безмолвно подпиравшим стены у двери. – Он отправится с тобой.

Чернобородый в синем тюрбане двинул мощной шеей и одарил Лукана кривой белозубой улыбкой.

Глава 4

Византий, сентябрь 44 года н. э.

У гавани Византия в ожидании своей очереди собралось множество кораблей. Такое их скопление Лукан видел впервые и, пожалуй, только теперь в полной мере начал осознавать реальные масштабы Империи. Минула добрая половина дня, прежде чем к их небольшому торговому судну подплыл лоцман и, ловко лавируя между другими посудинами, повел его в порт.

Лукан стоял на палубе и с наслаждением вдыхал свежий морской бриз, казавшийся настоящим спасением после тесной и душной каюты. За проведенные в море дни он успел привыкнуть и к качке, и к ограниченному пространству корабля, подружился с капитаном и его помощником, даже начал изучать морское дело. Но вот что так и осталось для него непереносимым, так это пошлые шуточки Кезона, которые лились из того, как из рога изобилия. И не важно, была ли это синяя, под цвет моря, туника Лукана (в такой, оказывается, опасно очутиться за бортом – могут не заметить) или задержавшийся на ком-то из молодых матросов взгляд, у его спутника всегда находился соответствующий случаю комментарий. Вот и сейчас, стоя рядом с Луканом и разглядывая приближающийся порт Византия, подручный Нарцисса не смог удержаться от замечания.

– Не понимаю я этих греков. Создать такую цивилизацию – и все просрать! Рим только делал первые шаги, а они уже тогда были древними. И что имеют теперь, на что променяли славу своих предков? На дорогие одежды и красивые камешки в сундуках! Пьют, набивают брюхо, а в перерывах только и думают, как бы половчее надуть заезжего торговца. Ну, как можно уважать такой народ?!

– Ты хочешь знать мое мнение? – полюбопытствовал Лукан, заинтригованный таким откровенным и неожиданным излиянием спутника.

– Было бы интересно услышать.

– Великие народы всегда останутся великими, как бы низко ни пали их потомки. До греков и рядом с ними были и другие достойные восхищения цивилизации – Египта, Персии, Карфагена. И где они сейчас? В прошлом. Все, что создали ТЕ греки, – это исключительно их заслуга. Ну а как распорядилось наследством новое поколение, останется на его совести.

Кезон рассмеялся:

– Вот я и говорю: распорядились в наилучшем для себя, любимых, виде. Однако надо отдать им должное, за последние десять лет порт вырос раза в два. Да и не только порт, сам город.

– Ты уже бывал здесь раньше?

– Приходилось. И всякий раз поражался двум вещам: беспечности и жадности горожан. – Кезон на мгновение задумался, затем поправился: – Даже не жадности, а какой-то особенной расчетливости. Они палец о палец не ударят, если это не принесет им хоть какую-то выгоду.

Лукан заинтересовался еще больше:

– И чем это может помешать нам?

– Да ничем, – буркнул его спутник. – Общих дел у нас с местными греками нет. Другие задачи.

– Даже не знаю, радоваться этому или нет. Я бы не отказался познакомиться с городом поближе. Когда еще выпадет такой случай!

Кезон посмотрел на небо, на глаз прикинул расстояние до причалов порта и заявил:

– Что ж, такая возможность будет. На эту ночь нам в любом случае нужно найти какой-нибудь гостиный двор.

– Желательно не первый попавшийся, а приличный, – внес поправку Лукан. – Я хочу выспаться. И думаю, это не помешает нам обоим.

Собеседник промолчал, но появившаяся в его бороде кривая ухмылка, которая весь этот месяц так раздражала Лукана, красноречиво говорила о том, что он вовсе не прочь понежить свое тело на свежем белье.

Между тем корабль подходил к доку. Ведомый опытной рукой лоцмана, он легко встроился в свободное место у причала, и суетившиеся на нем люди бросили на палубу канаты. Моряки закрепили их и, когда судно надежно пришвартовалось, убрали створки в борту. Лукан наблюдал, как на каменные плиты причала сбрасывают дощатый трап, и ловил себя на мысли, что уже начинает сожалеть о том, что это путешествие подошло к концу. В море все было понятно и предельно просто; сейчас же перед ним лежал незнакомый город, с совершенно чужими по языку и духу людьми, с чужой культурой и обычаями, да что там говорить, если даже воздух, пропитанный местными запахами, казался чужим. И это не был страх перед неизвестным или же неуверенность в себе. Это было что-то другое, что трудно поддавалось объяснению. Первый раз в своей жизни он оказался так далеко от дома, а впереди маячила перспектива еще более разительных перемен.

Кезон словно прочитал его мысли, по-компанейски подтолкнул в плечо.

– О чем задумался, парень? Странно все вокруг и необычно, да?

– Можно и так сказать, – неохотно отозвался Лукан.

– Вот для того, чтобы ты не потерялся, здесь я.

– В качестве няньки или сторожа?!

– Да расслабься ты, – вполне миролюбиво посоветовал Кезон, – и научись получать удовольствие от того, что посылает судьба.

– Уж не хочешь ли ты предложить провести ночь в таверне? – не скрывая иронии, предположил Лукан.

Его спутник, плутовато сверкнув глазами, коротко хохотнул.

– А почему бы и нет! Здешнее вино отменно, а женщины прекрасны.

– Пусть так, но я предпочту как следует отдохнуть.

Кезон вдруг стал серьезен, произнес почти шепотом:

– И все же заглянуть в кабачок придется. Местные болтливы, как торговки на рынке. Особенно после чаши-другой дармового вина.

Было в его взгляде что-то такое, отчего Лукан сразу вспомнил «душевный» разговор с сектетарем императора.

– Что ж, в любом случае поужинать где-то нужно, – согласился он и отошел проститься с капитаном и его помощником.

Когда они, забрав свои вещи, ступили наконец на твердую землю, Кезон поспешил предупредить:

– Держись рядом со мной, парень. И не зевай!

Лукана пошатывало – сказывалось долгое пребывание в море, – и ему стоило немалых усилий поддерживать равновесие. Пробираясь через портовый рынок, Кезон то и дело оглядывался проверить, как он, но уже без своей обычной ухмылки, неожиданно изменившись буквально во всем – в походке, жестах и даже взглядах, которые он бросал по сторонам, точно вышедший на охоту зверь. Удивительным образом ему удалось слиться с толпой, и разве что неизменный синий тюрбан на голове выдавал в нем чужестранца. Хотя подобной экзотики здесь и так хватало за глаза.

Спустя некоторое время к телу вернулось привычное состояние, и Лукан смог с головой окунуться в окруживший его новый мир, который толкался, шумел и источал невероятную смесь запахов – оливок, рыбы и людского пота. Яркая, пестрая толпа напоминала многоголовое ненасытное чудовище, готовое заглотить и переварить в своем чреве любого, кто хоть на миг зазевается или даст слабину; вокруг кричали, ругались и спорили на самых разных языках, кто-то смеялся или настойчиво, до хрипоты, предлагал свой товар. Впрочем, иногда сквозь этот невообразимый гам прорывались и отдельные италийские слова. Последнее обстоятельство, хоть и слабо, но Лукана порадовало.

Кто-то схватил его за руку. Он резко остановился и глянул вниз. За деревянным прилавком с горкой нанизанных на нити мелких ракушек сидел дряхлый старик и приветливо, во весь рот, улыбался. Одну из нитей он протягивал ему.

– Недорого возьму. Хороший подарок для девушки.

Рядом тотчас возник Кезон, нахмурился.

– На кой нам твои бусы! – рявкнул он и потянул Лукана в сторону. – Пошли отсюда, а то всучат какую-то дрянь, потом монет не досчитаешься.

– Спасибо, уважаемый. – Лукан бросил старику асс, а нитку с ракушками убрал в сумку… и наткнулся на удивленную физиономию спутника.

– Ты знаешь греческий? У тебя превосходное произношение.

– Мне стоило дать тебе уроки языка?

Кезон от такого заявления замер, затем вплотную придвинулся к нему, дыша в лицо парами сдерживаемого гнева.

– Послушай, парень, – сказал он с расстановкой, – шутки остались на корабле. Давай договоримся: заканчиваем здесь наше общее дело и расходимся каждый в свою сторону.

Лукан стойко выдержал его взгляд, готовый, казалось, вогнать под землю.

– Согласен, – кивнул он. – Я, кстати, ужасно соскучился по нормальной пище.

Кезона заметно попустило, он даже позволил себе улыбнуться.

– Я знаю неподалеку достойную таверну. Идем.

* * *

Грек, которому Кезон весь вечер щедро подливал вина, оказался настоящей находкой. Всякий раз, прикладываясь к чаше, он рассыпался в похвалах этому божественному напитку и своим новым друзьям, пригласившим его за стол и не скупившимся на угощение. Они опорожняли уже третий кувшин, когда Алкей (так звали их местного собутыльника), громко икнув, поинтересовался:

– Так откуда вы прибыли? Я что-то не расслышал.

– Так ты и не спрашивал, приятель, – весь светясь радушием, сказал Кезон.

– Хорошо, тогда я спрошу: откуда? – Язык у грека основательно заплетался.

– Из Сирии, – сообщил партнер Лукана и подмигнул ему.

– О-о-о! – протянул Алкей и воздел к потолку чашу. – За Сирию! Самую жаркую из стран!

– За Сирию!

Оба чужеземца с готовностью поддержали его и заказали еще один кувшин и закусок. Грек едва не заплакал от умиления.

– Я всегда говорил, что хорошие люди есть везде, – расчувствовался он, с нетерпением заядлого пьяницы наблюдая, как Кезон наполняет его чашу вином. – Взять хотя бы моего соседа Эвмена. Тот уже много лет ведет свои торговые дела исключительно с Херсонесом и утверждает, что честнее тамошних жителей нет. Египтяне жадны, иудеи хитры, сицилийцы скупы. По всему побережью понта – купцы Херсонеса самые порядочные! Так говорит мой сосед Эвмен, а он человек уважаемый, и я ему верю.

Темно-красная жидкость заполнила чашу Алкея до краев, и он, не дожидаясь очередного тоста, отпил из нее. Вытер ладошкой пухлые губы и закусил фиником. Лукан к своей чаше не притронулся, наблюдал за ним с возрастающим интересом. А вот у Кезона, по-видимому, к их новому приятелю был свой, особый интерес. Он сделал за компанию небольшой глоток и спросил:

– А скажи мне, дорогой Алкей, не собирается ли твой сосед Эвмен отплыть в ближайшее время в Херсонес?

– Так вот послезавтра и отплывает, – ответил грек, отправляя в рот очередной финик.

– Ты финики-то запивай.

Алкей охотно последовал совету, и его чаша наполовину опустела. В глазах Кезона вспыхнул лукавый огонек.

– Отменное у вас, в Византии, вино, давно я такого не пил!

– Что есть, то есть. Я бы сказал, лучшее во всей Греции!

– Чем же, если не секрет, торгует уважаемый Эвмен? – продолжал допытываться спутник Лукана.

– Да какой тут секрет! Отборными тканями и посудой. Ну, еще оружием наших знаменитых мастеров.

– Пассажиров на борт берет? Или у него на этот счет строгие правила?

– Это вас, что ли? – Грек вытянул руку с чашей и подмигнул. – За хорошую плату, конечно, возьмет. Какой торгаш упустит своей выгоды! За Херсонес!

– За Херсонес!

Все трое чокнулись, выпили и принялись закусывать жареной рыбой в каком-то особом местном соусе. Лукану он понравился настолько, что это заметил даже всецело поглощенный их собутыльником Кезон.

– Вижу, здешняя кухня пришлась тебе по вкусу?

– Да, мне нравится. А что?

– Э-э-э! Вы не пробовали, как стряпает моя женушка! – встрял Алкей. – Вот уж где послали боги дар.

– Не сомневаюсь, приятель. – Кезон хлопнул его по плечу. – Возможно, в следующий раз мы заглянем к тебе в гости и сможем по достоинству оценить таланты твоей супруги.

Грек прищурил один глаз, почесал макушку.

– Следующего раза может и не быть.

– Это почему? – откровенно удивился Лукан.

– Корабли боспорского царька стали пошаливать на море, – понизив голос, сообщил Алкей. – А еще говорят, в городе полно его лазутчиков. Так что вы, друзья сирийцы, будьте осторожнее. В Византии хоть и полно народа, но новые лица заметны всегда. Особенно для тех, кто ими интересуется.

– Нам бояться нечего, – беспечно заявил Кезон, – да и в городе мы с партнером не задержимся.

Внешне он ничем себя не выдал, но Лукан был практически уверен в том, что в голове его компаньона уже начал вырабатываться одному ему известный план. Да и вряд ли Нарцисс отправил бы сюда человека без соответствующего опыта.

– В городе, возможно, и нечего бояться. – Грек уж очень осторожно поставил пустую чашу на стол. – А вот в море… есть чего опасаться. Перехватят корабли Митридата, провались он в Тартар, и прощай, здоровье.

– Неужели все так серьезно? – попробовал уточнить Лукан.

– Все об этом знают, – приложив палец к губам, произнес Алкей, – но вслух не говорят. Думают, все само собой наладится. Ха, глупцы!

Кезон налил ему вина, небрежно заметив:

– Что с глупых людей взять!

Грек смотрел в чашу помутневшими глазами, но губы его продолжали шевелиться:

– Эх, друзья-сирийцы, вспомните еще мудрость Алкея. Поверьте, это только начало!

* * *

На следующее утро, прилично пропетляв по городу, они вышли к стоявшему на его окраине дому. Лукан так и не понял настоящей причины их хитроумных маневров по улицам Византия: то ли его напарник изначально сбился с пути, то ли проверял, нет ли за ними хвоста. В любом случае к конечной цели своей утренней прогулки они добрались без приключений, что уже само по себе было хорошим знаком.

– Удобное место, – сказал Кезон, окидывая цепким взглядом окрестности и невысокий, но массивный забор, у которого они остановились.

Лукан, осмотревшись, не мог с ним не согласиться.

– Это место тебе знакомо? – спросил он.

– Только по описанию. И, насколько я могу судить, оно ему соответствует.

– Да, тут тихо, и подходы прекрасно просматриваются, – отметил Лукан. – Вот только для царской особы дом маловат.

Кезон многозначительно хмыкнул, но промолчал. Решительно подошел к двери в стене, чуть в стороне от главных ворот, взялся за медное кольцо. К удивлению обоих, дверь оказалась незапертой. Немного подумав, Кезон распахнул ее и сделал шаг внутрь. И тут же отпрянул обратно, захлопнув за собой дверь с такой силой, что от забора отлетели мелкие камешки.

Лай, раздавшийся из-за стены, заставил Лукана вздрогнуть, как если бы он услышал звуки, идущие из жуткого и мрачного мира, которым правит сам Аид.

– Чтоб мне провалиться, – выдохнул, переводя дух, Кезон, – если это не сам трехглавый Цербер! Да я в жизни такого чудовища не видел!

Лукан был растерян не меньше его, совершенно не представляя, как в такой ситуации реагировать.

– И что дальше?

Отвечать его спутнику не пришлось. Кто-то угомонил пса и вежливо, но при этом, не скрывая иронии, осведомился:

– Вы ошиблись домом или кого-то ищете?

– Мы из Рима, с вестями для твоей госпожи, – ответил Кезон, поправляя тунику и уже окончательно овладев собой. От его замешательства не осталось и следа.

– Можете войти, – предложил все тот же вежливый голос и, тихонько хихикнув, уточнил: – Собака не тронет.

– Хотелось бы в это верить, – проворчал Кезон и уже не так уверенно вновь открыл дверь.

Лукан последовал за ним.

Их встречала миловидная и хрупкая девочка-подросток, у ног которой восседал чудовищных размеров пес. Его холка доходила девочке до плеча, и рядом с ним она выглядела маленькой и беззащитной, что, впрочем, не мешало ей ласково поглаживать своего большого друга по лохматому загривку. Черный, как ночь, зверь смотрел на них изучающе-настороженно и выглядел настолько жутко, что спина Лукана покрылась липким потом.

– Я же говорил, настоящий монстр, – приглушенно произнес Кезон, но девочка его услышала.

– Его зовут Мрак, – сказала она и улыбнулась, отчего в уголках влажных губ появились маленькие ямочки.

Пес же распахнул гигантскую алую пасть, словно нарочно демонстрируя гостям свои жуткие клыки.

– Подходящее имя, – отметил Лукан. – Лучшего и не придумаешь.

– Так назвала его я, – не без гордости заявила девочка и, уже повернувшись, деловито распорядилась: – Идите за мной.

Она пошла по выложенной мраморной плиткой дорожке, по обе стороны которой благоухали кусты роз, пес побежал рядом. Глядя на ее легкую, беззаботную походку, Лукан невольно вспомнил Туллию, такую же непосредственную и воздушную, как и эта юная гречанка; похоже, они даже были ровесницами. На девочке был легкий белоснежный хитон, подчеркивавший золотистый цвет ее кожи и не скрывавший стройных ножек, которые, казалось, совершенно не касались земли.

Подле увитой диким виноградом террасы она остановилась и, коротко бросив им «ждите», исчезла внутри дома. Пес остался сторожить. Разлегся у ступеней, возложив лобастую голову на вытянутые лапы, и продолжил наблюдать за ними своими умными глазами. И Лукан, и Кезон старались не смотреть в его сторону.

Вскоре вернулась девочка и кивком головы пригласила следовать за собой. Пересекая террасу, они прошли мимо небольшого бассейна, в прозрачной воде которого плавала стайка поблескивавших красной чешуей рыб. Каменная кувшинка по его центру была выполнена настолько искусно, что казалась настоящей, живой. У занавешенного полупрозрачной тканью входа их провожатая остановилась.

– Госпожа ждет вас.

Она отошла в сторонку, пропуская их внутрь. При этом ее большие зеленые глаза задержались на Лукане, и от этого взгляда, любопытного, интригующего, он ощутил некоторую неловкость, но неловкость приятную, мягко щекотнувшую его где-то глубоко внутри.

Комната, в которую они вошли, была довольно просторной, хотя все ее убранство состояло из низкого столика с серебряным блюдом, наполненным фруктами, двух скамей по обе стороны стен и статуи Афины, занимавшей дальний, но хорошо освещенный угол. Более чем просто для персоны такого высокого положения, как Гипепирия. Впрочем, боспорская царица могла и не питать слабости к роскоши либо, и что более вероятно, предпочитала жить, как и подобает добровольной изгнаннице – скромно.

У противоположной стены находилось элегантное деревянное кресло, на котором и восседала сама хозяйка. Рядом с ней, облаченная в длинный голубой хитон, стояла высокая красивая девушка, немногим старше той, что их встречала, и Лукану сразу бросилось в глаза их внешнее сходство. За креслом, у стены, скрестив на широкой груди могучие руки, замер, точно статуя бога войны, черноволосый мужчина, вооруженный коротким мечом.

«Телохранитель», – догадался Лукан и перевел взгляд на царицу.

Гипепирия выглядела уставшей. На строгих тонких чертах ее лица лежала печать задумчивости, а покоившиеся на коленях холеные руки были напряжены.

Лукан и Кезон почтительно склонили головы.

– Что привело вас ко мне? – спросила она низким, но приятным бархатным голосом. – Насколько я поняла, вы оба из Рима.

Лукан выступил вперед, достал из дорожной сумки футляр с письмом и протянул Гипепирии.

– Послание от императора Клавдия, он также шлет тебе, госпожа, пожелание доброго здоровья, – доложил он и встретился с глазами царицы, темными, пронзительными, с какой-то особой заинтересованностью изучавшими его.

Футляр взяла девушка. Вернулась к своей госпоже и, вынув содержимое, передала ей. Гипепирия неторопливо, подчеркивая свой царственный сан, распечатала свиток и пробежалась взглядом по его содержимому. А спустя немного времени выражение ее лица смягчилось.

– Как тебя зовут, юноша? – поинтересовалась она, возвращая прочитанный свиток девушке.

– Гай Туллий Лукан. – Он обернулся к своему компаньону. – А это Кезон, мой спутник и товарищ.

При его последних словах Кезон вскинул брови, но тотчас вновь напустил на себя бесстрастный вид.

– Из письма следует, что я могу вам довериться, – начала Гипепирия и что-то прошептала на ухо девушке, а когда та удалилась, закончила: – Я бы хотела попросить вас об одной услуге.

– Можешь располагать нами, царица! – ответили они одновременно.

Гипепирия улыбнулась, черты ее лица разгладились, но напряжение в руках и взгляде не ушло. Лукан отметил, как сильно тронула седина пышные волосы этой далеко не старой женщины. Убранные в высокую прическу, они еще хранили свой прежний иссиня-черный цвет, но уже обильно отливали серебром.

– Я и не ожидала другого ответа, – сказала она. – Завтра один из торговцев Византия отплывает с товаром в Херсонес. Так вот, я бы хотела передать с ним послание своему другу, но не хочу, чтобы моих людей видели рядом с этим человеком, тем более при передаче каких-то бумаг. В городе много любопытных глаз, а лишние разговоры в этом деле ни к чему.

– Этого торговца, случайно, зовут не Эвмен? – ожил наконец-то Кезон.

Гипепирия искренне удивилась.

– Да, именно так. Вы с ним знакомы?

– С ним лично нет. Но познакомились с его добрым соседом.

– А вы, я смотрю, время зря не теряли!

– Письмо можно передать со мной, – неожиданно предложил Кезон. – Я намерен воспользоваться кораблем Эвмена.

Теперь пришла очередь удивляться Лукану. Выходило, что истинной целью человека Нарцисса был Херсонес. Зачем тогда понадобился он, если письмо боспорской царице преспокойно мог вручить Кезон? Разве что секретарь императора решил связать его с собой как можно крепче, замазать в своих тайных играх так, что потом трудно было бы отмыться. Другого объяснения Лукан пока не находил.

– Это очень кстати, – между тем задумчиво говорила Гипепирия, – и решит много проблем. Дело деликатное, поэтому, чем меньше людей в него посвящено, тем лучше.

– Именно так, царица, – согласно кивнул Кезон.

Рядом с ней появилась отлучавшаяся девушка. Откуда и каким образом она вошла, осталось загадкой. Просто возникла у трона, как из воздуха, – и все.

– Значит, решено! – Гипепирия поднялась, и складки ее желтого пеплоса бесшумно коснулись мраморного пола. Она была высока и статна, с удивительно тонкой для своего возраста талией. – Письмо в Херсонес повезешь ты, Кезон, но Эвмен не должен о нем знать. Он преданный мне человек и может еще пригодиться, поэтому не стоит его лишний раз беспокоить. Тем более, когда можно обойтись без его услуг.

Девушка подошла к Кезону и протянула запечатанный свиток пергамента. Он принял его из ее рук и сразу спрятал в висевшую через плечо сумку.

– Можешь не беспокоиться, царица, – сказал, почтительно склоняя голову. – Кому я должен передать это письмо?

– Навклеру Гераклиду. Найти его будет несложно, в Херсонесе он человек известный.

– Я отыщу его, как только сойду на берег.

Гипепирия кивнула ему и перевела взгляд на Лукана.

– У молодого человека, вероятно, другой маршрут? Или это тайна?

– Вовсе нет. – Он качнул головой. – Я направляюсь в армию, служить.

– Похвально. В таком случае не исключено, что мы еще встретимся… в Пантикапее, в моем дворце.

Глаза царицы вспыхнули ярким, живым огнем, который источал не слабую надежду на лучшее будущее, а твердую убежденность в том, во что она сейчас верила. И Лукан с уважением склонил голову.

– Почту за честь, госпожа, видеть тебя вновь.

– Не хотите вина? – вдруг предложила она. – У меня есть превосходные сорта. В самом деле, не могу же я вот так просто отпустить вас!

Лукан и Кезон переглянулись. После вчерашнего застолья желания пить не возникало.

– Благодарим, но у нас еще много дел, – ответил за обоих Кезон.

Гипепирию, судя по всему, их отказ особо не расстроил. Она опустилась в кресло, опять превратившись в сосредоточенную, властную женщину, и не стала затягивать паузу.

– Тогда не буду вас задерживать, – произнесла все тем же мягким, глубоким голосом. – То, что вы сделали и сделаете еще, очень важно для меня. Я этого не забуду.

Ее глаза вновь задержались на Лукане, совсем ненадолго, но достаточно для того, чтобы теперь он не мог отделаться от ощущения, что царица что-то недоговаривает. Для него она продолжала оставаться загадкой, как и все, что ее окружало: уединенность жилища, звероподобный, будто выскочивший из подземного царства, пес; даже девушка, замершая у ее кресла, казалась, как две капли воды, схожей с богиней, статуя которой стояла в углу комнаты.

– Гликерия проводит вас, – сказала она наконец и устало прикрыла веки.

Гликерия ждала снаружи. А вот огромного пса в этот раз рядом с ней не было. Видимо, выражение облегчения на их лицах проявилось настолько явно, что она не смогла удержаться от подковырки.

– Мрака повели кормить. Вас так долго не было…

Кезон насупился, а вот Лукана распирало от смеха.

«Колючая девчонка, такой палец в рот не клади – откусит», – подумал он, а вслух произнес:

– У тебя красивое имя, и очень тебе подходит.

Девушка смутилась и повела себя так, как будто это был первый в ее жизни комплемент от мужчины. Зарделась, отвела взгляд, но быстро совладала с собой и дерзко вскинула свою маленькую темноволосую голову.

– Да, и это имя – греческое!

Ее огромные зеленые глаза буквально искрились лукавым озорством, словно она умышленно дразнила его, втягивала в какую-то свою игру. Возможно, в другое время Лукан и пофлиртовал бы с ней, но сейчас был не тот случай. Похоже, она поняла его без слов; легко, на кончиках пальцев, развернулась и направилась к выходу.

Когда они подошли к забору, девушка скромно отошла от двери, уступая право отпереть ее мужчинам. Кезона упрашивать не пришлось, и через мгновение он был снаружи. А вот Лукан задержался, совсем на немного. Гликерия робко прикоснулась к его руке и почти прошептала:

– Удачи тебе, римлянин…

Повинуясь какому-то неосознанному порыву, он достал из сумки нитку с ракушками и вложил в ее пальцы…

Кезон встретил его дружеской ухмылкой.

– Понравилась девчонка?

Отвечать Гай не стал, вместо этого поинтересовался:

– Что дальше?

– Навестим уважаемого Эвмена. Договоримся обо мне, а заодно узнаем о ближайших кораблях для тебя. Уж он-то должен знать!

Он хлопнул его по плечу и первым зашагал к центру города.

Глава 5

Темные воды понта ласково плескались о борт корабля. Шторм закончился, в прозрачно-голубом небе ярко светило солнце, и только изрядно вымотанные люди, вповалку лежавшие на настилах носа и кормы, являли собой живое свидетельство того, что совсем недавно здесь бушевала стихия.

Все утро команда отважно боролась со шквалистым ветром и противостояла коварным волнам, то обрушивавшим на судно холодные массы воды, то норовившим завалить его на бок и пустить ко дну. Однако моряки действовали слаженно и решительно, капитан оказался опытным мореходом и, по всей видимости, превосходно знал непредсказуемость местных вод. Как только стало очевидно, что шторма не избежать, были убраны оба паруса, груз в трюме укрепили, чтобы он не сместился, когда корабль начнет швырять по волнам, задраили весельные гнезда. Все эти действия, включая мужество экипажа, и позволили кораблю выстоять…

Кезон стоял у форштевня и вглядывался в горизонт. Где-то там, за чертой слияния неба и моря, была земля. Со слов Эвмена, их сильно снесло к северо-востоку, в воды, которые контролировал флот Боспора, и существовала большая вероятность того, что они наткнутся на патрульные корабли. Последствия такой встречи трудно было предугадать, поскольку, опять же со слов купца, в настоящее время и Херсонес, и Византий находились с Пантикопеем не в самых лучших отношениях.

Расчетливый грек в свое время сделал все возможное и невозможное, чтобы обезопасить свой груз, и, на взгляд Кезона, весьма в этом преуспел. Начал он с того, что по броской цене купил боевую бирему, которые уже давно не использовали по назначению, и модернизировал ее – убрал нижний ярус для гребцов, увеличив таким образом место под товары. Затем нанял опытного капитана и два десятка профессиональных воинов, к которым добавил из числа своих людей пятерых хорошо обученных лучников. С капитаном он не прогадал, так как тот сразу же проникся новой идеей и внес личный вклад в переоборудование судна. По примеру больших кораблей, предложил установить в носовой части дополнительную мачту, парус которой не только увеличил бы скорость их детища, но и улучшил его маневренность.

Разумеется, затраты на содержание такого корабля были немалыми (приходилось платить охране и содержать гребцов), но Эвмен с лихвой компенсировал их тем, что сумел значительно увеличить товарооборот. К тому же товары его были негромоздкими и специфическими: ткани, кожи, посуда, оружие. Теперь его чудо-бирема, с гордым названием «Олимпия», курсировала между Византием и Херсонесом, как шустрая неуловимая рыбка. Она успевала выгрузить товар и вернуться в порт приписки, тогда как неуклюжие и медлительные торговые корабли конкурентов только приползали в пункт назначения. Ну и, конечно, безопасность. Обнаглевшим за последние два года таврийским пиратам «Олимпия» явно была не по зубам.

Все это Кезон узнал от самого Эвмена, расписывавшего достоинства своего судна с такой любовью, точно речь шла о дорогой его сердцу женщине. Дородный и холеный грек с радостью согласился взять на борт прибывшего издалека «сирийца», путешествие с которым обещало не быть скучным. Помог устроить на идущий в Томы корабль и его товарища.

Уже в первый день плавания они стали закадычными друзьями. Потягивая разбавленное вино, грек с жадностью истинного торговца слушал рассказы о странах, в которых успел побывать его пассажир, расспрашивал о рынках и товарах, цокал языком и качал головой. Его любознательность Кезона забавляла, и он с охотой делился с ним всем, что вынес из своих странствий. Умалчивал только об одном – по какому делу направлялся в Херсонес. Торговец не имел привычки лезть в чужие дела, и Кезона это устраивало.

– Да, потрепал нас Эвксин знатно! – услышал он за спиной голос хозяина судна. – Разминается, видать, перед будущими штормами.

Кезон обождал, когда грек встанет рядом, и только тогда заговорил с ним:

– Надежный у тебя корабль, Эвмен, но я уже не прочь ощутить под ногами землю. Не знаешь, как долго еще нам болтаться в море?

– Капитан говорит, что при хорошем ветре не меньше дня.

– Такая его уверенность радует. Тем более что ветер, как я вижу, попутный.

И действительно, увлекаемая пузырями парусов, «Олимпия» резво неслась на запад. Кормчие возвращали ее на прежний курс, и возвращали, повинуясь не только приказу капитана, но и собственному нетерпению, которого и не пытались скрыть. За ним стояло единственное и общее для всех желание – быстрее убраться из здешних небезопасных вод.

– Я думаю, боги послали мне знак, – благоговейно произнес Эвмен, – и этот шторм был их предупреждением.

– И что теперь? – поинтересовался Кезон. – Свернешь торговлю?

– На этот сезон, да. И дома дел хватает.

– Тебе виднее. Но я бы тоже рисковать не стал.

– Никто и не рискует. Зимой по Эвксину не ходят, опасно.

Кезон усмехнулся:

– То-то я смотрю, ваш понт не такой уж и гостеприимный!

Грек посерьезнел, приложил пальцы к губам.

– Ты осторожнее со словами, уважаемый. Море таких шуток не любит.

И словно подтверждая его слова, на горизонте всплыла полоска земли, а следом, будто вынырнув из нее, возник пока еще плохо различимый по цвету парус. Он быстро приближался, двигаясь им наперерез.

– Земля! Корабль! – запоздало выкрикнул проревс – матрос, в обязанности которого входило первым оповещать о встречных судах.

Между тем парус увеличивался в размерах, и скоро стало очевидно, что их два, кроваво-красных, туго наполненных ветром. Кезон приставил ладонь ко лбу, всмотрелся – яркое солнце отражалось от водной глади, слепило глаза – и разочарованно покривился.

– Не могу разглядеть эмблему на флаге, – сказал он, обращаясь к Эвмену.

Тот, не менее пристально следивший за приближающимся судном, неуверенно пробормотал:

– Кажется, это пентера. И, вероятнее всего, боспорская.

– Все на весла! – отдал команду капитан, и «Олимпия» ожила.

Гребцы загремели уключинами и деревом, послышались нервные голоса, и вскоре оба борта биремы напоминали ощетинившегося иголками ежа. Ощетинились копьями и выстроившиеся на мостиках носа и кормы воины охраны. Глядя на них, Кезон мрачно ощупал свой кинжал. Слабое оружие в серьезной схватке, но уж лучше такое, чем вообще ничего. Он повернул лицо к греку.

Тот стоял, нервно вцепившись в фальшборт, и скрипел зубами:

– Принес их Борей на нашу голову! За что мне это?!

– Так, может, все еще обойдется? – осторожно заметил Кезон, сам не особо веря в то, что говорит.

Эвмен отрицательно мотнул кучерявой головой.

– Не обойдется. Смотри, как летит! Ну, прямо ястреб на добычу!

Пентера, вспенивая воду, уверенно шла на сближение. С ее борта прозвучал высокий и грозный рев трубы, полетел над морем и растворился в прозрачном воздухе, наполнив его тревогой и безысходностью.

– Требуют остановиться! – прокричал с кормы капитан.

– Не дождутся! – со злостью бросил торговец и с удивительной для своего немалого веса прытью поспешил к нему. Катастрома между скамьями гребцов жалобно заскрипел под его сандалиями.

Кезон остался на месте. Его пальцы непроизвольно сжались на рукояти кинжала, глаза сузились, сосредоточившись на чужом корабле, но сознание оставалось ясным, а расчетливый ум уже вырабатывал возможные варианты действий на ближайший час. Впрочем, вариантов было немного: сражаться и умереть либо позорно прыгнуть за борт и утонуть в бездонных водах Понта Эвксинского. В любом случае конец был один – смерть. Вот только смерть с оружием в руках выглядела предпочтительней, поскольку именно такая была достойна мужчины.

Тем временем пентера продолжала пенить воду и уверенно сокращать расстояние, но и «Олимпия», подталкиваемая веслами, заметно ускорила свой ход. Их разделяло не больше стадия, когда рев трубы во второй раз разорвал пространство. Рядом с Кезоном кто-то громко выругался:

– Дунул бы лучше себе в ухо, осел!

Ему ответил дружный хохот. А Эвмен с кормы поддал жарку:

– Парни, покажем этим боспорским задницам, где живут рыбы!

«А я бы попробовал оторваться», – пронеслось в голове Кезона, и капитан словно услышал его мысли.

– Налегай! – прогремел над кораблем его голос. – Если дорожите жизнями, гребите живее, мать вашу!

Дважды повторять ему не пришлось; гребцы с удвоенной силой навалились на весла, и бирема буквально воспарила над морем. И все-таки, чтобы значительно оторваться от боспорского корабля, этого оказалось недостаточно. Тот заметно настигал, все так же шел наперерез с нарастающей скоростью. Два ряда весел с каждого его борта ритмично буравили темную воду понта, оставляя на ней белый пенистый след. Расстояние сокращалось, и уже можно было разобрать на змеевидном флаге главной мачты золотое изображение трезубца. Последние сомнения насчет принадлежности пентеры, если у кого и оставались, были окончательно развеяны.

– Забирай влево! – скомандовал капитан.

Кезон увидел, с каким рвением кормчие припали к рулевым веслам, как вздулись мускулы на их обнаженных руках, исказились от напряжения лица. «Олимпия» стала послушно отклоняться в сторону открытого моря, но и на вражеском судне, заметив ее маневр, принялись соответственно менять курс. Начиналась погоня, и неизвестно, кто вышел бы из нее победителем, если бы с пентеры, предупреждая окончательный разворот беглеца, не дали залп из баллист.

Одно из ядер достигло цели и в щепки разнесло рулевое весло у самой лопасти. «Олимпия» судорожно всколыхнулась и на какое-то время потеряла управление.

На корабле противника дали сигнал к атаке.

Понимая, что схватки не избежать, Кезон обнажил кинжал и огляделся. На корме спешно меняли вышедшее из строя весло и разжигали жаровню. У хитрого грека, оказывается, на такой случай был заготовлен сюрприз, и Кезон в очередной раз подивился его изобретательности. Лучники опустили наконечники стрел в пламя, и промасленная ветошь на них вспыхнула. А уже в следующее мгновение в сторону пентеры полетел рой несущих огонь стрел. Большинство из них упало в море, и Эвмен в сердцах плюнул прямо на палубу. За первым залпом последовал второй, более прицельный и более удачный. Две стрелы вонзились в борт корабля, а две прошили его артемон.

Боспорцы ответили: небольшие свинцовые ядра раскрошили несколько весел правого борта «Олимпии» и пробили надпалубное ограждение кормы. Капитан бросился оттаскивать покалеченного кормчего и занял его место. Эвмен взвыл:

– Стреляйте, порази вас гром! Стреляйте!

Лучники, прячась за поднявшими щиты греками, пустили стрелы, потом еще и еще. С палубы пентеры потянулся дымок, вспыхнул малый парус. Однако боспорцев это только озлобило: их баллисты выплюнули новую порцию снарядов, а стрелки послали целый град стрел. Одна из них, прошив горло, пригвоздила к мачте воина, перебегавшего в носовую часть судна. Вероятно, Эвмен послал его к пассажиру, так как активно жестикулировал, пытаясь что-то донести. Кезон даже не стал вникать, что именно: все его внимание было приковано к пришпиленному, точно жучок, человеку, в расширенных глазах которого застыло удивление. Ни боль, ни ужас, а именно удивление. Из открытого рта на подбородок и грудь хлынула густая алая кровь, ноги подломились, обмякшие руки безвольно повисли вдоль тела, разжались пальцы, выронив уже бесполезный меч.

– Берегись!

Кезон оглянулся на крик. Пентера надвигалась на «Олимпию», нацеливаясь обшитым бронзой тараном в ее корму. На мостике, по обе стороны форштевня, сгрудились воины с занесенными над щитами копьями, кто-то из них выкрикивал оскорбления в адрес византийцев. Эвмен не остался в долгу.

– Пусть собаки съедят вашу печенку, а вороны выклюют глаза! – заорал он так, что надорвал голос. – Пусть Зевс пора…

Вошедшее в грудь копье, оборвало его на полуслове. Он рухнул на палубу как подкошенный, широко разбросав руки и ноги. И сразу за этим «Олимпию» сотряс мощный удар.

Кезона отбросило к левому борту, и он сильно ударился плечом. Кто-то завопил, послышался треск ломающегося дерева. Приподнимаясь на локте, он обнаружил, что, падая, выронил кинжал. Рядом его не было. Видимо, отлетел под ногами воинов, ринувшихся на корму, где вот-вот должен был начаться бой. Одного из них пронзила стрела, и он свалился прямо на головы гребцов. Его товарищи, дико крича и потрясая оружием, с ходу влились в самую гущу свалки.

Кезон освободился от сумки с письмом Гипепирии и, не раздумывая, бросил ее за борт. Затем подобрал меч сбитого стрелой наемника и побежал на шум битвы.

Боспорцы уже запрыгивали на площадку и, ступая по трупам, шаг за шагом выдавливали византийцев с кормы. Двоих прижали к фальшборту и добивали мечами, остававшихся теснили к скамьям гребцов. Последние, не имея оружия, с ужасом наблюдали за происходящим; кое-кто, спасая свою жизнь, уже прыгал в бурлящее вокруг сцепившихся кораблей море. В спешке Кезон наступил на руку одного из них. Тот вскинул голову и прошил его обезумевшим взглядом, а мигом позже прилетевшее с пентеры ядро превратило эту голову в кровавое месиво. Ошметки мозга полетели на Кезона; он отшатнулся, едва не оступился, но чудом удержался на ногах. Правда, ненадолго.

– Твари! – прохрипел, падая на него, один из людей Эвмена.

Он вывалился из последнего ряда и буквально придавил его изрубленным телом к палубе. Обездвиженный, Кезон еще успел увидеть, как падали под ударами боспорцев последние защитники «Олимпии», как их капитана проткнули сразу двумя копьями, а он, продолжая рычать и брызгать слюной, снес топором одному из врагов полруки.

Что-то тяжелое ударило Кезона в висок, и он отключился.

* * *

Вода, окатившая лицо, была соленой и отдавала рыбой. Кезон поморщился, с трудом разлепил глаза. Над ним, развязно скалясь, стоял боспорский воин. В руке он держал кожаное ведро, из которого, видимо, и выплеснул на него дурно пахнущую жидкость. Хохотнув, боспорец наклонился, подмигнул и участливо поинтересовался:

– Как тебе, уже легче, засранец?

– Уже легче, – с трудом вымолвил Кезон, но только для того, чтобы не злить его. – Благодарю.

– Чумазый очнулся! – сообщил кому-то воин и пошел прочь.

Сознание возвращалось, постепенно восстанавливая картины последних событий – неожиданных, стремительных, жутких. Кезон пошевелился. В боку кольнуло, а шея затекла так, что любая попытка двинуть ей доставляла боль. И все же он заставил себя повернуть ее, чтобы осмотреться.

Он лежал на широкой сплошной палубе чужого корабля, у главной мачты, несвязанный. Впрочем, такая беспечность победителей имела довольно простое объяснение – бежать-то, по большому счету, было некуда, разве что прыгнуть за борт, но безжалостное море только отсрочит на какое-то время смерть и сделает ее особенно мучительной; сражаться и умереть, захватив с собой пару-тройку жизней, также не представлялось возможным, поскольку не было оружия. Оставалось довериться судьбе и ждать.

Совсем рядом Кезон увидел лежавших у борта пленных из числа команды «Олимпии». В основном это были гребцы и трое или четверо уцелевших в бою моряков. Выглядели они настолько жалко, что разобрать, кто из них кто, было сложно. Но Кезон и не пытался, сейчас его занимало другое: чем он заслужил свое особое положение? Во-первых, его не связали (у других пленных руки были стянуты веревками), а во-вторых, бросили (или уложили) отдельно. Такое внимание к своей персоне он мог объяснить только бросающимся в глаза внешним видом: дорогие сандалии, восточный головной убор, по азиатской моде подстриженная борода и смуглая кожа. Другой причины Кезон пока не находил.

– Откуда ты?! – услышал он резкий, скрипучий голос, неприятно резанувший слух. – Я тебя спрашиваю, олух!

Последовал грубый пинок в бок, тут же отозвавшийся болью во всем теле.

– Из Сирии, путешествую, – кривясь, отозвался Кезон.

– И каким ветром надуло в наши края?

Расспрашивал его высокий крепкий воин, судя по дорогим браслетам на запястьях, офицер.

– Я ученый, изучаю страны, составляю карты.

– Карты, говоришь? – Офицер явно заинтересовался.

– Да, я географ, – кивнул Кезон, хотя это движение и принесло ему новую боль.

– Географ – значит, шпион! – сделал вывод боспорец и вынес свой приговор: – Ладно, полежи пока. В Пантикапее решат, что с тобой делать.

Он удалился, на ходу отдавая распоряжения своим подчиненным, и Кезон еще долго слышал его мерзкий голос. Теперь, когда ситуация прояснилась, у него появилась почва для размышлений, а именно: как в дальнейшем выстраивать свое поведение. Клеймо шпиона – не лучший вариант для пленника. Тем не менее впереди забрезжил слабый огонек надежды.

Кезон облизал потрескавшиеся губы и с искренним сожалением посмотрел за корму корабля, в синюю даль моря. Где-то там, в мрачных водах Эвксина, опускалась на дно пробитая вражеским тараном «Олимпия».

Глава 6

Томы, это же время

В Томы Лукан прибыл во второй половине дня и сразу отправился на поиски постоялого двора. Прежде чем явиться к наместнику провинции, не мешало привести себя в порядок, да и время явно не подходило для аудиенции, которые обычно проводили до обеда. Поэтому, сойдя с корабля, он не стал утруждать себя блужданиями по городу, а выбрал более-менее приличную гостиницу недалеко от порта и въехал со своей скромной поклажей в комнатку на втором этаже. Чуть позже служанка принесла ему ужин и таз с подогретой водой – именно то, в чем он нуждался больше всего. Умывшись и перекусив, Лукан с наслаждением вытянулся на набитом соломой тюфяке и попробовал заснуть. Все-таки, что бы ни говорили его друзья и родственники в Риме, а путешествия имели и свои приятные моменты.

Воображение перенесло его в Византий, в тот день, когда он расставался с Кезоном. Расставался, возможно, навсегда. Почему «возможно»? События, в которые волею судьбы он был вовлечен, носили настолько масштабный и специфический характер, что с определенной долей вероятности можно было допустить, что их с Кезоном пути еще пересекутся. Во всяком случае, Лукан этого не исключал.

Он с улыбкой вспомнил серьезное лицо сирийца, когда тот давал ему последние напутственные советы: не заводить случайных знакомств в незнакомом городе, оберегать от посторонних глаз письма и как можно быстрее попасть в легион. Сирийцем он стал называть Кезона после их обеда у торговца Эвмена, когда выяснилось, что тот и в самом деле провел много лет в этой азиатской стране. Но что самое удивительное, Лукан уже не испытывал к нему неприязни. Наоборот, все, что прежде в Кезоне его раздражало, теперь казалось вполне нормальным и даже забавным.

Не выходила из головы и Гликерия. Он так и не понял, кто она в доме Гипепирии. Для рабыни девушка вела себя чересчур независимо, как, впрочем, и для служанки, получившей вольную. В ней чувствовалась порода, характер…

Незаметно для себя Лукан уснул. Лицо Гликерии, с насмешливыми, зовущими глазами, сменил расплывчатый образ Туллии. Сестра смеялась и манила его за собой, ускользая всякий раз, как только он пытался поймать ее за руку. Так продолжалось до тех пор, пока она не растворилась в густом белом тумане, из которого вышел отец. Он не улыбался, как его дочь, а был сосредоточен и хмур. Хотел что-то сказать, но едва открыл рот, как стал исчезать в том самом мареве, в котором пропала Туллия. На его месте тут же возникла темная пульсирующая масса, постепенно обретающая формы человека. Человек этот сидел на стуле, забросив нога на ногу, и в упор смотрел на Лукана. Его лицо раздражающе-медленно лишалось размытости, оставляя в неведении, кто бы это мог быть, а когда наконец обрело четкие контуры, легче от этого узнавания не стало… Женственные черты наружности Нарцисса искажала гримаса неудовольствия…

Лукана разбудил крик петуха, донесшийся со двора гостиницы. Бдительная птица оповещала о начале нового дня, который обещал круто изменить его жизнь. Лукан потянулся, забросил руки за голову. Вставать не хотелось, хотя он и чувствовал себя вполне отдохнувшим за ночь. В окно вливался мягкий утренний свет, пахло морем. Какое-то время, пока окончательно не рассвело, он лежал с открытыми глазами и размышлял о смысле увиденного сна. Вывод напрашивался сам собой: секретарь императора напоминает ему о важности своего поручения и торопит с его выполнением.

Поднявшись, Лукан первым делом проверил самое ценное: оба письма и оружие – меч, подаренный ему отцом, и кинжал. Все было на месте. Облачившись в чистую тунику и добавив к наряду перевязь с мечом, он еще раз оглядел себя и пришел к выводу, что теперь можно и нанести визит наместнику Галлу. Оставалось узнать, где располагаются административные здания римлян.

– Базилика наместника только строится, – пожал плечами хозяин постоялого двора, низенький, сухощавый грек.

– Где в таком случае его можно найти?

– Вероятнее всего, в личных апартаментах, в западной части города.

Понимая, что большего из грека не вытянуть, Лукан пожелал ему всяческого процветания и покинул гостиницу. В конце концов, и как уже бывало не раз, местные языки непременно доведут до нужного места.

За медную монету двое мальчишек провели его по узким и многолюдным улицам Том к комплексу одноэтажных зданий, которые временно занимала римская администрация. У свежевыкрашенных ворот стояли двое часовых, явно изнывающих от солнца и скуки. При виде римских воинов мальчишки сбежали так быстро, что Лукан даже не успел заметить, когда они исчезли. Усмехнувшись такой их прыти, он подошел к стражникам.

– У меня послание для наместника Дидия Галла. Из Рима.

Физиономии часовых уважительно вытянулись. Один из них мотнул головой.

– Тебе повезло, парень. Наместник как раз у себя. Тебя проводят к нему.

Они отворили одну из створок ворот, пропуская его внутрь.

Очутившись во дворе, Лукан тотчас попал под опеку внутреннего караула. Его начальник, немногословный, с суровым лицом ветеран, предложил оставить заплечный багаж под их присмотром и выделил сопровождающего.

– Благодарю, – кивнул ему Лукан.

В центре перистиля мастера завершали отделочные работы изящного фонтана, тут же напомнившего о доме. Но он решительно погнал эти мысли прочь. Ступив в спасительную прохладу портика, они со стражником миновали еще один пост охраны и вошли наконец под массивные своды внутренних помещений. В приемной – довольно тесной комнатенке – за конторой сидел молодой офицер, вероятнее всего, личный секретарь или адъютант Галла, и водил пальцем по грифельной доске. Услышав шаги, он вскинул голову.

– По какому вопросу?

– К наместнику, с депешей из Рима, – доложил за Лукана караульный и отступил назад.

Офицер окинул посетителя быстрым оценивающим взглядом и кивком указал на его меч.

– Оружие следует оставить здесь. Таковы правила.

* * *

Авл Дидий Галл, уже немолодой, с обильной сединой мужчина, восседал за громоздким письменным столом, сплошь заваленным бумагами, дощечками и письменными приборами. Его сильные длинные руки были покрыты многочисленными шрамами, среди которых белыми рубцами проступали совсем свежие – напоминание о недавней кампании в Британии. Насколько знал Лукан, Галл отличился в ней как толковый командир и смелый воин, не прятавшийся в бою за спины своих легионеров. За это он заслужил их уважение и ярую преданность, которой позавидовал бы сам Юлий Цезарь. И, скорее всего, именно эти качества, вкупе с боевым опытом, стали причиной его назначения в Мёзию, на неспокойные северные рубежи Империи. Но, возможно, была и другая причина, не такая явная: возвращение в Рим героя, завоевавшего авторитет у толпы и армии, представлялось Клавдию не совсем удобным, а если говорить прямо – небезопасным. Император, ставший в последнее время особенно подозрительным (и не без оснований!), всерьез опасался конкуренции. А исходила она, по его мнению, в первую очередь от военных.

Обо всем этом в свое время поведал другу вездесущий Луцерий. Он каким-то непостижимым образом первым узнавал все новости в Риме, не брезгуя при этом и грязными сплетнями, бродившим как в среде знати, так и плебса. Вполне естественно, что Лукан всегда был в курсе происходящего не только в Вечном городе, но и далеко за его пределами, и часто даже раньше отца.

– Послание от императора Клавдия, наместник. – Он сделал два шага в сторону стола и вынул из переметной сумы небольшой кожаный тубус – последний полученный от Нарцисса футляр. – Прошу. – И протянул Галлу.

Тот тут же распечатал его и, подавшись вперед, принялся читать содержимое извлеченного папируса. Читал внимательно, иногда морща высокий лоб и двигая густыми серебристыми бровями.

Наконец он отложил свиток в сторону и посмотрел на Лукана.

– Только утро, а уже две хорошие новости! Это сообщение пришло как нельзя вовремя. Ты даже не представляешь, юноша, насколько вовремя!.. Ну, а ты? Не каждому доверят депешу такого рода. Я не услышал твоего имени.

Лукан понял свою оплошность и поспешил представиться:

– Гай Туллий Лукан. – Помедлил, видя, как начинает меняться лицо Галла, и вынул оставшийся чехол. – Отец шлет тебе пожелания здоровья и благости богов. И это письмо.

Серые, глубоко посаженные глаза Авла Дидия смотрели из-под густых нависающих бровей с какой-то особой внимательностью, точно он пытался разглядеть или узнать в чертах стоящего перед ним стройного светловолосого юноши что-то знакомое, какой-то одному ему известный образ. Но возможно, он просто пытался увидеть то, что хотел.

Наконец Галл развернул свиток, но, прежде чем прочесть его, заметил:

– Служба в армии – достойное занятие и хорошая школа. А ты, как сам понимаешь, направлен сюда именно для этого. Не скрою, мне приятно видеть, что молодые люди еще помнят о своем долге перед отчизной. Особенно сейчас, когда она в них так нуждается.

– Долг – не бремя! Это священная обязанность каждого римлянина, – отчеканил Лукан.

– Именно так. – Бледное от недосыпания лицо наместника оживилось. – Именно так, – повторил он и принялся читать письмо Сервия.

Лукан терпеливо ждал, когда он закончит. Навытяжку стоял у стола и разглядывал кабинет – большое квадратное помещение, дальняя стена которого была оборудована стеллажами, сплошь забитыми свитками пергамента и папируса. К левой была придвинута длинная софа, мягкую обивку которой, по-видимому, совсем недавно заменили. Чуть в стороне от нее, на постаменте в углублении стены, стояли бронзовые изображения Юпитера и Марса. Ничего лишнего. Все просто и в то же время со вкусом. Окна правой стены – их было два – выходили в древний, как и само здание, сад. Сейчас над его расчисткой работали рабы, скорее всего, привезенные Галлом из Британии. Их обнаженные торсы носили следы затянувшихся ран.

– Понятно, – сказал Галл, отрывая Лукана от его наблюдений.

Он откинулся на спинку стула, улыбнулся ему. Какое-то время молчал, и Лукан буквально почувствовал, насколько мощная волна энергии исходит от этого человека. Даже косые лучи солнца, пронзающие окна, казалось, искрились в потоках этой могучей силы.

– Я давно и близко знаю твоего отца, – неспешно заговорил он, и его густой низкий голос наполнил кабинет, – но так сложилось, что мы уже давно не виделись. Даже во время моего последнего короткого визита в Рим не представился случай. Уж такова жизнь – сплошная суета, за которой порой некогда уделить внимание достойному человеку. – Галл прервался, в его глазах, все еще сохраняющих огонек молодости, промелькнула тень, тень сожаления о чем-то безвозвратно утраченном. – Уверен, – продолжил он, – твой отец знает, что делает, и в сложившихся обстоятельствах боги не оставят его. А он, повторяю, – человек достойный. И надеюсь, что ты, мой мальчик, не уронишь его имя, имя вашего славного рода. Поверь, мне бы искренне не хотелось разочароваться. Ты понимаешь, о чем я?

Лукан почтительно промолчал, и наместник закончил:

– Неприятно и больно видеть, как молодые римляне тратят свое время, свою жизнь… попусту, предпочитая силе тела и духа вино и распутных женщин.

– Это не про меня! – твердо заявил Лукан.

– Сколько раз я слышал эти слова! – Галл качнул головой. – Вот только судьба преподносит нам гораздо больше разочарований, чем мы готовы принять.

– Честь рода я не уроню! – упрямо повторил Лукан, и наместник улыбнулся снова.

– Мне нравится твоя уверенность, – сказал он. – Время покажет, а сейчас я бы хотел услышать от тебя, чем живет Рим. Мне интересно все, включая толки в тавернах и на рыночных площадях.

Лукан растерялся. Не зная политических предпочтений Галла, можно было одной неосторожной фразой нажить себе проблем, и в лице наместника, и в дальнейшей службе вообще. Видя его замешательство, Галл подбодрил:

– Мы здесь одни. И ни одно сказанное тобой слово не покинет этой комнаты. Так что смелее, мой мальчик.

– Когда я покидал Рим, – начал Лукан, – все говорили только об одном – о заговоре против императора. Многие выказывали неудовольствие по поводу его чересчур уж крутых мер в искоренении измены. Клавдий доверился в этом, как всегда, преторианцам. Ну и нескольким особо приближенным к себе…

– Советникам, – помог ему закончить фразу Галл и спросил: – Невиновных пострадало много?

– Этого я не знаю. Последний, о ком я слышал, это Анний Винициан. Но во время ареста он принял яд.

– Успел, значит, лисья его душа, – хмыкнув, мрачно заметил наместник.

В этот момент он напомнил Лукану отца, примерно так же во время их последней беседы отреагировавшего на смерть давнего соперника Клавдия.

– Винициан был одним из организаторов заговора, – уточнил он. – Так, во всяком случае, говорят.

– Правду говорят. Было бы странно, будь все наоборот. – Галл усмехнулся, чуть склонил набок голову. – А как реагирует толпа? Возмущается? Или требует утопить всех смутьянов в Тибре?

– Толпа довольна. Она довольна уже тем, что восставшие легионы не дошли до Рима и не сожгли его. Или, чего хуже, не устроили в нем резню.

– Уж не знаю, что хуже: сжечь город или вырезать его население. Обычно и то и другое следуют вместе. Но не думаю, что до этого бы дошло.

– Я покинул Рим больше месяца назад, и тогда многие сенаторы и всадники спешили оставить город. Их можно понять: под видом ареста мятежников и сочувствующих им удобно сводить личные счеты… тем, у кого есть такая возможность и личная выгода.

– А ты смышленый юноша, – качнув головой, проговорил Дидий. – Это хорошее качество для того, кто пришел в армию. Особенно сейчас, когда на границах Империи обстановка оставляет желать лучшего.

– В провинции так неспокойно? – осмелился поинтересоваться Лукан и тут же пожалел о собственной несдержанности. Друг отца мог истолковать его беспокойство за проявление малодушия или страха.

– Дело не в провинции, а в тех, кто с ней граничит, – ушел от прямого ответа Галл и сразу сменил тему: – Пока послужишь при моем штабе. У меня как раз недокомплект офицеров, и нужны толковые парни. – Он вдруг стал серьезен и даже официален. – Не скрою, мне приятно, что Сервий направил своего единственного сына именно ко мне. Но хочу предупредить сразу: не рассчитывай на какие-то поблажки с моей стороны. Любимчиков у меня нет, и армейский устав одинаков для всех.

– Понятно, наместник, – заикнулся было Лукан, но, видя, что тот не закончил, осекся.

– Передашь Варену, он сидит в приемной, что ты принят в штат офицеров. Он поможет устроиться и объяснит, как найти интенданта, чтобы стать на учет и довольствие. Теперь можешь идти.

– Благодарю, наместник.

Лукан уже собрался покинуть кабинет, когда Галл задержал его.

– Кстати, кто поручил тебе передать письмо императора?

– Его личный секретарь.

Авл Дидий промолчал, но в глубине его умных глаз поселилось что-то сродни сомнению. Видимо, Нарцисса недолюбливали не только в Риме.

Глава 7

– Покажи-ка нам, уважаемый Акрисий, своих лучших лошадей, – бодро, с видом человека уже не раз бывавшего здесь, произнес Марциал.

Хозяин конюшен был худ, высок и совершенно лыс. Хитрые, навыкате, глаза излучали желание угодить. Он понимающе кивнул и заговорил на своем наречии:

– Молодые господа правильно сделали, что пришли к Акрисию. Думаю, у меня есть именно то, что им нужно. Превосходный экземпляр, очень редкая порода!

– Ну, так показывай! – поторопил его Марциал и подмигнул Лукану.

Конюшни, куда они пришли, считались в Томах самыми лучшими. Правда, и конкуренция была невелика – их всего-то и насчитывалось три на весь город. Массивное длинное сооружение выглядело ухоженным и далеко не бедным. Новая черепичная крыша и оштукатуренные, точно вчера, стены говорили о заботливой руке хозяина и о том, что он в своем деле явно преуспевал. Не худшим образом обстояло дело и внутри. Широкий проход и вольеры животных были тщательно вычищены, а в воздухе стоял характерный запах конских тел, и не более. Ни духа экскрементов, ни других «ароматов», присущих конюшням меньшего разряда.

Инициатором похода сюда выступил новый приятель Лукана, Маний Марциал, сам не так давно купивший у Акрисия коня. Они теперь делили одну комнату, которую до этого единолично занимал Маний. С первого дня нашли общий язык, сдружились, а уже на второй Марциал заявил, что Лукану не стоит затягивать с покупкой лошади и приобретением других необходимых в службе вещей. По пути в конюшни они уже зашли в одну более-менее приличную лавку, где за четыре денария Лукан приобрел красную армейскую тунику. Теперь выбирали коня.

– Пройдемте, пройдемте! – Грек увлек их за собой, не переставая цокать языком и нахваливать свой товар. – Ах, какой красавец! Ветер! Огонь! Он вам понравится. Он не может не понравиться!

Остановившись где-то посередине прохода, Акрисий скрестил на груди тонкие руки и расплылся в блаженной улыбке.

– Вот он, мой драгоценный. Моя гордость. Мой Аякс!

– Как ты сказал, его зовут? – переспросил Лукан.

– Аякс! – с гордостью вымолвил грек. – Ну, разве он не достоин этого имени?! Вы сами посмотрите, мои юные господа. Какая стать! Какие ноги! А спина! А круп!

– Акрисий! – Марциал недвусмысленно сжал кулак и показал его торговцу. – Если ты еще раз назовешь нас «юными», то недосчитаешься пары зубов.

Воодушевление, охватившее поначалу грека, пошло на убыль, но блеск в его глазах не исчез. Он посторонился, давая покупателям приблизиться к деревянной решетке и рассмотреть товар.

Конь действительно был великолепен. Темно-гнедой масти, с красиво очерченной головой и белым пятном посреди лба, он казался явившимся из мира древних героев божественным существом. Гордую осанку его подчеркивали удивительно стройные ноги, передняя пара которых была обута в белые «носки». В нем явственно проступали и порода, и сила, а черная густая грива и не менее роскошный хвост только придавали благородства. И при всем этом это был идеальный боевой конь, с мощным крупом и крепкой шеей. Он не выглядел встревоженным. Напротив, проявлял живой интерес к появившимся у его вольера людям: подошел к решетке, смешно оттопыривая ноздри и принюхиваясь, и принялся в буквальном смысле изучать гостей. Так, как если бы строгий учитель выбирал себе достойного ученика. Это было странно, но Лукану вдруг показалось, что он буквально растворяется в радужной оболочке его черных, как два агата, глаз, которые остановились по какой-то причине именно на нем.

– Да у вас, дружище, любовь с первого взгляда, – донесся до него насмешливый голос Мания, так же, как и он, зачарованно смотревшего на жеребца.

– Похоже на то, – отшутился Лукан.

Конь как будто понял их, вытянул верхнюю губу и тихонько заржал.

– Какая это порода? – поинтересовался у Акрисия Марциал.

– О-о-о! – Грек многозначительно поднял указательный палец. – Я уже говорил… господам, что это довольно редкая порода. Ее называют далматская – от местности, где она выведена.

– В Далмации, что ли? – уточнил Лукан.

– Да-да! В Далматии, – коверкая окончание, повторил Акрисий и с важностью добавил: – Эти лошади отличаются послушанием и храбростью. Не правда ли, редкое сочетание качеств, особенно если речь идет о боевых конях? А далматские именно таковы! И потом… – Он почтительно, глядя преимущественно на Марциала, склонил голову. – Разве стал бы я, скромный торговец, предлагать таким уважаемым людям, таким знатокам военного дела что-то, не заслуживающее их внимания, не достойное их.

Жеребец приблизился к решетке вплотную, и Лукан ощутил на плече и шее его теплое дыхание.

– Видимо, сами боги нашептали мне попридержать Аякса, – продолжал распинаться хозяин конюшни, – не торопиться с его продажей. Да мне и теперь будет тяжело расстаться с ним. Так прикипел!

Марциал раздраженно вскинул руку.

– Стоп, Акрисий! Стоп! Твою лошадь еще никто не покупает. Так что не нужно раньше времени лить слезы и уж тем более впутывать сюда богов.

– Как буде угодно господину, – смиренно закивал грек.

– Сколько хочешь за него? – прямо спросил его Лукан.

В глазах Акрисия вновь вспыхнул почти угасший торгашеский огонек. Он пожевал полными губами и, растянув их в скромной улыбке, сообщил:

– Пять сотен денариев, господин. – Вздохнул и прибавил: – Это вполне справедливая цена за такого замечательного коня.

– Конь на самом деле замечательный. Но пять сотен! – Марциал возмущенно вскинул брови. – Не многовато ли, лисья ты душа?

– Пусть Зевс поразит меня молнией! – замахал руками Акрисий. – Отдаю почти даром. Почти без навара. Только из уважения к господам офицерам.

– Четыреста денариев, – назвал свою цену Лукан.

– Ладно, исключительно в знак нашей будущей дружбы, четыреста и еще девяносто, – не сдавался грек.

Но и Лукан не собирался отступать просто так.

– Четыреста пятьдесят, Акрисий. И побойся гнева богов.

– Ты режешь без кинжала! О, Гермес, взгляни на мое падение!.. Четыреста восемьдесят.

– Уступи еще. Обещаю, что окажу и тебе услугу.

Лицо торговца на какое-то мгновение застыло. На нем отчетливо отражалась напряженная игра мысли. Наконец он прокашлялся, провел ладошкой по голому черепу и, достаточно умело изобразив свою полную капитуляцию, заявил:

– Так и быть, четыреста семьдесят. Но это – последняя цена!

– И это ты называешь, уступил?

– Да куда ж дальше-то? Ведь не мула продаю, а редкой породы жеребца. Да он на всю Мёзию такой один!

– Ты уже говори, что на всю Фракию, – не удержался от поддевки Марциал, – да и на Грецию с Македонией тоже.

– Все может быть, – прищурившись, парировал его выпад грек. – Утверждать не берусь. Но в Мёзии далматов больше нет. За это я ручаюсь.

– И цену больше не опустишь?

– Меня же засмеют! И так отдаю чуть ли не по цене раба!

– Но все ж таки выше…

– В довесок дам его сбрую. Между прочим, особой работы.

– Хорошо, – соглашаясь, кивнул Лукан, – пусть будет четыреста семьдесят. И сбрую не забудь.

Акрисий напустил на себя важный вид, развел руками.

– Как можно забыть? Я никогда ничего не забываю. Особенно, если пообещал!

– Вот тут я с тобой спорить не буду, – сказал Марциал. – Иначе мы не стояли бы здесь, а уже давно присматривали коня в другом месте.

– За что я вам премного благодарен. Да и нигде больше вы не найдете таких резвых и ладных лошадок, как у меня.

– Твоя порядочность во время сделок, Акрисий, известна на все Томы. Но ты грек, и торгашество у тебя в крови. В чем тут подвох? Я, например, до сих пор не могу понять.

Акрисий сузил глаза так, что они превратились в узкие щели, по-хозяйски закинул за спину руки.

– Да ни в чем! Свой навар с каждой сделки я получу в любом случае. А честная игра при этом идет моему делу только на пользу.

– Я, по правде говоря, мало что понял, ну да ладно, – махнул рукой Марциал и повернулся к товарищу. – Тогда составим договор и покончим с этим? Если честно, мне уже не терпится пропустить чашу-другую.

– Согласен. – Лукану и самому порядком надоело топтаться в конюшне, раздражал и хозяин, голова которого, особенно глаза, напоминали жабу; хотелось быстрее закончить с формальностями и стать наконец обладателем красавца-коня; окропить же вином его приобретение – дело святое. – Где у тебя можно составить документ? – обратился он к греку и, просунув руку сквозь решетку, погладил Аякса по теплой шее.

Жеребец негромко фыркнул и сам потянулся к нему.

Соглашение скрепили здесь же, в небольшой комнате, служившей хозяину чем-то вроде конторы. Согласно ему продающая сторона получала плату за товар по его доставке. Напоследок Марциал дружески хлопнул Акрисия по плечу.

– Коня пусть приведут завтра утром. И не затягивай!

– Как будет угодно, господам офицерам. – Грек как раз убирал на полку вощаную дощечку с договором; выглядел он весьма довольным. – Утром!

* * *

Таверна называлась «Кентавр», о чем свидетельствовала красочная вывеска над входом с тщательно выведенным изображением получеловека-полуконя. Располагалась она рядом с портом, где и положено быть подобному заведению в приличном городке. К облюбовавшим ее римлянам относились здесь если и не с радушием, то с приветливой терпимостью; и хозяин, выбравшись из-за прилавка, сам проводил гостей к отдельному столику и принял заказ. На правах угощающего, Лукан попросил принести два кувшина хиосского вина, а к нему – жаркое из диких кроликов, которых в окрестностях водилось великое множество, сыр, оливки и лепешки с луком. Лепешки, по уверению Марциала, являлись кулинарной изюминкой этого скромного кабачка. Впрочем, скромным он, возможно, и был, но до появления здесь римлян. Теперь же, когда с их приходом в Томы потянулись желающие записаться в армию, а за ними – мелкие торговцы, шлюхи и просто любители легкой поживы, клиентура заведения заметно расширилась. Сюда стали заглядывать не только матросы с прибывавших кораблей, но и «гости» города, которых привлекала возможность услышать в «Кентавре» последние новости, развлечься и даже выпить, если повезет, за чужой счет.

Очень быстро рядом с Томами вырос палаточный лагерь. Пока еще небольшой, он неуклонно разрастался и прекращать «пухнуть», по всей видимости, не собирался. Обитатели его, если не отсыпались в лагере, то либо бродили по городу в поисках временного заработка, либо пили в тавернах. Исключение составляли пронырливые купцы, шнырявшие по улицам в поисках новых торговых связей. Сейчас в «Кентавре» коротали время десятка полтора из категории праздных гуляк, две пары торговцев, то ли обсуждавших свои дела, то ли обмывавших успешную сделку, и какой-то случайно забредший сюда земледелец, с ужасом взиравший на этот праздник жизни.

– Эх, хорошо! – сказал Марциал, поводя плечами и распрямляя спину. – Разминка перед боем, – пояснил он свои телодвижения и потер друг о друга ладони.

Лукан уже знал, что Маний воевал под началом Галла в Британии, куда отправился зеленым трибуном, а вернулся достаточно опытным офицером. Происходил он, как и Гай, из древнего рода всадников и уже твердо решил посвятить свою жизнь карьере военного – что было нормой для выходцев из их сословия. Одного с Луканом роста, крепко сбитый, с насмешливыми синими глазами, он в один миг из задушевного собеседника мог превратиться в циничного и жесткого человека. Правда, не без причины. Лукан такие резкие перевоплощения своего товарища объяснял пережитым на войне, в кровавую мясорубку которой судьба забросила того совсем еще мальчишкой. За те три дня, что они были знакомы, Маний в этом плане отличился дважды: когда отчитал зазевавшегося и не отдавшего вовремя честь караульного и когда этим утром они покупали Лукану тунику, продавец которой попытался вначале подсунуть им не совсем качественную. Казалось, Марциал испепелит того взглядом или вообще проткнет мечом прямо в лавке. Но все обошлось язвительным замечанием, что торговец «ослеп на оба глаза и не в состоянии отличить римского солдата от пьяного варвара». Как бы то ни было, день, на взгляд Лукана, прошел удачно, и посещение таверны было его вполне логическим завершением.

– Кажется, я вовремя? – бросил невысокий худощавый юноша, подсаживаясь к ним и наблюдая за круглым задом девицы, накрывавшей на стол. Румяная и сочная, как виноградина, она едва ли смущалась тем, что ее большие груди, чуть ли не вываливались из широкого выреза платья.

– Жаркое и лепешки подам позже, – произнесла она, на удивление тонким голосом, улыбнулась и плавно заскользила между столов и лавок к кухонной стойке.

– Вот это экземпляр! Точно матрас, набитый лебяжьим пухом! – сказал Флакк, провожая ее горящим взглядом и забрасывая в рот оливку.

Марк Гавий Флакк был еще одним офицером штаба наместника. Он прибыл в Томы месяцем ранее Лукан, но уже чувствовал себя в местной среде, как рыба в воде. Его черные вьющиеся волосы почти всегда пребывали в легком беспорядке, что придавало ему наивно-беззаботный, почти мальчишеский вид. Создавалось впечатление, что приподнятое настроение покидает Марка лишь во время сна и в присутствии сурового Дидия Галла.

– А что Варен? Не захотел к нам присоединиться? – как бы между делом поинтересовался Лукан.

– Сослался на занятость, – с беспечным видом объяснил Флакк. – У него, дескать, много работы с документами. Галл нагрузил.

– Его проблемы. – Марциал потянулся к кувшину с вином, попробовал его на вес. – Нам больше достанется.

– И то верно! – Глаза Флакка пробежались по таверне, он присвистнул: – Тут как-то многолюдно. В городе праздник?

– Прибыло судно с Родоса, – просветил его Лукан. – Всем любопытно, чем там все закончилось.

– И чем же?

– Миром. И Родос теперь в составе провинции Азия.

– Чего и следовало ожидать, – подытожил Марциал, наполняя из кувшина их чаши и поглядывая на Лукана.

– Роль виночерпия мне никогда особо не удавалась, – улыбнулся тот.

– По-моему, это правильно, – принялся рассуждать Флакк. – Во всяком случае, с административной точки зрения. Было бы нелепо присоединить его к Египту или какой-то другой провинции. К Азии он ближе всего.

– А еще Родос близок ей по духу и давним торговым связям, – добавил Лукан.

– Согласен. Это тоже немаловажно.

– Еще как! Можешь представить Сицилию в составе Испании?

– Мы будем сегодня пить? – Маний обвел приятелей наигранно серьезным взглядом, умышленно задерживая его на трех деревянных емкостях с изумительной, янтарного цвета жидкостью. – Дружище, мы ждем тост!

– Действительно, к Аиду политику! – кивнул Лукан и протянул к центру стола свою чашу. – За Аякса! Пусть боги даруют ему силу и быстроту!

– Мы пьем за эллинских героев? – Недоумевая, Флакк задержал руку на полпути.

– Деревня, мы пьем за жеребца, о котором сговорился сегодня наш друг, – сдерживая смех, пояснил Марциал и уточнил: – Аяксом зовут коня!

Флакк хлопнул себя по черному ежику макушки.

– Точно! Я совсем забыл, зачем вы отправились в город. – Он двинул руку дальше и чокнулся с товарищами. – Просто вылетело из головы… Что ж, за Аякса!

Девушка принесла большую миску парующего жаркого и миску поменьше, с лепешками. Выставила перед каждым по глиняной тарелке, зарделась.

– Господа офицеры желают заказать еще что-нибудь?

– Возможно, еще вина, но только позже, – подмигнул ей Марциал.

Она удалилась, плавно поводя широкими бедрами, и Флакк не удержался от очередного комментария:

– Определенно, жаркая штучка! Я бы ей… – Он прыснул в кулак и потянулся за сыром.

– Отменное вино! – заметил Марциал. – Лучшее из тех, что я пробовал здесь.

– Хиосское считается одним из лучших в мире. Будь добр, налей еще.

Лукан подставил свою чашу и, пока Маний наполнял ее, обратился к Марку:

– Ты вырос в портовом городе. Скажи, в Регии тоже все новости разлетаются вот так, с портовых таверн?

– Разумеется. – Флакк пожал плечами. – А как иначе? У моряков, едва их ноги коснутся земли, одно на уме – выпить и погулять. А у пьяного, как водится, язык без костей. Кстати, первыми новости узнают портовые шлюхи.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся Марциал.

Лукан же задумался. А ведь действительно, в тавернах развязываются языки не только у матросов, но и у подвыпивших солдат. Лучшего места выведать секреты, пожалуй, не найти. Тут и назначать встречи удобно: на тебя никто не обратит внимания, поскольку все пьют, веселятся и щупают девиц… Он поймал себя на мысли, что непроизвольно начинает мыслить как Нарцисс. Точнее, как тот советовал: слушать, смотреть и помнить, что измена где-то совсем рядом. А есть ли она вообще? Вряд ли до переброски сюда легиона она как-то проявится.

– Я вот что думаю, – прервал его мысли Флакк, – не выехать ли нам за город? Скажем, на охоту. Заодно проверим твоего коня. Посмотрим, каков он.

– А что! – поддержал его Марциал. – Дельное предложение. Я только «за»!

– Договорились. – Лукан оживился. – И не будем с этим затягивать. Мне и самому не терпится пустить Аякса в галоп. Чтоб с ветерком!

– Варена звать? – спросил Флакк.

– Не думаю, что он согласится. Но предложить все равно нужно.

– Я так и сделаю.

– Как ты с ним уживаешься? – покачал головой Марциал. – Он зануда, каких не видел свет. Даже не знаю, о чем с ним можно говорить.

– Мое проживание с Вареном – дело временное, – начал объяснять Марк. – Так же, как и у тебя с Гаем. Когда построят базилику наместника, у каждого офицера будет отдельная комната…

– Не думаю, что мы увидим это знаменательное событие.

– В смысле?

– Как только откроется навигация, отплывем в Таврику бить Митридата. А твою отдельную комнату будут достраивать без тебя.

– Так скоро? – напрягся Флакк. – Но ведь еще не укомплектованы когорты ауксилариев, да и регулярные войска не прибыли!

– При правильном подходе это не займет много времени, – окончательно расстроил его Марциал.

А Лукан безжалостно завершил:

– Легион может прибыть перед самой отправкой. Какой смысл торчать ему тут всю зиму? А вспомогательные отряды за этот час, при нашем активном участии, будут полностью собраны и обучены. Время есть.

– Я предполагал, что это случится не ранее следующего года, – вздохнул Флакк. – Уж точно не в этом.

– Так оно и случится в следующем году! – рассмеялся Маний.

Марк уставился на него непонимающе, потом, покривившись, ударил себя по лбу. При этом облегчения в его темных мальчишеских глазах не возникло.

– Верно! Но я имел в виду, еще через год.

– Тебя не привлекает возможность проявить себя на войне? – Лукан был несколько удивлен такой реакцией на предстоящий поход товарища по службе. Марк не казался ему трусом.

– Дело не в этом, – смутившись, ответил тот. – Просто не знаю, готов ли я к такому: грязи, крови, всему тому ужасу, что несет с собой война.

– А ты хотел проехаться по полю боя на белом коне и не испачкаться? – с насмешкой заметил Марциал.

– Да я не о том! Не знаю, смогу ли убить человека.

– Вот в Таврике и проверим.

– Да уж, проверим. Как бы такая проверка не стала для меня последней.

– Новичкам везет, – попытался успокоить приятеля Лукан. – Отец говорит, что в первом бою новобранцы обычно остаются целы. Больше всех достается ветеранам. Им всегда достается. А отцу я верю, он побывал не в одной битве. Я видел его раны.

– Утешил, спасибо, – опять вздохнул Флакк и, сделав над собой усилие, дабы выглядеть бодрым, предложил: – Давайте, что ли, выпьем!

– Вот это дело! – повеселел Марциал, берясь за кувшин и расплываясь в белозубой улыбке. – А то наше жаркое совсем остынет.

Тушеная крольчатина оказалась неимоверно приятной на вкус, будто местные кролики питались какой-то особой пищей, придающей их мясу нежность и аромат, достойные самого великосветского стола в Риме. Приправ было в меру, и они только подчеркивали пикантность кушанья. Под такое блюдо рука сама тянулась к чаше.

– Не ожидал, что будет так вкусно! – Лукан с явным удовольствием сделал глоток вина, отломил часть лепешки. – И этот хлеб! Любопытный рецепт.

– А я что говорил! Удивить трапезой тут умеют, – отозвался Марциал, отправляя в рот очередной кусок мяса.

– Что за помои ты нам подала?! – долетело с одного из столов, где изрядно подвыпившая компания уже вошла в возбужденное состояние.

В грубые голоса мужчин вплеталось женское повизгивание. Слышался смех. Лукан резко повернулся на шум.

За столом сидели пятеро. Двое были заняты сидевшими у них на коленях растрепанными девицами: откровенно щупали их за все возможные прелести и лезли целоваться, девушки не отбивались, кокетливо хихикали. Еще двое размахивали пустыми чашами и, обнявшись, орали какую-то песню. Пятый находился в отключке, уронив взлохмаченную голову на стол, громко храпел.

– Замени нам вино, корова! – выкрикнул тот, что не был занят девицей.

– Да поживее! – добавил его сосед.

Хозяин таверны взял с полки кувшин с вином и пошел к их столику. Служанка растерянно наблюдала за ним из-за прилавка. В ее округлившихся от страха глазах стояли слезы.

– Прошу не оскорблять моих людей, – обратился к ним владелец «Кентавра», продолжая держать кувшин в руке.

– Ладно, ладно. Сорвалось с языка, – быстро заговорил более трезвый, тот, что поддакивал своему дружку.

– А вино у тебя – все равно говно! – заявил первый и срыгнул.

– Вино вам подали одно из лучших, что у меня есть, – спокойно возразил ему хозяин.

– А я говорю: говно! – Сказавший это поднялся с лавки; он был на полголовы выше владельца таверны, самого человека немаленького. – Твое пойло не стоит тех денег, что ты за него берешь, – повторил он и потянулся к кувшину. – Давай нам это, попробуем.

В помещении как-то сразу водворилась тишина. За столами даже перестали пить и жевать. Взгляды присутствующих сосредоточились на сцене в центре зала.

– За это вино тоже придется заплатить, – предупредил хозяин, отводя руку с кувшином назад.

– Я так не думаю. Оно будет подарком от заведения. – Мужчина рассмеялся, хрипло, с надрывом, так, что сидевшие рядом дамы перестали ерзать на коленях его друзей и притихли.

– Это геты. Сегодня удачно продали скот, теперь гуляют, – сообщил своему приятелю сидевший за соседним столом торговец. Говорил он негромко, но римляне его услышали.

Лукан почувствовал у плеча движение воздуха. А в следующее мгновение Марциал, двигаясь легко и бесшумно, как рысь, пересек зал и замер у стола раздора. На его лице играла беззаботная улыбка.

– Зачем нам скандал, уважаемые? – произнес он примирительно, упирая в бока руки. В простой красной тунике он мало чем отличался от других гостей таверны.

– А ты еще кто?! Нарываешься? – проревел, дыша в него перегаром, гет. – Пошел прочь, сморчок! Сами разберемся.

– Это он зря, – шепнул Лукану Флакк, но тот и сам это уже понял.

Синие глаза Марциала потемнели до цвета ночного неба, брови сошлись в одну сплошную линию.

– Повтори, – попросил он, что прозвучало как-то подозрительно вежливо.

– Что именно? Про сморчка?! – опять заржал дебошир; на этот раз его поддержали – и приятели, и даже приободрившиеся девки.

Все произошло быстро. Маний сделал короткий шаг вперед, одновременно выбрасывая правую руку в продолжавшую скалиться физиономию. Его кулак впечатался в подбородок гета, и голова того дернулась вниз. Марциал тотчас нанес второй удар, в лоб, и его обидчик, запрокинув голову, перекинулся через лавку. Приземлился он громко, врезав при этом широко раскинутыми руками по лицам ближайших к нему собутыльников. Досталось и одной из девиц. Она пикнула и закрыла рот ладошкой.

Приятель упавшего сидел с ошеломленным выражением лица, из разбитого носа тонкой струйкой на бороду стекала кровь. Зато два других сбросили с колен своих подружек и вскочили так резко, что стоявший на столе кувшин опрокинулся и выплеснул на столешницу остатки алой жидкости.

Геты сжали кулаки. Марциал демонстративно опустил ладонь на рукоять кинжала.

– Остановитесь! Довольно уже! – взмолился владелец «Кентавра».

Убедившись, что его не слышат, он попятился, прижимая к груди кувшин и что-то бормоча себе под нос. Ближайшие к двери посетители начали подтягиваться к выходу. Ойкнула и умолкла пышногрудая служанка за прилавком.

– Задавлю! – взревел один из гетов и пошел на Мания.

Второй заходил с другого бока молча.

Лукан перекинул ногу через лавку и бросился к товарищу. Сзади раздался грохот – Флакк не очень удачно выбирался из-за стола. Дальнейшее пронеслось перед Луканом как один растянувшийся во времени миг.

Первый гет подхватит со стола чашу и запустил ее в Марциала. Тот увернулся, и чаша пролетела мимо, угодив в голову какому-то несчастному. Гет зарычал и прыгнул вперед. Его тяжелый кулак пронесся в опасной близости от челюсти римлянина, но на этом все и закончилось.

Марциал действовал левой рукой.

Лезвие его кинжала мелькнуло в воздухе и вспороло открывшемуся врагу правый бок. Из разреза в рубахе хлынула кровь. Гет вскрикнул, схватился за рану. Его колени подкосились, и он рухнул на них, как срубленное дерево. Добивать его Марциал не стал – с другой стороны налетал новый противник. И замешкайся он хотя бы на долю мгновения, его бы сшибли с ног.

Маний развернулся, присел. Он даже не смотрел в сторону атакующего, он словно держал его боковым зрением. Клинок кинжала описал широкую живописную дугу, и гет будто напоролся на невидимую стену, застыл в шаге от цели. Его глаза опустились вниз, округляясь от непонимания происходящего: внизу рубахи расползалось бурое пятно, на пол упали первые капли. Он пошатнулся, уперся рукой о край стола и тяжело опустился на лавку.

– Ну, ты… – зашипел его товарищ, вышедший наконец-то из ступора.

В его пальцах блеснул тонкий короткий нож.

– А вот этого не надо!

Лукан перехватил его руку, уже занесенную для броска. Синие глаза гета глянули на него с такой дикой ненавистью, что ему сделалось не по себе. Однако приставленный к горлу кинжал был веским аргументом. Мужчина опустил руку и отшвырнул нож к противоположному краю стола. Из его груди вырвалось что-то похожее на приглушенный рык.

– Все в порядке? – Рядом возник Флакк; за неимением другого оружия он прихватил с собой глиняную миску.

Затеявший ссору стал приходить в себя и попытался подняться с пола. Марк, недолго думая, огрел его миской по голове. Та разлетелась на мелкие кусочки, а гет вернулся в горизонтальное положение.

– Да, весело посидели! – заметил, подходя к ним, Марциал.

– Не то слово! – Флакк определенно был доволен собой.

Подскочил хозяин таверны. По выражению его лица трудно было сказать, благодарен он им за усмирение буянов или же огорчен таким кардинальным разрешением конфликта.

– Пошли за лекарем, – посоветовал ему Марциал и кивнул в сторону раненых мужчин. – Порезы несмертельны, но заштопать их нужно. Могут потерять много крови.

– Конечно, господин. Все сделаю, господин, – закивал тот. – Вы бились, как лев! Благодарю, что вступились.

– Пустяки. Наглецов надо ставить на место.

– Вот и я о том же. Иногда эти лесные жители бывают такими… грубыми.

Таверна оживала, возвращаясь в свое естественное состояние: за столами продолжили пить и закусывать, переговариваться и прикладываться чашей к чаше. Правда, уже никто не смеялся и не позволял себе громко говорить. А к месту потасовки то и дело обращались настороженные взгляды.

Тот, в кого попала предназначавшаяся Манию чаша, находился в заботливых руках оскорбленной гетами девушки. Им оказался заглянувший на огонек таверны земледелец. Девушка обрабатывала его лоб мокрой тряпочкой и осторожно дула на рану.

– Пожалуй, нам лучше смотаться, – предложил Флакк, с завистью поглядывая на эту парочку. – Наместник, если узнает, будет в ярости.

– Не узнает, – ответил Марциал и легонько пнул мирно храпевшего гета; за все время драки тот даже не пошевелился. – Местным доносить нет смысла, а эти парни – залетные.

Лукан обнял товарищей за плечи.

– Нам все равно уже пора. – Он осмотрелся. – А здесь ничего, достойно.

– Всегда буду вам рад, – поспешил заверить их хозяин.

Когда они шли к выходу, за столами умолкали и с уважением смотрели им вслед. Хотя, возможно, это было и не уважение, а, скорее, настороженное любопытство в отношении тех, кто пришел сюда, чтобы сломать старый, привычный мир и на его месте воздвигнуть то, что называлось Империей.

Глава 8

Пантикапей, это же время

– Показывай, где твой ценный пленник. Пока я вижу только жалких псов.

Боспорец всматривался в группу стоявших на причале людей – оборванных, хмурых, злых – и брезгливо морщился. Высокий и холеный, с крепкими толстыми руками, пальцы которых были унизаны золотыми кольцами, он явно пользовался здесь уважением и имел определенную власть.

Командир отряда охранения шагнул вперед и выдернул из неплотной массы пленных Кезона.

– Вот этот! Говорит, из Сирии. – Он грубо подтолкнул его к боспорцу.

Тот смотрел недолго, но придирчиво, оценивающим взглядом профессионала. Наконец спросил:

– Мне сообщили, ты можешь составлять карты. Это так?

– Да, господин, – ответил Кезон на довольно сносном греческом, что явно понравилось незнакомцу.

– Как твое имя?

– Меня зовут Гарпаг, господин.

Боспорец пожевал губами, как бы пробуя имя на вкус, качнул головой.

– Гарпаг – вполне достойное имя, – сказал он и обернулся к офицеру: – Я его забираю. Он принесет больше пользы, если будет заниматься своим делом, а не чистить свинарники. – И протянул стражнику небольшой, но увесистый мешочек. – Это за него и за твое усердие.

– Ты, как всегда, щедр, Лисандр. – Офицер убрал мешочек за пояс, кивнул. – Можешь всегда на меня рассчитывать.

Он даже не пытался скрыть своего удовлетворения от совершенной сделки, и Кезон про себя присвистнул: «Да они тут втихую проворачивают свои грязные дела!» Между тем, что бы он сейчас об этом ни думал, интуиция подсказывала, что его дела складываются не так уж и плохо. Во всяком случае, лучше, чем у выживших моряков «Олимпии». Что ожидало их, можно было представить, исходя из комментария боспорца.

– Удачного тебе дня, – пожелал командиру стражи Лисандр и взмахом руки подал знак стоявшему чуть поодаль телохранителю.

Высокий, могучего сложения раб подошел к Кезону и мрачно улыбнулся.

– Иди уже! Стал тут, как столб на причале.

От него сильно разило луком и пахло морем, что, возможно, и усилило бы эффект свирепости, однако в глубоко посаженных глазах, светлых и чистых, таилось что-то детское, наивное. Такое выражение их Кезон встречал у северных варваров, неукротимых и отважных во время боя, но добродушных и доверчивых в обычной жизни. Рим уже пришел в их мир, неся ему блага цивилизации и переделывая его под себя, но насколько прочным и долговечным окажется это сооружение, нельзя было знать наверняка. Впрочем, глядя на этого великана, пусть и носившего на левом плече клеймо хозяина, Кезон мог с достаточной уверенностью предположить, что в конце концов эти же варвары поглотят сам Рим. Заглотнут – и не подавятся…

Лисандр степенно шел по набережной, но не в сторону уходящих вверх улиц Пантикапея, а дальше, по пристани. Его то и дело приветствовали, в основном добротно одетые граждане, он отвечал легким наклоном головы. Кезон, идущий сзади в компании телохранителя-раба, отметил одну странность: его новый хозяин слегка прихрамывал на правую ногу и старательно пытался это скрыть. Определенно, он был далеко не прост, этот Лисандр, чье появление в порту в тот самый день, когда в него вошла тетрера с трофеями, вряд ли было случайным.

Вокруг кипела обычная для таких гаваней жизнь: грузчики, сгибаясь под весом амфор и тюков, сновали по переброшенным с кораблей трапам, как бесконечная вереница муравьев; подгоняя их, кричали надсмотрщики; тут же находились и владельцы грузов, пристально наблюдавшие со стороны за ходом работ. Весь этот шумный, пропахший человеческим потом водоворот стихал и рассасывался лишь с последними лучами солнца. Но уже с первыми – пробуждался вновь.

Кезон оглянулся. Цепочку пленников уводили от корабля в направлении портовых бараков. Возможно, это был последний раз, когда он видел кого-либо из них. Что ж, на все воля богов. Они, и только они вершат судьбы смертных.

У причала, на который они свернули, покачивалась на воде краснобокая унирема. Плавные линии корпуса и заостренный нос придавали ей стремительный и даже хищный вид, а декоративный изгиб кормы в виде скорпионьего жала лишь усиливал это впечатление. Все в ней говорило о том, что владелец определенно знал толк в кораблях, а использовал ее, по всей видимости, исключительно для прибрежных плаваний, от порта к порту, и уж никак не для перевозки грузов.

Гребцы униремы готовились к отплытию: перетягивали ремнями кисти рук, ставили в уключины весла – всего двадцать четыре, по дюжине с каждого борта. Мачта и парус лежали на палубе; использовать их, видимо, не собирались по причине слабого ветра. Завидев Лисандра, кормчий перешел к рулевому веслу и, поторапливая матросов, прикрикнул на них. Те заметно ускорились, голоса поутихли.

У входа на корму, заложив руки за спину и широко расставив ноги, их встречал еще один великан – точная копия телохранителя боспорца. Те же коротко остриженные волосы и мощный торс и тот же грозный вид. Он отступил в сторону, освобождая Лисандру проход.

– Все спокойно, хозяин. Мы готовы отплыть.

– Хорошо, Тур, – сказал ему боспорец и добавил: – Все, что мне было нужно, я получил. Мы не зря потратили время.

– Вижу. – Громила скользнул по «приобретению» хозяина взглядом делового человека, чуть заметно кивнул своему двойнику.

У Кезона возникло подозрение, что они братья-близнецы – настолько они были похожи. Даже клеймо на левом плече второго было точной копией клейма у первого.

– Отходим! – распорядился Лисандр, перебросился парой фраз с кормчим и обернулся к Кезону: – Иди за мной, поговорим.

Они прошли по катастроме в нос корабля, где их никто не мог слышать, но начинать разговор боспорец не спешил. Оперся руками о бортик и наблюдал, как его судно выходит из гавани.

Молчал и Кезон. Он взирал на отдаляющийся Пантикапей, словно вросший своими домами и садами в огромный, карабкающийся в прозрачно-голубое небо холм. На плоской вершине его, играя светом, белели стены Акрополя, искрились в ярких лучах солнца крыши дворца и храмов; они напоминали стайку детей, хвастающихся перед гостями своей нарядной одеждой. Расстояние увеличивалось, но их сияние только росло, будто золото обшивки и мрамор колонн подпитывались изнутри какой-то силой – мощной, неиссякаемой, идущей из самых недр земли.

Зрелище было настолько завораживающим, что на короткое время Кезон забылся.

– Впечатляет? – произнес Лисандр, возвращая его на борт корабля, и, не дожидаясь ответа, спросил опять: – В Риме такое можно увидеть?

Кезон уставился на него, как будто увидел только сейчас. Черные, как две маслины, глаза боспорца смеялись. Он словно играл с ним, как кошка с мышкой, развлекался в свое удовольствие. Возможно, провоцировал или проверял, преследуя какую-то личную скрытую цель, и Кезону это сильно не понравилось.

– В Риме достаточно храмов и дворцов, – осторожно ответил он.

– Я не сомневаюсь. Город, претендующий на первое место в мире, должен блистать не только славой своих мужей, но и золотом алтарей. Ведь так?

Лисандр с довольным видом огладил курчавую черную бороду, усмехнулся, и Кезон не выдержал:

– Как ты догадался?

– Твой акцент, – пожав плечами, беспечно заявил боспорец. – Азиатов я насмотрелся. Их греческий куда более мерзок, чем твой… латинянин.

* * *

По правому борту тянулся длинный и тонкий мыс, надежно защищавший от штормов глубокую бухту. Он был голым и плоским и позволял разглядеть рассыпанные по склонам береговой линии дома и храмы, аккуратными рядами спускавшиеся к уютному и безопасному заливу. Идеальное место для небольшого портового города, гарантирующее ему процветание и покой. Впрочем, покой – понятие всегда относительное.

Так рассуждал Кезон, стоя рядом со своим новым хозяином и с интересом наблюдая за проплывающим за бортом берегом. Ему и впрямь было любопытно то, что открывалось сейчас его взору: плотно застроенные холмы, пересекающие их линии дорог, неподвижно застывшие в гавани корабли, по большей части торговые. Картина была настолько мирной, что сама мысль о грядущей войне казалась нелепой.

– И все это в один день может превратиться в большой факел, – вернул его в реальность Лисандр. Боспорец смотрел на него с хитрым прищуром и явно ждал ответа.

Кезон вздохнул.

– Если ты думаешь, что я желаю этого, то ошибаешься. Глупо и непрактично разрушать то, что создавалось столетиями.

– Конечно, гораздо практичнее осесть там, где уже есть дома, дороги и возделанные поля.

Кезон догадался, куда клонит боспорец, и качнул головой.

– Я не это хотел сказать. Мне претит сама идея разрушения.

В темных глазах Лисандра отразились солнечные блики; он вытянул руку в сторону удаляющегося города.

– Это Тиритака, ближайший к югу от Пантикапея полис. Тут у меня много друзей, и поверь, Гарпаг, никто из них не жаждет пожаров и войн. Мирная торговля и труд во благо общины – этим живут здесь. Впрочем, как и в других городах Боспора.

– И всех беспокоит возможная война с Римом, – закончил его мысль Кезон.

– Да, беспокоит. А как иначе?

– Войны, возможно, не будет вообще.

– Что же ей помешает? Воля богов?

– Боги здесь ничего не решают. Обе стороны договорятся и…

– Не договорятся, – хмыкнув, перебил его Лисандр. – Митридат не отступит, а Рим не потерпит его самоуправства.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что очень скоро все мы станем свидетелями больших перемен.

Оба замолчали, глядя на белые холмы морской пены, скользящие по борту судна. Увлекаемая размеренными толчками весел унирема резво рвалась вперед. При каждом новом гребке ее нос слегка подрагивал, и казалось, что она готова оторваться от водной глади, чтобы в один затяжной скачок достичь желанного берега. Ее неотступно сопровождали чайки, с криками кружившие за кормой и нагло требующие подачки. Одна, особенно смелая, устроилась на скорпионьем жале и, словно надсмотрщик, взирала на гребцов. Ее золотистый, слегка загнутый клюв напомнил Кезону о потерянном в бою за «Олимпию» кинжале. Он обернулся к Лисандру.

– Куда мы плывем, господин?

– В Нимфей, – ответил тот и кивком указал на новую череду построек, облепивших береговой склон.

Мыс Тиритаки остался позади, и корабль устремился в вытянутую бухту другого города. Солнечные лучи обильно поливали утопающие в зелени кипарисов белые домики и возвышавшийся над ними храм, от крыши которого исходил особенный, искрящийся свет. Высокие зубчатые стены закрывали город со стороны суши, но от них не веяло угрозой. Как и в случае с Тиритакой пейзаж вызывал лишь восхищение и чувство бесконечного, убаюкивающего покоя.

Лисандр перехватил восторженный взгляд Кезона и усмехнулся.

Глава 9

Томы, март 45 года н. э.

Лукан стоял на возвышенности, у крепостных стен Том, и вглядывался в раскинувшуюся внизу долину. Неспешно, сотрясая окрестности натужным ревом буцин, в нее втягивался Восьмой легион…

Март выдался на удивление сухой и теплый. Ему предшествовала мягкая и малоснежная зима. Она промелькнула как один день, наполненный единственной архиважной задачей, которую поставил перед своими офицерами Дидий Галл, – укомплектовать и обучить вспомогательные отряды его войска – ауксилариев – до прибытия основных сил. По сути, занимались этими вопросами две группы: Лукан с Марциалом и Флакком, и два центуриона, бившихся рядом с Галлом в Британии и изъявивших желание следовать за своим командиром в Мёзию. Обязанности распределили. Формирование отрядов ауксилариев полностью легло на плечи молодых офицеров, а вот обучением новобранцев занимались исключительно ветераны-центурионы. Варен выполнял при штабе канцелярскую работу, и, судя по всему, его такое положение вещей вполне устраивало.

К середине зимы были полностью набраны четыре когорты легкой пехоты, по пятьсот человек в каждой, и две алы кавалерии. Всего порядка трех тысяч человек, что вполне устраивало наместника, учитывая общую, с легионом, численность корпуса вторжения. Беспокоился он лишь по одному поводу – недостаточное, на его взгляд, количество конницы.

– Если бы я только был уверен, что этого засранца Митридата не поддержат вожди сарматов, – высказался он на совещании штаба, – то не заострял бы на этом внимание. А есть еще скифы, которые, как и сарматы, сражаются верхом. Из Херсонеса мне сообщают, что в настоящее время у варваров с царем Боспора отношения натянутые. Но кто знает, что может посулить им Митридат за их помощь?

– Так может, нам пообещать что-нибудь скифам? – предложил Марциал.

– Возможно, так и следует поступить, – поразмыслив, сказал Галл. – Но для этого нужно время. А у нас его практически нет. Скифы, насколько мне известно, не принимают скорых решений. Митридат же у них под боком, а потому в более выигрышном положении, чем мы.

– Вряд ли скифы забыли обиды, которые нанес им бывший царь Боспора Аспург, – высказался и Лукан. – У этих варваров длинная память, и забывать… или прощать… поражения в войне не в их правилах.

Наместник заинтересовался, задержал на нем взгляд – в последние дни его глаза утратили обычный живой блеск и выглядели болезненно-усталыми, – какое-то время он обдумывал услышанное. Наконец ответил:

– Пожалуй, это единственное, на что остается надеяться в нашей ситуации. Но надеяться мало. Надо предпринимать какие-то шаги. Я подумаю над этим…

Лукан был уверен, что Галл не забыл тот разговор и обязательно найдет правильное решение. Тем не менее его так и подмывало улучить удобный момент и расспросить командира о его мыслях по поводу скифов. Но, помня о субординации, он глушил в себе подобные порывы и полностью сосредоточился на выполнении своих непосредственных обязанностей.

Поскольку формирование подразделений было закончено, он счел для себя нелишним присутствовать при ежедневной муштре новобранцев, тем более что у центурионов, имевших за плечами немалый боевой опыт, было чему поучиться. И не только в искусстве рукопашного боя, но и в тактике его ведения.

Растянувшись цепью и прикрываясь щитами, подбадривая себя криками, ауксиларии бежали на воображаемого противника. По команде центуриона замирали, отводили назад руку с легким копьем. Еще команда – и следовал бросок. Копья вонзались в мишени, некоторые пролетали мимо или ложились рядом. Новая команда – и пехота, обнажив мечи, неслась на эти же мишени, чтобы разделаться с ними окончательно. Доски и тюки с соломой нещадно кромсались, в воздух летели щепки, пучки сухой травы. И все это сопровождалось яростными возгласами новоиспеченных воинов.

– Мазилы, на позицию! – орал центурион Сибиус. – Отрабатывать бросок, пока руки не отсохнут. Остальным разбиться на пары. И не халтурить мне! Замечу – сам встану напротив.

По учебному плацу разлетался стук ударяемых друг о друга деревянных мечей, слышалось пыхтение и шарканье ног. Иногда вскрики тех, кто пропустил удар или оступившихся и упавших.

Но наиболее изнурительными были строевые занятия. Командир заставлял новобранцев шагать по полю в полном снаряжении до тех пор, пока с тех не начинал катиться пот и они не падали от усталости. Лукан и сам не раз становился в строй и успел испытать на себе все «прелести» подобных упражнений.

– Запомните, ребята, – наставлял, словно высеченный из скалы, Сибиус, – на марше вам никто не предложит сесть на телегу и прокатиться. Надеяться придется только на свои ноги. Потом будете меня благодарить.

И Лукан ему верил. А еще брал уроки боя на мечах. Уже через месяц таких занятий Сибиус заметил:

– Мне бы больше таких учеников. Теперь я почти спокоен за тебя.

– Почти? – переспросил Гай.

– Настоящий опыт приходит в настоящем сражении. Только так.

– Понятно. Что ж, подождем первого боя.

Сибиус скупо улыбался и возвращался к своим подопечным, а Лукан шел к той части поля, где обучались кавалеристы. Здесь почти всегда можно было найти Марциала. Приятель не только наблюдал, но и принимал участие в поединках всадников, в имитациях атак и хитрых маневрах, с внезапными разворотами или перестройкой в клин. Последний особенно впечатлял. Казалось, что его удара не способен выдержать ни один отряд. Ни пеший, ни конный. Всадники на полном скаку рубили насаженные на шесты тыквы, и Лукан живо представлял, что это слетают с плеч, кувыркаясь в воздухе и разлетаясь на кусочки, головы врагов.

– Как тебе зрелище? – обычно спрашивал его Марциал, подъезжая на своей рыжей кобыле, гарцующей и лоснящейся от пота.

– В прошлый раз твоя спата была проворней, – подшучивал над ним Лукан.

Маний взмахивал длинным кавалерийским мечом, смеялся:

– Ей бы не игрушечные головешки, а настоящие! Ну да придет время.

После учений, если не валились с ног, они заглядывали в «Кентавра». Флакк удивлялся их усердию:

– Вам обоим на этом поле медом намазано, что ли?

Сам он выполнял новое поручение наместника: контролировал подготовку транспортных кораблей к переходу в Таврику, а также следил за качеством заготавливаемых припасов и снаряжения. Короткие зимние дни пролетали стремительно, а сделать предстояло еще многое…

Весенний ветер шумел и подвывал. Края плаща, в который кутался Лукан, раздулись и хлопнули, как парус. Он плотнее запахнул накидку: солнце хоть и светило достаточно ярко, но еще не успело прогреть воздух, и поэтому пришлось основательно утеплиться, даже натянуть подбитые овечьим мехом сапоги. Он приложил ребро ладони к бровям, вглядываясь пристальнее.

Легион двигался к центру долины. В голове длинной, изогнувшейся, как змея, колонны неспешной рысью шел конный отряд. Над головами всадников развевались красные и золотистые штандарты. «Трибуны и их сопровождение», – догадался Лукан и стал вглядываться в ехавших впереди мужчин, пытаясь определить, кто из них командир, но большое расстояние не давало четкой картинки.

За авангардом следовали трубачи. От звуков их буцин местная живность летела и бежала прочь. Даже у Лукана, присутствовавшего однажды при триумфе императора Клавдия, по коже пробегал озноб. Изогнутые трубы горнистов блестели надраенной медью и оживали с равными промежутками времени. В их реве было что-то могучее, величественное, заставляющее содрогаться при одной только мысли, что ты присутствуешь при некоем знаменательном событии, после которого, вероятнее всего, мир вокруг тебя изменится до неузнаваемости.

Словно укрепляя эти мысли, вгоняя их в землю, ровной тяжелой поступью двигались шеренги легионеров, разбитые на равные прямоугольники когорт и центурий. Впереди каждой когорты шел сигнифер, несший перед собой ее символ. Из-за расстояния значки было не разобрать; они двигались вместе с колонной, покачиваясь в такт шагам, словно приросшие к ее спине яркие булавки, и обрывались где-то в самом хвосте. За ним уже стала различима вереница повозок и телег, на которых обычно перевозили метательные орудия, запасное снаряжение и провиант. Скрипа колес слышно еще не было. Долину заполнял исключительно гул от размеренных шагов легионеров, в который вкраплялась точечная дробь конских копыт.

Кавалерия легиона, разбившись на два отряда, следовала вдоль флангов колонны. Цепочки всадников проносились вперед и заворачивали обратно, курсировали вдоль всей линии пешего строя, подобно заботливым родителям, оберегающим своих чад. Иногда два-три всадника уносились в примыкавшие к долине рощи, а спустя какое-то время они мчались обратно. Лукан знал наверняка, что никто в этих рощах не прячется. Разве что перепуганное зверье. Но сам вид грамотно выстроенного и продуманного до мелочей походного марша римскиого легиона вызывал в нем восхищение.

– Любуешься? – раздался рядом смеющийся голос Флакка.

Приятель либо подкрался уж очень тихо, либо Лукана настолько захватила картина вкатывающегося в долину легиона, но появление Марка получилось эффектным.

– А тебя сюда что привело? Только не говори, что случайно проходил мимо.

– Да нет, как раз тебя ищу, – объяснил Флакк.

– Меня! С чего бы это?

– Галл собирает совет. Видимо, по поводу прибытия Восьмого.

– Это нормально. – Лукан поежился, плотнее запахиваясь в плащ. – У нас есть еще время? Я бы ненадолго задержался.

– Боюсь, что нет, – разочаровал его Флакк. – Сборы срочные.

Вздохнув, Лукан бросил взгляд на долину. Из чрева буцин вырвался к небу очередной протяжный рев, а поступь легиона, нарастающая, как шум приближающегося потока, казалось, вот-вот плотным тампоном закупорит уши. Уже можно было различить по цветам гребни шлемов у передовых всадников и их алые трепещущие на ветру плащи.

– Ого! – прищелкнул языком Флакк. – Внушительно! Будь я варвар, удирал бы со всех ног.

Лукан промолчал, и Марк развел руками.

– Да я серьезно! Никогда не видел ничего подобного.

* * *

Наместник, по обыкновению, обвел офицеров долгим, пытливым взглядом. Те расположились на скамьях у глухой стены, напротив окон, и лившийся из сада свет освещал их серьезные, сосредоточенные лица. Всего в кабинете Галла, не считая его самого, собралось семь человек: Лукан с Марциалом и Флакком, Варен, два центуриона, Сибиус и Главк, и не так давно прибывший из Галлии старый вояка Одриск, вступивший в должность префекта и взявший под свое командование кавалерию ауксилариев. Именно он натаскивал весь последний месяц новобранцев, занятия которых часто посещал Марциал. На коленях Варена лежала вощаная табличка для письма, и он терпеливо ждал, когда заговорит его обожаемый командир.

Галл не стал подниматься из-за стола и без прелюдий сразу заговорил по делу:

– Как вы уже знаете, к Томам подходит Восьмой легион Августа. Именно он, как и было задумано, составит костяк нашей армии. Новостью это назвать нельзя, поэтому сразу перейду к главному… Времени у нас было не так много, но мы использовали его с максимальной отдачей. Мы все, все без исключения, вложили немало труда, чтобы созданные здесь когорты стали полноценной частью действующей армии. Это так. Но! – Галл расправил плечи, оперся о спинку стула. Его глаза смотрели куда-то поверх голов офицеров, он словно проговаривал про себя то, что собирался донести до своих подчиненных. После недолгой паузы он продолжил: – Вы, как и я, должны понимать, что тех сил, которыми мы располагаем, будет недостаточно для ведения успешных боевые действий против Митридата. И это не только мое мнение. Так считают и в Риме. В связи с этим наш корпус будет усилен подразделениями из Вифинии, что вполне логично, учитывая особенности предстоящей войны и характер врага.

Он прервался, давая своим офицерам время переварить услышанное.

– Какой род подразделений нам придадут, известно? Кавалерия, пехота? – первым спросил Одриск.

– Точно сказать не могу, – ответил Галл. – Я акцентировал внимание на противодействии кавалерии, когда отправлял свой доклад императору. Не думаю, что мои доводы остались незамеченными.

– Впрочем, нам не помешает любая сила, способная сдержать конницу.

– Согласен. В любом случае придется рассчитывать на то, что будет под рукой.

– По имеющимся у нас сведениям, у Митридата большой флот, – заговорил Флакк. – Его тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Наместник согласно качнул головой и, немного помедлив, ответил:

– Насколько он большой, трудно судить, но то, что на сегодняшний день он является самым сильным на Эвксине, остается неприятным для нас фактом. Но ситуация на море в самое ближайшее время кардинально изменится. Я в этом не сомневаюсь. В Византии уже приступили к формированию боевой флотилии.

– Да греки палец о палец не ударят просто так! – заметил Марциал, и Лукан улыбнулся, вспомнив рассуждения по этому поводу Кезона.

– Они и не будут этого делать в качестве бесплатной помощи Риму, – согласился с ним Галл. – Византию предоставлены налоговые льготы на ближайшие пять лет, так что для греков эта сделка весьма выгодна.

– Ну, тогда можно не беспокоиться. Они своего не упустят.

– Наместник, мы можем расчитывать на военную помощь Херсонеса? – задал вопрос Сибиус.

А Главк, выпучив единственный глаз (второй был закрыт черной повязкой), вставил от себя:

– Как-никак они наши союзники. Да и корабли у них имеются.

– Правильно подмечено, центурионы. – Густые белесые брови Галла сошлись к переносице, широкий лоб прорезали две крупные складки: его явно что-то беспокоило. – Помощь нам окажут, вне всяких сомнений. Мне сообщают, что жители города настроены решительно. Но вот насколько решительно, как далеко они могут пойти, пока неясно. В любом случае всегда имеются рычаги, на которые можно надавить, чтобы заставить союзника проявить в общем деле большее участие. В конце концов, в поражении царя Митридата Херсонес заинтересован не меньше нас.

– К тому же у херсонесцев есть опыт ведения войн не только со скифами, но и с Боспором, – напомнил собравшимся Лукан. – Вся их история – череда конфликтов и с теми, и с другими. Лучшего союзника нам не найти.

– Какие они союзники, покажет время. – Напряжение с лица Галла стало сходить, лоб разгладился. – Херсонес давно тяготится зависимостью от Пантикапея, и эта война ему только на руку. Судите сами: в лице Рима он обретает и защиту от посягательств на его земли скифов, и возможность свободно вести свои дела по всей Таврике. Чем не перспектива, за которую можно и кровь пролить?

– Пожалуй, лишь полный глупец упустил бы такую возможность, – рассудил Одриск, провел широкой пятерней по густой рыжей бороде и уверенно заявил: – Греки будут воевать! А начнут отлынивать или плестись в хвосте, так есть масса способов для ускорения.

По кабинету прошелестел легкий смешок, улыбнулся, наконец, и его хозяин. Все это время Варен делал какие-то пометки на дощечке и не проронил ни слова. Его глаза кочевали от одного говорившего к другому, а тонкое стило выводило на воске аккуратные буквы.

– Все, что я скажу дальше, – недвусмысленно глянул на него Галл, – должно остаться в этих стенах. – Он выдержал паузу и продолжил: – В ближайшее время в Томы прибудет младший брат Митридата, Котис. По понятным причинам его присутствие в нашей армии не подлежит огласке. Он единственный законный наследник боспорского трона, и к нему перейдет власть. Разумеется, при условии нашей победы. И поэтому… мы просто обязаны ее добыть. Так пожелал император. – Галл говорил не очень громко, но отчетливо выговаривая каждую фразу, каждое слово в ней, точно хотел намертво вбить смысл сказанного в головы своих людей. – С этим все ясно? Будут еще вопросы?

– А как же царица Гипепирия? – Лукан не мог не затронуть этот щепетильный момент, но уже жалел, что задал вопрос. – Император наделил ее равной с Митридатом властью. Но она также и мать Котиса.

Вопрос явно застал Галла врасплох. Какое-то время он смотрел на Лукана так, словно пытался влезть в его мысли. Впрочем, длилось это совсем недолго.

– Царица Гипепирия находится в добровольном изгнании, – напомнил он, – если так можно назвать ее бегство после разногласий со старшим сыном. Ее дальнейшая судьба находится в ее же руках. Она – друг Рима, и никто не помешает ей вернуться в Пантикапей. Но как будет там, я не знаю. Вся власть сосредоточится в одних руках – у ее младшего сына, Котиса. За ним, понятно, останется и последнее слово.

Лукан понимал, что все это, как ни верти, соответствует действительности: и то, что решение Гипепирии покинуть Боспор являлось исключительно политическим, и то, что Котис умело использовал ее побег в своих целях. Все это были звенья одной цепочки, которую выковал Рим и которую оставалось лишь довести до нужного блеска. И уж тем более становилось понятно, что наводить этот блеск будут римские мечи.

– Больше мне добавить нечего. Ситуация, как мне кажется, и так довольно ясна, – закончил Галл и с выжиданием взглянул на Лукана.

– Да, наместник, вполне, – согласился тот.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

– Было бы неплохо устроить пир в честь прибытия легиона, познакомиться с его офицерами, – не совсем уверенно предложил Марциал.

Галл поднялся, громыхнув стулом, сложил за спиной руки, как человек, уже принявший решение.

– Поскольку я принимаю командование легионом, то обязан его встретить. Отправлюсь один. Возьму только охрану. – Он обвел взглядом притихших офицеров. – А послезавтра устроим охоту. Вот на ней все и познакомятся. Так что проведите с пользой оставшееся время, подготовьтесь как следует. Это приказ! Не хватало еще ударить перед Восьмым лицом в грязь.

Когда они вышли во внутренний двор, Лукан придержал Марциала за локоть.

– Я слышал, легат легиона отозван в Рим. Кто им сейчас командует?

– По уставу, префект лагеря, – пожал плечами Маний. – Но есть еще старший трибун, Тит Фульвий Аттиан. По сути, они вдвоем привели легион в Мёзию.

– Из Паннонии? – уточнил возникший рядом Флакк.

– Да. А что?

– В Паннонии служил мой родственник. Он погиб в стычке…

Марк не закончил. Мимо них прошел наместник, в наброшенном на плечи красном плаще, парадных доспехах и увенчанном белым плюмажем шлеме. У ворот, рядом с оседланной лошадью его ожидали четыре всадника в полном вооружении.

– Скромно, но торжественно, – прицокнув языком, отметил Марциал и добавил: – Да, Галл умеет произвести впечатление. Вот увидите, солдаты будут его боготворить.

Глава 10

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда кавалькада римлян спустилась в лощину, выбранную Галлом для охоты. Широкая и прямая, местами поросшая корявым кустарником, она упиралась в еще не одевший листву лес. Редкий на подступах, он густел и расползался по склонам уходящей до самого горизонта серой унылой массой. В сотне шагов от него всадников поджидали повозки со снаряжением и провизией, а рядом с жаровней, у которой суетились отряженные на мероприятие повара, стоял длинный, уже сервированный, стол.

– Похоже, наша охота начнется с небольшого возлияния, – высказался по этому поводу Марциал, заговорщически подмигивая Лукану.

– Надеюсь, именно с небольшого. – С ними поравнялся Флакк, придержал лошадь. – Из меня и так плохой охотник, – вздохнул он, – а после вина я уж точно опозорюсь.

– Не переживай, в этом деле главное – участие, – подбодрил его Лукан.

– Э-э! Не скажи! – не согласился с ним Марциал. – Наличие трофея, пусть даже одного, – обязательное условие охоты. Иначе какой в ней смысл?

После этих слов Флакк окончательно сник и ушел в себя. Правда, ненадолго. Каждому спешившемуся всаднику слуги подносили чашу с подогретым вином: утро выдалось промозглое настолько, что приходилось запахиваться в плащи. Среди офицеров сразу же возникли оживленные разговоры, послышался негромкий смех.

Собравшихся на охоту было не так много. Галл решил ограничиться узким кругом командного состава, поскольку попутно намеревался обсудить вопросы, не предназначенные для широкой публики. Варена он оставил в резиденции, на хозяйстве, а из личной охраны взял только восьмерых проверенных ветеранов. Из лагеря легиона в сопровождении десятка кавалеристов прибыли все шесть трибунов и главный центурион, соединившиеся с группой наместника уже за Томами, на подъезде к лощине: всего тринадцать офицеров, для которых, собственно, и была организована эта охотничья забава.

– Как обстоят дела? – поинтересовался Галл у подъехавшего к нему Главка, которого он назначил распорядителем охоты.

Единственный глаз центуриона сверкнул бодрым огоньком.

– Все готово, легат. Загонщики на местах, ждут отмашки. – После того как его командир принял командование легионом, он, как и прочие офицеры штаба, стал обращаться к нему согласно военной должности.

– Замечательно! – Галл вытянулся в седле, оглядел топтавшихся у стола офицеров. – Присоединяйся к остальным, начнем чуть позже.

Он довольно легко для своего роста и возраста спешился, передал поводья подбежавшему слуге. Главк без промедления последовал за ним; на его лице, обычно угрюмом и сосредоточенном, играла благодушная улыбка.

Заняв место во главе стола, Галл взял простой медный кубок.

– Господа! – Голос его в прозрачном утреннем воздухе звучал подчеркнуто торжественно. Собравшиеся умолкли. – Предлагаю для начала немного подкрепиться, чтобы никто потом не сказал, что в нужный момент его покинули силы. – Офицеры отреагировали легким смехом. Галл поднял кубок. – Выпьем за славу Восьмого легиона!

– За славу Восьмого! За легион Августа! – эхом прокатилось над столом; зазвенели, ударяясь друг о друга, чаши и кубки.

Лукан заметил, что Флакк лишь помочил вином губы, и шепнул ему:

– Ты хоть первый-то выпей до дна, а потом можешь делать видимость.

Марк моргнул и опрокинул в себя чашу, отер тыльной стороной ладони рот.

– Вот теперь я согрелся, а большего и не надо.

– Ну-ну, посмотрим на тебя после охоты, – усмехнулся Марциал.

Слуги подливали вино не особо рьяно. Видимо, получили на этот счет четкие указания наместника. Сам он осушил только один кубок, но офицерам дал время и выпить, и разделаться с закусками. При этом его цепкие глаза не обошли вниманием ни одного. Он повернулся к Аттиану, шепнул что-то на ухо. Тот коротко кивнул и вскинул руку, призывая всех к тишине.

– Я уже имел честь представить нашему командующему трибунов и главного центуриона, – заговорил он. – Понимаю, что сегодня вы все в любом случае перезнакомитесь, но я облегчу вам задачу и представлю офицеров легиона согласно протоколу.

Пока он перечислял имена и должности, а его подчиненные обозначали себя кивком головы, Лукан попытался определить степень значимости каждого из них, проще говоря – их внутреннюю иерархию. Двое трибунов, Серторий и Плавт, были примерно одного с ним возраста и, скорее всего, прибыли в войска не так давно; остальные трое выглядели старше, солиднее и, пожалуй, суровее. Главный центурион, Ульпий Бар, как и положено, производил впечатление опытного ветерана, все еще крепкого телом и, без сомнения, уважаемого своими легионерами; его широкий лоб пересекал белый горизонтальный рубец старого шрама.

Закончив, Аттиан обратился к Галлу:

– Легат…

– Благодарю, старший трибун. Считаю уместным, не откладывая, представить и своих офицеров.

Галл, как обычно, был предельно краток, что, впрочем, не помешало Лукану внимательнее присмотреться к Аттиану. Среднего роста, уже начинающий полнеть, он выглядел, тем не менее, весьма представительно и явно был из категории тех людей, для которых служба в легионе позволяла обрести в будущем политический вес.

Между тем наместник задержал взгляд на Главке, и тот, поняв его без слов, вернулся к своей лошади, а через минуту уже исчез в роще. Галл поправил плащ, улыбнулся.

– Что ж, удачной всем охоты!

Офицеры стали расходиться, и Лукан отметил, что трибуны легиона не торопятся сблизиться со своими новыми товарищами. Он еще плохо запомнил их по именам, но по сдержанно-уверенной манере держаться уже мог выделить тех, кто прослужил достаточно, чтобы не считать себя в армии новичком. Впрочем, намеченное после охоты застолье, когда у мужчин развязываются языки и находится масса общих тем для беседы, должно было либо подтвердить его выводы, либо их опровергнуть.

Они едва успели вскочить в седла и принять у обслуги короткие метательные копья, как из чащи леса донеслись звуки охотничьих рожков. Над кронами деревьев взметнулись стайки потревоженных птиц; лес словно встрепенулся, просыпаясь окончательно. А вслед за этим склоны и низина лощины буквально взорвались человеческими голосами. Невидимые загонщики, растянувшись широкой цепью, медленно продвигались вперед, навстречу застывшим в ожидании охотникам; они ударяли палками о щиты, кричали и продолжали трубить.

– Вперед, господа! – Галл первым выдвинулся к роще, пустив рысью своего белоснежного красавца-жеребца.

Не медля больше ни мгновения, остальные последовали за ним – не пытаясь обогнать, но и не отставая от него. Копыта лошадей глухо соприкасались с землей, отдаваясь четкими ударами в пульсирующих висках, тонкими иглами впивался в лицо прохладный воздух. Непередаваемое, волнующее чувство начала охоты!

– Даруй нам удачу, Диана!

В груди начинал разгораться охотничий азарт, и Лукан подстегнул Аякса. Мимо него промчались Сибиус и Одриск – они старались держаться ближе к своему командиру и в случае необходимости прийти на помощь. Так же как и Аттиан, отстававший от Галла всего на половину лошадиного корпуса, чем явно хотел подчеркнуть свой высокий статус.

В лесу пришлось рассредоточиться. Узкая звериная тропа позволяла проехать по ней только одному всаднику, и за Галлом цепочкой пристроились Аттиан, Сибиус и Одриск. Остальные разбились на небольшие, по два-три человека, группы, двинувшиеся параллельно наместнику и его сопровождению. Среди оголенных ветвей, слева и справа от тропы, замелькали коричневые плащи охотников и всхрапывающие, но послушно бегущие лошади. Пока еще неспешно, легкой рысью.

Петляя между деревьями, Лукан невольно вслушивался в окружающий его лес. Шум, производимый загонщиками, нарастал: все более отчетливо слышались выкрики мужчин и размеренные удары о щиты, все ближе и ближе звучали рожки – ровно, протяжно и чуть надрывно. Совсем не так, как сотрясали воздух боевые горны.

– Смотри в оба, приятель, – прозвучал совсем рядом приглушенный голос Марциала.

– Я и так начеку, – сказал Флакк. Над его головой пронеслась какая-то птица, и он негромко выругался.

Догнавшие его товарищи напряженно вглядывались в лес и напоминали двух гончих, пытающихся взять след. Лукан улыбнулся.

– Если кому и повезет сегодня по-крупному, так это Галлу. У него самая выгодная позиция.

– По-крупному – это как? – осведомился Флакк.

– Забить кабана или косулю, – объяснил за Лукана Марциал. – Да, у нашего легата на тропе больше шансов. Удирая, зверь выберет самый удобный путь и непременно выйдет на нее.

– Именно поэтому, нам не стоит удаляться от этой тропы. – Лукан подмигнул Манию и, повернувшись к Марку, сообщил: – Я уступаю тебе право первого броска.

– Я тоже, – поддержал его Марциал.

– Да я как-то не горю желанием метать копья в животных, – смутившись, отозвался Флакк, но, увидев недоумение на лицах приятелей, поспешил пояснить: – Одно дело – убить врага и совсем другое – беззащитного зверя.

– Странно это слышать от римлянина, – растерянно заметил Лукан.

– Мне животные ничего не сделали.

– А если бы сделали? Например, напали волки?

– Тогда другое дело, – стараясь не повышать голоса, заявил Флакк. – Тогда бы я защищал свою жизнь.

– Хотел бы я на это посмотреть, – ухмыльнувшись, проговорил Марциал. – А представь, мой друг, ситуацию, когда вепрь, разъяренный, загнанный в угол вепрь, вознамерился вспороть брюхо твоему коню. Станешь коня защищать? Или пожалеешь кабанчика?

– Конечно, стану, – огрызнулся Марк. – Но пример неудачный.

– Согласен. Сказал первое, что пришло на ум.

– Да хватит вам уже! – шикнул на них Лукан и вытянул руку в направлении яркого потока света, лившегося между деревьями. – Смотрите!

– Поляна? – предположил Марциал.

– Возможно. – Флакк пожал плечами. – Давайте проверим.

Стараясь производить как можно меньше шума, они двинулись вперед и вскоре выехали на залитую солнечными лучами прогалину, в дальнем конце которой весело журчал небольшой ручей. Впрочем, открытое пространство заметили не они одни. Спустя мгновение на поляне появился Галл, за ним – тройка его сопровождения. Наместник придержал лошадь и огляделся, прислушиваясь. Насторожился и Лукан. Что-то в лесу показалось ему необычным. Но что именно, он бы и сам не смог объяснить. Пока это было только чутье – зыбкое, волнующее и, возможно, рожденное древними инстинктами первобытных охотников. Видимо, нечто подобное испытывал и Галл. Он приподнялся в седле, вытянул шею, словно хищная птица, готовая стартовать за своей добычей. Его спутники, озираясь по сторонам, взяли наизготовку копья. Лукан и его товарищи последовали их примеру. Напряжение росло.

Вдруг, совершенно неожиданно, со стороны ручья на поляну выскочил молодой олень. Он будто возник из воздуха, не потревожив ни единой веточки или сучка. И даже не посмотрел в сторону людей, а стремительно, запрокинув голову и прижимая к спине рога, понесся к ближайшим зарослям.

Одриск решил, что успеет его перехватить, и, пнув пятками коня, ринулся наперерез. На ходу он вскинул и отвел назад руку с копьем. Однако олень заметил опасное движение – возможно, боковым зрением – и буквально воспарил над землей. Он был молод и полон сил, чего нельзя было сказать о кобыле префекта. В скорости она определенно проигрывала. И когда до спасительной чащи оленю оставался всего один прыжок, Одриск метнул копье.

Лукан услышал, как одновременно вдохнули Марциал и Флакк. И увидел, как благополучно скрылся в можжевеловых зарослях олень.

Копье лишь слегка оцарапало круп животного и вонзилось в землю у края поляны. Одриск сплюнул, пробормотал проклятия и потащился его забирать.

– Славный был бросок, префект, – сказал Галл, когда тот вернулся. – Хоть шанс попасть был невелик, но ты рискнул. Это и отличает настоящего охотника от любителя!

– Благодарю, легат. – Одриск наклонил голову; он явно не ждал похвалы и был польщен.

Крики загонщиков раздавались уже совсем близко. Они надвигались с трех сторон: со склонов и фронта. По прикидке Лукана, до них оставалось не больше стадия. Казалось, пространство вокруг сжимается, образуя полукруг, в котором буквально все – и люди, и кони, и даже воздух – пропиталось липким запахом возбуждения. Словно бы пытаясь вырваться из него, поляну пересекли две лисицы, одна за другой. Они бежали, с опаской оглядываясь назад, а заметив всадников, резко бросились в сторону и скрылись в ближайшем кустарнике. Галл проводил их равнодушным взглядом.

– Мне кажется или на нас что-то движется? – прошептал Флакк, всматриваясь в стену леса, откуда явственно доносился треск ломающихся ветвей.

– Не «что-то», а кто-то, – не преминул поправить его Марциал, сам не менее пристально буравивший взглядом сплетения поросли напротив.

– Вот он! – с надрывом выкрикнул Сибиус.

После чего, проломив брешь в кустах, на прогалину вырвался кабан. Он заметно истощал за зиму, но все равно выглядел угрожающе: густая черная щетина на горбатой спине встала дыбом, меленькие глазки налились кровью, а желтоватые, чуть разведенные в стороны и загнутые клыки были нацелены на людей.

– Вепрь! – только и смог вымолвить Лукан.

А в следующее мгновение кабан бросился напролом. На пути у него оказался Марциал. Его рыжая шарахнулась в сторону, да так, что едва не сбросила седока. Маний чудом удержался в седле и даже умудрился занести над головой копье. То ли решив не рисковать, то ли по какой-то еще, одному ему известной, причине, но вепрь изменил направление, приняв влево. Как раз на Флакка. Тот попытался совладать со вставшим на дыбы жеребцом, натянул поводья… Безуспешно.

Лукан в каком-то оцепенении наблюдал, как его товарищ летит на землю, с округлившимися от ужаса глазами и открытым в беззвучном крике ртом. При этом копье он не выпустил, а ухватился за него еще в воздухе второй рукой. И когда его спина соединилась с ковром из прошлогодних листьев, Марк выставил перед собой древко как защиту.

Все это произошло за один короткий миг, но которого хватило, чтобы Лукан развернулся в седле и вскинул руку с копьем. От мчащегося на приятеля кабана его отделял всего десяток шагов. Однако, прежде чем он успел сделать бросок, два других копья почти одновременно впились в землю в локте от зверя. Кабан взвизгнул, мотнул огромной головой и с еще большим остервенением продолжил атаку. Флакк зажмурился и закрылся древком.

Клыки уже касались его ног, когда с глухим хрустом в короткую шею вепря вошло копье. Вошло глубоко и сильно, заставив зверя зарыться мордой в листья и завалиться набок. Бледно-желтые клыки лишь скользнули по лодыжке человека, не причинив ей вреда.

Лукан соскочил с лошади и подбежал к товарищу. Мощная грудь кабана продолжала вздыматься, и он, ухватившись за древко двумя руками, протолкнул его глубже. Из раны на бурую шерсть выплеснулась кровь. Кабан дернулся еще раз и затих.

– Тебе повезло. – Он протянул Флакку руку.

– Да, пожалуй, – пробормотал тот и попытался изобразить на белом, как снег, лице улыбку.

Вышло неубедительно: пальцы его дрожали, а в темных глазах плясали искры пережитого потрясения.

Подъехали Марциал и Сибиус, и Лукан возблагодарил богов за то, что не попавшие в зверя копья, по всей видимости, принадлежали им, а не Галлу или Аттиану. Как бы то ни было, но Марк остался цел, а это было главным.

– Каков экземпляр! – Сибиус восхищенно цокал языком.

– Да уж! – мотнул головой Марциал и подмигнул Флакку. – Струхнул? Я бы точно обделался.

– У тебя все еще впереди. – Марк отряхнул плащ и подошел к животному.

Лукан как раз выдергивал из туши копье. Флакк застыл рядом с каким-то сосредоточенным выражением лица. Он словно восстанавливал в своем воображении то, что произошло с ним несколькими мгновениями ранее. А возможно, пытался представить, что случилось бы, промахнись и Гай.

– Что ж, поздравляю, трибун, – произнес Галл, останавливая своего жеребца у поверженного вепря. – У тебя твердая рука.

– Бросок был отменный! – присовокупил свои похвалы Аттиан, и по тому, с каким интересом он его разглядывает, юноша догадался, что Дидий уже сообщил тому о своей дружбе с его отцом.

– Но прошу не расслабляться, господа. Охота еще не закончена. – Наместник не выглядел уставшим, напротив, его глаза источали живой блеск. Он повел плечами, как бы взбадривая себя, бросил Одриску: – Проследи, чтобы трофей доставили к повозкам. – И уже обращаясь к остальным: – Ну а мы продолжим!

К середине дня, уставшие от напряжения, но довольные, охотники вернулись к стоянке. На лицах играли улыбки, слышался смех. И только, пожалуй, Флакк не выглядел счастливым, хотя и пытался скрыть свое унылое настроение. Его можно было понять, и оба товарища не доставали парня разговорами.

Повара освежевали убитого Луканом кабана, и его тушу, надетую на вертел, уже проворачивали над весело потрескивавшим костром. Тянуло дымком и жареным мясом. Кто-то предложил промочить вином горло. Его охотно поддержали. Тем временем подтянувшиеся во главе с Главком загонщики погрузили в телеги подстреленную дичь: крупного оленя, трех ланей и парочку молодых кабанчиков. Добыча, как выразился центурион Сибиус, вполне достойная, учитывая незнание местности и собачий холод.

И только во время короткого застолья, когда разделывались с аппетитно пахнущим вепрем, Галл обрисовал офицерам ситуацию в Таврике. Обрисовал без прикрас, упомянув о гибком уме Митридата, в лице которого они обретают опасного, умеющего удивить противника.

– Царь Боспора, – сказал он в заключение, – будет искать новых союзников. И мы к этому готовы. В конце концов, союзники найдутся и у нас.

Глава 11

– Стой! – раздался окрик с постовой площадки над воротами, и стоявший на ней караульный довольно грубо поинтересовался: – Что нужно?

– Депеша для старшего трибуна, – сообщил Лукан, невольно раздражаясь от такого бесцеремонного обращения. Всего несколько минут назад, по ту сторону рва, его вот так же грубо остановила стража у моста. Впрочем, обижаться тут было не на что: легионеры действовали по уставу, а вежливые манеры в армии не в ходу. Тем не менее неприятный осадок в душе остался.

Его настроение, казалось, передалось и нетерпеливо гарцующему под ним жеребцу.

– Пароль?

– Сокол. – Пароль на этот день ему предусмотрительно сообщил Варен.

– Принято.

Голова караульного на короткое время исчезла, потом снова появилась между зубьями частокола. Легионер был совсем юн, и его отполированный до блеска шлем буквально искрился на солнце. Он с откровенным интересом разглядывал появившегося у лагеря офицера. Лукан дождался, когда отворятся ворота, и, пустив лошадь шагом, проследовал внутрь.

За воротами дорогу ему преградили трое караульных; еще не меньше десяти стояли по обе стороны ворот у покрытых дерном земляных валов, которые венчал частокол. Эти трое выглядели настоящими прожженными вояками. Один из них, с перебитым кривым носом и отличительными знаками опциона, повторил вопрос часового с площадки и только после полученного ответа угрюмо кивнул.

– Тебя проводят к штабу.

При этом от Лукана не укрылось, с каким пренебрежением глаза легионера скользнули по его вызывающе чистотой, новенькой тунике и дорогим сандалиям. Понятное дело, он не вписывался в общую картину и выглядел, скорее, городским франтом, собравшимся на званый обед, но уж никак не боевым офицером, прибывшим в военный лагерь.

– Следуй за мной, – бросил ему самый угрюмый из караульных.

Лукан спешился, перебросил поводья в руку. Гнедой фыркнул, мотнул головой и послушно пошел рядом.

В пятидесяти шагах от оборонительной стены начинались ряды палаток. От ворот к ним вела плотно утрамбованная дорога, достаточно широкая для того, чтобы по ней могла свободно проехать большая повозка. Лукан смотрел в широкую спину следовавшего впереди мужчины и старался угадать, в скольких битвах тот побывал, как много врагов сразил его гладий. Тут, в лагере легиона, казалось, даже воздух был пропитан духом войны. Тяжелым, колючим и ощутимо, до покалывания в пальцах, непривычным.

Между тем они ступили на виа Преториа, главную улицу лагеря, и пошли между длинными и ровными рядами солдатских палаток, похожих одна на другую, как армия близнецов. В проходах между ними кипела жизнь: легионеры чистили амуницию или приводили в порядок одежду, кто-то упражнялся в метании пилума или проверял на остроту заточки меч. Каждый был чем-то занят, даже свободные от нарядов и играющие в кости, сидевшие тесными кружками в проходах, производили впечатление людей занятых. Во всем, что видел Лукан, чувствовался четкий и незыблемый порядок, который уже не одно столетие диктовала железная дисциплина римской армии.

Наконец, когда закончились казавшиеся бесконечными ряды палаток и они вышли к преторию, Лукан вздохнул от облегчения: все это время, пока в сопровождении караульного он пересекал лагерь, то и дело ловил на себе косые взгляды легионеров, от которых совсем не прибавлялось оптимизма. Прошел месяц с того дня, как Восьмой легион разбил под Томами лагерь, но текущие дела так и не позволили ему в нем побывать. Сейчас, когда благодаря поручению Галла появилась такая возможность, интерес вызывало буквально все – и обустройство лагеря, и его внутренняя жизнь, и даже ладные сегментные доспехи идущего впереди солдата. Вот только излишнее внимание к своей персоне вызывало ощущение внутреннего дискомфорта.

– К Аттиану, с посланием от легата Дидия Галла, – сообщил страже у ворот караульный, и один из охранников исчез за оградой из плотно пригнанных, в человеческий рост, кольев.

Лукан воспользовался моментом и привязал Аякса к коновязи. Тот прядал ушами, тянул губы и норовил ущипнуть его за плечо. Улыбнувшись, юноша похлопал коня по крепкой шее.

– Хороший жеребец, – одобрительно заметил караульный.

Услышать теплое словцо от угрюмого воина стало полной неожиданностью, и Лукан уже хотел ответить, но вернулся ходивший докладывать стражник и сообщил, что он может войти. Легионер, еще раз оценивающе глянув на гнедого и не сказав больше ни слова, отправился обратно на пост, а Лукан проследовал за стражем во внутренний двор.

У входа в штабную палатку – большой, крытый шкурами шатер – дежурили пятеро часовых. При одном взгляде на них он непроизвольно подумал о том, что предпочел бы не иметь этих громил в числе своих врагов. Лица легионеров напоминали застывшие маски, и только глаза выглядели живыми, они словно оценивали на прочность или на предмет возможной угрозы приблизившегося к их территории человека. Один из часовых, явно старший по званию и возрасту, с отливающими начищенным серебром наградами, выступил вперед.

Сопровождающий Лукана отсалютовал ему, развернулся на пятках и тут же удалился. Командир же, еще раз бегло оглядев визитера, коротко бросил:

– Следуй за мной. – И повернулся к нему спиной.

Войдя в палатку, они пересекли небольшой, заставленный трофеями легиона тамбур, сразу за которым находилась приемная. Здесь охранник отошел в сторону и указал на занавешенный вход.

– Старший трибун ждет.

Лукан отодвинул полог и ступил внутрь.

Тит Фульвий Аттиан был не один. Напротив него, на втором раскладном стуле, расположился молодой темноволосый мужчина, сразу же повернувший голову в сторону вошедшего. Судя по дорогой щегольской одежде и тому, как свободно он держался, гость трибуна был одного с ним круга. Он повернул к Аттиану чуть вытянутое, но при этом красивое и по-своему мужественное лицо.

– Мне выйти?

– Останься, – удержал его тот, переключая свое внимание на офицера.

Помня о субординации, Лукан не стал медлить и четко, как и надлежит военному, доложил:

– Донесение от легата Галла, старший трибун. – И вынул из висевшей через плечо сумки свиток пергамента.

Аттиан с некоторой поспешностью подошел к нему – видимо, ждал от командующего вестей, – скользнул взглядом по личной печати Галла и прошел со свитком к стоявшему в центре небольшому походному столу. Устроившись за ним, он сорвал печать и погрузился в чтение, в то время как его гость с небрежным любопытством принялся рассматривать курьера. Впрочем, содержание послания интересовало этого человека куда больше: темно-синие глаза то и дело обращались к старшему трибуну, и возникающее в них нетерпение говорило о том, что и он каким-то образом причастен к тому, о чем сообщал наместник.

– Очень хорошо! Все, как я и предполагал. – Аттиан поднял голову, взглянул на своего гостя. – Кавалерия Вифинии уже на марше и скоро будет в Томах.

– Это действительно хорошая новость, – улыбнулся мужчина.

– К ее прибытию нужно подготовиться: разметить неподалеку площадку для лагеря, – как бы самому себе, стал объяснять Фульвий, – запасти фураж для лошадей, дрова. Этого, думаю, будет достаточно.

– Вы, римляне, во всем любите порядок, – продолжая улыбаться, заметил гость. – Пожалуй, в этом залог вашего процветания. И ваших побед.

– Но не в меньшей степени, чем и стремление к этим победам, – мягко уточнил Аттиан.

– Разумеется. – Темноволосый кивнул. – Я только хотел сказать, что искренне восхищаюсь римскими порядками. И вообще тем, как устроена Империя.

– Так было не всегда. А до этого пролилось немало крови.

– Я знаю. Тем более Рим заслуживает уважения, являя собой наглядный пример для подражания.

– К сожалению, не все думают подобным образом.

– Не все. Но мыслями и побуждениями можно управлять. И направлять их в нужное русло.

Оба собеседника умолкли, как если бы разговор коснулся темы, настолько щепетильной, что при посторонних ее не следовало обсуждать. Они почти одновременно переключили внимание на застывшего у входа трибуна, и от их сверлящих взглядов Лукану сделалось неуютно.

– Я помню тебя, – ткнув в его сторону указательным пальцем, сказал Аттиан. – Помню по охоте. Ты тот офицер, что не дал вепрю искромсать товарища. – В глазах гостя возникла заинтересованность, а Фульвий продолжил: – Легат о тебе хорошо отзывался. Напомни свое имя.

– Гай Туллий Лукан, старший трибун.

– Да, точно, Лукан. Твой меткий бросок меня восхитил! И коль уж ты здесь, герой, не поделишься с нами, где научился так ловко обращаться с копьем?

– Здесь, в Томах, во время подготовки новобранцев.

– О-о-о! – многозначительно протянул темноволосый. – Наверное, у тебя был опытный учитель?

– Достаточно опытный. Им был центурион Гней Сибиус, он имел честь биться под командой нашего легата в Британии.

– Это о многом говорит. – Аттиан повернул лицо к своему гостю. – Я тебе рассказывал, Котис, об офицерах, последовавших за Галлом в эту глушь. Сибиус один из них.

«Так вот кто гость трибуна! Брат Митридата!» – растерялся Лукан, а вслух произнес: – Центурион Сибиус занимался обучением ауксилариев и сейчас назначен командовать одной из когорт.

– Если наместник окружил себя такими опытными офицерами… – Теперь улыбка Котиса предназначалась ему. – То это уже половина успеха в нашем предприятии. Не так ли?

Ответил Аттиан:

– Несомненно. От офицера многое зависит в бою. Но не меньше – и до него, когда сражение только готовится.

Лукан не мог не признать, что тот прав. За те полгода, что он провел в армии, пусть и без битв, он многое сумел вынести. Например, то, что солдатам буквально вбивают в головы не подлежащее обсуждению правило: беспрекословно выполнять приказы своих командиров, будь то поле боя или обычная гарнизонная жизнь. От четкости же и скорости выполнения команд в сражении напрямую зависел его исход. Именно этим – слаженностью действий отдельных подразделений – и отличались римские войска от армий других народов, или варваров, как их принято было называть.

– Наместник Галл сообщает что-нибудь еще? – Темно-синие глаза Котиса сосредоточились на Аттиане, он даже чуть подался вперед, словно ожидал еще какой-то новости, персонально для себя.

Старший трибун кивнул.

– Приглашает нас в свою резиденцию. Причем сегодня.

– Замечательно! – Котис выпрямил спину, оперся ладонями об острые колени. – Тогда не будем заставлять его ждать. – Его взгляд опять переместился на юного офицера. – К тому же у нас есть сопровождающий.

Он одарил Лукана своей очередной благосклонной улыбкой, которая уже начинала раздражать. Царевич был не старше его и являлся отпрыском, пусть и могущественного, но тем не менее варварского рода. Род же Туллиев уходил своими корнями в глубокую древность и принадлежал ко второму после сенаторов сословию в Риме – всадникам, – чья знатность и благородное происхождение не подлежали сомнению.

– Да, не будем откладывать наш визит, – согласился с царевичем Аттиан.

Он с видимым усилием выбрался из-за неудобного низкого стола и подошел к узкой софе у стены, на которой лежали его плащ и перевязь с мечом. Встал и Котис. Он оказался высок и строен, а длинные жилистые руки не походили на руки дворцового неженки. И двигался он легко и непринужденно, точно кот, заигрывающий перед тем, как напасть.

Лукан посторонился, пропуская их. И только потом вышел следом.

Аттиан отдал распоряжение страже подготовить лошадей и обернулся к своему высокопоставленному гостю.

– Не будем привлекать к себе излишнее внимание местных. В эскорт я возьму двух младших трибунов. Этого вполне достаточно.

– Разумно, – ответил Котис. – Я бы не хотел, чтобы о моем прибытии узнали раньше времени.

– Лучше бы, чтоб о нем не узнали вообще, – уточнил Фульвий.

– Это было бы идеально.

Они прошли через огороженный частоколом двор претория. Стражники, завидев командира, распахнули ворота и стали навытяжку. Аттиан едва заметно кивнул им и задержался у выхода; взглянул на ясное, зашитое легкими облачками небо.

– Сегодня боги благоволят нам, – произнес он с легкой усмешкой и глубоко, полной грудью вдохнул.

В этот момент старший трибун напоминал обычного, радующегося жизни человека, по какой-то нелепой случайности нацепившего на себя меч.

* * *

К их небольшому отряду присоединился и главный хирург легиона Аппий Фуфий Кален. Аттиан внял его доводам о необходимости пополнить в городе запасы снадобий, трав и тому подобного, хотя и сделал это без особого энтузиазма. Сухощавый, средних лет, но уже начинающий лысеть, хирург отличался настолько малым ростом, что со спины его вполне можно было принять за подростка. А на своей пегой кобыле так и вовсе выглядел, по меньшей мере, нелепо. Впрочем, управлялся он с ней довольно ловко, но все равно старался держаться позади всех.

Двух младших трибунов – Луция Аннея Плавта и Авла Сертория – Лукан помнил по охоте. Во время застолий они занимали места напротив, и он даже имел возможность перекинуться с ними парой фраз. Плавт произвел впечатление открытого и веселого молодого человека. Тогда как Серторий больше отмалчивался, предпочитая слушать. Почему Аттиан выбрал для визита к наместнику, а теперь и легату легиона именно их, когда в его распоряжении были еще три более опытных трибуна, оставалось неясным. Лукан же такому выбору Аттиана только обрадовался: появилась возможность хоть с кем-то перекинуться по дороге парой-тройкой слов, поскольку остаться один на один со старшим трибуном и царевичем желания не возникало.

«Котис определенно прибыл из Рима, и прибыл тайно, – рассуждал он. – Видимо, существует реальная опасность, что ему могут помешать добраться до Таврики. Иначе к чему такие предосторожности? – Его губы тронула усмешка. – А секретарь императора, похоже, был прав. Если боспорский царевич не горит желанием раскрывать свою персону, значит, на то есть причины. Боится за свою шкуру? Или это такая хитрая игра? В любом случае от всего этого за милю несет душком политических интриг».

– А это лагерь наших вспомогательных войск, – оборвал поток его мысли Аттиан. Действительно, в двух стадиях от дороги, справа от нее, отчетливо просматривался обнесенный невысоким частоколом лагерь, с тощими сторожевыми башнями по углам, но довольно широкими воротами. – В нем располагаются легкая пехота и кавалерия, – продолжал старший трибун. – Обучение уже закончено, и люди готовы хоть завтра погрузиться на корабли.

– В прошлом месяце в Риме справляли Корабль Исиды. – Со вниманием слушавший его Котис – или только делавший вид – оторвался от созерцания частокола. – Я был на этом праздновании. Впечатляет! Размах, достойный Рима! Но что особенно поразительно… так это тяга сухопутного, по сути, народа к мореплаванию. – Он сделал паузу, коротко вздохнул. – У нас, к сожалению, навигация открывается несколько позже, чем у вас.

– Это понятно, – кивнул Аттиан. – Рим южнее, и воды нашего моря впускают в себя корабли гораздо раньше. На то воля богов.

– Да, у богов на все своя воля, – многозначительно заключил Котис.

«Уж не считаешь ли ты, что мы, римляне, не по праву захватили моря?» – с негодованием подумал Лукан.

– Ты слышал, что сказал этот тип? – тихонько обратился к нему ехавший рядом Плавт. – Сухопутный народ! Этот боспорец… тот еще фрукт!

– В чем-то он прав, – так же негромко заметил Серторий, отстававший от них на половину лошадиного корпуса. – Морской державой нас сделали войны с Карфагеном. Даже, скорее, необходимость победить в них, выжить, а не стремление обладать всеми морями сразу.

– Возможно, и так. – Лукан обернулся к нему. – В тех войнах на кону стояла независимость Рима, его дальнейшее благополучие. А без морской торговли и, что не менее важно, контроля над ней о каком процветании можно говорить?

– Вот именно, – тряхнул рыжеволосой головой Плавт. – Я с Луканом согласен. У кого море – тот и заправляет пиром.

– Я бы сказал: кто главный на море, – внес уточнение Серторий.

– Пусть так. Смысл все равно один.

Дорога пошла вверх, стали видны распахнутые ворота в крепостной стене и дежурившая у них стража. Сами стены были в три человеческих роста, не меньше, чего, по мнению Лукана, было вполне достаточно для обороны города. И тем не менее, подвергаясь за всю свою долгую историю частым набегам врагов, Томы не раз оказывались захвачены. Плавт, похоже, тоже знал об этом и заметил:

– Строили, старались, а толку-то! Все равно то под одними, то под другими.

– Как бы то ни было, а нородец из города не бежит и живет себе очень даже зажиточно, – услышали они сзади приглушенный, с легкой хрипотцой голос Калена. До этого момента хирург легиона не обмолвился ни словом.

«Прекрасно! Он слышал весь наш разговор!» – Против лекаря Лукан ничего не имел, но сам факт присутствия во время их беседы лишних ушей был неприятен. – Это так, жители Том не бедствуют, – сказал он.

– Они выбрали удачное место для своего города. – Кален улыбнулся. – Так что имеют полное право наслаждаться жизнью и богатеть.

Аттиан, все это время занимавший Котиса беседой, поднял руку, призывая всех умолкнуть. Они приближались к городской страже, и надлежало иметь соответствующий римским воинам вид – внушительный и бесстрастный, как и подобавет защитникам существующего здесь порядка.

* * *

– И это самое приличное заведение в городе! – Плавт огляделся по сторонам, сморщил нос.

– Так и есть, – заверил его Лукан.

Они решили скоротать этот вечер в «Кентавре», тесным кругом молодых трибунов. Не было в их компании лишь Варена, но тот остался при штабе на связи. Впрочем, как всегда. Наместник в этот день пребывал в хорошем расположении духа и дал им увольнительную до утра, намекнув, однако, насчет меры в вине. Сам же уединился с Аттианом и Котисом в своих апартаментах.

– Можно подумать, последние полгода ты видел что-то лучшее! – напомнил товарищу Серторий.

Пожав плечами, Плавт промолчал.

К их столу подошел хозяин таверны и, вежливо предложив свои услуги, сообщил:

– У нас сегодня замечательная баранина с чесноком, приготовлена по моему личному рецепту.

– Это как? – прищурился Марциал.

Хозяин напустил на себя важный, даже чуточку таинственный вид.

– Секрет заведения, господа! – И развел руками. – Конкуренты, знаете ли.

Лукан обвел взглядом товарищей.

– Закажем баранину? – Никто не возражал, и он кивнул. – Неси свое блюдо, а к нему кувшин лучшего вина.

– Два кувшина! – поправил его Флакк.

Спустя совсем немного времени их старая знакомая, пышногрудая красавица-служанка, выставила на стол большое глиняное блюдо с источающими пар и аппетитно пахнущими кусками мяса. А две небольшие амфоры с вином хозяин принес лично. Сосуды были простые – обычная керамика без рисунка, лишь скромный узор по центру, – но он поклялся, что вино в них наилучшее из того, что имеется в его запасах. Поверив греку на слово, Марциал взял на себя обязанности виночерпия и, не затягивая процесс, сломал восковую печать на горлышке одной из амфор.

Первая была почти опорожнена, когда Лукан поинтересовался у Плавта:

– Не знаешь, Котис в лагерь прибыл давно?

– Вчера на рассвете, – ответил тот, придвигаясь к нему поближе и откладывая в сторону баранью кость. – Заканчивалась последняя стража. Я как раз был в карауле, проверял посты.

– Ну и? Он сам, что ли, к лагерю прискакал?

– Нет, конечно. Не меньше турмы конного сопровождения.

– Даже так! – Лукан вскинул брови. – Солидный эскорт, ничего не скажешь! Вот только весьма приметный.

– Не знаю, как этот тип к нам добрался… – Плавт перешел на шепот. – Но до сегодня я его больше не видел. Наверное, отсыпался с дороги. Во всяком случае, о его присутствии в лагере знают только высшие чины и ближайшие к Аттиану люди. – Он пожал плечами. – Сам не пойму, к чему столько тумана?

– Тумана, как и огня, без причин не бывает, – расплывчато отметил Лукан, уже начиная догадываться о возможных обстоятельствах появления здесь боспорского царевича. – Вероятно, так решили в Риме. И так решил наш легат.

Услышав его последнее слово, Флакк вскинул руку с чашей.

– За легата Авла Дидия Галла! С таким командиром не страшно отправиться и в сам Аид!

Его охотно поддержали. Наместник, как и предсказывал Марциал, сумел произвести впечатление. А учитывая его безупречную боевую репутацию, не оставалось сомнений, что и легионеры будут почитать его, как родного отца.

– Дался тебе этот Котис! – Плавт подмигнул товарищу. – Лучше смотри, какие тут женщины!

– Не пришлась по душе его физиономия, – отшутился Лукан, между делом прослеживая загоревшийся взгляд трибуна.

Внимание Плавта притягивал дальний стол у стены. Его занимали три молодые женщины, не сильно напомаженные и довольно симпатичные. Правда, компания у них уже была – два изрядно накачавшихся моряка, по всей видимости, с прибывшего недавно судна. В последние дни их в Томах стало заметно больше: близилось открытие навигации, и с юга уже начали прибывать корабли. Капитаны и хозяева товаров, безусловно, шли на риск, но желание снять с торговли первые сливки перевешивало осторожность и здравый рассудок.

Рассуждая об этом и продолжая наблюдать за хихикающими девицами, Лукан мысленно поблагодарил Галла за то, что тот отложил его миссию до конца месяца. Наместник посылал его в Херсонес проследить, как идет подготовка к встрече римской эскадры. Поставлена была еще одна задача – ускорить и по возможности проконтролировать процесс формирования вспомогательных отрядов, которые обещал выставить город. Вначале трибун удивился поручению командира, но Галл объяснил, что выбор на него пал неслучайно. Лукан в совершенстве владел греческим языком, был коммуникабелен и сметлив и, наконец, являлся офицером его штаба. Ну а теперь еще и доверенным лицом. Пугало ли его такое ответственное задание? Однозначно ответить он не мог. Возможно, предпочел бы переправиться в Таврику вместе со всеми. Но одновременно Гай понимал, что тем самым командующий оказал ему огромное доверие, а это нельзя было не оценить.

Друзьям он пока ничего не говорил (это была рекомендация Галла), но дни до своего отплытия считать начал. Нет, само путешествие по морю его не пугало. Тревожила вероятность того, что по каким-то не зависящим от него причинам справиться с заданием не удастся. И хотя ничего особенно сложного в нем не было, хитрость и прижимистость греков известна всем и каждому. На этот счет Лукан иллюзий не питал. Поэтому – и он постоянно напоминал себе об этом – с херсонесцами нужно будет держать ухо востро. Иначе где-нибудь да облапошат, схитрят. Уж такой народец, что поделаешь! Ему же обмануть ожидания Галла – значит подвести армию, чего никак нельзя допустить. После такого позора останется разве что прыгнуть с обрыва в море. Но он обязательно справится. Тем более что это первое по-настоящему важное поручение наместника, которое он просто не вправе провалить.

«Надо будет попросить Марциала присмотреть за Аяксом», – вспомнил вдруг о своем жеребце Лукан и улыбнулся.

– Да ты никак запал на одну из них?! – хохотнул Плавт, кивая в сторону девиц. – Но я бы на твоем месте, – поведал он слегка заплетающимся языком, – не торопился знакомиться. От них одно зло. Вспомни Трою: целый город спалили из-за какой-то царевны. Да и вообще, на кой нам бабы? Мы и без них хорошо сидим!

Сидели они и впрямь недурно. Заказали еще две амфоры такого же вина (оно пришлось по вкусу, хозяин не обманул) и жареных перепелов. Трибуны легиона охотно делились впечатлениями о службе в Паннонии. Вот только рассказывать особо было и нечего: оба поступили в легион около полугода назад, и участвовать в серьезных столкновениях с местными племенами им не довелось. Было одно незначительное сражение, но Серторий из скромности обозначил его как «случайную стычку с варварами». Тем не менее какой-никакой, а опыт боевых действий у парней имелся, и уже одно это вызывало уважение. А вот когда они узнали, что Марциал, их ровесник, успел повоевать в Британии, причем под началом их легата, у обоих отвисли челюсти.

– Ну и как он как военачальник? – сглотнув, спросил Плавт.

Марциал опустил на стол чашу и с самым серьезным видом заявил:

– Я бы не хотел биться под командой кого-либо другого. Поверьте, ребята, с Галлом мы железно разобьем Митридата. Можете не сомневаться.

Воспрянувший духом Плавт тут же предложил за это выпить, а Флакк, воодушевленный словами друга не меньше него, добавил от себя:

– И пусть победа будет быстрой!

То ли расслышав их тосты, то ли проявив инициативу, хозяин таверны сам принес им свежий хлеб и, склонившись над столом, сообщил:

– Моряки рассказывают, гавань Византия забита римскими кораблями. Из Вифинии чуть ли не каждый день прибывают суда. – Он понизил голос. – По всему видно, готовится что-то грандиозное. – И заговорщически улыбнулся, комично прищурив один глаз.

Лукана его осведомленность не удивила: в таверну захаживали как моряки, так и заезжие торговцы из близлежащих областей, обремененные не только своими товарами, но и новостями самых разных мастей. В этом плане «Кентавр» был поистине бесценным источником информации, а добряк-хозяин – ее хранителем. Поэтому Гай, подавшись к нему, негромко сказал:

– Возможно. На все воля всемогущих богов… и римского сената.

Грек улыбнулся еще шире и удалился. Лукан же подумал о том, что было бы нелишним поговорить с ним с глазу на глаз, и сделать это нужно до отплытия в Херсонес. Возможно, он разживется полезной для своей миссии информацией, где может пригодиться любая мелочь.

– А здесь довольно-таки уютно. И кухня неплоха, – заявил, глубоко вдыхая ароматы заведения, Плавт.

– Тебе же не понравилось, – напомнил ему Серторий.

– Это было до того, как я попробовал баранину… и перепелов.

– А мне кажется, что это было до того, как ты испробовал вина.

– Не важно, баранина или вино. Главное – это место уж точно лучше того, где мы были в последний раз.

– Вот тут я с тобой, дружище, определенно соглашусь.

– И где это вы были в свой «последний раз»? – живо заинтересовался Флакк.

Трибуны Восьмого переглянулись.

– В «Красном петухе», в Наиссе, – ответил Плавт.

– Как? В «Красном петухе»?! – Марциал покачал головой. – Молнию мне в печенку! Да я бы и спьяну не додумался до такого названия.

– Скорее всего, именно спьяну хозяин той таверны его и придумал.

– Так что там случилось?

– Просто отравились дешевым вином.

– А потом блевали до самого утра, как два новобранца, – раскрыл всю правду Серторий.

– Подумаешь, с кем не бывает! – Флакк щелкнул пальцем по округлому боку амфоры. – И в то же время не всем так везет, как нам с «Кентавром». Одно название чего стоит!

– Да я ту ночь до конца жизни не забуду! Думал, все – пришел мой час.

– Точно. Внутренности так и норовили выскочить наружу, – подтвердил слова товарища Плавт. – Я едва не пообещал Юпитеру, что больше и капли вина в рот не возьму.

Лукану стало любопытно.

– И что остановило?

– Уверенность в том, что все пройдет.

– Вполне мужской подход. В конце концов, так и случилось, иначе ты не держал бы сейчас в руке чашу.

– Вот именно. – Плавт заглянул в опустевшую емкость. – Слава Юпитеру, что он оставил мне эту маленькую радость! Хочу выпить за его щедрость.

Марциал не заставил себя ждать, и чаши товарищей быстро наполнились до краев.

– За щедрого, мудрого Юпитера! – Он первым выплеснул на пол немного жидкости, затем влил в себя внушительную порцию вина.

За соседними столами услышали их речи и не остались в стороне.

– За Зевса-громовержца!

– За Зевса! Да прибудет он с нами всегда и везде! – разнеслось по таверне звучащее на греческий лад имя бога-олимпийца.

Уголком зрения Лукан заметил, как хозяин «Кентавра» вознес к потолку глаза и зашевелил губами в беззвучной молитве.

Глава 12

Пантикапей – Нимфей, май 45 года н. э.

– Это все, о чем я хотел сообщить тебе, мой царь. – Лисандр почтительно опустил голову и сосредоточил взгляд на мраморных плитах пола.

Он находился в царском дворце Акрополя, в малом зале приемов. Напротив, на высоком и изящном дубовом троне восседал Митридат. Впрочем, ничего торжественного и грозного в облике правителя Боспора не было. Напротив, сейчас он имел, скорее, вдумчивый и в какой-то мере озадаченный вид, как если бы его мозгу пришлось вдруг разрешать важную проблему. Крепкие пальцы оглаживали аккуратно подстриженную бороду, темно-каштановые волосы которой слегка вились, как и волосы под широким обручем царской тиары. Крылья длинного прямого носы слегка подрагивали, и сложно было предугадать, как поведет себя этот человек в следующий момент.

Гость терпеливо ждал.

– Ты принес мне хорошие вести, Лисандр, – произнес наконец Митридат.

– Все жители Нимфея рады служить тебе, повелитель, – скромно отозвался тот, поднимая на царя глаза: – И Боспору.

– Я рад это слышать.

– Благодарю, мой царь.

В ответ Митридат едва заметно качнул головой, но в светлых глазах его легко угадывалось удовлетворение. Опустив руки на резные, оканчивающиеся головами львов подлокотники, он принял величественную осанку.

– Можешь возвращаться к своим делам, Лисандр. Теламон проводит тебя.

Начальник царской стражи, стоявший подле трона, шагнул к гостю, и пламя светильников выхватило из полумрака его лицо. Густая борода не могла скрыть старого кривого шрама, уродовавшего левую щеку, и Лисандр в очередной раз испытал отвращение. Впрочем, причина была не в ужасном шраме, а в давней антипатии, какую испытывал нимфеец к этому мрачному, замкнутому и жестокому человеку.

Когда они покинули зал, из тени опоясывающих его колонн неслышно выступил человек. Подошел к трону и замер в трех шагах от него. Среднего роста, обычного сложения, неприметный, как и та тень, из которой он появился.

– Ты все слышал, Диомен? – уточнил хозяин дворца.

– Да, повелитель.

– Что скажешь?

– Пять пентер Нимфея – достойный взнос в твой флот, – высказался человек и тут же, наморщив лоб, заметил: – Но и римляне наращивают мощь своего флота. Ресурсы для этого у них есть.

– Знаю! – зло бросил Митридат и с силой сжал львиные головы. – Вчера мне доложили, что Киммерик снарядил еще два корабля и они уже на пути в Пантикапей. Так что, как видишь, и мы не сидим сложа руки.

– Что, безусловно, замечательно, – угодливо улыбнулся Диомен. – У меня для тебя тоже есть новости. Я получил сообщение о большом скоплении римских судов в Византии, что только подтверждает намерение латинян овладеть Эвксином… Порази их, Зевс, своими молниями!

– Оставь в покое богов. Что еще?

– Византий им активно помогает. Само собой, не просто так. Рим на пять лет снял с города налогообложение. Хм, грекам трудно было не согласиться на такое выгодное предложение. Теперь они поставляют армии Галла не только провизию, но и корабли. И никто им в том пока что не мешает.

– У тебя есть конкретные предложения? – сдвинул густые брови царь.

– Пока нет, но я думаю об этом.

– Вот пока думаешь, отправишься в Херсонес. Собственно, за этим я тебя и позвал.

– В Херсонес? – Посетитель определенно не ожидал такого поворота, и на его вытянутом, как у хорька, лице отразилась растерянность.

– Да. И немедленно! – Решительный тон, каким заявил это Митридат, не оставлял сомнений в серьезности его намерений. – В ближайшее время там может появиться римская армия, и я хочу всё о ней знать. Ты понял меня, Диомен? Все подробности, любую мелочь.

– Конечно, повелитель. Я все устрою, – покорно ответил тот, склоняя голову и отступая в тень…

Когда вернулся Теламон, таинственного гостя царя в зале уже не было.

* * *

Дни пролетали однообразно, однако скучать Кезону не приходилось. В его распоряжении были библиотека хозяина, винные погреба и рабыня-эфиопка, каким-то чудом попавшая в эти северные края. Вообще, все его пребывание в доме Лисандра, – как оказалось, богатого купца городка Нимфей, – больше походило на теплый прием нежелательного для посторонних глаз гостя, чем на положение обычного раба. Передвигаться Кезон мог лишь в пределах усадьбы, а о том, что происходило за высоким сырцовым забором, он не имел ни малейшего представления.

«Золотая клетка», – говорил он себе, проводя дни напролет в библиотеке, а ночи – в жарких объятиях Дилары, темнокожей девушки-рабыни. Лисандр купил ее двенадцатилетним подростком, и за семь лет она научилась вполне сносно говорить по-гречески. Во всяком случае, Кезон ее прекрасно понимал и был рад тому, что хоть с кем-то кроме нового хозяина можно было поболтать. Дилара быстро к нему привязалась и, очевидно, так же, как и он, была благодарна Лисандру за такую милую компанию, позволявшую к тому же не спать теперь в тесной каморке для остальных рабынь.

Впрочем, о том, чем жил город и вообще Боспорское царство, Кезон все-таки знал. Когда бывал дома, Лисандр уединялся с ним в библиотеке (обычно раб приносил им небольшую амфору вина) и ненавязчиво расспрашивал, что нового почерпнул он за прошедший день из мудрости пожелтевшего папируса. По объему библиотека нимфейца была довольно скромной – преимущественно греческие авторы, – а вот по содержанию… Кезон никогда и нигде не видел такого количества карт. Даже у Нарцисса в Риме! Исходя из этого, сам собой возникал вопрос: зачем хозяину библиотеки столько карт? Напрашивался еще один, вытекающий из первого: что (или кто) скрывается под личиной благопристойного купца? То, что у Лисандра есть какая-то тайна и ему, римлянину, отведена в ней определенная роль, было очевидно. Поэтому, когда боспорец переходил ко второй части их беседы и говорил о текущих делах, настроениях горожан и царившем по обе стороны пролива напряжении, он становился внимателен и насторожен.

В этот день Лисандр был взволнован, как никогда. Он даже не пытался этого скрыть. Что-то случилось, решил Кезон, и это что-то, не исключено, вынудит хозяина к активным действиям.

– Иди за мной! – бросил ему Лисандр и со сцепленными за спиной руками, не оглядываясь, проследовал в рабочий кабинет.

Глядя, как он прихрамывает, но старается идти быстро, Кезон вспомнил один из их последних разговоров. Тогда нимфеец почти открыто признал, что не одобряет политику Митридата, которая непременно ввергнет государство в губительный хаос войны. И большая часть местной аристократии, с его слов, считала так же. Столкновение с Римом неизбежно приведет к изоляции Боспора, а значит, и резкому падению оборота торговли – основного источника дохода состоятельных граждан. Это понимал каждый, кто имел возможность подсчитывать свои доходы и убытки. На осторожный вопрос Кезона, почему они в таком случае терпят власть Митридата, Лисандр ответил не менее осторожно. Оказалось, что армия преимущественно на стороне царя и готова за него умереть. Имелись, конечно, здравомыслящие офицеры, помнившие о финале предыдущей войны, когда считавшийся непобедимым Евпатор был наголову разбит римскими легионами, но таких было не так уж много. Получалось, что государство раскололось на два лагеря – военный, поддерживающий царя, и аристократический, предпочитавший войне худой мир с Империей. Оставались, правда, еще простые граждане полисов и земледельцы, но и тем любые боевые действия не сулили ничего хорошего, только новые налоговые поборы и, соответственно, ужесточение жизни.

– Когда я плыл домой, – заговорил Лисандр, опускаясь на мягкую софу и потирая колено, – мимо прошли две пентеры. И шли они в Пантикапей! На них еще не обсохла краска! – Слова его вылетали, как пущенные из пращи камни, – резко, стремительно, жестко. – Наш царь не теряет времени. В чем его нельзя упрекнуть, так это в медлительности.

– Он поступает, как мудрый правитель и опытный стратег, готовящийся к войне, – скромно заметил Кезон; он продолжал стоять у входа и не сводил глаз с непривычно возбужденного хозяина.

Лисандр кивком указал ему на софу напротив и, когда тот сел, продолжил:

– По поводу «опытного стратега» громко сказано. – Теперь его голос звучал уже ровнее и спокойнее. – Эта война как раз и будет его первым боевым опытом… Будь она неладна! Она всем нам принесет лишь несчастья… И вряд ли Митридат выйдет в ней победителем.

– Ну а если все же… – осмелился предположить Кезон.

– Ты сам-то в это веришь, Гарпаг?

– Нет. Я привык реально смотреть на вещи.

– Вот и я так. – Лисандр хмыкнул, провел ладонью по волосам. Он взял себя в руки и вновь стал тем степенным и уверенным в себе человеком, каким привыкли видеть его окружающие. – Пришло время поговорить откровенно, и я жду от тебя взаимной открытости. Слишком многое поставлено на карту.

– Слушаю тебя, господин, – произнес Кезон, опуская голову и пряча в бороде улыбку – он ждал чего-то подобного и был к этому готов.

Лисандр же смотрел в сторону, на стоящую в углу кабинета большую вазу с изображением принимающей дары Афины. На какое-то время помещение наполнилось тишиной, и только щебетание птиц, доносившееся со двора, давало понять, что за этими стенами кипит жизнь.

Наконец Лисандр перевел взгляд на раба.

– Я не буду спрашивать, как твое настоящее имя, – начал он и, встретившись с глазами Кезона, поднял руку. – Оно мне без надобности. Интересно другое: тот ли ты человек, что я думаю, и будешь ли мне полезен?

– Это зависит от того, чего от меня ты ждешь.

– А если я скажу, что достаточно для того, чтобы ты вновь обрел свободу?

– Неожиданно. И заманчиво, – ответил Кезон, продолжая смотреть в черные глаза нимфейца. К нему уже пришло осознание того, что это тот самый шанс, который посылают своим любимцам боги. И не воспользоваться им было бы, по меньшей мере, глупо. К тому же он ни на миг не забывал о своих обязанностях перед Нарциссом, что являлось еще одной весомой причиной, подталкивающей к действию. Да и выпадет ли еще такой удобный случай?.. Прогнав наконец остатки сомнений, он принял решение играть с Лисандром в открытую: – Я весь к твоим услугам, господин.

– Вот и замечательно. – В маслянистых глазах боспорца вспыхнули огоньки, он скрестил на груди руки и усмехнулся. – Вижу, что не ошибся в тебе. И хвала Посейдону, что в то утро он привел меня в порт Пантикапея!

Кезон и сам не раз думал о том, как сложилась бы его судьба, не окажись тогда рядом Лисандр. Его мог купить кто-то другой, и все повернулось бы совершенно иначе. А возможно, он бы по сей день гнул спину на портовых работах и со временем превратился в жалкую человеческую тень. Здесь же, в доме нимфейского богача, у него даже была собственная наложница!

– Скажу прямо, Гарпаг, – обратился к нему Лисандр, – поручение, которое я хочу доверить тебе, может стоить жизни. Но это лишь в том случае, если ты попадешь в руки людей Митридата. Впрочем, того случиться не должно, поскольку я все тщательно продумал.

– Что я должен сделать? – прямо спросил Кезон.

– Люблю деловой подход. – Нимфеец удовлетворенно качнул головой. – На первый взгляд, сущий пустяк: доставить в Херсонес письмо и передать его одному важному человеку.

– Но Херсонес принял сторону Рима!

– И все-таки негласные сношения между ним и Боспором есть. Деловые связи трудно разрушить даже войне, не говоря уже о том, что не всем эта война по душе. Я доступно объяснил?

– Вполне. Так в чем тогда опасность?

– А в том, что и наш царь знает об этих связях, и его шпионы днем и ночью выискивают корабли и караваны, направляющиеся на запад Таврики. Даны строгие указания на этот счет и страже портов: проверять грузы, команды и пассажиров всех судов. За исключением разве что военных, приписанных к флоту Митридата.

– Серьезный подход! – вставил Кезон. – И как, действует?

– Действует, – прищурился Лисандр, – но умные люди всегда найдут лазейку. На то и голова, чтобы думать.

– И что придумала твоя голова, господин?

– Ты поплывешь в Херсонес как агент Митридата. – И, увидев изумление на лице собеседника, нимфеец вынул из-за пояса и протянул на раскрытой ладони похожий на монету предмет. – Это твой пропуск, Гарпаг, – царский знак, позволяющий его владельцу беспрепятственно передвигаться по всему Боспору и за его пределами.

Кезон взял «монету» в руки, повертел, поднес к глазам. На обеих сторонах ее было выбито по дельфину, она легко помещалась на ладони и была отлита из чистого серебра. Удобная вещь, чтобы спрятать, и достаточно дорогая, чтобы не принять ее за дешевку. Ко всему над дельфинами, ближе к ободу, имелось небольшое круглое отверстие, позволявшее при необходимости вдеть в него шнурок, что, несомненно, было нелишним, учитывая большую вероятность морских путешествий.

– Храни его, как свое здоровье, – сказал Лисандр. – Он – твоя безопасность и залог успеха всего дела.

– Это я уже понял. – Кезон убрал серебряный кружок в складки пояса, поднял на хозяина дома глаза. – Я могу узнать, как ты его добыл, господин?

– Тебе интересно, убил ли я кого?

– Ну, не так буквально…

– Человек, у которого он был отнят, жив. Пока жив. – Лисандр подался вперед и понизил голос, произнеся почти ласково: – Убьешь его ты.

Только сейчас Кезону со всей очевидностью открылось, с каким человеком свела его судьба. У него и самого руки были не так чисты, как, возможно, хотелось бы. Да, ему доводилось убивать, но убивал он, либо защищая свою жизнь, либо во благо Империи. Скорее всего, что и Лисандр поступал так же: обрекал на смерть человека, служащего врагу, а значит, мешающего его борьбе. И все равно от нимфейца почти осязаемо веяло холодным расчетом и жестокостью.

– А сейчас, Гарпаг, слушай меня внимательно. Слушай и запоминай, – говорил он неторопливо и внушительно, словно хотел намертво вбить в мозг Кезона каждое свое слово. – Поплывешь на моей «Медузе». Вначале в Феодосию, якобы по торговым делам. «Медузу» хорошо знают, поэтому для всех ты – мой деловой представитель. Ну а для особо любопытных у тебя имеется царский значок. И не показывай его без особой нужды, только в крайнем случае. Ты понял меня? – Кезон кивнул, и Лисандр заговорил снова. Его слова продолжали падать, как тяжелые камни: – Теперь главное. Как и когда лучше отплыть из Феодосии, знает капитан. В этом положись на него. В Херсонесе встретишься с Гераклидом, ему и передашь письмо. Это крупный судовладелец и заметный человек в городе, поэтому найди способ увидеться с ним тайно. После этого ты – свободный человек.

– Как разыскать его?

– Это не будет трудно. Как и найти храм Девы.

– Девы? – переспросил Кезон.

– Да, храм богини Девы. На уходящей от него к гавани улице ты найдешь дом Гераклида. Его дверь сложно не заметить: она обшита бронзой и украшена дорогой резьбой. – Лисандр усмехнуся. – И больше напоминает крепостные ворота.

– Что еще я могу сделать для тебя, господин?

– Не торопись. Это может оказаться еще опаснее.

– Опаснее того, что со мной случилось полгода назад, уже не будет.

– И все же, если откажешься, я пойму.

– Говори! – решительно заявил Кезон. Он уже сказал себе, что пойдет в этой игре до конца.

Меж тем нимфеец рассматривал его из-под прищуренных век, будто решал, стоит ли взваливать на плечи доверившегося ему человека дополнительный груз. Впрочем, размышлял он недолго.

– Вполне возможно, – произнес уже с долей осторожности, – у Гераклида возникнет необходимость известить меня о чем-то важном. Рискнул бы ты отправиться с его сообщением обратно? Уже как свободный человек.

– А «Медуза»? Когда доставит меня, разве не отплывет сразу обратно?

– Капитан на этот случай предупрежден. Он будет ждать тебя пять дней.

– Пожалуй, я рискну. Но и у меня есть к тебе одна просьба. – Кезон неглубоко вдохнул, понимая, что это и есть тот самый случай, когда завесу тайны придется если и не сбросить, то хотя бы приоткрыть. – Мне нужно отправить письмо в Рим, – выложил он и в упор посмотрел на хозяина дома.

Лисандр улыбнулся в бороду, чуть показав белые зубы. Похоже, он не удивился такому откровенному заявлению, больше того, был даже рад тому, что услышал. Его голова утвердительно качнулась вперед.

– Это устроить можно.

* * *

Дилара выгнула спину и негромко, коротко вскрикнула. Ее чувственные губы изогнулись в блаженной улыбке, а тонкие пальчики с силой сжали пальцы Кезона. Не открывая глаз и чуть приоткрыв рот, она ждала, пока он полностью опустошится. Потом с ловкостью кошки сползла на бок и забросила на него длинную стройную ногу. При этом рука ее принялась бесцельно блуждать по заросшей барашками волос груди любовника.

– Когда ты уплываешь? – спросила она, стараясь казаться беззаботной.

– Утром, еще затемно, – сообщил Кезон.

– И больше не вернешься? – Ее голос дрогнул.

– Ты хочешь вновь увидеть меня? – Он повернул к ней лицо и встретился с большими, как две черные жемчужины, глазами. Они были влажными.

– Да, – еле слышно прошептала девушка.

– Тогда я просто обязан вернуться, – усмехнулся Кезон и погладил ее по гладкому теплому плечу.

Дилара прижалась к нему, точно ищущий защиты зверек; густые волосы темной волной накрыли его грудь. И Кезон, прикрыв веки, унесся в то далекое время, когда сам был таким же беззащитным и одиноким…

Его отец, грек по происхождению, был рабом довольно богатого патриция. Благодаря своей образованности он сумел занять в доме этого знатного римлянина, отличавшегося мягким нравом и неуемной тягой к наукам, особое положение, и даже когда получил вольную, остался при нем, продолжая обучать детей патрона словесности, истории и географии. Очень скоро отец женился на такой же вольноотпущеннице, так что Кезон родился уже свободным человеком, хоть и не гражданином Рима. Детство он провел рядом с детьми патриция, невольно впитывая те знания, которые они получали на уроках отца. Сдружившись с младшим сыном хозяина, Квинтом, он вместе с ним, когда пришло время, отправился воевать в Сирию. Но в одном из кровавых сражений с парфянами Квинт пал, а Кезон, оставшись без покровителя, еще долгое время путешествовал по Азии, пока наконец судьба не забросила его обратно в Рим. К этому времени и отец, и патриций уже умерли, и, стесненный в средствах (все, что он заработал своим мечом, скитаясь по станам Востока, быстро таяло), Кезон всерьез задумался о будущем. Вот тогда-то, не в самый лучший его жизненный период, случай и послал ему Нарцисса.

Как-то, зажав в темном переулке очередную жертву, Кезон приставил к животу Нарцисса кинжал. Однако вместо кошелька тот предложил ему постоянную работу. Предложение было столь необычным, что весь процесс ограбления смазался и потерял свою остроту. Разумеется, Кезон согласился, тем более, когда узнал, что перед ним личный секретарь императора (впрочем, и выбирать-то ему, по большому счету, было не из чего). Ну а кошелек все-таки перекочевал к нему, но уже в качестве первого аванса.

Так началось их долгое и плотное сотрудничество.

Первое время Кезон выполнял для Нарцисса исключительно грязную работу: следил за указанными ему людьми, запугивал тех, на кого такая практика могла подействовать, а случалось, разбирался кардинально, в результате чего его клиенты либо исчезали в безмолвных водах Тибра, либо лежали в городских канавах с перерезанным горлом. Работы хватало, и она хорошо оплачивалась, что позволило Кезону не только улучшить свое финансовое положение, но и почувствовать себя незаменимым для Империи человеком. Разумеется, в определенном смысле.

Это чувство усилилось, когда Нарцисс доверил ему задание не только более важное, но и более опасное. Правда, поначалу сопровождение молодого римлянина в Византий казалось чем-то вроде легкой прогулки, и не больше. Но потом, когда его корабль взяли на абордаж боспорцы, а он сам попал в плен, до Кезона наконец-то дошло, насколько серьезна игра, в которую его втянули. Смертельная пляска с огнем – такое определение он дал своему нынешнему положению, но при этом ни разу не пожалел о нем. Его манили опасность и риск, к которым он привык еще в Сирии; он любил то особенное, волнующее щекотание под ложечкой, когда приходилось балансировать на тонкой грани между жизнью и смертью. И, пожалуй, ни на что в мире он не променял бы эти ощущения. Хотя кто может знать наверняка…

Дилара пошевелилась, провела рукой по его щеке, затем шее. И ему вдруг до одури захотелось остаться рядом с ней, в ее жарких объятиях, а не мчаться в очередной раз в неизвестность, навстречу тому, что может раз и навсегда отправить его к мрачным воротам Аида.

Он притянул девушку к себе, запустил пальцы в волнистые смоляные волосы.

– Ты точно прощаешься со мной, – произнесла она, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в глаза.

– Так и есть. Но это вовсе не значит, что навсегда.

– Хотела бы я так думать. – Дилара вздохнула.

– А ты не думай. Ты верь, – посоветовал ей Кезон и улыбнулся.

Она ухватилась за его слова, как за свою единственную надежду.

– Я буду молиться вашим богам. И если они не совсем злые, то сберегут тебя… для меня.

«Какой же она все-таки еще ребенок», – подумал Кезон, никогда особо не полагавшийся на настроение небожителей. Он потянулся к распахнувшимся навстречу ему губам и накрыл их долгим, чувственным поцелуем.

Глава 13

Херсонес, это же время

Семь дней, которые Лукан провел в Херсонесе, не прошли впустую. Он дважды встретился с членами городского совета – эсимнатами. Первый раз, когда сообщил им о готовности армии Галла переправиться в Таврику, а второй, когда выслушивал заверения этих именитых мужей в их дружбе и желании поддержать наместника Мёзии во всем. Со вниманием выслушав предложения, которые Лукан изложил в первую встречу, они рассказали, что уже сделано для встречи римского корпуса и вообще для войны с Боспором. Выяснилось, что город готов выставить в качестве союзной помощи целую маленькую армию: сотню всадников и девятьсот пехотинцев – для одного полиса действительно значительная сила. Корабли и их экипажи уже хоть завтра могли выйти в море. Причем как транспортные, так и боевые. Продолжалась заготовка оружия: копий, мечей, стрел. Работал в полную силу и монетный двор Херсонеса, чеканя для военных нужд новенькие драхмы и оболы. Одним словом, подготовка затронула практически все сферы жизнедеятельности города, и ее масштабы Лукана не то чтобы сильно удивили, но уж точно оставили о херсонесцах самое приятное впечатление.

Он нанес визит ойконому Аммонию – главному управляющему Херсонеса. Седовласый старец, степенный и немногословный, принял римского гостя со сдержанным радушием. Его выцветшие, но все еще хранящие блеск юности глаза поразили Лукана своей глубиной и скрытой в них мудростью. Подарок Галла – пару инкрустированных драгоценными камнями золотых канфаров – Аммоний принял с едва заметной улыбкой и выразил надежду, что союз между его городом и Римом будет прочным и долговечным и принесет пользу обоим народам. Визит этот носил неофициальный характер, но Лукан оценил дальновидность наместника, пытавшегося таким образом заранее завоевать расположение влиятельных граждан Херсонеса. Не менее дорогой дар получил и один из эсимнатов, судовладелец Гераклид, гостеприимством которого все эти дни пользовался молодой трибун.

Гераклид был одним из самых уважаемых и богатых людей города и добился такого положения не в последнюю очередь благодаря своему на редкость проницательному и гибкому уму. Где было нужно, он шел на уступки, никогда никого не обманул, но и выгоды своей не упускал. Его состояние множилось, а неудачи – пираты-сатархи и тавры, случалось, грабили караваны – он быстро оборачивал себе же на пользу. Как? Очень просто: сговаривался с местными торговцами о поднятии цен на продукты, которые перекочевали с его кораблей в закрома пиратов (это было выгодно и другим купцам, потерявшим свои товары), после чего выбрасывал на рынок имевшиеся у него на такой случай запасы, чем и восполнял убытки. Впрочем, его убытки от пиратства были значительно меньше тех, что несли пользовавшиеся услугами его кораблей сограждане. Гераклид и сам приторговывал, но никогда не рисковал большими партиями, предпочитая перевозить всего понемногу. Так было и надежнее, и спокойнее. А волновать лишний раз свою возвышенную, тонкую натуру он сильно не любил.

Обладая предприимчивым и деятельным характером, Гераклид при этом обожал театр. Жертвовал на него круглые суммы, поддерживал талантливых актеров – как финансово, так и в получении ролей – и участвовал деньгами во всех праздничных мероприятиях Херсонеса. Пожалуй, только его он любил больше театра.

Поначалу Лукану показалось странным такое пристрастие к лицедейству знатного взрослого человека (Гераклиду было уже за сорок), успешно ведущего свои дела и занимающего активную позицию в жизни родного города. Однако, пообщавшись с ним первые три дня, он пришел к выводу, что театр для энергичного судовладельца был той самой тихой гаванью, где тот мог по-настоящему расслабиться и на какое-то время забыть о делах.

Он предложил Лукану свой кров сразу же после первого заседания эсимнатов. Невысокий, полноватый, но подвижный и крепкий, Гераклид оказался гостеприимным хозяином и уже на второй день выделил гостю в сопровождающие личного секретаря. Теперь римлянин мог передвигаться по Херсонесу, не боясь заблудиться, но главное – экономя время. Скопас – так звали секретаря – уверенно вел его по ровным оживленным улицам, мимо аккуратных каменных домов с увитыми виноградными лозами двориками, в которых обычно спасались от жары херсонесцы. Иногда они задерживались под навесом той или другой таверны, чтобы утолить жажду недорогим вином. И по вымощенной булыжником мостовой следовали дальше. Первым делом Лукан посетил храм и алтарь главной богини города, Девы, – он находился в самом сердце Херсонеса, недалеко от дома Гераклида; задержался у здания монетного двора, обнесенного внушительной стеной из сырцового кирпича и охраняемого гоплитами; более тщательно (в день приезда было не до того) осмотрел порт и окружающие его складские сооружения, в которые помимо прочего уже сносили изготовленное для войны оружие. В один из дней они со Скопасом побывали в северной части города, где проживали ремесленники: гончары, камнетесы, мельники, кожевники, кузнецы. Дома здесь были заметно беднее, на многих крышах недорогая черепица местного обжига уже искрошилась от времени. Однако из всех, без исключения, кузниц доносились размеренные, звонкие удары о наковальни, тяжело вздыхали меха. Скрипели жернова у мельников, повизгивали гончарные круги. Работа кипела даже в мастерских ювелиров, рассчитывавших заработать монету на римских солдатах. Лукан был впечатлен. Единственное, что тревожило его все это время, – он так и не расспросил Гераклида о Кезоне, который должен был еще осенью доставить тому письмо Гипепирии. Но здесь сыграла роль обычная осторожность.

Осмотр города вызвал у него исключительно положительные эмоции. Херсонес показался во многом схожим с Византием: этакий типичный греческий полис, до последнего камня пропитанный духом древней Эллады. Здесь свято чтили обычаи далекой родины и почитали предков, основавших на этом берегу первое поселение. Не забывали и о богах, многочисленные храмы которых никогда не оставались без подношений. Херсонес процветал. И продолжал расширяться: обрастал новыми алтарями, галереями… и стенами. При этом его греческий колорит оставался незыблем, поскольку ревностно поддерживался самими горожанами. По чистоте же он и вовсе выигрывал у самого Рима, жителей которого не особо волновали (Лукан не мог этого ни признать) кучи мусора и фекалий, забивавших обычно тесные проходы между домами, а то и целые переулки в кварталах бедноты…

В этот день председатель городского совета Деметрий, человек настолько влиятельный, что к его мнению прислушивался сам ойконом Аммоний, пригласил их с Гераклидом на обед. Как раз закончилось второе заседание, и эсимнаты, шумно переговариваясь, покидали булевтерий. При этом ни один не прошел мимо римского посла, чтобы не выразить лично свое доброе расположение и поддержку.

«Наверное, в этом все греки, – размышлял Лукан. – Сегодня они тебе кивают, улыбаются, а чего от них ждать завтра, если переменится ветер, неизвестно».

Как бы то ни было, но пока что все складывалось благополучно: херсонесцы готовились к военным действиям, оборвали все связи – и политические, и торговые – с Пантикапеем и, что не менее важно, горели искренним желанием пустить боспорцам кровь.

Именно за это провозгласил первый тост Деметрий, совершив положенное в таких случаях возлияние богам.

– Пусть наши мечи и копья насытятся боспорской кровью сполна! Проследи за этим, Арес!

Они расположились в просторной и светлой обеденной зале, обставленной с поистине царской роскошью. Лукан уже знал, что Деметрий по-крупному торговал зерном, и это приносило ему большие барыши. Высокий, ладно скроенный, с неторопливыми, четко выверенными движениями, он являл собой полную противоположность Гераклида. Складывалось впечатление, что и выставляемым напоказ богатством он как бы стремится подчеркнуть свою исключительность. Откровенно дорогие, инкрустированные замысловатой резьбой ложа, на которых они полулежали, серебряные с позолотой и росписью килики, из которых они пили, молоденькие полуобнаженные флейтистки, ублажавшие их слух, – все это словно кричало: «Я богат, как Крез! И не стыжусь этого!»

Первый раз в жизни Лукан находился на таком шикарном приеме. Гераклид хоть и не отличался скупостью, но предпочитал более умеренный, скромный образ жизни. В Риме же званые обеды и пиры, ослепляя своей роскошью, в то же время не преподносились столь изысканно и утонченно. Они быстро утомляли и выглядели… грубее, что ли… Лукан никак не мог подобрать подходящего слова.

– На днях подготовлю еще два корабля, – говорил Гераклид, недвусмысленно поглядывая на хозяина дома.

– Придержи их под мое зерно, – попросил Деметрий, отвечая на его взгляд. – Армия в нем нуждается не меньше, чем в оружии.

– Истинно так! – закивал Гераклид, поспешив заверить: – Я отряжу на них свои лучшие команды.

Деметрий ответил степенно, с достоинством:

– Я рад, что, как всегда, могу положиться на тебя.

– Мы делаем общее дело, мой друг. Во благо Херсонеса!

– И его будущих поколений.

– Конечно! – охотно согласился Гераклид с уважаемым демиургом. – Если бы наши предки не заботились об укреплении и процветании города, где были бы сейчас мы? И были бы вообще? Возможно, здесь лежала бы лишь груда зарастающих травой развалин, оставшихся после диких племен тавров и скифов.

– Могло быть и так. – Деметрий, не поворачивая головы, приподнял руку с киликом, подавая знак рабу-виночерпию освежить их сосуды. И когда те наполнились вновь, задумчиво произнес: – Я всегда восхищался стойкостью и мужеством тех, кто сумел найти здесь новую родину, выстоял в схватках с варварами и представил богам Херсонес. – Его глаза вдруг вспыхнули огнем воодушевления. – Вот ОН! Кусочек Эллады на самом краю света! Он вырос из дорийского семени, занесенного в Таврику более четырехсот лет назад. Он – тихая гавань для наших домов и храмов. Любуйтесь им и храните его! Этот город – алтарь пролившим за него кровь героям. И бессмертное величие, во славу оберегающих его богов! – Он сделал небольшой торжественный глоток и посмотрел на римского гостя. – А кому из ваших богов отдает предпочтение наместник Галл?

Такой неожиданный вопрос застал Лукана врасплох, и он поспешил приложиться губами к ободу килика, чтобы потянуть с ответом. Не совсем обычный интерес к персоне командующего наводил только на две мысли: то ли Деметрий и впрямь был чрезмерно религиозен, то ли пытался найти у тех, с кем предстояло иметь дело, слабые места. В любом случае ответить было нужно.

– Как и любой римлянин, Галл почитает всех наших богов, – сказал юноша, не затягивая паузы. – Но как воин в первую очередь приносит жертвы Марсу.

– Разумно. – Деметрий качнул седеющей головой и перевел взгляд на соотечественника. – А ты как считаешь, уважаемый Гераклид?

Тот вытер усы и бороду тыльной стороной ладони, прищурился.

– Вот я, по понятным причинам, отдаю предпочтение Гермесу. Но и о других богах не забываю.

– Это правильно… и предусмотрительно. Зачем гневить бессмертных?

– Именно! Себе дороже будет. Забудешь, например, задобрить Посейдона, а он возьми да и нашлет шторм, который потопит твои корабли. И все из-за того, что пожалел одного петуха!

Деметрий понимающе вздохнул: видимо, сам не один раз нес убытки из-за морских бурь. Между тем выпитое вино начало ударять в голову, а на стол выставили новые блюда: зажаренного в золотистом соусе огромного осетра и целую гору сдобренных травами вареных мидий. По зале мгновенно распространился настолько аппетитный запах, что у Лукана, уже насытившегося молодой козлятиной, вновь разыгрался аппетит. Однако любопытство гостеприимного хозяина, похоже, не было еще удовлетворено. Он аккуратно, удерживая двумя пальцами, отправил в рот розовый язычок мидии, запил вином и задал очередной провокационный вопрос:

– Правда ли, что наместник Дидий Галл не самого знатного рода?

– Он из всадников. Как и я. – Лукан смотрел на грека с твердостью уверенного в своем благородном происхождении человека. – Что не помешало ему успешно воевать в Британии и стяжать там славу великого полководца, а также завоевать уважение своих солдат.

– О! – Деметрий приложил свободную руку к груди. – У меня и в мыслях не было бросить тень на знатность досточтимого наместника или твою, трибун. Я лишь уточнял. Как и у вас, римлян, заслуги перед отечеством у нас тоже ставят превыше всего.

– В самом деле? Почему тогда ваш стратег Фемистокл, разбивший персов при Саламине и спасший Элладу, умер в изгнании?

– Так иногда случается. Нити судьбы сплетаются в свой особый узор, который трудно изменить смертным.

И опять Лукан удивился той степени религиозности – тонкой, ненавязчивой, – какую выказывал этот влиятельный муж.

– Слишком часто в итоге, – заметил он, – складываются подобные узоры. Я бы мог назвать и другие имена. Все эти люди отличились перед отечеством и желали ему только блага. А что получили в награду?

– Молодой человек хорошо знает нашу историю, – улыбнулся наконец Деметрий. – Я приятно удивлен.

– И нашим языком владеет отменно, – добавил от себя Гераклид. – Учителем случайно был не грек?

– И преподавал он мне не только историю.

Домашним учителем Лукана действительно был пожилой грек Гиперид. Помимо истории он заразил его интересом к литературе и философии и именно он обучил его эллинскому языку. Гиперида уже как год не было в живых, и они с Туллией искренне скорбили о нем. Особенно младшая сестра, всей душой привязавшаяся к своему наставнику – доброму и тихому старику.

– Думаю, – задумчиво произнес Деметрий, – и у римского народа найдется немало героев, незаслуженно забытых или отвергнутых соотечественниками.

– К сожалению, это так…

– А я скажу вам вот что… – Гераклид посмотрел в наполовину опустевший килик. – Судьбы героев – не наша забота. На то есть боги. Нас же должно волновать, что из себя эти герои представляют сейчас. Потому как от них зависит сегодня то, каким будет наше утро завтра.

– Хорошо сказано! – воскликнул Деметрий, вскидывая руку с кубком.

– Я не увидел в городе скифов и других торговцев с равнин, – ненавязчиво, обращаясь сразу к обоим грекам, перевел Лукан разговор к интересующей его теме.

Ответил Гераклид:

– Наш город славен на весь мир своим радушием в отношении заморских купцов, – начал он издалека. – Но ты правильно подметил: ни кочевника, ни пахаря со своим товаром здесь не встретишь. Дело в том, что дорог, по которым бы можно было привезти эти товары по суше, просто-напросто нет. Да и места вокруг дикие: либо тавры спустятся с гор и разграбят караван, либо скифы, воспылав в очередной раз ненавистью к Херсонесу, налетят стаей. Так что самые безопасные двери в город – только с моря.

– Они же и единственные, – продолжил Деметрий, когда Гераклид умолк. – В Херсонесе нет открытого рынка. Торговые сделки с заезжими купцами совершаются в городском порту. А уже потом товары расходятся по всем странам за пределами Понта Эвксинского. Именно поэтому шумных, непредсказуемых скифов в полисе не увидишь. Да и вообще, от их присутствия, как известно, одни проблемы. – Он заглянул в свой кубок и подал знак застывшему позади них виночерпию.

Стройный черноволосый юноша с удивительной проворностью зачерпнул из кратера ровно столько, сколько нужно, чтобы наполнить один килик. При этом из киафа, который он сжимал в тонкой руке, не пролилось ни капли. Наполнив сосуд хозяина, он так же ловко обслужил гостей и с невозмутимым видом отступил на прежнее место.

«Этот мальчик похож на юного бога. У Деметрия определенно есть вкус. И деньги, чтобы окружать себя красивыми игрушками», – подумал Лукан и, улыбнувшись, обратился к главе эсимнатов: – Я слышал много лестного о твоих конюшнях. – При этом его взгляд скользнул по Гераклиду, который и поведал ему об этой стороне жизни своего делового партнера.

Деметрий польщенно склонил голову, пытаясь скрыть вспыхнувший в глазах огонь. Лошади были его страстью, которой он посвящал значительную часть своего времени. Если не сказать больше – жизни! И результаты этой крепкой привязанности были налицо. Конюшни его считались лучшими в Херсонесе, славились далеко за пределами полиса и при этом приносили ему немалый доход. Пожалуй, не нашлось бы ни одного уважаемого гражданина, лошадь которого не прошла обучение у конюхов Деметрия. И когда он узнал, что не так давно римлянин приобрел молодого жеребца, тотчас предложил услуги своей конюшни, заверив дорогого гостя, что на выходе тот получит непревзойденного боевого коня. Причем совершенно бесплатно!

– Ты быстро нашел его слабое место, – сказал Гераклид, когда они, покинув дом Деметрия, расположились в беседке его дома. – Можешь быть уверен, ты не узнаешь своего Аякса. Конюхи Деметрия знают свое дело.

Быстро надвигались сумерки. С моря, даря прохладу, дул свежий бриз. Душа Гераклида жаждала продолжения, и он велел рабу принести им амфору лучшего вина. А лучшим, в его понимании, было то, что давали виноградники Херсонеса. В данном случае – его личные виноградники.

– Сомневаюсь, что для обучения будет достаточно времени, – высказался Лукан, наблюдая, как хозяин сам наполняет его кубок янтарного цвета жидкостью.

– Почему? – сразу заинтересовался тот.

– Зная Галла, могу предположить, что он не станет медлить с началом боевых действий. И уж тем более не будет отсиживаться за стенами города и ждать, когда Митридат сам нанесет удар.

– Я тоже так думаю. И не скрою, для нас это более желательно, чем затяжная война.

– На то есть причины?

Гераклид рассмеялся:

– Не нужно будет кормить римскую армию! А нашим женщинам прятаться по домам!

– Ах, вот оно что! – рассмеялся и Лукан. – А я уж подумал, что вам не терпится схватиться с боспорцами.

– Это тоже. Но деньги, знаешь ли, дорогой трибун, любят счет.

– Я все понимаю. Война – это всегда большие расходы. Снарядить даже один корабль требуется немало средств. А что говорить о целом флоте или армии!

– То-то и оно! – Гераклид огладил выпирающий из-под хитона животик. – Я уже успел прочувствовать это на себе в полной мере. Но оно того стоит.

– Возможно. Мое дело – воевать, а не подсчитывать убытки или доходы.

Лукан говорил так, как если бы отчитавался сейчас за свои мысли и поступки перед отцом – без пафоса, просто, искренне. И грек это оценил.

– Так и должно быть. Кто-то работает мечом, а кто-то обеспечивает его тыл. Ты молод. Но у тебя светлый ум и чистое сердце. А это, поверь, не так часто встретишь в наше тревожное время.

– Ты можешь припомнить спокойные времена?

Гераклид задумался, однако ответить не успел. У входа в беседку возник нескладный, кривоногий силуэт Скопаса. Секретарь сделал неуверенный шаг вперед и доложил:

– У ворот незнакомец. Говорит, со срочным делом к тебе, господин.

– Кто такой, сказал? – небрежно бросил Гераклид.

– Нет, но по виду купец. Кажется, не из наших…

– Вечно тебе все кажется, Скопас. Зови его. Посмотрим, что за птица.

Секретарь растворился в сумерках, а хозяин дома тем временем освежил их кубки, отметив:

– Хороший работник, но иногда чересчур осторожный. Хотя что это я ворчу? Всегда лучше лишний раз проверить, чем потом кусать локти.

Лукан согласно кивнул и сделал глоток вина, которое мягкой, теплой волной раскатилось по всему телу. Оно действительно было замечательно на вкус, с тонким, изысканным ароматом, в котором, как уверял Гераклид, смешались запахи горных таврийских трав и нежного миндаля. На какое-то время он даже забыл о тех проблемах, какие еще предстояло решить до появления здесь армии Галла, но возвращение секретаря вернуло к действительности. Скопас замер на месте. Меж тем как поздний гость смело шагнул к их столу и ложам.

– Долгих лет и любви богов желает тебе, Гераклид, Лисандр из Нимфея. – Он отвесил легкий поклон, безошибочно определив хозяина дома. И лишь затем его глаза переместились на юного трибуна.

Лукан всматривался в лицо незнакомца и чувствовал, как все чаще и громче начинает биться его сердце, а брови обезоруживающе ползут вверх. Затуманенное вином сознание прояснялось. И наконец в коротком выдохе распахнулся рот:

– Ты?!

* * *

Ступив на гладкие, отполированные водой и временем плиты причала, Кезон испытал откровенное облегчение: ощущение под ногами твердой почвы придало уверенности и внутренних сил. Он втянул в себя прохладный, щекочущий ноздри воздух и громко выдохнул, затем огляделся. Стояло раннее утро, и в порту Херсонеса было немноголюдно: с десяток рыбаков спешили выйти в море до наступления жары, другие – уже выгружали из ботов и челноков ночной улов, который ловко раскладывали по корзинам помощники-мальчишки. Людская речь звучала раздробленно и негромко, и крики носящихся над берегом чаек уверенно доминировали над ней. Самые терпеливые из птиц важно бродили по набережной в поисках требухи или случайно оброненной рыбешки. За ними ревниво следили бродячие псы, сбившиеся чуть поодаль в небольшую стаю. Дальше, вверх от гавани, уходили ряды аккуратных белокаменных домов, красную черепицу которых уже лизали робкие лучи всходящего солнца. Полис пробуждался.

Буквально в двух шагах от этой оживающей части города нашлась скромная гостиница. Кезон снял в ней комнату и заказал завтрак: вареные яйца, хлеб и сыр. От вина отказался, так как намеревался в этот же день приступить к выполнению возложенной на него миссии. Умывшись и перекусив и закрыв ставни единственного в комнате окна, он с наслаждением растянулся на соломенном тюфяке. За последние полгода его тело отвыкло от морской качки, да и вообще он непростительно разнежился в доме Лисандра, о чем напоминало сейчас покалывание в области икр. Ругая себя за такую долгую бездеятельность, Кезон прикрыл веки и попробовал собраться с мыслями.

Плавание прошло ровно, без неприятных сюрпризов. Весь путь – от Нимфея к Феодосии и дальше, в Херсонес, – занял три дня. Единственное, что все это время не выходило у него из головы, так это образ лазутчика Митридата, до последнего вздоха цеплявшегося за свою жалкую жизнь. Да, он перерезал ему горло, как и приказал Лисандр, а моряки, привязав к трупу камень, чтобы не всплыл, сбросили его в море. Он даже не узнал имя этого человека. Да и зачем оно ему? Царский шпион умолял о пощаде, убеждал, что может еще пригодиться. Но Кезона трудно было пробить на слезу, тем более он всегда выполнял то, что ему поручали. За это и ценил его Нарцисс. И во многом благодаря этому он так долго смог продержаться в своей профессии.

Только ближе к вечеру, отдохнувший и посвежевший, Кезон выбрался из гостиницы и направился к агоре. Дневная жара спала, и жители города заполнили улицы, спеша по своим делам: кто на рынок, кто в лавку, ну а кто в таверну – пропустить чашу-другую вина да послушать свежие новости. Впрочем, узнать о происходящем в полисе и за его границами можно было, просто пройдясь по рынку, где жизнелюбивые греки не умолкали ни на миг. Здесь же представлялось более надежным уточнить дорогу: в сутолоке и какофонии голосов никто не обратит внимания на задавшего вполне безобидный вопрос человека. Все это Кезон учел, подремывая в гостинице, и решил на всякий случай ни о чем не расспрашивать ее хозяина. А теперь, пробираясь между лотков с товарами, в гуще покупателей и зевак, он глазами выискивал того, к кому без промаха можно было бы обратиться.

Площадь бурлила, точно покрытое галдящими чайками море. Горожане закупали продукты, торговались, размахивали руками; спокойнее вели себя те, кто выбирал в лавках посуду или украшения, но таких было значительно меньше; толпились люди и у навесов менял, хотя как раз там находился, пожалуй, единственный на всем рынке островок тишины.

Кезон подошел к навесу.

Наменяв меди, он с самой добродушной улыбкой, на какую был способен, поинтересовался, как пройти к храму Девы-Заступницы.

– Это недалеко. – Мелкий и сухой, как вобла, меняла, не моргая, щурил свои бесцветные глазки и, когда Кезон разжился у него еще горстью мелочи, уже охотнее уточнил: – Сразу за колоннами площадь. Увидишь. – И обнажил в ухмылке редкие кривые зубы.

Пожелав ему хорошего окончания дня, Кезон поспешил убраться из этого водоворота тел, запахов и шума. К скоплениям людей ему было не привыкать, но тут, в местном оплоте цивилизации, казалось, все, включая воздух, имело свою индивидуальность. Впрочем, иначе быть и не могло: в Херсонесе успешно торговали товарами из скифии и диких степей воинственных сарматов; по-особому, с душком, солилась рыба; густо пахло медом, воском, смолой и пенькой. Запах этот был особый, свой, и он не был присущ ни пропахшему благовониями и вином Риму, ни пропитанным пряностями базарам Азии.

Меняла не обманул. За белоснежными колоннами галереи, как бы отгораживающей городской рынок, утопала в солнечных лучах широкая площадь. Выложенная плотно пригнанными плитами, она напоминала отполированный до блеска бронзовый щит, и украшением этого «щита», вне всяких сомнений, являлся храм – монументальное, грандиозное сооружение, поражающее своим великолепием и красотой. Его портик, с мощными, точно Геркулесовы столпы, колоннами, был выполнен с таким размахом и такой основательностью, что мог бы оспорить первенство с самыми лучшими храмами Рима. А крыша! Безупречно гладкая, она уносилась в ярко-голубое небо, словно бросала вызов самому Олимпу. Несколько громоздкий, но, безусловно, искусно отделанный, перед храмом стоял алтарь, отгороженный от площади бронзовыми цепями. Рядом с ним высилась каменная трибуна. У храма и на его ступенях двигались люди, но уже без той суетливости, какая была характерна для рынка. Время здесь будто замедлило свой бег, напоминая смертным, что они всего в шаге от великих богов – от тех, кто день и ночь неусыпно наблюдает за ними.

Заняв свободный стол под навесом ближайшей таверны, Кезон заказал жареную рыбу и огляделся. Оставшиеся две стороны площади занимали булевтерий и притания – строгие, без помпезности и в то же время не лишенные своеобразного величия сооружения. Между ними и храмом Девы брали начало улицы, и одну из них ему предстояло выбрать.

Их было четыре, уходящих от площади в разные стороны. Две он отбросил сразу как бесперспективные, поскольку вели они к городским стенам и не могли похвастать богатыми домами. Зато к двум другим улицам, тянувшимся через южный и юго-восточный районы города, стоило присмотреться. Если бы он сам выбирал, где в Херсонесе поселиться, то, несомненно, выбрал бы один из этих районов, с видом на горы или море. Имелось еще одно обстоятельство: со слов Лисандра, Гераклид был довольно состоятельным человеком, а значит, и дом его логичнее было бы искать там, где оседают богачи. Им всегда достаются лучшие места, будь то амфитеатр, каюта на корабле или квартал в городе. Так уж устроен мир…

– Не боишься, что Гераклид учует от тебя запах? – отвлек его от размышлений хрипловатый голос хозяина таверны. – Я слышал, он не любит, когда его люди пьют.

– Сегодня он не унюхает и собственного пота, – ответил ему низкорослый мужчина средних лет, с кривыми ногами и черной шевелюрой вьющихся волос. – Он и наш гость обедают у Деметрия. И поверь мне, Поликрат, на этом все не закончится. – Он хихикнул и кивнул на пустую чашу перед собой. – Так что не мешкай, налей мне одну, да я пойду.

– Это будет уже вторая.

– И последняя!

– Ну, смотри, Скопас! Мое дело – предупредить.

Хозяин плеснул из кувшина в чашу, сгреб со столешницы выложенные клиентом монеты и, покачав головой, удалился. Посетитель же одним махом осушил емкость, с наслаждением выдохнул и бросил ему вслед:

– Да не отвернется от тебя Дионис, уважаемый Поликрат!

Тот отмахнулся волосатой рукой и скрылся в тени своего заведения.

«Это удача! Боги помогают мне!» – радовался Кезон, наблюдая, как человек Гераклида выбирается из-за стола, перебрасывается парой-тройкой слов с соседями, приветливо улыбается им. Он явно был здесь завсегдатаем, и его хорошо знали, но задерживаться, по всей видимости, он не собирался.

– Сколько с меня? – окликнул Кезон молодого парня, только что обслужившего соседний столик.

Тот метнулся в таверну, а уже через минуту стоял перед ним. Расплатившись (все это время он не выпускал Скопаса из поля зрения), Кезон последовал за слугой Гераклида, мысленно вознося хвалу богам за такой своевременный подарок. Скопас не успел уйти далеко и двигался к одной из тех улиц, что он выделил. А я оказался прав! Впрочем, беспокоиться особой нужды не было – кривоногий слуга не особо рвался домой. Его слегка пошатывало. Он то и дело останавливался, запрокидывал к небу голову и с явным наслаждением вдыхал наливающийся прохладой воздух. В такие моменты замедлял шаг и Кезон, старательно изображая из себя праздно гуляющего человека.

Удаляясь от центра, они прошли вдоль колоннады гимнасия, миновали перекресток, где стояла мраморная колонна с трехликой головой Гекаты, и в таком неспешном темпе дошли по вымощенной булыжником улице до тех самых роскошных ворот, что описывал Лисандр. Скопас скрылся за ними, а Кезон с непринужденным видом прошел мимо, посчитав, что лучше отложить визит до того часа, когда достаточно стемнеет. Он прошел по улице практически до конца, когда решил, что пора возвращаться: близилось время первой стражи, и ему не хотелось объяснять стражникам, что он делает в такое позднее время в богатом квартале Херсонеса. Совсем немного людей попалось ему на обратном пути, а у дома Гераклида так и вовсе не наблюдалось никакого движения. И это опять был хороший знак. Он протянул руку к воротам.

Тяжелое бронзовое кольцо с глухим звоном ударило о медную обшивку, разнося вибрирующий звук далеко по улице. К немалому облегчению Кезона, одна из створок приоткрылась буквально сразу, как будто тот, кто ее отворял, стоял за воротами и ждал, пока он постучит. Это оказался Скопас. От него разило вином, но не настолько, чтобы уличить в чрезмерном пьянстве. Да и в остальном держался он молодцом: на ногах стоял твердо, лицо не выглядело опухшим, а черные, как угли, глаза смотрели почти трезво и подозрительно.

– Чего тебе?

– Мне нужен твой господин, – сказал Кезон, гадая, как дальше поведет себя кривоногий.

– Он многим нужен! – задиристо выдал тот. – Говори, зачем приперся в такой час, или я спущу собак.

– Вот так сразу и собак! – Кезон изобразил на лице улыбку. – Доложи ему, что по очень важному… неотложному делу, от хозяина «Медузы». Он поймет. Ну а ты заработаешь на амфору вина.

Вероятно, что-то во внешнем облике незнакомца и его словах заставило слугу задуматься и в конце концов кивнуть.

– Хорошо. Жди здесь, я схожу узнать, примет ли.

Он закрыл ворота перед самым носом Кезона, оставив его на улице. Благо за это время мимо прошла лишь пьяная парочка, занятая своим разговором, да и сам кривоногий отсутствовал недолго.

– Входи, – угрюмо позвал он, впуская Кезона внутрь и выглядывая наружу. И, когда убедился, что на улице спокойно, закрыл ворота и уже по-деловому распорядился: – Следуй за мной. И еще: у господина гость.

Они прошли через выложенный плиткой прямоугольный двор, на мозаике которого играли отблески уходящего дня. Сумерки быстро сгущались, и Скопас зажег масляный светильник на одной из колонн галереи. Совершенно неожиданно он миролюбиво бросил через плечо:

– Тебе повезло. У господина сегодня доброе настроение.

«Как и у тебя», – усмехнулся про себя Кезон.

Когда они вошли в увитую виноградной лозой беседку, Скопас отступил в сторону, пропуская визитера вперед. Кезон всмотрелся в полулежавших у пиршественного стола мужчин и не поверил своим глазам. Подавив возглас удивления, уже готовый сорваться с губ, он сделал шаг вперед, приветствуя хозяина дома. И только потом перевел взгляд на его юного гостя…

– Ты?! – только и смог вымолвить тот, от неожиданности чуть не расплескав содержимое своего кубка.

– Я, молодой господин. – Больше Кезон не мог сдерживать улыбку. – И, как видишь, вполне живой.

Гераклид в недоумении переводил взгляд с одного на другого. Затем подал рукой знак Скопасу, чтобы тот удалился.

– Вы знакомы?! – Его вопрос адресовался трибуну.

Лукан отставил кубок и сел. Его глаза искрились радостью.

– И довольно близко, друг Гераклид. Но об этом чуть позже.

Глава 14

Кезон отбыл обратно спустя четыре дня. За это время они успели не один раз поднять кубки за богиню Артемиду Таврополу, славную херсонесскую Деву, обсудить положение дел и подробно рассказать друг другу, что произошло с каждым за последние полгода. Лукана особенно поразил рассказ о морском сражении, в результате которого его приятель был пленен. Он негодовал по поводу пиратского нападения боспорцев на торговое судно Византия и искренне расстроился, узнав о гибели жизнерадостного купца Эвмена. И все же следовало отдать должное судьбе: в плен Кезон попал довольно удачно (если, конечно, об этом так можно было сказать). Правда, не окажись тогда в порту Пантикапея Лисандр, кто знает, как все повернулось бы. Порадовался за своего юного товарища и Кезон. Еще бы! Сам Дидий Галл – наместник Мёзии и главнокомандующий армией – доверил ему такое щепетильное дело, как подготовка встречи римского корпуса. Похоже, жизнь у обоих налаживалась: Лукан делал успешную карьеру в войсках, Кезон же превзошел самые смелые ожидания своего патрона (Нарцисс, безусловно, и мечтать не мог, что его человек так успешно закрепится в Таврике). А подтверждением тому служило послание, которое он передал Гераклиду.

Между тем сведения Лисандра вызвали у грека противоречивые чувства – тревоги и возбуждения. Первое было связано с озабоченностью тем, что Митридат может предпринять поход на его родной город до прибытия римских сил. Второе говорило о прорвавшейся наружу неистребимой жажде активных действий. Судовладелец напоминал оживший после долгой спячки вулкан, готовый вот-вот извергнуть из своих недр тучи пепла и лаву.

– Завтра же соберем заседание эсимнатов! – заявил он в тот вечер.

И в тот же вечер они опорожнили еще не одну амфору вина. Захмелев и несколько успокоившись, Гераклид разговорился. А начал он с того, что назвал Лисандра «старым, хитрым лисом, не растерявшим еще свое чутье» и рассказал, разумеется, по большому секрету, о его бурной молодости. Оказалось, что в прошлом тот промышлял морским разбоем, благодаря чему и сколотил свое немалое состояние. Причем делал это так ловко, что никто из сограждан даже не догадывался о второй стороне жизни скромного боспорского купца. Так длилось до тех пор, пока в одной из схваток он не был ранен в ногу. Копье противника глубоко вспороло бедро, оставив на память не только большой шрам, но и хромоту. Лисандр посчитал это знаком свыше и отошел от темных дел, тем более что денег на тот момент скопил уже достаточно – хватило бы на две его жизни.

– Вот почему я не удивляюсь, что он так быстро раскусил тебя, – усмехался Гераклид, глядя покрасневшими глазами на Кезона. – Говорю же, хитрый лис, битый и опасный! Я бы и сейчас не рискнул сойтись с ним в рукопашной.

В последний день он вручил ему письмо для Лисандра и велел передать на словах, что надеется на скорую встречу за пиршественным столом в Нимфее. Лукан такую уверенность в скорой победе над Митридатом вполне разделял и уже начинал ловить себя на мысли, что до зуда в пальцах ждет прибытия флотилии римлян. В том, что Галл не станет затягивать с войной, сомнений не возникало. А значит, и недалек тот день, когда он наконец проявит себя как воин и заслужит уважение командиров и товарищей.

Вскоре после отплытия Кезона (был первый день июня) Гераклид пригласил его на свои виноградники – посмотреть, где и как произрастает лоза, дающая тот божественный напиток, каким они не раз наслаждались за его столом. Но не успела их маленькая компания выехать за городские ворота, как ее догнал запыхавшийся раб.

– Господин, на горизонте паруса! Много парусов! – выпалил он, застыв в придорожной пыли с разинутым ртом и хлопающими глазами.

– Пасть закрой! – шикнул на него Скопас, которого Гераклид в такие поездки всегда брал с собой. – Скажи толком: что за паруса, чьи?

Раб пожал плечами.

– Да кто ж их разберет. Далеко еще.

Секретарь вопрошающе уставился на хозяина.

– Возвращаемся! – решительно заявил тот и, повернувшись к своему гостю, пояснил: – В любом случае мне лучше быть в порту.

– Думаю, мне тоже, – согласился с ним Лукан.

Они завернули к Гераклиду, чтобы оставить лошадей, и пешком добрались до набережной порта. Здесь уже собралась большая толпа возбужденных горожан. Люди тянули головы в сторону моря, толкались, громко переговаривались, гадая, что за флотилия приближается к их берегу – римская или боспорская. Были и такие, кто начинал сеять панику: мол, о подходе латинян они бы узнали заранее, и это, бесспорно, корабли царя Митридата.

– Да их не счесть! Точно боспорцы! – выкрикивал тощий мужчина в синем хитоне, подпоясанном простым кожаным ремешком.

– Похоже на то. Вон как растянулись, точно обкладывают нас! – поддакивал ему розовощекий толстяк с мясистым носом и бычьими глазами. Он потряс кулаком, и на пухлом запястье сверкнул серебром дорогой браслет. – Не с теми связались! Боги на нашей стороне!

Со всех сторон полетели выкрики:

– Да поразит их Зевс своими молниями!

– Дева не оставит нас!

– Дюди, зададим жару Пантикапею!

– Пусть эсимнаты открывают склады, возьмем оружие!

– Угомонитесь вы! – не выдержал Гераклид. – Что за галдеж жалких куриц! А если это римляне?!

– А если все же боспорцы? – подал голос кто-то из толпы.

– Потерпите немного. Скоро узнаем.

– Это флот Дидия Галла. – Уверенность, с которой произнес это Лукан, заставила некоторых умолкнуть. К нему обернулись заинтригованные лица. – Слышите?! – Он вскинул руку, повышая голос. – Так звучат буцины римлян!

Послышались вздохи облегчения, впрочем, тут же оборвавшиеся.

Как дуновение ветра, всполошившее чаек и заставившее содрогнуться людей, ворвался в бухту протяжный, басистый рев. Он прокатился по набережной, в один миг наполнив ее привкусом металла и ощущением надвигающейся грозы. Особо впечатлительные горожане вжали головы в плечи, другие растерянно переглядывались с теми, кто стоял рядом. Рев повторился. Уже громче и натужнее. Видимо, в него влились трубы с других кораблей, что привело к новой волне беспокойства среди херсонесцев. Они шептались, обменивались репликами, хватали другу дружку за одежды. И только Лукан, расправив плечи, вскинув подбородок, с наслаждением вбирал в себя такой знакомый, щекочущий нервы звук.

К ним присоединился Деметрий, с большим трудом пробившийся сквозь море колышущихся тел. Всеобщее возбуждение было настолько сильным, что мало кто обратил внимание на уважаемого демиурга.

– Похоже, наши союзники прибыли раньше Митридата, – щурясь на солнце, сказал он.

– Есть повод для благодарственных молитв богам, – ответил ему Гераклид, не преминув уточнить: – И наместнику Галлу.

Лукан подумал, что теперь-то уж напряжение в Херсонесе точно спадет, и его командир заслужил не только хвалебные гимны. Случайно ли или же точно рассчитав, но он привел свой флот как раз тогда, когда в нем больше всего нуждались. Причем ждали этого дня, спорили о его дате и даже заключали пари все без исключения – от ремесленника и рыбака до купца и уважаемого эсимната. Никому не улыбалась перспектива в одно прекрасное утро увидеть под стенами города и в его гавани армию ненавистного Боспора.

Гай всматривался в заполнившие горизонт корабли, на которых уже можно было различить полосатые римские паруса, и пытался разобраться в переполнявших его чувствах. Сегодня его мирная миссия заканчивалась. Дальше однозначно будет война. Но не этого ли дня он с таким нетерпением ждал?

* * *

Диомену пришлось прилично попотеть и даже пустить в ход локти, чтобы оказаться в первых рядах толпившихся в порту людей. И теперь, выглядывая из-за широкой спины какого-то херсонесца, он с жадностью настороженного хищника наблюдал за высадкой латинян. Внимательно, стараясь не упустить ни одной мелочи, он глазами следил за каждым отрядом, ступавшим на плиты причала, а тренированный ум уже вел подсчет.

Легионеры спускались по двое. Дощатые трапы, перекинутые с кораблей, скрипели под их тяжелыми, подбитыми гвоздями калигами; грозно, устрашающе бряцал металл оружия и амуниции; резко и четко звучали команды центурионов. На пирсах солдаты выстраивались в подразделения и, чеканя шаг, выходили на площадь. Уступая им место, волна горожан откатилась назад. При этом образовался настолько широкий и плотный полукруг, что тем, кто находился сзади, для лучшего обозрения пришлось взбираться на ступени галерей и заборы. Кого-то придавили, и он громко ругался. Кто-то пищал от нехватки воздуха в тесной толпе. А римляне все прибывали и прибывали, заполоняя собой все свободное пространство. И казалось, что потоку их не будет конца.

Диомен, однако, имел на этот счет собственное суждение: наместник Галл мог располагать лишь ограниченным контингентом войск, поскольку война в Таврике вряд ли была для Рима приоритетной (северные рубежи Империи постоянно тревожили галлы, а завоевания в Британии еще предстояло закрепить). И все же количество и экипировка солдат впечатляли. На большинстве легионеров (а он насчитал десять когорт – полный легион) были доспехи нового образца, что уже само по себе вызывало некоторую озабоченность. Стальные пластины, скрепленные на груди и спине кожаными ремнями, образовывали круг, охватывающий торс солдата, и таким образом надежно закрывали его со всех сторон. Имелись пластины защиты и на плечах, а также в верхней части груди и спины. Все эти элементы соединялись ремнями и пряжками, продетыми в бронзовые, довольно тонкой работы, петли.

«Митридату будет полезно об этом знать», – решил лазутчик боспорского царя, не переставая восхищаться продуманностью новой римской брони.

– О! Легкая пехота! – сказал стоявший рядом мужичок, от которого сильно несло рыбой.

Диомен и сам уже заметил одетых в кольчуги солдат, вливающихся в общий поток войска. Их щиты, в отличие от тяжелых прямоугольных скут легионеров, были овальные и плоские, со «срезанными» верхней и нижней частями, что, несомненно, делало щит легче, а воина подвижней. Железный шлем, короткий меч и два метательных копья завершали вооружение, на что Диомен презрительно хмыкнул.

«Ну, здесь нас удивить нечем. Наши фракийцы экипированы не хуже», – рассуждал он, с усиливающимся раздражением наблюдая за тем, с какой слаженностью строятся отряды римлян, образуя ровные, сомкнутые ряды из щитов и копий.

– Да, чему-чему, а дисциплине у латинян можно поучиться! – высказался все тот же мужичок, пропахший рыбой.

– Это точно! – поддакнул ему Диомен, но только чтобы не привлекать к себе внимание. – Им этого не занимать.

– Выучка, что и говорить!

– А чему тут удивляться, если Рим постоянно воюет.

– Так-то оно так, но нам это только на руку, – отметил рыбак и потер тонкой жилистой рукой морщинистый лоб. – Союзник должен быть сильным! Иначе зачем он нужен?

Соглашаться с ним Диомен не стал. Его глаза буквально впились в группу офицеров, отделившуюся от общего строя. Их было не так много, но все имели подобающий торжественному случаю вид: бронзовые кирасы искрились на солнце, буквально слепя своей идеальной полировкой, играли переливами золота и серебра бляхи и фибулы на широких перевязях мечей, а гребни шлемов определенно были свежевыкрашены и выглядели как новые.

И все же один человек заметно выделялся из этой блистательной группы. И не только благодаря своему могучему сложению. Роскошный белый плюмаж его шлема резко контрастировал с красными и желтыми гребнями на шлемах других офицеров. Но даже не эти детали выдавали в нем того, кто привел в Херсонес армию. Независимая, уверенная манера, с какой он держался, перебрасываясь короткими фразами со стоявшими по оба его плеча соратниками, не могла не выдать в нем человека, привыкшего (и умеющего!) повелевать. Он находился в центре и чуть впереди самой группы, за его спиной застыл знаменосец со штандартом в руках – отличительным знаком легиона. Золоченое изображение быка пускало не меньше зайчиков, чем нагрудники офицеров.

Диомен сощурился, всматриваясь внимательнее.

– Галл! – прошептал он едва слышно и с трудом сдержался, чтобы тут же не плюнуть себе под ноги. Но уже в следующую минуту его язык лихорадочно облизывал пересохшие вдруг губы…

К группе римских командиров присоединился еще один офицер и, по всей видимости, рангом не меньше Галла. Выше среднего роста, крепко сбитый, в легком кожаном доспехе, на котором серебрились накладки в виде вставших на дыбы лошадей, он был единственным, кто обнажил голову и нес шлем с черным, как и доспех, плюмажем под мышкой. Загорелое, мужественное лицо его оставалось серьезным, но в светлых глазах плясали огоньки торжества. Даже с расстояния в двадцать шагов это было отчетливо видно.

«Аквила! – молнией прошило мозг Диомена. – Он-то что здесь делает?»

Год назад по приказу Митридата он посетил Никомедию, столицу Вифинии. Вот тогда, собирая любую полезную для своего господина информацию, и стал случайным свидетелем выступления Гая Юлия Аквилы на городской площади. Тот произвел впечатление человека прямого, идущего напролом и до конца, но главное – далеко неглупого! В его лице, случись война, царь Боспора обрел бы опасного… очень опасного врага. И вот он здесь, в Херсонесе! Но зачем?

Постепенно к нему стало приходить понимание. Являясь правой рукой наместника Вифинии, но, по сути, как поговаривали местные, его соправителем, Аквила мог появиться в Таврике только с одной целью – привести дополнительные силы для армии Галла. Взгляд Диомена переместился на дальний пирс, откуда явился вифиниец и где выстраивался очередной отряд, воины которого были в не характерных для римлян длинных туниках и конической формы шлемах.

«Сирийские лучники, провались они в Аид!» – узнал он наемников, которых встречал в Никомедии и много слышал об их меткости и жестокости в бою. У каждого за спиной висел полный стрел колчан, имелись кинжал и меч, а защитой служил пластинчатый доспех, походивший издали на рыбью чешую.

– Ну, точно детишки Посейдона! – хохотнул рыбак, также заметив необычных воинов, двинувшихся к основному строю.

Диомен насчитал их порядка двух сотен и прикусил губу. Явно, что это было не все воинство, что притащил с собой вифиниец, а только малая его часть. Но каков эффект! Жители Херсонеса смотрели на смуглолицых лучников широко открытыми глазами и строили по их поводу самые невероятные предположения. Громко, не стесняясь в выражениях и жестах.

Тем временем Аквила встал рядом с Галлом и что-то негромко сказал ему. Оба улыбнулись.

«Что ж, смейтесь, смейтесь… пока еще можете», – зло скрипнул зубами Диомен, решив, что пора выбираться из толпы и готовить донесение царю.

Сосед недовольно поморщился, когда он, поворачиваясь, задел его плечом.

– Уже уходишь?!

– Насмотрелся. А дела ждать не будут.

– И то верно.

– Удачного тебе дня, уважаемый, – пожелал рыбаку боспорец, ныряя в источающее запахи пота и благовоний скопление тел.

– И тебе того же, – полетело ему в спину, но он не обернулся.

Когда Диомен выбрался наконец на свободное от людей пространство, то ощутил, как сильно он голоден. Приличная таверна находилась неподалеку, на площади храма Девы, и он, не раздумывая, направился к ней. За сытным обедом всегда лучше думается. А ему было о чем поразмышлять.

Глава 15

Солнце почти достигло зенита, когда несший вахту матрос вытянул руку в направлении моря и прокричал:

– Корабли! Боспорцы!

Известие это мгновенно облетело всех, и к обоим бортам корабля скатились волны легионеров. Сохраняя внешнее спокойствие, Лукан поднялся на башню, где совсем еще юный, с черными завитушками волос проревс, продолжая тянуть руку, повторил:

– Корабли, господин!

Море сверкало нестерпимо, и Лукан прикрыл ладонью глаза, всматриваясь в два темных силуэта, казалось, застывших на его ровной глади. Впрочем, эта неподвижность длилась недолго. Корабли развернулись и довольно скоро исчезли из поля зрения, слившись с бледно-голубой дымкой. «Разведчики», – догадался трибун и перевел взгляд на тянувшийся по левому борту судна берег. С расстояния в полторы мили тот выглядел изломанной живописными пиками гор серо-зеленой полосой, над которой прозрачным куполом нависало небо. Девственно-чистое, почти прозрачное. Лишь далекие размытые пятна легких перистых облаков и крохотные точки парящих орлов нарушали его идеальную синеву. Мир словно погрузился в божественный полуденный сон, и ни всплески воды от буравивших ее поверхность весел, ни крики неугомонных чаек, казалось, не в силах его пробудить…

Лукану почему-то вспомнился тот день, когда он впервые увидел Херсонес – сияющий островок жизни, к которому приближался его корабль. С того памятного момента прошло немногим больше месяца, и нельзя сказать, что это время не было богато на события. Вначале Лукан с головой ушел в свою миссию, которая, если быть честным, не особо его отягощала и которую скрасила неожиданная встреча с Кезоном – человеком из его недалекого прошлого. Затем, с прибытием Галла, начались сумасшедшие дни подготовки к походу: первый удар командующий решил нанести с моря, захватив форпост Боспорского царства Феодосию и вынуждая тем самым Митридата на морское сражение. В том, что оно будет, никто не сомневался, а решительность, с которой готовил к нему свою армию Авл Дидий Галл, вселяла во всех – и в римлян, и в херсонесцев – уверенность в своей победе. Даже едкий на язык Марциал замечал по этому поводу:

– Активные действия нашего командующего радуют. Лично я, друзья мои, уже вижу, как корабли боспорского царька идут ко дну.

Сказать, что их встреча была теплой – не сказать ничего. Марциал сразу же заявил, что Лукан должен немедленно отвести их с Флакком в лучшую таверну Херсонеса. При этом он недвусмысленно подмигнул Марку, намекая на то, что их товарищ, безусловно, уже присмотрел для такого мероприятия достойное заведение. А поскольку они не делали из своих намерений тайны, то в питейное заведение отправились все пятеро трибунов. Аттиан вместе с Галлом, Аквилой и Котисом присутствовал в это время на торжественной трапезе, устроенной верхушкой полиса в честь прибытия римской армии.

Впрочем, назвать «армией» переброшенные в Таврику войска можно было с большой натяжкой. Вместе с трехтысячным (не считая двух сотен сирийских лучников) отрядом Аквилы боевой корпус насчитывал порядка 12 000 человек – достаточное, по мнению римлян, количество воинов для ведения небольшой войны. Такая практика существовала давно, с тех пор как Рим, подобно набирающему вес туру, стал обрастать провинциями. В них редко бывало спокойно. Народы, которым мечи латинян «несли блага цивилизации и просвещение», не всегда эти «блага» желали принять, а потому время от времени Империю сотрясали восстания и бунты, нередко выливавшиеся в настоящие войны.

И все же Восьмой легион и его вспомогательные отряды представляли собой внушительную силу. Выучке и дисциплине римских солдат, прошедших суровую школу в учебных лагерях и на полях сражений, трудно было что-либо противопоставить. И даже численное превосходство врага, его бесстрашие и мужество не гарантировали ему победу над отлаженной и всесокрушающей машиной римского оружия…

Галл, как и думали многие, не стал засиживаться в Херсонесе. И вот, спустя две недели, объединенный флот вышел в море. Всего восемьдесят одно судно: пять септирем, двадцать квинквирем и сорок либурн римлян и шестнаднадцать бирем союзников-греков. Вышли на рассвете, с тем, чтобы к вечеру достигнуть залива Феодосии. Командующий не делал секрета из своих намерений, рассчитывая, что Митридат, узнав о передвижениях врага, немедленно двинет свой флот ему навстречу – потерять такой стратегически важный порт и крепость в самом начале войны было бы для Боспора непростительной ошибкой. Что же до самого сражения, то Галлом был разработан план, вначале показавшийся Лукану несколько рискованным. Но после беседы с Флакком, который лучше других разбирался в морском деле, он изменил свое мнение. Стоило лишь поставить себя на место противника, как становилась очевидна дерзкая и в то же время тонко выстроенная задумка их полководца. Разумеется, в план были посвящены только высшие офицеры – трибуны, главный центурион и командиры когорт ауксилариев. Впрочем, и в этом случае Лукан не исключал утечку, хотя вряд ли при таком стремительном развитии событий царь Митридат успел бы вовремя получить необходимую ему информацию. Дидий Галл, с присущей ему энергией и дальновидностью опытного воина, действовал на опережение.

В этом сумасшедшем круговороте текущих и неотложных дел он тем не менее не забыл о данном Лукану обещании.

Теперь на перевязи меча молодого офицера красовался знак Восьмого легиона – круторогий бык на небольшом серебряном диске. И хотя приказ легата о его назначении на должность трибуна и был продиктован в первую очередь необходимостью (у двух офицеров закончился срок службы, и они еще в Томах убыли в Рим), Лукан расценил это как очередное благоволение к нему Галла. Не стоит говорить, что они с друзьями прилично напились по этому поводу, после чего наутро у всех ужасно болела голова. Перед самым отбытием эскадры Лукан навестил Гераклида, который, похоже, искренне порадовался новому назначению своего римского знакомца, приказал слугам накрыть по такому случаю стол и подарил Гаю скифский кинжал с халцедоновой рукоятью. Можно сказать, оторвал от сердца, бережно извлекая его из своей коллекции, которой очень гордился.

– Тонкая работа! Сам убедись, – говорил, протягивая кинжал Лукану.

– Эти варвары умеют удивить! – восхищался тот, пораженный изяществом клинка и рукояти, на которых скифский мастер с поразительной четкостью изобразил диковинных птиц и зверей.

Оценили кинжал и Марциал с Флакком, отметив его великолепное качество и тут же начав спорить, сколько за него можно было бы выручить в Томах. Каждый мечтал вернуться в полюбившийся окраинный городок Империи, чтобы еще раз посидеть в «Кентавре», раскупорить амфору-другую вина и повспоминать о боевых подвигах, которые им еще только предстояло совершить. Тем более что далеко не всем выпала возможность отправиться в этот поход.

Заведовать хозяйством в Томах – следить за окончанием строительства базилики и вообще за порядком дел – было вверено Варену. Охранять же два римских лагеря и нести сторожевую службу окрестностей Галл поручил Главку. Под его началом была оставлена смешанная когорта ауксилариев, в основном из новобранцев последнего набора, которых ветерану предстояло еще многому научить. Варен, как рассказал Марциал, раздувал щеки от важности и выпячивал грудь, он даже походку изменил, подражая Галлу и Аттиану, но при этом не забыл принести благодарственную жертву Гермесу, оградившему его от похода в дикую Таврику. Главк же был хмур и молчалив, его такое решение командира явно не вдохновляло.

– Не завидую я этим новичкам, – замечал с притворным вздохом Марциал. – Главк, конечно, выбьет из них деревенскую дурь, но прежде загоняет до седьмого пота.

– Это пойдет им лишь на пользу, – вставлял Флакк и улыбался, представляя, видимо, как суровый одноглазый ветеран нещадно муштрует молодежь.

Вспоминая этот их разговор накануне похода, Лукан не мог отделаться от ощущения чего-то неизбежного и значимого, что вот-вот должно произойти. Возможно, сказывался настрой на сражение, которым он все это время подпитывал себя. Но, скорее всего, этому способствовала обстановка, в какой он и тысячи других воинов оказались по воле одного человека – их полководца и стратега Авла Дидия Галла.

Эскадра римлян выглядела внушительно. Широкие двухрядные септиремы шли во главе всего строя, на расстоянии трети стадия друг от друга. Каждая имела три боевые башни, а на вооружении – три скорпиона и пять баллист. Плотным прямоугольником, напоминающим когорту легионеров, за ними двигались квинквиремы и уже во второй линии – либурны. У первых было по две башни, в носовой и кормовой части, и более скромная артиллерия: два скорпиона и три баллисты (это Лукан отметил еще в тот день, когда Флакк устроил ему экскурсию по кораблям). Правый фланг со стороны открытого моря прикрывали быстроходные биремы греков. Они шли, растянувшись цепью, что давало им, по плану Галла, достаточную свободу для маневра.

Лукан находился на борту крайней слева септиремы. Флакк – на флагманской квинквиреме Галла. А вот Марциал остался в Херсонесе, ему легат доверил охрану Котиса. Маний несильно расстраивался по этому поводу. Скорее, наоборот. Он не любил море так, как Флакк, предпочитая ему твердую почву под ногами, а еще лучше – круп лошади. Когда они прощались, выглядел он вполне довольным и даже пообещал Лукану заботиться об Аяксе. Остался в Херсонесе и Аквила, на него возлагалась последующая переброска в Феодосию кавалерии и других, не задействованных в морском походе, частей…

– Дельфины! Дельфины! – возбужденно выкрикнул стоявший рядом матрос, тыча узловатым коричневым пальцем чуть правее курса их судна.

Лукан проследил за его рукой, улыбнулся.

Пара дельфинов резво неслась впереди первой линии их строя. Почти что посередине. Они выпрыгивали из воды, подкручиваясь и как бы играя, словно выставляя напоказ свои гладкие блестящие тела, затем бесшумно и стремительно мчались под самым зеркалом воды двумя черными тенями. Казалось, они увлекают римский флот за собой, ведут его, как лоцманы, в какое-то свое место, свою гавань.

– Это вестники Посейдона! – с благоговением проговорил матрос и громко вздохнул. – Хороший знак, к удаче.

– А я слышал, что дельфин – один из символов Боспора. – Прищурившись, Лукан повернул к нему лицо. – Так к удаче ли они?

На физиономии парня появилась растерянность, он пожал узкими плечами, не зная, что сказать. За него ответил поднявшийся на башню капитан:

– Если обращать внимание на всякую морскую тварь, то и в море выходить не стоит. Ну а если бы змея увидели? Повернули бы назад?

– Змея? – переспросил Лукан и перевел взгляд на матроса, который тотчас побледнел лицом.

Капитан, крепкий, как и его корабль, мужчина, с плоским обветренным лицом бывалого моряка, махнул рукой куда-то назад.

– Гору, где обитает эта тварь, мы уже обогнули. Говорят, у нее там пещера под водой. Больше ничего не знаю.

Матрос покивал и добавил от себя:

– Я слышал от местных, в Херсонесе, что случалось, змей этот на рыбацкие лодки нападал, сети портил, а дельфинов… надвое перекусывал!

– Как думаешь, трибун, это был дозор Митридата? – оборвал его капитан, обращаясь к Лукану.

– Похоже на то. – Гай начинал нервничать: с головной септиремы, которой командовал Аттиан, должны были подать сигнал тревоги. Но там медлили, и, как выяснилось мгновением позже, на это имелась целая армада причин!

– Все, как и предвидел легат! – усмехнувшись, качнул головой капитан.

Лукан подался вперед, сжал пальцами бортик башни: в дрожащем от зноя воздухе белыми и темными пятнами на востоке проступили паруса; они двигались навстречу их эскадре, вытянувшись чуть ли не до самого горизонта, и терялись у его края в прозрачных потоках солнечных лучей.

– Так много! – ахнул проревс, запуская пальцы в густые завитушки волос.

Трибун и капитан переглянулись – с корабля Аттиана уже тянулась в небо черная струя дыма.

* * *

Митридат стоял на капитанской башне своего флагмана и с удовлетворением оглаживал бороду. Пока все складывалось так, как он задумал. Феодоситы успели вывести из гавани все свои боевые суда и влились в его флот, как только тот вышел из пролива. Семьдесят пять кораблей, по большей части пентеры, неспешно двигались сейчас в направлении Херсонеса, оставив Феодосию позади. Пентеры – его гордость – впереди. Больше половины их составляли корабли нового типа, построенные по римскому образцу, – с двумя уровнями гребцов и широкими палубами. Это был мощный, ударный кулак, предназначенный раздробить и сокрушить противника. Два десятка бирем шли в арьергарде, выстроившись в две неплотные линии. Ветер едва наполнял паруса, и все же он был на их стороне: гребцы не налегали на весла и берегли силы для сражения. А оно, что стало уже очевидно, было неизбежно.

– Римляне, владыка!

– Вижу, Гесион. – Митридат повернул лицо к стоявшему рядом наварху. Оно напоминало каменную маску, только в сузившихся глазах горел огонь не то ярости, не то непоколебимой решимости принявшего судьбу человека.

– Владыка? – Наварх выжидающе смотрел на своего царя.

– Командуй, Гесион, – кивнул тот, сводя за спиной руки и устремляя взор вперед, туда, где черными пятнами на морской глади обозначился его враг.

Наварх резко обернулся, его голос прозвучал, как раскат грома:

– Убрать паруса! Прибавить ход!

Пентера мигом пришла в движение: матросы бросились снимать паруса и главную мачту, быстрее, четче заработали весла, в одном дыхании с надрывными звуками ожившей флейты. Это послужило сигналом другим кораблям, и вскоре весь боспорский флот напоминал огромную стаю хищных барракуд, поднявшихся из глубин моря и устремившихся к своей жертве.

По мере того как вырастали в размерах суда латинян, возрастало и напряжение Митридата. Римляне шли без парусов, на веслах, и легкая улыбка тронула уста царя: Посейдон услышал его молитвы и принял жертвы, лишив врага попутного ветра и заставив тем самым надрываться его гребцов. Мелькнула мысль, что послание Диомена пришло как нельзя вовремя и он правильно поступил, немедля двинувшись навстречу флоту Галла. Захвати тот Феодосию, и он бы оказался отброшен к Киммерику, а возможно, и дальше – к самому проливу. Но теперь все решит сражение. Его победитель получит неоспоримое преимущество на море, а значит, и явный перевес во всех дальнейших военных действиях. Ну а то, что предстоит еще скрестить мечи на суше, было так же ясно, как и прозрачное небо, висевшее сейчас над его головой.

– Не пора ли начать перестраиваться, владыка? – прервал мысли царя Гесион.

Митридат взглянул на наварха. На суровом лице Гесиона не было и тени страха, а черная, с заметной сединой борода подрагивала, как у человека, с трудом сдерживающего внутреннее нетерпение.

– Спешишь отправить их на дно? – Усмехнувшись, Митридат кивнул в сторону вражеских кораблей.

Гесион почтительно склонил голову.

– Не скрою, горю желанием, мой повелитель.

– Это хорошо – стремиться побить врага. И да, ты прав: пришло время занять боевой строй.

– Трубить сигнал?

– Немедленно!

С каким-то особенным, распирающим грудь чувством внимал Митридат резким, гортанным звукам боевых труб, что, словно клинки, разрезали вдруг воздух вокруг него. Корабли левого и правого флангов тотчас ускорились, в то время как центр несколько замедлил свой ход. Постепенно весь строй боспорцев как бы прогнулся, принимая форму полумесяца с рвущимися вперед краями. Новый взрыв труб – и суда выровняли ход, двигаясь теперь в одном темпе, с одной скоростью. Царь подозвал Гесиона, хотя тот и так не отходил от него, находясь всего в одном шаге.

– Что скажешь? Такое впечатление, что они выстроились для битвы на суше, – сказал, нахмурив брови и не отрывая взгляда от вражеского флота.

– Дидий Галл опытный стратег, он определенно что-то задумал, – осторожно заметил наварх и, указав рукой на черную струю дыма, поднявшуюся с одного из передовых кораблей римлян, добавил: – Если, конечно, он там.

– Не сомневайся, он со своим флотом. Я в этом уверен.

Митридат умолк. Однако желваки, заходившие под кожей тяжелых скул, красноречивее слов говорили о том, как сильно он ненавидит своего врага.

* * *

Перестроение боспорцев не осталось незамеченным и свидетельствовало о намерении тех с ходу вступить в битву. Капитан не преминул по этому поводу высказаться:

– Грамотно стали. По всем правилам морского боя.

– Мы к этому готовы, – бросил в ответ Лукан, оглядывая палубу, на которой матросы заканчивали упаковывать в чехлы паруса. Рядом уже были уложены и закреплены обе мачты; малую носовую трогать не стали, убрав с нее лишь артемон.

Меж тем похожий на грязный кривой палец столбик дыма продолжал уноситься ввысь.

Это был сигнал легким биремам херсонесцев для начала обходного маневра. По плану Галла они должны были зайти со стороны открытого моря во фланг противника и атаковать его. Но перед этим ударят по этому флангу и все пять римских септирем, сминая, расстраивая вражеские ряды, и сея панику во всем боспорском флоте. Так, во всяком случае, было задумано.

– Ни для кого не секрет, – сказал Галл на последнем военном совете, – что образование Митридат получил в Риме, где долгое время жил в качестве почетного заложника. Он умен, не лишен амбиций и при этом скрытен и хитер как истинный варвар. Такой человек непременно применит свои знания на практике. А тактику морского боя, вне всяких сомнений, он изучал. Мы же навяжем ему свои правила. Точнее… будем действовать против правил, соблюдение которых он от нас ждет. Один сильный, стремительный и неожиданный удар с нашей стороны должен решить исход всего этого сражения…

– Разворот вправо! Идем в одной линии с флагманом! – распорядился Лукан, как только корабль Аттиана стал менять курс.

– Вот и началось. – Капитан водрузил на голову видавший виды шлем с черным гребнем из конского волоса, затянул ремешки. – Да поможет нам Марс!

Его короткие, с прорывающейся хрипотой приказы внесли новое оживление на их судно. Кормчие разом навалились на рули. Точно ощетинившаяся копьями фаланга, застыли в вертикальном положении весла правого борта, в то время как на левом ударили по воде с ускоренной мощью. Септирема, подчиняясь человеческой воле, стала медленно поворачиваться в сторону открытого моря, нацеливаясь носом в выступающий левый фланг врага. Выровнялась под нужным углом и уже на всех веслах, набирая скорость, устремилась вперед. Белые буруны, вспенившие свинцовую гладь, охватили ее широким, колючим от брызг шлейфом. Почуяв неладное, с криками унеслись к берегу чайки.

Капитан не стал задерживаться и покинул башню, чтобы занять свое место на палубе. За ним последовал и матрос. А по лестницам центральной и носовой башен уже поднимались воины из обслуги стоявших на них скорпионов. Молча, со знанием дела, они занялись подготовкой стрелометов к бою. Ни одного лишнего движения, каждое отработано до автоматизма; на застывших сосредоточенных лицах – привычное напряжение опытных бойцов.

Лукан обернулся к ровному и грозному строю основного флота, который под командой Галла шел в прежнем порядке, проверил, надежно ли закреплен шлем. Показалось, что недостаточно, и он затянул ремешки нащечников туже. Хотел разглядеть штандарт корабля наместника – тот должен был находиться посередине, – но тут жалобно заскрипели ступени лестницы, и на башню поднялся центурион – рослый мужчина, с ярко-рыжей щетиной на подбородке и щеках и тяжелым, как у медведя, взглядом.

– Трибун! Какие будут указания? – Темные, неопределенного цвета глаза буквально буравили Лукана, который рядом с центурионом выглядел подростком, ради бравады надевшим на себя доспехи. Впрочем, подобным образом выглядели и многие легионеры, находившиеся сейчас на корабле.

– Вот что, Кассий. Распорядись, чтобы еще раз смочили водой защитные кожи башен. И шкуры на фальшбортах. – Лукан назвал его по имени, и это великану определенно понравилось.

– Есть, командир! – Он отдал приказы, не сходя с башни, и неподвижно замер рядом.

На палубе септиремы разместилась вторая центурия второй когорты и такое же количество легкой пехоты. В усиление им были приданы десять лучников-сирийцев. Все группы солдат заняли строго отведенные им места. Но если римляне все-таки представляли собой единую массу, пусть и разделенную условной чертой, где легионер всегда выше по своему положению, чем ауксиларий, пусть даже и убеленный сединами ветеран, то сирийцы держались особняком. Они сбились в тесную кучку на носу судна и о чем-то болтали, время от времени вытягивая руки в сторону приближающегося боспорского флота.

– Лопочут по-своему и в ухо не дуют, эфиопы черномазые, – пробасил Кассий.

Лукан обернулся. Центурион смотрел на лучников и усмехался то ли с презрением, то ли с безобидной веселостью. Трудно было определись по его малоподвижному суровому лицу.

– Они не эфиопы, они сирийцы, – поправил его Лукан.

– Так ли, командир, что в гавани Феодосии могут свободно поместиться сто кораблей? – спросил он вдруг.

– Да, могут. Ты это к чему?

– Слышал, ребята говорили. Как-то не поверилось мне.

– Почему не поверилось? Думал, Таврика – нецивилизованная страна?

– Точно так. Думал. – Кассий пожал могучими плечами. – Так ведь никто же толком не знает, что здесь и как.

Лукана такое простодушное объяснение нисколько не удивило: не только легионеры, но и многие офицеры имели весьма смутное представление о тех землях, в которые посылал их защищать свои интересы Рим, и уж тем более – об уровне развития обитавших на этих землях народов. Он подавил уже готовую появиться на лице улыбку, пояснил сдержанно:

– Пантикапей, с которым мы сейчас воюем, всего на двести лет моложе Рима. Так что суди сам, достойные они нам соперники или нет.

Кассий уважительно качнул большой головой, которую защищал железный шлем с продольным гребнем – отличительный знак центуриона. Сощурил глаза.

– Что ж, побить достойного противника – всегда почетно. Это не разогнать толпу полуодетых дикарей, тут другая слава. – Его взгляд многозначительно переместился на корабли врага. – Одолеем?

– Должны одолеть, – ответил Лукан как можно тверже. – Я верю в нашего легата.

На широком лице Кассия появилась выражение удовлетворения. Он выпятил вперед мощную, как скала, грудь.

– Мы все в него верим. И с готовностью пойдем за ним, куда бы он ни повел.

– Что ж, я рад, что мы понимаем друг друга. Ну а сейчас расставь своих людей по позициям, а командира ауксилариев направь ко мне.

– Будет исполнено!

Центурион удалился, и Лукан вновь сосредоточился на вражеском флоте, расстояние до которого сокращалось с каждым ударом весла.

* * *

– Он безумец! – вскричал Гесион, наваливаясь грудью на бортик башни и всматриваясь в отделившуюся от общего строя небольшую линию римских судов.

– Я так не думаю, – спокойно возразил Митридат. – Галл не глупец, чтобы жертвовать лучшими кораблями в самом начале битвы.

Он стоял, сцепив за спиной руки и широко расставив ноги, невозмутимый и в то же время грозный, как и весь его флот. Ни тени сомнения, ни даже блика беспокойства на его застывшем лице; лишь легкий ветерок тревожит волосы непокрытой головы. Сегодня он должен победить. Для этого есть все шансы. По размерам обе эскадры практически равны. Но у него больше пентер, или, как называют их латиняне, квинквирем, – мощных и довольно быстроходных кораблей с большой командой и артиллерией. Да, сегодня…

– И все же, повелитель, – прервал его мысли наварх, – что он задумал?

Митридат переместил взгляд на левое крыло своего флота, ухмыльнулся.

– Срезать наш фланг.

– Пятью кораблями?!

– Похоже на то. Но ты посмотри, Гесион, что это за корабли! Это настоящие крепости! У нас, к сожалению, таких нет.

– Но все равно, повелитель, их только пять!

– Да, пока что пять. – В голосе царя вдруг проступили нотки озабоченности, он сдвинул брови, вытянул руку в сторону открытого моря. – Посмотри туда!

Обходя правое крыло римлян, вперед выдвинулась цепочка кораблей. Судя по размерам – бирем. Они шли на полном ходу, словно спешили пройти мимо обеих эскадр.

– Хотят избежать боя? – без особой уверенности предположил Гесион.

– Напротив. – Митридат непроизвольно положил руку на позолоченную рукоять меча. – Они будут атаковать.

Биремы будто услышали этот сильный, властный голос и, повинуясь его зову, стали разворачиваться в сторону боспорцев. Теперь они двигались под острым углом, явно нацеливаясь в выступающий вперед фланг противника. И все же…

– И все же их недостаточно много, – произнес царь, но брови его так и остались сдвинутыми.

Глава 16

Теперь их строй напоминал клин. В центре – септирема Аттиана. Корабль Лукана, отставая от нее на полтора корпуса, замыкал левое крыло. Гай уже мог различить выстроившихся вдоль бортов, прикрывшихся круглыми щитами воинов противника, отчетливо слышал визгливые звуки флейт и надрывный рев боевых труб.

К голове прилила кровь, в висках застучали молоточки; чаще, настойчивее стало биться сердце.

– Ты все понял? Без моей команды ни шагу, – повторил он начальнику ауксилариев, сухощавому, жилистому воину с изрезанным глубокими морщинами лицом.

– Так точно, трибун, – кивнул тот и улыбнулся, обнажив редкие, но все еще крепкие зубы. – Мои парни рвутся в бой, и они не намерены отдавать всю славу легионерам.

– Работы всем хватит, – заверил его Лукан, тем самым давая понять, что им пора присоединиться к своим подчиненным.

Спустившись на палубу, он первым делом расставил сирийских лучников: троих отправил на капитанскую башню, которую только что покинул, одного оставил при себе, остальные рассредоточились вдоль обоих бортов. Небольшую группу из легких пехотинцев послал на нос. И только после этого обратился к команде – матросам, притихшим по взмаху руки своего капитана, и солдатам, выстроившимся в полном вооружении у фальшбортов.

– Солдаты Рима, сегодня мы не должны умереть. Сегодня мы должны победить! – Одобрительный гул прокатился по рядам замерших и взиравших на него мужчин, и Лукан, еще более возвысив голос, закончил: – Ну а те, кто все же покинут нас, уйдут в царство теней со славой!

Новый, уже более сильный, взрыв голосов, и Кассий, стоявший тут же, сделал шаг вперед и вскинул над головой руку с обнаженным мечом.

– Слава и Рим! Слава и Рим!

Его громоподобный клич был подхвачен единой, не менее мощной, волной голосов, а капитан, придвинувшись к Лукану, негромко сказал:

– Коротко, но внушительно. У тебя, трибун, бесспорно, есть талант оратора.

– Не люблю долгих речей, – бросил ему Лукан и повернулся к центуриону. – Кассий, ты знаешь, что делать.

Серьезное лицо великана засияло, словно предстоящая схватка искренне радовала его.

– Да, командир.

Тяжелым, но быстрым шагом он направился к своим легионерам, по пути давая им указания и придирчиво осматривая амуницию каждого. Наблюдая, с какой отцовской заботой, пусть иногда и грубой, он относится к вверенным ему подчиненным, Лукан облегченно перевел дух – с центурионом ему определенно повезло, этот точно не подведет.

Между тем легионеры уже строились у бортов лицом к морю, с грохотом смыкали щиты, образуя из них сплошную стену. За ними, с дротиками наготове, рассредоточились ауксиларии. Замерла в ожидании команды обслуга скорпионов и баллист. Сирийцы, зловеще щуря глаза, накладывали первые стрелы на тетивы луков.

Волна движения прошла, и в наступившей тишине стали особо отчетливо слышны всплески воды от ударявших по ней лопастей весел и размеренный бой барабанов, рвущийся из-под палубы. А еще частые и, казалось, перекрывающие все остальные звуки удары сердца.

Лукан глубоко вдохнул, стараясь унять эту внутреннюю дробь и заставляя себя сосредоточиться на том, что предстояло сделать: не дрогнуть, выжить, победить. Ни один человек на судне не должен заметить его волнения и усомниться в его твердости.

Корабли боспорцев приблизились уже настолько, что с их палуб в сторону римлян полетели снаряды. Один ушел под воду у самого носа септиремы. И когда с флагмана Аттиана выстрелили баллисты, Гай дал отмашку.

Его баллистарии как будто только этого и ждали. С каким-то демоническим упоением припали к своим орудиям, и в сторону врага одно за другим понеслись свинцовые ядра. Однако глаза Лукана зацепились не за конечную цель их полета, а за то, что произошло впереди: септирема Аттина на всей, какую только могла себе позволить, скорости врезалась в строй противника. Ее таран пробил боковую обшивку оказавшейся на пути пентеры, отчего та содрогнулась всем своим черным телом и резко завалилась на противоположный борт. В море с воплями и проклятиями полетели люди. А корабль старшего трибуна дал задний ход, освобождаясь от поврежденного врага. Лукан видел, как, спасаясь, прыгали в воду объятые ужасом матросы и затянутые в доспехи воины, а само судно медленно, но неумолимо погружалось в возмутившееся под ним море.

Дальнейшее смазалось и уже не имело значения: прямо по курсу вырос корпус вражеского корабля – красно-черный, с двумя рядами весел и протянувшейся по фальшборту шеренгой из щитов, над которыми торчали сверкавшие на солнце шлемы. Лукан вздрогнул и выругал себя за то, что отвлекся.

– Приготовиться! – прогремел голос Кассия, и по рядам замерших на своих позициях солдат, как дуновение ветерка, прошелся металлический шелест.

Лукан глянул на капитана, и тот понял его без слов.

– Прибавить ход! – заорал в находившийся неподалеку люк, да так сильно, что воины в последних рядах ауксилариев переглянулись.

Септирема дернулась… и двинулась вперед еще быстрее. Весла буравили воду с такой яростью, что пена долетала до бортов, орошая солеными брызгами щиты и лица застывших в напряжении мужчин.

– Слава и Рим! – как можно громче повторил Лукан клич центуриона.

И солдаты с готовностью ответили ему:

– Слава и Рим! Слава и Рим!

Кассий обернулся в его сторону, посмотрел с одобрением. Лукану даже показалось, что на непробиваемом лице центуриона промелькнула улыбка. Он возвышался в центре палубы, между рядами своих солдат, подобно горе, грозной и несокрушимой, о которую разбился бы и вражеский снаряд. В этот момент он походил на самого бога войны Марса.

– Держаться! – Кассий ухватился рукой за ближайшую баллисту.

А в следующий момент их судно сотрясло так, что несколько замешкавшихся матросов распластались на палубе.

Обшитый бронзой таран, с хрустом ломая обшивку, вошел в бок «боспорца» чуть ниже ватерлинии. С корабля противника сопровождаемые громкой бранью полетели копья и стрелы. Расположившийся на носу отряд ответил. Дротики ауксилариев безошибочно находили свои цели, а скорпион первой башни добавил в ряды врага паники. Его стальная стрела прошила сразу двух воинов, отбросив их далеко назад. В этом месте боспорцы отхлынули от фальшборта, образовалась брешь. А септирема римлян уже неспешно выбиралась из чрева пентеры. Медленно, неуклюже вынимала из пробоины – рваной черной дыры – таран. Противник продолжал хаотичный обстрел, но это уже не могло что-либо изменить – корабль был обречен. Напоследок снаряд стоявшей на носу баллисты, разорвав линию щитов, смел с палубы «боспорца» еще трех солдат.

– Ускорить отход! – скомандовал Лукан.

Капитан шагнул к люку и, сложив рупором ладони, повторил его приказ. Дробь барабана ускорилась, а вместе с ней и ритмично-слаженные гребки пятидесяти пар весел. Гай окинул взглядом палубу.

Легионеры, сложив из щитов черепаху, продолжали стойко принимать уже редкие удары камней и стрел. Кассий находился рядом с ними. Ни один из его солдат не пострадал. Были ранены два ауксилария и матрос, тот самый черноволосый малый, что оповестил о кораблях Митридата. Их перенесли на середину палубы, и судовой врач осматривал раны.

– Трибун! – В голосе капитана прозвучала тревога.

Две пентеры отделились от строя боспорцев и, набирая скорость, шли прямо на них. Закрученные форштевни находились на расстоянии полета стрелы, за ними сгрудились приготовившиеся к бою воины. Непроизвольно Лукан усмехнулся, представив удивление врага, когда их корабли столкнутся, и повернулся к капитану.

Тот будто читал его мысли, прокричал в трюм:

– Убрать весла левого борта внутрь!

Весла втянули в одном порыве, с глухим, натужным вздохом. Лукан поднял голову, обращаясь к стрелкам на башнях.

– Бить после удара, не раньше!

Командир ауксилариев тотчас продублировал его команду своим солдатам:

– Залп после удара!

Капитан переглянулся с трибуном, как бы ища его одобрения, и подозвал своего помощника.

– Не медли с разворотом влево, сразу, как только они отойдут.

Тот кивнул и вернулся к кормчим.

Протараненная ими пентера практически скрылась под водой. Пенившуюся поверхность моря сплошь покрывали обломки рангоута; тех из команды, кто не успел отплыть на безопасное расстояние, затягивало в водоворот. Люди кричали, молили о помощи, беспомощно барахтались в воде, с отчаянием обреченных надеясь на спасение.

Напряжение на септиреме росло, и Кассий, подбадривая своих легионеров, громыхнул на всю палубу:

– Бодрее, ребята! И Марс примет вас в число своих любимчиков!

Восемь десятков крепких мужских голосов дружно взревели: «Марс!», и этот мощный, угрожающий клич всколыхнул весь корабль, и, казалось, долетел до ушей противника.

Корабли боспорцев прибавили ход, их уже отделяло меньше стадия. Это были трехрядные пентеры с высокими бортами, узкие и хищные, как акулы. Бронзовые тараны рвались вперед, словно изнемогая от желания вонзиться в плоть врага. Десять локтей… пять… один…

Удар получился внушительным. Септирема вздрогнула, как подраненное животное, приподняла левый бок, а затем неспешно, как бы подумав, вернулась в прежнее положение. Жуткий, разрывающий слух скрежет прошелся по ее железным рамам, которыми она была обшита на уровне ватерлинии. Именно в них угодили тараны пентер. Не считая изрядного количества человек, не удержавшихся на ногах и заскользивших по палубе к правому борту, команда с мужеством выдержала столкновение. Лукан и сам упал на колено. Его за локоть поддержал капитан.

– По душе мне такое! Ох, по душе! – Он улыбался во весь рот.

Сириец, издав гортанный звук, пустил стрелу. Это послужило сигналом, и в воздух взвились другие стрелы и дротики. Одновременно септирема начала медленно разворачиваться влево. Ее свободный от весел борт прошелся по торчавшим из гнезд веслам ближайшей пентеры, ломая и круша их и лишая врага маневренности. «Боспорец», подталкиваемый римским кораблем, стал забирать вправо, его весла сцепились с веслами другой пентеры, и в конце концов оба судна с ужасающим треском столкнулись. Таран первого ударил в носовую часть соседа, не нанеся, однако, тому видимого ущерба. На обоих кораблях поднялась паника: метались по палубам матросы, надрывали глотки командиры.

Тем не менее с нарастающей силой перекрестный обстрел продолжался. Уже три ауксилария лежали на палубе, пронзенные стрелами и копьем. Выпали из строя два покалеченных ядрами легионера. Шея Кассия была обагрена кровью. Он рычал, как раненый лев, и не переставал призывать своих ребят к выдержке.

Понимая, что необходимо сориентироваться в обстановке общего сражения, Лукан обернулся. Септирему, что находилась справа от них, атаковали сразу с двух сторон. Обе боспорские пентеры были двухрядные и хорошо оснащены, но римский корабль успешно держал оборону, не позволяя взять себя на абордаж. Небо над сцепившимися в яростной схватке судами потемнело от стрел и ядер, на одной из пентер, в кормовой части, начал загораться огонь. Лукан поискал глазами флагман Аттиана. Тот, как выяснилось, глубоко вошел в строй противника и сейчас отбивался от целого роя кораблей. С его палубы, оставляя за собой черный след, один за другим вылетали зажигательные снаряды. Изначально ровный строй боспорцев сломался окончательно, а со стороны моря над их судами уже поднимались клубы дыма.

– Корабли Херсонеса вступили в бой! – Лукан вытянул руку в направлении появившихся дымков.

– Да уж, поддают греки жару, – согласился капитан, прибавив: – Теперь главное – выстоять нам!

В дощатый настил впилась стрела, в шаге от ноги трибуна. Сириец пробормотал что-то по-своему и выстрелил в ответ. На покачивающейся башне пентеры вскрикнул и, выронив лук, исчез за ее зубьями человек. Второй продолжал натягивать тетиву, прицеливаясь. Сириец неуловимым движением извлек из колчана очередную стрелу и, прежде чем боспорец выстрелил, спустил тетиву. Тот, видимо, так и не понял, что произошло, обмяк и свесился через ограждение башни с пробитой насквозь шеей.

– Пора, – произнес Лукан, обращаясь, скорее, к себе самому, и, набрав в легкие воздуха, прокричал: – Воины Рима, на абордаж!

Он видел, как буквально воспрял, расправил плечи Кассий.

– Парни, перебьем этих ослиных детей всех до одного!

В носовой части левого фальшборта распахнули заслонку, и широкий, в четыре локтя, трап с грохотом опустился на палубу «боспорца». Его стальной крюк пробил доски, намертво связав оба корабля. Кассий первым устремился к трапу, или, как прозвали его солдаты, «ворону», подавая пример остальным. Прикрываясь щитами, по двое легионеры с обнаженными мечами ринулись за своим центурионом. Лукан, не отрываясь, смотрел, как они перебегают на борт вражеского судна и сразу вступают в бой. Двух или трех сбили копьями на трапе, и доспехи в один миг утянули тех под воду. С башен атаку прикрывали сирийцы и скорпионы. Тяжелые стрелы разили наповал, проделывая в телах людей жуткие раны и наводя на боспорцев животный ужас. Их командир попытался организовать оборону, столкнуть римлян в море. Его высокий, отливающий золотом шлем с белым плюмажем являл собой хорошую мишень, и Лукан указал на него сирийцу. Тот криво усмехнулся, хищно сузив глаза.

Между тем боспорцы начинали теснить легионеров обратно к «ворону». Их командиру удалось-таки сплотить своих воинов, несмотря на смертоносный обстрел и мощный напор римлян. Кассий, с исступленной яростью орудуя гладием, пытался к нему пробиться. Лукану даже показалось, что он слышит, как скрипят зубы центуриона.

«Еще не время», – повторял он и ловил на себе выжидающий взгляд командира ауксилариев.

У самого уха тонко взвизгнула тетива, и золоченый шлем неестественно дернулся назад. В глаз его владельца впилась черноперая стрела, и он тяжело завалился на щиты своих солдат. Кассий воспользовался временным замешательством противника и повел легионеров в новую атаку. Рубка возобновилась, еще более ожесточенная, чем до того. Крики, стоны и лязг металла смешались в один невообразимый гул.

– Ауксиларии, разделим славу с нашими братьями! – Лукан выхватил из ножен меч и ринулся к трапу. Капитан хотел ему что-то сказать, но запнулся на полуслове. – Оставь десять человек разжигать жаровни, – на ходу бросил Гай командиру пехотинцев. – Нам понадобятся факелы.

Трап поскрипывал, будто стонал под тяжестью калиг, а клокотавшее внизу море словно норовило заглотнуть. Память тут же воспроизвела картинку падающих в воду легионеров, беспомощных и обреченных. Лукан закусил нижнюю губу и, с бьющимся сердцем преодолев все одиннадцать футов, ступил на палубу «боспорца». Она была сплошь залита кровью.

– Слава и Рим! – раздался за его спиной дружный клич ауксилариев.

– Слава и Рим! – ответили ему ободрившиеся легионеры.

Кассий оглянулся через плечо, и их глаза встретились. Испачканное кровью лицо центуриона светилось. Вероятно, он уже предвкушал близкую победу.

Как вихрь, пробежав вдоль борта к носу корабля и рубя всех, кто попадался на пути, легкая пехота очистила эту часть судна и теперь, перестроившись, стала напирать на фланг боспорцев, смыкая кольцо, в котором те оказались. Трупы и вязкая жижа, в которой скользили ноги, мешали движению. Некоторые воины были еще живы, пытались ползти на обрубках конечностей или просили, захлебываясь кровавой пеной, прекратить их мучения. О пощаде не молил никто. Их добивали короткими ударами мечей; хруст костей и хлюпающие звуки выплескивающейся крови дурманили сознание, ноздри разъедал кислый запах изувеченной плоти…

Лукан продвигался в первом ряду ауксилариев. Закрываясь щитом, отражал удары впадавших в отчаяние врагов, колол в ответ; его клинок давно стал красным. Мужество боспорцев заслуживало уважения. Ни один из них не попытался найти спасение в море. Они стояли насмерть, окружив тело своего командира, не издавая ни единого звука. И в этом молчании безропотно принявших свою судьбу мужчин было что-то величественное, почти божественное.

Из опасения попасть в своих соотечественников, со второй пентеры прекратили обстрел. У фальшборта толпились воины и матросы, с угрюмым молчанием наблюдавшие за схваткой. Сам корабль с переломанными веслами левого борта беспомощно покачивался на воде…

Последнего боспорца прикончил Кассий. Заставил того раскрыться ударом щита, затем в стремительном выпаде пронзил его гладием между ключиц, провернул клинок и, коротко выдохнув, выдернул. Пожилой, но крепкий телом воин тяжело рухнул на колени, устремив тускнеющий взор на своего врага. С бульканьем, толчками изо рта хлынула на грудь темно-алая кровь. А еще через миг он упал на палубу лицом вниз.

На уцелевшей пентере как будто только и ждали этой развязки. На римлян обрушился настоящий шквал дротиков и стрел.

– Дети Гадеса! – выругался рядом с Луканом командир легкой пехоты, которому наконечник копья оцарапал предплечье.

В два коротких мгновения легионеры выстроили черепаху; ауксиларии под защитой щитов во главе с трибуном отошли к противоположному борту.

– Факелы! – не оборачиваясь, крикнул Лукан.

И ждавшие его приказа воины бросились к трапу.

До обездвиженного «боспорца» было около двадцати футов, и факелы один за другим без труда перелетели на его палубу. Тех, кто пытался их затушить, сбивали стрелы сирийцев. Четыре… пять человек уже лежали на настиле с остекленевшими глазами. Дымок, а за ним и робкое пламя стали заниматься над палубой. Первые люди, не дожидаясь неминуемого конца, бросились в море. А вскоре уже все судно трещало, объятое огнем.

– Возвращаемся!

– Назад, на корабль! – повторил команду трибуна Кассий и подошел к Лукану.

– Хорошая работа, центурион. – Гай совершенно не представлял, что еще в таких случаях нужно говорить своим подчиненным.

– Согласен, неплохо размялись, – сдержанно, но с едва заметной усмешкой ответил великан и протянул ему золоченый шлем с белым плюмажем. – От всей нашей центурии. Ты вовремя поспел, трибун.

* * *

Раздражение внутри Митридата росло, как сорвавшийся с вершины Олимпа снежный ком. Результат завязавшегося на левом франге сражения был уже очевиден. И этого не мог принять его разум! Всего пять римских кораблей расстроили левый фланг, внесли сумятицу и задержали движение! Правда, это были самые настоящие крепости. Но их было всего пять! О, если бы не подлые херсонеситы, как хищные птицы, ударившие с другой стороны и поддержавшие тем самым атаку латинян! Тогда, возможно, все могло быть иначе. Однако все вышло именно так, как видели сейчас его глаза: строй пентер смешался, многие были выведены из строя – горели, как масляные светильники, или погружались, искалеченные, в море. Римляне же потеряли всего одну септирему и, как ему показалось, затопили ее сами, чтобы она не досталась врагу. О том, что происходило в том месте, где напали греки, можно было только догадываться. Митридат живо представил, как их легкие биремы жалят, точно осы, его более тяжелые корабли, забрасывают их зажигательными снарядами и быстро отходят на безопасное расстояние. Атакуют вновь, и так без конца, пока не подойдет основной римский флот или боспорцы не побегут.

– Мой царь! – Гесион вытянутой рукой указывал на правый фланг. – Наши суда вступили в бой.

– Вижу, – отозвался Митридат, хмуря брови в охватившем его внезапно новом недобром предчувствии.

Однако опасения его, как выяснилось, оказались напрасны: корабли Боспора не утратили своего четкого строя и даже стали ломать римский – так, во всяком случае, ему показалось. Движение на правом крыле как бы приостановилось, суда смешались, неистово обстреливая друг друга, а в некоторых местах идя на таран. Появились первые струйки дыма. Митридат задержал дыхание: сейчас в той части фронта мог произойти перелом всего сражения, с охватом флота противника и отсечением его от береговой линии, но для этого… для этого необходимо выстоять центру. Он устремил взгляд вперед.

Пентеры римлян находились на расстоянии не более двух полетов стрелы, и дистанция эта быстро сокращалась. Ровный строй кораблей, толкаемых вперед длинными рядами весел, шел, казалось, прямо в пасть своему врагу. Митридат напрягся, всматриваясь в центральное судно с атрибутами главнокомандующего – трепещущими на верхушках мачт и флагштоке кормы алыми знаменами. Надеялся ли он увидеть наконец того, кого послал самонадеянный Рим, чтобы покончить с ним? Скорее всего, да. Но было что-то еще, то, что сжигало изнутри его душу – неистребимое желание схватиться с этим человеком лично. Как будто с его смертью пал бы к его ногам и сам Рим.

Он опустил руку на плечо Гесиона.

– Мы будем атаковать корабль Галла. И я, скорее, умру, чем отступлю.

Видя, какой решимостью горят глаза его царя, наварх ощутил, что и сам зажигается этим огнем. Он встретился с Митридатом взглядом.

– Так и будет, мой повелитель. А сейчас нам лучше спуститься на палубу.

Их место заняли лучники, в легких кожаных доспехах и островерхих шлемах, с полными колчанами стрел. Другие расположились вдоль фальшбортов и на носу, где уже сгрудились, закрывшись щитами, тяжеловооруженные воины. На корабль словно опустилось покрывало безмолвия, и только размеренные удары весел прорывались сквозь его плотную ткань… Ударом меча, разрезавшим эту внезапную тишину, прозвучал сигнал к атаке. Его повторили трубы на других кораблях.

– Курс не менять. Прибавить ход, – отдал приказ помощнику Гесион и обратился уже к Митридату: – Мы готовы. Да помогут нам боги.

Тот не ответил. Его сосредоточенный взгляд был нацелен на несущегося им навстречу врага. Высокие, фигурно загнутые назад форштевни римских судов стремительно вырастали в размерах, стали отчетливо видны малые тараны под ними, в виде бараньих или крокодильих голов. У корабля Галла была крокодилья, с разинутой зубастой пастью.

«Что ж, посмотрим, насколько остры твои клыки», – усмехнулся Митридат пришедшей в голову мысли и кивнул Гесиону.

Дрожащий от зноя воздух прошили ядра баллист – жуткий шелестящий рой черных точек. Они были еще в полете, когда навстречу им из римского строя вырвались либурны и ровной линией понеслись на боспорский флот. Они проскальзывали между ударными судами латинян, подобно выскочившей из леса голодной стае хищников, и не успели боспорцы сообразить, чем это им грозит, как первые легкие двухрядки уже влетели в их ряды. Тяжелые пентеры Митридата оказались отсеченными друг от друга, на их палубы обрушился дождь из дротиков и стрел, появились первые жертвы. А либурны меж тем продолжали вгрызаться в глубь флота, кроша боспорцам весла, вынуждая их терять ход и сбивая корабли с курса…

К тому моменту, когда римские квинквиремы столкнулись с первой линией противника, порядок построения последнего был непоправимо нарушен.

* * *

Лукан завороженно наблюдал, как сошлись оба цента, как судно Галла на полной скорости протаранило бок потерявшего управление и подставившегося под удар боспорского флагмана, как отошло назад, обнажив мрачный зев пробоины, в которую тут же стала вливаться вода. Баллисты квинквиремы добивали врага, разбивая его обшивку тяжелыми ядрами, на палубу огненным градом падали зажигательные снаряды.

– Мне кажется, – услышал он рядом голос Кассия, – или они решили сбежать?

Действительно, изрядно помятое левое крыло боспорцев уже не имело возможности двигаться вперед и уж тем более охватить римлян со стороны моря. Сейчас это место напоминало группу беспорядочно перемешавшихся кораблей – сталкивающихся, тонущих, пылающих. Появились и те, что спешно разворачивались, намереваясь покинуть этот смертельный ад, хотя вырваться из его круга было довольно непросто. Воду сплошь покрывали обломки такелажа, беспомощно покачивались, мешая движению, еще не ушедшие на дно корабли, в кипящем свинцово-сером водовороте кричали, моля о спасении, люди.

– Поможем греку. – Лукан кивком головы указал на два сцепившихся судна – боспорскую пентеру и бирему союзников.

– Да, похоже, им приходится туго. – Капитан поспешил к кормчим, на ходу выкрикивая распоряжения.

– Наши действия? – спросил Кассий. Он стоял рядом, приложив к козырьку шлема ладонь, и наблюдал за схваткой.

– Ударим боспорцам в корму, чтобы развернуть их и отцепить от греков.

– Отлично, командир. Я подготовлю абордажный отряд.

Тяжело ступая по настилу палубы, центурион направился к своим парням, сгрудившимся у фальшборта и наблюдавшим за поединком двух кораблей с неменьшим интересом.

Однако брать «боспорца» на абордаж не пришлось. Воодушевленные подоспевшей помощью, херсонесцы сами начали перебираться на вражеское судно, на котором сразу же закипела ожесточенная рубка. Несущаяся с другой стороны двухрядная пентера боспорцев резко дала задний ход, а затем стала неуклюже поворачиваться в сторону открытого моря. Видимо, на ней решили не вмешиваться в драку, которая заведомо была проиграна. Тем не менее пару залпов по грекам и римлянам лучники выпустили. Это привело Кассия и его легионеров в ярость.

Видя их негодование и неугасшее желание биться, Лукан отдал приказ на погоню. Пройдясь правым бортом по пентере и переломав ей весла (от поднявшегося при этом неимоверного скрежета и треска у Гая заложило уши), септирема устремилась за удирающим «боспорцем». Успевшие перевести дух гребцы с новыми силами налегли на весла, с каждым новым гребком увеличивая скорость их корабля. А буравящий воду таран, казалось, сам рвался вперед, увлекая за собой судно.

На пентере заметили погоню и тоже увеличили ход. Удары барабана, задающего темп гребцам, стали звучать чаще. У фальшбортов и акростоля кормы выстроились воины. Кто-то грозил кулаком и плевался в сторону римлян. Две или три стрелы прошили небо и, не долетев до цели, упали в море.

– Еще немного – и мы их догоним, – сказал подошедший к трибуну капитан.

И вдруг, как будто услышав его слова, пентера стала принимать влево, давя при этом барахтающихся в воде людей. Те посылали проклятия ее команде, захлебывались и тонули, покалеченные килем или веслами. Капитан выругался, а с пентеры дали залп баллисты.

Оба ядра со свистом пролетели над самыми головами римлян, что только больше их разозлило. И тут, вероятно, вмешались боги, решив придать этой ситуации трагизма: «боспорец» качнулся и стал, как если бы натолкнулся на преграду. Все его попытки вырваться – пройти вперед или отойти назад – оказались безуспешны. По всей видимости, завяз он плотно.

– Напоролись тараном на тонущий корабль, – со злорадной улыбкой заявил капитан.

– Теперь они точно наши, – не удержался от улыбки и Лукан.

– Ребята, отведем душу на этих ослиных детях! – Кассий выдернул из ножен гладий и потрясал им над головой.

– Слава и Рим!

– Слава и Рим!

Вероятно, несущиеся с септиремы крики привели боспорцев в неменьшее неистовство, поскольку они ответили собственным дружным кличем и новыми залпами из баллист и луков. Но римское судно уже ничто не могло остановить.

Совершив плавный разворот и убрав на ходу весла правого борта, септирема с грохотом приложилась к боку пентеры. Удар был настолько сильным, что люди на «боспорце» покатились по палубе, как рассыпавшиеся орехи, кто к противоположному борту, а кто прямо в море. В этой сумятице, не встретив сопротивления, легионеры перепрыгнули на вражеский корабль. Остальное было делом техники – жесткой, кровавой, отработанной долгими годами обучения и войн.

– Думаю, твое присутствие, трибун, там… – Капитан кивнул на палубу, где шла настоящая резня, мало напоминающая предыдущий бой. – Не требуется.

– Похоже на то, – согласился с ним Лукан.

Сопротивление на пентере быстро угасало. Маленькая группа боспорцев, еще державших в руках мечи, сгрудилась на носу, но Кассий вдруг остановил своих людей. Он поочередно указал гладием в сторону моря и фальшборта септиремы, у которого замерли с луками наизготовку сирийцы. Он давал им выбор, но никто из боспорцев не двинулся к спасительным в этой ситуации водам понта…

В каком-то немом упоении сирийцы пускали стрелы. Воины молча, издавая лишь короткие хрипы, один за другим падали к ногам своих товарищей, и вскоре на корабле не осталось ни одного живого защитника. Кассий последним, переступая через трупы, покинул залитую кровью палубу.

Лукан поднялся на среднюю башню, чтобы лучше обозреть панораму боя. Обслуга скорпиона приветствовала его ударами кулаков в область сердца. На лицах воинов (еще довольно молодых, как отметил про себя Гай) читалось нескрываемое удовлетворение от всего, что им пришлось пережить – блестели глаза, подрагивали уголки губ. Их эйфория передалась и ему. Он с трудом сдержал рвущуюся наружу улыбку, произнес сдержанно:

– Пожалуй, мы одерживаем верх, парни.

– Бесспорно, командир, – ответил начальник расчета, сверкнув из-под шлема темными глазами.

Справа по борту, всего в стадии от них, септирема Аттиана брала на абордаж «боспорца». Прямо по курсу две херсонесские биремы зажали с обеих сторон пентеру противника, лишив ее тем самым возможности двигаться. Надрываясь от собственного крика, размахивая мечами и копьями, греки уже высаживались на вражескую палубу, защитникам которой явно не хватало сил вести бой на два фронта. Еще одно боспорское судно, показывая корму, спешило покинуть место этого невообразимого хаоса. А вокруг продолжали барахтаться, хватаясь за обломки мачт и деревянной обшивки, вопящие, захлебывающиеся люди. Лукан перевел взгляд на центр, где сейчас решался исход всего сражения. Но и там перевес был явно на их стороне. Он поискал глазами флагман Галла, но не смог его рассмотреть из-за плотного скопления кораблей и застившего небо дыма. И все же от его взгляда не укрылось, что капитаны последней линии противника, еще не вступившие в битву, уже разворачивали свои посудины.

«Победа! Слава Юпитеру!» – мысленно произнес Лукан и, прикрыв веки, с облегчением выдохнул.

Глава 17

– Здесь задаток. – Диомен опустил руку под стол, и мешочек с монетами тут же перекочевал в цепкие пальцы его собеседника. – Остальное получишь после дела.

Сидевший напротив широкоплечий мужчина, с бритой головой и крупными, резкими чертами лица, ухмыльнулся. В этот миг его и без того неприятная физиономия стала еще отвратительнее. Диомена внутренне покоробило. Он встречался с этим человеком и раньше, когда того требовали обстоятельства, и всякий раз испытывал нечто похожее на отвращение. Вот и сейчас захотелось отвернуться и сплюнуть, но события разворачивались так, что без этого ублюдка ему было не обойтись…

Днем из Феодосии прибыл корабль с вестью о победе Галла. Остатки флота Митридата отступили к Пантикапею, а сама Феодосия сдалась римлянам без боя. В Херсонесе ликовали. Даже решили устроить по такому случаю общегородское празднование. В такой ситуации Диомен был просто обязан что-либо предпринять. Он полдня ломал голову и в конце концов нашел нужное решение. То, что он задумал, должно было не только омрачить грекам праздник, но и ощутимо подорвать боевой дух римской армии, нанести урон ее командованию.

Аквила, который еще не покинул Херсонес с вверенной ему кавалерией и частью пехоты, – вот та цель, которую необходимо уничтожить, чтобы сорвать планы латинян. Ну, или хотя бы задержать их дальнейшее наступление, что дало бы его царю время собраться с новыми силами и нанести упреждающий удар. Возможно, уже на суше.

Найти для задуманного им исполнителя не составило труда. Диомен заглянул в дешевую припортовую таверну, где обычно собирался всякий херсонесский сброд: пообтрепавшиеся матросы и рыбаки, жулики, менялы и грабители. Двурукий – так здесь называли предводителя шайки местных головорезов – оказался на месте, сидел за столом в затененном углу и потягивал какую-то кислятину. Быстро, лишь одним незаметным взглядом, оглядевшись, боспорец подсел к нему и заказал кувшин лучшего в этом заведении вина.

– А-а, это ты! – протянул Двурукий, сощурив свои и без того узкие глаза. – С чем пожаловал?

Диомен без предисловий изложил суть своего предложения. Услышав предлагаемую за работу сумму, разбойник подался вперед, в прищуренных глазах вспыхнул огонек алчности. Он облизал толстые губы. Качнул тяжелой головой.

– Щедро. Впрочем, оно того стоит. Излагай подробнее…

Уже после первой чаши вина Диомен передал ему часть денег, отметив при этом, что ублюдок настроен весьма решительно: постукивал пальцами левой руки по столешнице, кривил губы.

– Не любишь римлян, приятель? – поинтересовался он.

– Хм, можно подумать, ты их любишь? – Громила прилично глотнул из чаши и со стуком опустил ее на столешницу.

– Любил бы, не пришел бы к тебе.

– Вот то-то! И не переживай, я с большим удовольствием лично перережу глотку этому римскому павлину.

Диомен мрачно кивнул, встал и бесшумно выскользнул из таверны.

* * *

Солнце катилось в облака, заливая их кровью, как смертельно раненный гладиатор. На черной глади моря блики его последних лучей уже не выглядели безобидными серебристыми пятнами; они казались разбрызганными по арене цирка алыми каплями смерти, от дальних пределов гавани до ее каменных причалов. От тех, разбегаясь по улицам, двигались группки огоньков. Но главное движение, главные сполохи света исходили с городской площади. Там все еще стоял шум – Херсонес праздновал первую победу над своим заклятым врагом – царем Боспора Митридатом Восьмым. Пламя сотен факелов и жаровень, на которых готовилось угощение для горожан, как верный заботливый слуга, гнало прочь быстро надвигавшиеся сумерки, не давая им накрыть своим плотным темным покрывалом и это место человеческого разгула, и весь полис.

– Да, Митридат отступил. Но он не побежден, – уверенным голосом говорил Гай Юлий Аквила. Он, казалось, рассуждал вслух сам с собой, не обращаясь конкретно ни к одному из своих спутников. – У него все еще остается флот, пусть и понесший потери, но достаточно сильный, чтобы и дальше противостоять нам. И сухопутная армия! – Аквила вдруг остановился, взглянул на сопровождавшего его молодого офицера. – Как думаешь, трибун, приготовил он нам сюрпризы на земле?

Лукан, хоть и не ждал этого вопроса, к ответу на него был готов, поскольку сам неединожды задавал его себе.

– Думаю, сражаться с ним на суше будет сложнее, чем на море, – сказал он и, секунду поколебавшись, добавил: – Это его территория. И задавать правила войны, скорее всего, будет он, а не мы.

Аквила уважительно качнул головой, в пронзительных темных глазах сверкнули огоньки, хотя, возможно, это были отсветы факела, который держал в руках сопровождавший их слуга.

– Такие же мысли приходят в голову и мне. Противника никогда нельзя недооценивать. Особенно того, кого сам же и обучал. А Митридат, как ты, несомненно, знаешь, именно из тех, кого Рим, можно сказать, взрастил собственной рукой.

Лукан кивнул в знак согласия, и они продолжили путь к дому Гераклида. Сам грек чуть ранее покинул их, чтобы лично проследить за приготовлениями праздничного стола, оставив с ними Скопаса. Еще раньше они распрощались на площади с Деметрием, Марциалом и Котисом. Последний не изменял своей привычке ночевать в римском лагере, где чувствовал себя в безопасности, и Марциалу пришлось его сопровождать. Даже в сумерках Лукан различил тень досады на лице друга, но что он мог поделать. Котис – без пяти минут царь Боспора, и его прихоти нужно удовлетворять.

Между тем Аквила, увлекшись темой, продолжал:

– Галл мудро поступил, упредив захват боспорцами гавани Феодосии. Ясно, что теперь Митридат перекроет кораблями свой пролив и нам будет куда труднее прорваться к нему с моря. Впрочем, с суши, насколько я знаю, дела обстоят нелучшим образом.

– Именно так, – охотно подтвердил Лукан. – Древние валы, возведенные прежними царями Боспора от набегов скифов, превращены в надежную оборонительную линию. Я сам их еще не видел, но много слышал об этих укреплениях от наших друзей-херсонесцев.

– Я тоже. И сгораю от нетерпения взглянуть ни них.

– Ну, это удовольствие нам представится уже скоро.

– Не терпится снова в бой?

Неожиданный вопрос командира, произнесенный обыденным тоном, как будто он говорил о верховой прогулке за город, застал Лукана врасплох.

– Возможно, – помедлив, произнес он, а в памяти тот час возникли эпизоды кровавых схваток на палубах вражеских кораблей. Картинки молниеносно сменяли одна другую, как наяву звучали крики сражающихся и стоны умирающих, лязг металла и треск ломающегося дерева, пробирающий до дрожи хруст человеческих костей. Лукан едва заметно тряхнул головой, пытаясь отогнать это жуткое наваждение, выгнать из ушей разрывающий мозг шум. – Меня не пугает ни новая битва, ни ее возможные последствия, – сказал, глядя на пляшущее пламя факела, который нес Скопас. – Страшит другое – дрогнуть в самый ответственный момент, отступить.

По портику гимнасия, который они проходили, будто прислушиваясь к его голосу, скользили тени, безмолвные, трясущиеся, до жути черные.

– В первых драках всегда так: смятение, замешательство, а потом, после первого вкуса крови, неудержимая ярость и желание убивать, – со знанием дела заметил Аквила. – Мне все это знакомо, трибун. Ведь и я когда-то был так же юн, как ты сейчас. Да-да, представь себе: и руки дрожали, и ноги не шли, а затем какая-то неудержимая сила бросала, как выпущенный из баллисты снаряд, в самую гущу боя.

Лукан вдруг почувствовал глубокую симпатию к этому еще далеко нестарому, но достаточно опытному мужчине, с уже пробивающейся в коротких жестких волосах сединой и ясным, уверенным взглядом, от которого исходили настолько мощные волны спокойствия, что рядом с ним все существующие проблемы казались мелкими, незначительными недоразумениями. Пожалуй, именно такого старшего брата он хотел бы иметь, но… боги послали только младшую сестру.

– Да, я испытал нечто подобное, – сказал он, – когда мы бросились за отступающими кораблями боспорцев и гнались за ними до самой Феодосии.

– И правильно сделали, что дальше преследовать не стали. Город и его гавань в наших руках. Поставленная цель достигнута.

– А растягивать флот было бы небезопасно.

– Вот именно, – усмехнулся Аквила. – Именно, что небезопасно.

Они миновали гимнасий и вышли к перекрестку улиц, где стояла мраморная колонна с трехликой головой Гекаты. Площадь с ее праздничным шумом и заревом осталась внизу. Пятачок перекрестка освещался лишь скудным светом неполной луны и огнем их факела. Неожиданно от колонны отделились две тени и бесшумно скользнули к ним. Скопас, оцепенев от суеверного ужаса, застыл на месте.

– Псы Гекаты! – охрипшим голосом произнес он, и факел в его руке задрожал.

Меж тем тени обрели вполне узнаваемые очертания человека и стали больше напоминать призраков ночи, чем четвероногих спутников богини. Они замерли в дюжине шагов от путников. Дрожащее пламя высветило свирепые лица, вспыхнуло и отразилось от железа обнаженных клинков.

– Привидения не разгуливают по городу с мечами, – шепнул Аквила Лукану.

– Охрани нас, Дева-Заступница! – Скопас сделал осторожный шаг назад.

Из примыкающих к перекрестку улиц, слева и справа, появились еще по два темных силуэта. Эти останавливаться не стали. Стремительно, как падающие на добычу хищные птицы, ринулись сразу с двух сторон, не давая путникам времени опомниться. Однако не учли они двух вещей: военной выучки и стальных нервов тех, кого атаковали.

– Трибун, не упускай из виду фронт, – бросил Аквила, выдергивая из ножен длинный кавалерийский меч.

Мгновением позже пальцы Лукана уже крепко сжимали рукоять гладия.

Первый из нападавших сделал выпад, метя в грудь Аквилы. Тот, словно танцор, легко и грациозно развернулся, пропуская руку с мечом в пяди от своего тела, и резко рубанул по ней. Отрубленная кисть с зажатым в ней клинком упала к ногам Скопаса. Грек взвыл, выронил факел и, рухнув на четвереньки, пополз в темноту. Другой атакующий уже занес руку для удара, но, ошеломленный увиденным, чуть замешкался. Это стоило ему жизни. Клинок вифинийца описал короткую дугу и наполовину вошел в его горло. Лукан успел увидеть вывалившийся язык и выпученные в удивлении глаза – на него самого налетели сразу двое.

Первый удар, рубящий сверху, он отбил легко. Но второй, пробивающий снизу, хоть трибун и успел отступить, распорол его тунику. Лукан ткнул противника набалдашником гладия в челюсть. Послышался хруст сломанной кости, и мужчина, выронив оружие и схватившись за лицо, согнулся пополам. Лукан пнул его ногой, и тот отлетел на своего товарища, помешав тому вступить в бой. Образовавшаяся свалка дала юноше время, и он, бросив беглый взгляд в сторону – Аквила стоял один против двоих – шагнул вперед. Меч уцелевшего разбойника запутался в полах плаща, что свело его шансы выжить к нулю. Лукана даже не удивило то, с каким удовольствием он погружает свой гладий в незащищенный живот. Он потянул меч обратно, и лезвие, хлюпнув, мягко вышло из пронзенной плоти. Обмякшее тело упало на камни к его ногам, в шаге от своего товарища, все еще стоявшего на коленях и продолжавшего скулить. Лукан добил его, разрубив шею до позвонков, и бросился на помощь командиру.

Аквила с хладнокровием профессионала отбивал сыпавшиеся на него с двух сторон удары. Эти двое явно превосходили в опыте своих подельников. Продолжавший гореть на земле факел подсвечивал место схватки: люди двигались, как черные тени Аида, молча, стремительно, замирая на короткие мгновения и опять оживая; отяжелевший воздух, словно губка, впитал в себя все звуки ночи, оставив только шорох ног по гладким камням мостовой и леденящий кровь звон металла. Быстро оценив ситуацию, Лукан зашел с затененной стороны. Его появление за спиной одного из нападавших стало полной неожиданностью. Тот не успел даже понять, что произошло. Острие клинка, как жало змеи, выскочило из его груди и исчезло, и мужчина рухнул, как подкошенный. Лукан занял его место, теперь уже рядом с командиром. Оставшийся в живых зарычал, точно дикий зверь, и отступил. В его глазах полыхала такая ненависть, какая сделала бы честь достойному врагу на поле брани.

– Ты вовремя, трибун. – Аквила едва заметно тряхнул головой, более ничем не выдав своего напряжения.

– Может, отпустите? – скалясь в уродливой гримасе, прорычал незнакомец.

Вифиниец шагнул к нему.

– Это вряд ли.

– Я так и думал.

Плащ с капюшоном полетел на землю, обнажая широкие плечи и мощную грудь неимоверно сильного человека. На бритом черепе играли пятна света и тени; в толстых, как корабельные весла, руках покоились два коротких меча.

– Ты мог бы направить свои таланты на куда более благородные дела, – не без уважения заметил Аквила.

– Как-нибудь в другой раз, – огрызнулся громила и, пригнувшись, занял боевую стойку.

Он выдержал три атаки, ловко орудуя обеими руками. Удары и выпады римлян парировал и отбивал с мастерством закаленного в многочисленных схватках бойца. Отвечал не менее дерзко и стремительно. На плече Аквилы появилась свежая рана, а туника Лукана разошлась еще в одном месте, обнажив под собой красный порез. Наконец Аквила изловчился и все-таки достал его: рывок влево, тяжелая спата из правой руки перелетает в левую, рубящий удар под коленку. И когда противник, охнув и потеряв равновесие, на краткое мгновение открыл правый бок, вифиниец быстрым, отточенным движением вогнал в его печень меч, провернул и резко выдернул.

Черные, как ночь, глаза полыхнули в последний раз, и незнакомец повалился на мостовую, вытянувшись в ее пыли во весь свой немалый рост.

– Хороший был бой, – с видимым облегчением сказал Аквила, поднял плащ убитого и вытер об него клинок.

– И достойный был противник, – прибавил Лукан, осматриваясь. – А где же наш провожатый?

* * *

Когда пали первые два наемника, Диомен до крови прикусил губу. Дело принимало куда более серьезный оборот, чем он мог предположить. Эти двое римлян оказались для людей Двурукого не такой уж и легкой добычей. Когтей и зубов у них хватало. Даже трибун проявлял завидную для его юного возраста отвагу и сноровку. И когда на плитах мостовой появились еще два трупа (молодой латинянин сумел-таки одолеть этих недоумков), Диомен понял – его плану грозит полный провал. Отчаяние уже захлестнуло его, подобно набежавшей из глубин понта холодной воде, как вдруг взгляд зацепился за движущуюся к нему в темноту переулка фигуру. Человек передвигался на четвереньках, оглядывался и всхлипывал, и Диомен не сразу узнал слугу Гераклида. Хоть каким-то боком удача поворачивалась к нему!

Отступив назад, чтобы дать Скопасу заползти в улицу поглубже, царский шпион затаился. Он уже знал, что будет делать – в голове моментально созрел новый план. Как рысь, поджидающая в густой листве свою добычу, ждал свою жертву и Диомен.

Слуга заполз в переулок настолько, что отсветы пламени с перекрестка уже не касались его задранного зада. Ткнулся лбом в стену забора и изверг из себя мерзкий поток жижи.

Диомен прикрыл нос полой плаща.

Тем временем Скопас отполз от дурно запахшей лужицы и сделал слабую попытку подняться. Боспорец ему этого не позволил. Схватив за полосы – благо во взлохмаченной шевелюре слуги было за что ухватиться, – вывернул шею несчастного так, чтобы можно было видеть его глаза. Ничего, кроме животного ужаса, в них не было, поэтому Диомен негромко, но настойчиво спросил:

– Хочешь еще пожить?

Узкое лезвие кинжала, приставленное к горлу, придало вопросу больше убедительности. Слуга моргнул, боясь открыть рот или просто кивнуть, чтобы не пораниться. И тогда боспорец спросил снова:

– У твоего хозяина в последнее время были гости не из местных?

– Тот римский офицер. – Скопас, не смея двинуть шеей, указал глазами назад. – Что моложе.

– Еще кто? Вспоминай! – продолжал допытываться Диомен, нависая над несчастным слугой, как орел над кроликом.

– Еще… – пропищал тот, собираясь с мыслями. – Еще был какой-то сириец. А может, и не сириец вовсе. Кто его знает.

– Зачем приходил? От кого?

– От Лисандра из Нимфея. О чем говорили, толком не знаю. Выпивший был.

– Ну! Припоминай! – Диомен надавил на кинжал. Скопас ойкнул.

– Да они знакомы были. Тот сириец и этот трибун.

Этого Диомену было достаточно. Усмехнувшись, он заговорщически подмигнул греку… и на всю длину вогнал лезвие в тонкую дряблую шею.

…Остывшее тело Скопаса нашли уже утром. Гераклид очень сокрушался по поводу смерти старого слуги, который давно стал неотъемлемой частью его дома. Лукана же не покидала мысль, что нападение на них с Аквилой не было случайным; вне всяких сомнений, это была спланированная и тщательно продуманная акция. Но кто этот враг, дергающий за невидимые нити? И в какую смертельно опасную игру он втянут? Невольно вспоминался памятный вечер в Остии и разговор с Нарциссом. Так неужели секретарь императора был прав, и в армию проникло предательство? На последний вопрос ответа пока не находилось.

Глава 18

Аякс бежал легкой рысью, радуясь выпавшей наконец возможности размять ноги. Его пушистый хвост, играючи, то и дело касался крупа трусившей рядом рыжей кобылы. Искрившаяся золотом трава мягко принимала их копыта, скрадывая шум и даря ощущение неиссякаемой свободы.

– Будь уверен, Аквила замолвит за тебя словечко, – с беспечностью говорил Марциал, приподнимаясь в седле и вглядываясь вперед. – А Галл, дружище, ценит в людях больше всего мужество и преданность. Уж я-то знаю это!

– Меня все устраивает так, как оно есть. – Лукан пожал плечами. – В конце концов, я защищал и свою жизнь.

– Разумеется, и свою тоже. – С губ Марциала сорвался легкий смешок. – При случае обрати внимание, как стал посматривать на тебя Котис.

– И как же?

– Как ребенок на дорогую игрушку!

– Это еще почему?

– У принцев свои ветры в мозгах.

– Он уже почти царь, – поправил приятеля Лукан.

По приказу Галла они совершали разведывательный рейд к оборонительной линии боспорцев, или, как ее тут называли, стене Асандра. Позади них такой же неспешной рысью двигался отряд всадников – турма из кавалерии легиона. Командовать этим рейдом был назначен Марциал, Лукан сам вызвался в помощники. Авл Дидий не возражал. А вот Флакк такого рвения товарища не понял.

– Ты же только что с корабля? – удивился он.

– Вот именно. Не хочу расслабляться, а то сам не замечу, как стану походить на местных эллинов, – попытался отшутиться Гай. – Да и Аяксу не мешало бы размяться. Застоялся он в конюшнях Херсонеса.

Он и Аквила прибыли в расположенный под Феодосией римский лагерь накануне вечером. С ними в городскую гавань вошли два десятка кораблей со свежими подразделениями армии – большей частью конницы – и снаряжением. Под стенами Херсонеса, охранять лагерь и город, осталась когорта ауксилариев, да в самом полисе – отряд гоплитов и часть ополчения греков. Так, на всякий случай. Но больше для продиктованного военным временем порядка. Скифы, насколько было известно, ввязываться в свару между Боспором и коалицией союзников не собирались. Что и подтвердил командующий, сообщив о посещении этим утром его ставки скифскими послами.

– Сегодня мне передали заверения их царей в нейтралитете. Теперь, во всяком случае, можно надеяться, что удара в спину не последует, – сказал он на совете офицеров. – Но забывать о коварстве этих варваров я бы не стал…

Изрезанная балками и рощицами местность осталась позади, и кавалькада римлян вырвалась на залитый ярким светом простор степи. Высоко в небе порхали птицы, стрекозы и жучки перелетали с одного полевого цветка на другой, потревоженная лошадьми, юркнула в высокую траву огненно-красная лисица.

– Какой простор! Какое великолепие! – Марциал вдохнул полной грудью еще прохладный, с пряными ароматами степи воздух.

– Да, не зря я напросился с тобой, – усмехнулся ему Лукан. – Смотри, вот они, скифские валы! – И вытянул руку в направлении возникшей в поле их зрения преграды, мрачным горбом выступающей от самого залива.

Их отряд ускорил темп, чему Аякс только обрадовался, унося хозяина все дальше на восток, к поднимавшемуся над линией стены солнцу. В его лучах она выглядела гигантской черной змеей, растянувшейся от одного края горизонта до другого. Вот только тело ее не было идеально гладким. С равными промежутками друг от друга высились башни, казавшиеся вбитыми в мерзкое тело змеи клиньями. И ничего живого на много миль вокруг – ни орла или жаворонка в небе, ни стройных ланей или быстроногих зайцев в степи. Мир вокруг точно вымер. Или же замер в немом ожидании чего-то неимоверно жуткого.

– Костры! Должно быть, стража, – указал Марциал на серые струйки дымков, рвущиеся из-за стены к небу.

– Хм, а ты думал, что такие основательные укрепления будут покинуты? – попробовал иронизировать Лукан, но понял, что сейчас это не к месту. – От Митридата мы такого подарка не дождемся.

– Да я вообще ничего от него не жду. Кроме проблем, – отшутился Маний и отдал приказ остановиться.

Какое-то время в полном молчании они наблюдали за стеной, до которой оставалось не более полумили. Разглядеть какое-то движение за ее зубцами не удавалось, не слышалось и тревожных сигналов труб. А заметить их отряд должны уже были наверняка! Постепенно Аякс почувствовал напряжение хозяина, стал нетерпеливо, как бы танцуя, перебирать ногами. Всхрапнул и покосился на замершую рядом кобылу. Та лишь повела ушами и продолжала послушно стоять, ожидая команды своего наездника.

Наконец Марциал выбросил вперед руку, и турма за их спинами пришла в движение. Теперь они находились в голове перестроившихся клином всадников. Неспешно, щадя силы лошадей, их небольшой отряд поскакал вперед.

Укрепления боспорцев, приближаясь, увеличивались в размерах, будто выползающая из недр земли спина гигантского чудовища. С каждым новым биением сердца, с каждым всхрапом лошади они становились все больше и уже не выглядели грязно-черной, с клиньями башенок, массой. Теперь можно было рассмотреть их основательнее.

Валы оказались довольно пологими и не такими уж и громоздкими. Бледно-зеленые цвета покрывавшей их травы перемежались с бурыми пятнами земли, напоминавшими проплешины на голове старого больного человека. Уходящим на север гребнем венчала эти валы стена. Высокая, мощная, с отстоявшими друг от друга на расстоянии полета стрелы башнями-крепостями. Верхняя часть ее, как и башен, была сложена из сырцового кирпича, что бросалось в глаза даже с приличного расстояния – ярко-желтая, как прибрежный песок, полоса с ровной линией хищных зубцов. Определенно свежая кладка позаботившегося о защите своих границ Митридата. Остальная часть стены выглядела сплошной серой массой из грубо обработанных камней, позеленевших за прошедшие столетия от лишайника.

– Ого! Неожиданно! – невольно вырвалось у Лукана.

Не пытался скрыть своего восхищения грандиозным монолитом и Марциал: уважительно качал головой и морщил лоб. Впрочем, ему и без этого было о чем поразмышлять. Для начала определить глубину и ширину оборонительного рва, что не представлялось пока возможным, и он подал рукой очередной знак.

Два крайних всадника из задней шеренги тотчас отделились от строя и, перейдя в галоп, умчались вперед. Через минуту были различимы только крупы их лошадей да развевающиеся за спинами красные квадраты плащей.

Между тем отряд двигался все в том же неторопливом темпе, показывая возможным наблюдателям, что римляне намерены вплотную подобраться к их укреплениям. Тем не менее на башне, к которой они приближались, по-прежнему отсутствовало какое-либо движение, как и на стенах по обе стороны ее. Только редкие дымки за ними говорили о незримом присутствии человека. Погрузилась в неестественную тишину и обычно живая степь. Все это настораживало. И, как оказалось спустя немного времени, не напрасно.

Турма была в трех сотнях шагов от спаренных башен, между которыми темнели ворота, когда посланные вперед разведчики сделали резкий разворот у заменявшей мост насыпи. Они гнали лошадей во весь опор, низко пригнувшись к их шеям. Марциал не стал ждать, когда они поравняются с отрядом, и крутанул над головой правой рукой. Правое крыло клина тут же ускорило бег и стало забирать влево. Лукан потянул поводья Аякса, разворачивая его, но тот уже сам, подчиняясь общему движению, буквально летел в единой массе коней и людей. Быстро и слаженно действуя, как один организм, римский отряд веером прошелся в сотне шагов от вала и, вздымая тучи пыли, повернулся своей головой в степь. Вот тут и проявились те, кто прятался все это время за стенами.

В спины кавалеристов полетели стрелы. Одна из них, с осиным свистом обогнав Лукана, воткнулась в землю перед ногами Аякса. Жеребец пронесся над ней, как ветер, уверенно вынося своего хозяина на простор степи.

Когда они отъехали примерно на милю, Марциал подал сигнал остановиться. Спешиваться не стали, перестроились в колонну и подсчитали потери. Погиб один из разведчиков. Стрела вошла ему чуть выше лопаток, и конь вынес уже мертвое тело. Досталось во время маневра и Марциалу – одна из стрел глубоко оцарапала ему шею. Еще два всадника получили ранения в бедро и плечо. Стрелы были извлечены, а раны перевязаны – они оказались неглубокими и затронули только мягкие ткани.

Марциал выслушал доклад выжившего разведчика и лишь после этого отдал приказ к движению. Они возвращались в лагерь.

– Ну, что скажешь? – спросил его Лукан.

– Нас там ждут, – ответил приятель, погладил свою кобылу по рыжей гриве и усмехнулся: – Но мы теперь об этом знаем. И в гости просто так не пойдем.

Его позитивный настрой передался и Лукану. Он вскинул голову к небу, в котором беззаботно носились ласточки и стрижи, а в прозрачной синеве над ними, раскинув могучие крылья, парил орел. Он описывал неспешные круги, выбирая жертву, и Гаю даже почудилось, что до него долетел орлиный крик. Гортанный, отрывистый… и как будто предостерегающий…

* * *

Кален осматривал рану Марциала с дотошностью опытного хирурга. Затем он ее промыл, смазал какой-то мазью и перевязал чистыми полосами белой ткани. При этом не переставал повторять:

– Это большое везенье! – И вынес свой вердикт, когда закончил работу: – Еще немного, на палец выше – и наконечник этой стрелы задел бы жизненно важную артерию.

– И что тогда? – не выдержал Марциал.

Кален посмотрел на него блеклыми и чуточку грустными глазами.

– Ты бы умер, трибун. Истек кровью – и умер.

– Значит, боги оберегают меня, – бодро заключил Мациал и подмигнул Гаю, присутствовавшему при всей этой нехитрой процедуре.

– Спасибо тебе, Кален, – поблагодарил за друга Лукан, и они направились к выходу из палатки.

– Будьте осторожнее! В следующий раз так может не повезти, – напутствовал их хирург, но молодые люди не сочли нужным ответить. Это война! И право на везенье получает далеко не каждый.

По лагерю уже разлетелась новость о результатах разведывательного рейда. Лихой маневр Марциала под самым носом у противника обсуждали у каждой палатки. А тот факт, что он вывел отряд из-под обстрела практически без потерь, при этом получив ранение сам, подняли его статус в глазах легионеров до планки опытного командира.

– Как считаешь, Галл отдаст под мое начало алу кавалерии?

Они стояли у палатки главного хирурга легиона, поджидая Флакка и щурясь на яркое полуденное солнце. Лукан хлопнул приятеля по плечу.

– Я уверен, лучшей кандидатуры ему не найти.

На вечернем совете офицеров Галл передал под командование Марциала Вторую Мезийскую алу. Объявил об этом без особой торжественности и со скупой солдатской похвалой. Но Марциалу было достаточно и этого.

Глава 19

Сказать, что Диомен был огорчен, не сказать ничего. Он был глубоко, до последней клеточки тела, раздосадован и даже взбешен. После всего, что он для НЕГО сделал – и мог бы сделать в будущем, – Митридат удостоил его только коротким приемом. И никакой, пусть самой незначительной, награды, ни даже обещания ее в будущем! Ровным счетом ничего! А ведь он столько лет верой и правдой служил ему, порой рисковал жизнью. И, наконец, прилично потратился. Последняя миссия до дна опустошила кошелек, а Митридат, его повелитель, его кумир, одарил своего преданного пса лишь упреками в нерасторопности и глупости.

Что ж, раз так, он найдет способ возместить свои убытки, и даже с лихвой. В голове Диомена уже созрел план, ради осуществления которого он и не стал задерживаться в Пантикапее.

Двухколесная телега, запряженная старой клячей, со скрипом тащилась по дороге в Нимфей. До рассвета оставалось не больше часа, но он как раз успевал к первым проблескам зари добраться до города. Не стоило, чтобы его видели – у царя всюду свои глаза и уши. А по тому, как исказилось, а потом окаменело красивое лицо Митридата, Диомен понял, что человеку, о котором он сообщил как о предателе, долго не жить. Поэтому нужно было поторопиться. И поэтому он отправился прямо из дворца в соседний полис. Да, мешкать было нельзя: уродливое лицо Теламона, как обычно, тенью стоявшего подле повелителя, исказилось от гнева не меньше, чем у самого царя, сделавшись от этого еще безобразнее.

«Этот уж точно откладывать расправу в долгий ящик не будет», – рассуждал Диомен, подгоняя лошадку.

Нимфей только-только пробуждался, встретив его редким лаем собак и первыми криками чаек. Он привстал в тележке, вглядываясь в море: с десяток рыбачьих лодок выходило на утренний лов, два боевых корабля с убранными парусами стояли на выходе из гавани, словно вросшие в неподвижную гладь воды. Других судов в обозримом пространстве не наблюдалось, и Диомен облегченно выдохнул: значит, Теламона с его палачами в городе еще нет (а то, что тот выберет путь морем, сомнений не вызывало) и у него есть еще в запасе немного времени. Максимум полдня. Полдня, чтобы обстряпать свое дело и наполнить похудевший кошель увесистой горкой монет.

Диомен тронул поводья, и кобылка продолжила спуск. Дорога выровнялась, так что оставшиеся до городских стен две стадии они преодолели быстро. Стража как раз открывала ворота, когда тележка подъехала к ним.

– И куда ты прешь в такую рань? – недовольно проворчал один из воинов, широко зевая и даже не утруждая себя прикрыть рот рукой.

Оба были в полном боевом снаряжении – в шлемах и в блестящих железными бляхами кожаных панцирях, с мечами в доходивших до колен ножнах и широкими кинжалами за поясом.

«Спят, псы, а вырядились, как на войну», – отметил про себя Диомен, а вслух, не моргнув глазом, соврал: – Хочу выбрать свежей рыбки с первого улова. А то в прошлый раз припоздал, так досталась одна мелочь.

– Ну, это понятно, – протянул второй стражник, заметно старше первого, с короткой курчавой бородой, в которой уже пробивалась седина. – Наши хозяйки со своими корзинами первые лодки у самого берега ждут. Рыба и на прилавки не успевает попасть.

– Вот и я об этом, – живо закивал Диомен и как можно любезнее улыбнулся понятливому воину.

– Проезжай! – Молодой отступил в сторону, освобождая телеге дорогу, опять зевнул и опять не прикрыл рот рукой.

«Гадюка тебе в глотку, овца в шлеме!» – пожелал ему Диомен и, продолжая льстиво улыбаться, проследовал за стены.

Искать нужный дом не было необходимости, поскольку он хорошо знал, где живет человек, который сделает его сегодня богатым. Проехав гимнасий, он повернул направо, оставив слева дорогу к площади и гавани. А спустя сотню шагов осадил свою клячу у высокого бледно-желтого забора. Массивные деревянные двери одновременно служили и воротами. Помедлив немного, Диомен слез с телеги, подошел к ним и три раза ударил по медной пластине бронзовым кольцом.

Ждать пришлось недолго. Дверь открыл угрюмый детина с копной светлых волос. Окинул его оценивающим взглядом, в котором, однако, не было враждебности, почесал за ухом.

– Я к твоему хозяину. По важному и срочному делу, – предупредил его вопрос Диомен и застыл с заговорщическим выражением на лице.

– Входи. – Парень посторонился, пропуская его внутрь, затем закрыл на засов дверь. – Подожди вон там. – И указал на мраморную скамью в тени увитой виноградной лозой стены.

Когда он ушел, Диомена впервые захлестнули сомнения, а правильно ли он поступил, явившись сюда. И вести, которые он принес, и плата за них, которую он собирался просить, – вряд ли все это могло понравиться хозяину дома. А зная, что тот за человек, реакцию его на эти два обстоятельства нетрудно было предугадать. И все же репутация не приходит сама по себе, не падает с неба, подобно благостному дождю, и не одаривается богами. Ее приобретают, зарабатывают годами, порой на это уходит целая жизнь. А хозяин этого богатого дома слыл человеком своего слова.

Паутина сомнений все еще оплетала мозг Диомена, когда тот, к кому он прибыл, вышел наконец во внутренний дворик.

– Я слушаю тебя, – сказал Лисандр, и глаза его, едва заметно сузившись, буквально впились в гостя. – Извини, не знаю твоего имени.

Диомен поднялся, возможно, несколько поспешнее, чем следовало бы.

– Я Диоген, мелкий торговец рыбой, – представился он, слегка изменив свое имя.

– Что ж, Диоген, говори, с чем пришел. Надеюсь, ты не стал бы тревожить меня так рано по пустякам.

Взгляд Лисандра буквально пронзал насквозь, вызывая чувство беспомощности и обреченности. Диомен собрал в кулак всю свою волю.

– Так вышло, что я невольно услышал разговор царских слуг, – начал он. – Они говорили о том, что Митридат вне себя от ярости и намерен покарать предавшего его человека.

– И кто же этот несчастный?

– Ты, уважаемый. Они произносили твое имя. – От Диомена не укрылось, как тень беспокойства легла на суровое лицо хозяина дома, и он продолжил уже увереннее: – Еще они обсуждали Теламона, вызвавшегося лично доставить изменника во дворец. Поносили его недостойными твоего слуха словами, поминали его жестокость и жалели беднягу, который попадет в его руки. Прости, досточтимый Лисандр, то есть тебя.

– Как долго ты был в пути?

– Всю ночь. Как только болтливые рабы ушли – они закупают у меня рыбу для дворца, – я тут же запряг свою кобылку и поспешил к тебе, предупредить об опасности.

– С чего вдруг такая забота обо мне? Я тебя, Диоген, не знаю. – Глаза хозяина дома сузились еще больше, но взгляд уже не был таким обжигающим.

– Я много слышал о тебе, – поторопился объяснить гость. – Многим на Боспоре известно твое имя.

– Ну и что с того? Какое тебе дело до меня, когда ты сам можешь попасть в неприятности?

– Ты не понял меня, уважаемый. – Диомен заискивающе понизил голос, при этом старался смотреть на носки своих сандалий. – Я наслышан о тебе как о благородном человеке, который не обидит слабого, а нуждающемуся всегда поможет. Разве мог я остаться в стороне? Как бы я жил дальше с мыслью, что честный Лисандр пострадал, а я этому не воспрепятствовал?

– Ты и сам говоришь… и поступаешь как честный человек.

– Думаю, на моем месте многие поступили бы так же.

– И тем не менее здесь стоишь ты, а не кто-то другой, – сказал Лисандр несколько потеплевшим голосом и неожиданно спросил: – Но ведь теперь, раскрыв планы царя, ты сам становишься его врагом и изменником. Тебя это не смущает?

Диомен вскинул подбородок, смело встречая взгляд собеседника – у него за плечами как-никак не худшая школа представлений и интриг.

– Да что мне дал этот царь? Что?! – почти вскричал он. – Падение торговли, обнищание? Порядочный гражданин не может выдать замуж собственную дочь! Дожили!

– Ты говоришь о своей дочери? – с участием поинтересовался Лисандр.

– О ней, о любящей своего несчастного отца Хлое, о наилучшей из дочерей и скромнейшей из девушек, – почти плача, произнес Диомен.

– Возможно, в моих силах тебе чем-то помочь?

– Я пришел к тебе не за благодарностью.

– Только чтобы предупредить?

– Не только из-за этого. – Интуитивно Диомен понял, что настал тот самый – главный – момент в их разговоре, и наносить разящий наповал удар нужно именно сейчас. – Хотел посмотреть на человека, который не побоялся бросить вызов тирану, – выпалил он.

Лисандр какое-то время внимательно, как бы заново изучая, смотрел на него, потом сказал:

– Я не могу отпустить тебя, Диоген, просто так, с пустыми руками. В конце концов, ты рисковал ради меня, а значит, достоин награды. – Гость открыл рот, изображая, что хочет возразить, но хозяин дома остановил его движением руки. – Не спорь. Считай это моим подарком к свадьбе твоей дочери. Никий! – позвал он.

Парень, что встречал Диомена, появился мгновенно. Возник, как из воздуха, будто и не уходил никуда, а все это время, невидимый, находился рядом.

– Отсчитаешь моему другу Диогену двадцать золотых, – распорядился Лисандр. – И лошадь в конюшне пусть он сам выберет.

Никий молча кивнул и перевел угрюмый взгляд на гостя, приглашая того следовать за собой.

«А и в самом деле, хорошая лошадка мне не помешает», – обрадованно думал Диомен, пересекая за слугой площадку дворика.

* * *

Кезон отошел от стены в тень комнаты. Он слышал весь разговор и был немало удивлен щедрым поступком Лисандра. Видимо, на то имелись причины, но объяснить их мог только сам хозяин дома; и хотя он не видел таинственного гостя, а слышал только его голос, сам диалог не мог не насторожить.

Закрывавшая вход ширма отодвинулась, и, впуская робкий утренний свет, в комнату ступил Лисандр.

– Ты все слышал? – начал он, подходя к Кезону. Пробивавшиеся сквозь занавеску солнечные лучи били ему в спину, отчего и напряженное лицо, и вся могучая фигура выглядели зловещими.

– Да. От первого до последнего слова.

– Что скажешь на это?

– Неожиданно. Подозрительно.

Лисандр хмыкнул, положил руку на его плечо.

– И то и другое верно, – сказал так, как будто тянул время, выстраивая в голове длинную речь. Наконец заговорил привычным уверенным голосом, четко и быстро, словно отдавал команды: – Нам нужно бежать из города прямо сейчас. Доброжелатель это был или провокатор Митридата, уже не важно. Важно, что за мной – и за тобой тоже – могут прийти в любой момент. И вот это уже точно. Времени у нас нет. Возьми только самое необходимое. Поторопись!

– И все же, – задержал его Кезон, – кто это был? Нежданный друг или шпион царя?

– Тот, кто кормится с руки господина, но не прочь подкормиться и на стороне, – ответил Лисандр, оборачиваясь к нему уже у выхода, и повторил: – Поторопись!

Край солнца еще не оторвался от горизонта, когда они отчалили от пристани Нимфея. Рыбацкие челноки и моноскилы только-только возвращались с уловом, и на берегу начинали собираться группки людей: перекупщики, домохозяйки, мальчишки-помощники. Искрящиеся дорожки протянулись на ровной глади воды навстречу их судну. Кроме хозяина, Кезона и Дилары на корабле находились близнецы, сразу же занявшие место на корме у руля, и две дюжины гребцов – крепких молодых мужчин, больше походивших на пиратов, чем на мирных моряков. Парус Лисандр ставить пока не велел, и двенадцать пар весел весело буравили воду, унося их все дальше от берега.

Когда они отплыли уже достаточно далеко и общее напряжение немного спало, Кезон задал наконец мучивший его вопрос:

– Как ты раскусил его?

– Рыба, – коротко ответил Лисандр.

– Рыба?

– Он не смердил рыбой, хотя представился рыбным торговцем. Когда каждый день имеешь дело с таким товаром, он впитывается в твою одежду, твою кожу, твои волосы, и его не отмыть, он с тобой уже навсегда. От этого же разило лошадью и кислым вином. А еще терпким запахом дворца Митридата.

– И ты вот так просто отпустил его, еще и наградив?

– А ты бы как поступил? В данной ситуации он сделал доброе дело – предупредил нас. А дальше… на все воля богов. И его чести.

– Ого! – Кезон мотнул головой. – Впечатлен! Ну, так куда мы все-таки направляемся? – Это был уже второй волновавший его вопрос.

– В Гермонассу. – Лисандр устремил взгляд в сторону противоположного берега, который выступал черной неприветливой полосой. – Недалеко от города у меня есть имение, о котором никто не знает. Там и переждем, пока небо не прояснится.

– А если ждать придется долго?

– Найдем себе занятие, мой друг. В любом случае выбор у нас невелик.

– Это уж точно. – Глаза Кезона задержались на Диларе; девушка стояла на носу судна и, не отрываясь, смотрела на приближающийся берег. В гиматии цвета морской воды и розовом хитоне она выглядела восхитительно, словно явившаяся из глубин веков властительница ее далекой и загадочной родины.

Лисандр перехватил его взгляд и улыбнулся.

Глава 20

Семь дней ушло у римлян на то, чтобы соорудить вдоль валов свою линию обороны. Сплошная стена частокола, в два человеческих роста высотой, перекрыла значительную часть перешейка, от Меотийского озера до залива Феодосии. Напротив башен, где имелись ворота, установили дозорные вышки и метательные орудия. Помимо этого, Галл приказал подвести к части залива, выходившей в тыл укреплениям боспорцев, все три септиремы (четвертая стояла в городском порту на ремонте). По замыслу командующего, такие приготовления должны были раздвоить силы противника, вынуждая его держать войска одновременно у стены и береговой линии – возможных ударов латинян. Прошло еще семь дней, но ничего не происходило. Никакого движения ни со стороны суши, ни со стороны моря не наблюдалось. Римляне и их союзники как будто впали в спячку. Но так только казалось.

Все эти дни из каменоломен Херсонеса и Феодосии в лагерь римлян свозили тяжелые камни для онагров. Часть их сразу же отправлялась на септиремы, на которых было установлено по орудию. Еще по два камнемета, собранные в эти сжатые сроки инженерами легиона, расположили напротив намеченных для штурма башен с воротами. И только когда запаса снарядов (их еще в каменоломнях обрабатывали местные рабы) Галлу показалось достаточно, он отдал приказ, которого с таким нетерпением ждали его офицеры…

Первый залп обрушился на укрепления боспорцев, едва на востоке занялась заря. Грохот падающих камней, крушащих стены и башни со стороны залива, был сигналом для остальных. Оба онагра с позиции Лукана ударили одновременно. Он проследил взглядом полет снарядов. На бледно-сером фоне неба они выглядели мрачными черными пятнами, мчащимися к вставшей у них на пути преграде. Первый снес угол левой башни, второй – верхнюю часть стены, вырвав из нее пару десятков кирпичей вместе с зубцами. За теми, видимо, укрывались воины – до частокола донеслись их вопли и брань. Лукан крепче сжал рукоять гладия.

Небо на востоке стремительно розовело, разгоняя предутренний сумрак и окрашивая верхушки частокола золотистыми бликами. Рядом со сторожевой вышкой, напротив ворот, замерла в напряженном ожидании центурия Кассия – ударный кулак прорыва на этом участке. Не так давно именно здесь отряд Марциала попал под обстрел. Теперь враг не таился, открыто смотрел им в глаза.

Пущенные из баллист ядра пока что не наносили стенам видимого вреда. Над зубцами то и дело появлялись шлемы боспорцев, выпускающих в сторону частокола стрелы. Некоторые из них с жужжанием вонзались в бревна, но большинство – в землю у ограды, утыкав ее, словно иглы ежа. Римляне отвечали новыми залпами, после которых следовал жуткий грохот, всегда сопровождавшийся криками боли и ярости. Пыль, осколки камней и комья земли витали в воздухе, как плотные хлопья грязного снега.

Ворота оказались прочными. Их дерево выдержало прямые удары тяжелых снарядов катапульт. И все же после четвертого попадания в них появилась трещина, а после пятого – от обшивки отлетел огромный кусок. Отметив это, Лукан подал сигнал трубачу.

Буцина извергла звук, от которого, казалось, вздрогнула даже плавающая в воздухе пыль, после чего ворота частокола распахнулись. Неуклюжее, громоздкое сооружение появилось из них с не меньшим шумом, чем рев трубы, и покатилось в направлении ворот к мосту через ров.

Двускатная крыша его была усилена мешками с песком, которые перед началом атаки полили водой. Под этой надежной защитой два десятка ауксилариев, оставивших из вооружения лишь мечи, толкали таран вперед. Мост – земляная, вперемежку с камнем, насыпь – легко выдержал этот немалый груз. Выдержали первый мощный удар и ворота. Толстое дерево глухо взвыло, но не треснуло и не поддалось. Второй, более мощный, удар заставил ворота издать похожий на скрип звук, но он сразу утонул в воплях защитников и грохоте сбрасываемых ими булыжников. Ни то, ни другое вреда тарану не наносило, и полуобнаженные ауксиларии с упорством муравьев продолжали свою работу: раскачивали, как маятник, болванку и на едином выдохе ударяли ее заостренным концом в обшивку ворот. Створки дрожали, гнулись, во все стороны летели щепки. Солдаты обливались потом, орали не слабее боспорцев, но били и били до тех пор, пока ворота не сдались – одна их половина отлетела к стене, другая, измочаленная тараном, рухнула на землю.

– С нами Марс! И с нами Рим! – разорвал воздух громоподобный голос Кассия.

– Слава и Рим! Слава и Рим! – ответили центуриону восемь десятков глоток.

Под прикрытием артиллерии и лучников центурия начала выходить за частокол. Шеренга за шеренгой, по восемь человек в каждой, она вылилась на равнину железным потоком, и первую половину пути легионеры преодолели боевым бегом. Бряцало оружие и доспехи, солдатские калиги сминали траву, оставляя за плотным прямоугольником отряда утрамбованный след. По нему уже готовилось выходить следующее подразделение. Но почетное право прорваться за стену выпало второй центурии второй когорты.

– Черепаха! – выкрикнул приказ Кассий.

Новый, более громкий, звон металла – и центурия превратилась в бронированный коробок, а легионеры перешли на шаг. Когда они приблизились к насыпи, ауксиларии уже затолкали таран в проем ворот, лишая противника возможности встречной атаки. Но стоило «черепахе» пересечь мост, как сверху на нее посыпался новый град из камней, копий и стрел. Щиты надежно укрывали воинов, а плотный строй не давал снарядам врага пробиться внутрь. Шаг за шагом они приближались к цели, сопровождая каждое свое движение единым громким выдохом:

– Рим! Рим! Рим!

– Приготовиться!

Крик Кассия долетел до Лукана, подобно стреле боспорцев. Он напрягся, как струна, всматриваясь в происходящее под стеной. Единственным его желанием сейчас было находиться там, у ворот, рядом с неустрашимым центурионом и его отчаянными легионерами. И хотя вынужденное бездействие было оправдано (он командовал двумя турмами кавалерии, готовыми по первому приказу поддержать атаку центурий), все существо Лукана рвалось вперед, к тем, с кем он уже пролил свою первую кровь.

Тем временем на башнях и стенах прекратилось вдруг всякое движение, как будто защитники все разом покинули их. Последняя стрела, словно желая напоследок насытиться, впилась в щит легионера, задрожала и беспомощно застыла, так и не добравшись до человеческой плоти.

Неспешно, под прикрытием тарана «черепаха» вошла в пролом. А из лагеря уже выступала новая центурия.

Лукан тронул поводья, и Аякс, все это время фыркавший от нетерпения, радостно мотнув головой, порысил к распахнутым воротам частокола. За ними двинулись кавалеристы. Два отряда, один за другим, выстроившись в колонну по двое. Никто не проронил ни слова, так как не знал, что ждет их впереди, за стенами. Понимая это, трибун не отдал команду перейти в галоп, как при стремительной атаке. Что-то переменилось в ходе штурма, что-то необъяснимое с позиции логики, а потому настораживающее. Но главное – с той стороны стены не слышен был шум битвы…

* * *

Разрозненные отряды боспорцев, где организованно, а где в беспорядке, отступали на равнину. Это было первое, что увидел Лукан, когда его конное подразделение вырвалось за стены на простор. На правом фланге замерла в боевом порядке вторая центурия. Та, что вышла сразу за ней, выстраивалась на левом, рядом с покинутыми кострами. Лукан выхватил взглядом гребень шлема Кассия и направил коня к нему.

– Не нравится мне все это, – предупреждая его вопрос, заметил центурион, когда он подъехал. – Как-то уж легко и быстро мы взяли эту треклятую стену. А боспорцы будто заранее приготовились отходить.

– Думаешь, это ловушка? – высказал предположение Лукан.

Кассий пожал могучими плечами, кивком указал на равнину:

– В том поселении, например, можно спрятать засаду. Прекрасное место для этой затеи. Я бы сам так поступил.

– Что бы еще ты сделал?

– Атаковал кавалерией, не дав времени выйти всем частям и построиться…

– И лишая нас поддержки артиллерией.

– В самую точку, трибун.

– Пожалуй, и Митридат думает так же. – Лукан указал на клубы пыли, широкой полосой накатывавшиеся из степи. Пока еще они были далеко даже от поселка, отстоявшего от первой шеренги легионеров не более чем на три стадия. – Сейчас мы проверим это, – бросил он центуриону, разворачивая Аякса.

– Можешь не успеть, трибун! – попробовал остановить его Кассий, но Лукан, а за ним и весь его отряд уже мчались к боспорскому селению.

Оно показалось покинутым, когда они на полном скаку ворвались в него. Полуземлянки и каменные домики, крытые черно-бурыми тростниковыми крышами, не выказывали признаков жизни. Пустыми были и загоны для домашнего скота. Кое-где на изгородях висели лоскуты тканей, вероятно, оторвавшиеся от пожитков или одежды убегавших хозяев. Даже собаки не встретили римлян своим лаем.

К Лукану подъехали декурионы – командиры турм.

– Похоже, здесь обитала стража стен и ее обслуга, – сказал один из них.

– Какие будут приказы, трибун? – спросил второй.

– Прочешите весь поселок. Нам нужен хотя бы один человек. И выставьте людей наблюдать за степью.

Кавалеристы рассыпались по селению, проверяя все – и дома, и глиняные мазанки. И довольно скоро к Лукану подвели старика. Он сильно хромал на левую ногу, был одет в какие-то лохмотья и настолько худ, что казался живым скелетом. Связывать его по этим причинам не стали, а один из воинов, пожалев, дал ему напиться из фляги.

– Вам всем лучше покинуть это место, – сказал старик по-гречески, с улыбкой благодарности возвращая флягу.

– Почему? – заинтересовался Лукан.

– Вас здесь ждут.

– А зачем остался ты?

– Про меня просто забыли, – с горечью произнес старик и закашлялся.

Видимо, ему и так оставалось недолго жить. Лукан приказал отвести его в ближайшую хижину, найти что-нибудь из одежды и еды и оставить в покое. Затем обратился к собравшимся вокруг него всадникам:

– Мы останемся тут, пока…

Договорить он не успел. В землю, в локте от ноги Аякса, вонзилась стрела. Еще одна вышибла из седла ближайшего с ним кавалериста. Напуганные кони начали вставать на дыбы, сталкиваться друг с другом; еще немного – и отряд захлестнул бы хаос. Однако опыт и железная дисциплина взяли верх, не позволив военному подразделению превратиться в неуправляемую массу из человеческих и лошадиных тел.

– Трибун! – Декурион второй турмы вытягивал руку в сторону окраины поселка.

К ним во весь опор мчались оставленные там дозорные.

Небольшой пятачок, на котором собрался отряд, по всей видимости, служил местным жителям чем-то вроде поселковой площади. Вылетев на нее на взмыленных лошадях, дозорные осадили их так круто, что едва не передавили друг друга. Один из них, старший по возрасту, с трудом сдерживая волнение в голосе, доложил:

– Они, как черви, выползают прямо из-под земли! Их сотни!

– Говори толком! – прикрикнул на него декурион.

– Это как: «из-под земли»? Поясни, – попробовал успокоить воина Лукан.

Тот сосредоточил на нем горящий взгляд, выпалив:

– Такого я еще не видел! Они нарыли в степи сотни подземных укрытий и теперь выходят из них.

Сообразив, что происходит, Лукан с тревогой оглянулся на выстраивавшиеся под стеной когорты. Потом, привстав в седле, резко повернулся в сторону равнины. Там, в ее просторах, зарождался вихрь. И это уже была не просто гонимая ветром степная пыль. Это был настоящий ураган, стремительный, мощный, не оставляющий ничего живого на своем пути; из чрева его уже вырывались черные тени и многоголосый рев, и сотрясающий землю топот тысяч и тысяч ног.

– Мы здесь в ловушке! – выкрикнул командир второй.

В поселок втягивались вооруженные люди, в римлян полетели новые стрелы.

– Вижу! – Лукан развернул Аякса и вскинул руку. – Назад! К нашим когортам!

Его приказа как будто ждали не только люди, но и встревоженные кони. Турмы пронеслись по поселку, как порыв ветра, оставив за собой клубы пыли. И лишь когда он остался позади, Гай облегченно выдохнул: навстречу им, чеканя шаг, уже шли римские когорты – всего три (именно столько выделил Галл для атаки на этом участке). Позади них, сразу разбиваясь на мобильные отряды, выдвигались из ворот ауксиларии. Опережая их, мчался всадник. Он проскочил между когортами, направляя лошадь навстречу отряду Лукана, и остановил ее, только поравнявшись с ним. Аякс от такого напора недовольно фыркнул, а легионер, успокоив разгоряченного коня, выпрямился в седле и доложил:

– Трибун, центральные ворота взяты! Но на вас идет конница боспорцев.

– Мы это уже поняли. – Лукан благодарно кивнул вестовому, отметив, что тот, судя по всему, его ровесник, а густая россыпь веснушек придавала его лицу и вовсе мальчишеский вид. – А как с северными воротами, у Меотиды? Взяты?

Это были ворота, за штурм которых отвечал Марциал.

Вестовой покачал головой.

– Не знаю, трибун. Доклада еще не было. А к вам спешит наша кавалерия.

– Отлично! – Настроение у Лукана заметно улучшилось, и он вновь вскинул руку, чтобы его услышали все. – Помощь близко. А теперь, ребята, за мной!

Отряд проскакал перед шеренгами легионеров, обдав их порывами горячего воздуха, едва не касаясь плотно сомкнутых щитов. Его приветствовали громкими криками, вылетавшими из сотен ртов. Лукан успел заметить Кассия, и ему показалось, что по суровому лицу центуриона скользнула улыбка. Все это – и железная стена скут, и лицо Кассия – промелькнуло за несколько коротких мгновений. Зайдя во фланг когорты, кавалеристы развернулись к равнине и, пустив лошадей шагом, двинулись в одной линии с пехотой.

Меж тем гул из степи нарастал подобно катящейся из глубин моря гигантской волне. В поселке уже отчетливо стали видны группы воинов, занимающие оборону между домами, и разместившиеся за оградами стрелки. Еще сотня шагов – и в небе опять запоют свою песню смерти стрелы. Еще полсотни – и засвистят камни пращников. Предвидя атаку на селение, Лукан хотел было отдать команду обойти его справа, чтобы поддержать пехотинцев ударом с фланга. Но приказ так и не слетел с его уст: черная масса мчащихся на них всадников выбила из головы все иные мысли, кроме одной – Кассий был прав, их заманили в западню, прижали к проклятым стенам.

Огибая поселок с двух сторон, как стремительный поток камень, лавина из людей и лошадей летела прямо на римский строй. Гиканье, свист, топот копыт смешались в один невообразимый гвалт. Казалось, сотрясается земля. Казалось, вот-вот упадет небо, пульсирующее, помутневшее… Рев буцины разорвал его на части. Центурии замерли, наглухо закрывшись щитами, ощетинившись пилумами. На них черным градом обрушились стрелы.

Лукану хватило беглого взгляда на свое подразделение, чтобы понять: его ребята молодцы – не дрогнули. Но им еще предстоит бой – его холодное дыхание уже касается лица, – который заберет не одну жизнь. Возможно, тем троим, что лежали у ног своих лошадей с торчащими из тел стрелами, повезло. Почему-то именно сейчас вспомнилась девчонка из Византия, служанка царицы Гипепирии. Ни мать, ни отец и ни сестра, а именно она. Ее милое, почти детское лицо так отчетливо встало перед ним, что он почти ощутил ее горячее дыхание и едва различимый шепот: «Удачи тебе, римлянин». И едва не растворился в огромных зеленых глазах…

– Вперед, кавалерия! В атаку! – выкрикнул Лукан и не узнал свой голос.

Аякс под ним рванулся вперед, словно решил посоревноваться в скорости с другими лошадьми. Они вырвались из общего строя, но дробь копыт не отставала, приближалась слева и справа. И все равно их было так мало! Уже можно было различить лица передовых всадников врага, еще немного – и они столкутся, смешаются в одном водовороте, который поглотит его маленький отряд. «Удачи тебе, римлянин», – молоточком стучали в висках слова девочки.

Неожиданно, когда столкновение уже казалось неизбежным, боспорская конница резко изменила направление. Ушла от лобового удара и понеслась вдоль римских рядов, осыпая их тучами стрел и дротиков, подняв такую пыль, что трудно стало дышать. Из нее, как вылетевшие из Аида призраки, вынырнули другие всадники. Они двигались плотным строем, выставив перед собой лес копий.

«Катафрактарии!» – ужаснулся Лукан, на какой-то миг потеряв способность соображать. Но почти сразу пришло и решение. – В поселок! – скомандовал он, понимая, что против зашитой в броню кавалерии, ее длинных тяжелых копий им не выстоять. Их сомнут, раздавят, пройдутся по ним, как груженая телега по выводку цыплят. А в селении, где негде развернуться, катафракты не бойцы; они туда и не войдут.

Они ринулись в спасительную брешь и ворвались в поселок прежде, чем конница Митридата слилась в один поток. Отряд защитников, вставший у них на пути, был сметен, а тех, кто удержался на ногах, изрубили мечами.

– К центру! – крикнул Лукан, указывая мечом в сторону площади.

Из-за изгородей летели камни и стрелы; примкнувший к ним вестовой слетел с лошади, по шлему Лукана, оцарапав его, скользнул наконечник дротика. Он позволил себе обернуться: тяжелая конница боспорцев накатывалась на замершие когорты.

«Это катастрофа!» – пронзила его мысль, но ощущения страха или паники не возникло. И почти сразу пространство вокруг содрогнулось от ужасающего грохота – катафрактарии врезались в римский строй…

На площади собралась большая группа воинов. Они сгрудились тесной кучкой и с криками, размахивая оружием, побежали им навстречу. Щиты были не у всех, у большинства – только пики или топоры.

«Ополченцы», – догадался Лукан, натягивая поводья.

Аякс заржал, стал на дыбы и ударил передними ногами в налетевшего на них воина. Щит, которым тот прикрылся, разлетелся в щепки. Боспорец упал на спину, широко разбросав руки; Аякс еще раз опустил копыта, но уже на его грудь. Хрустнули сломанные ребра, изо рта мужчины на спутавшуюся бороду хлынула кровь. Он захрипел и выкатил глаза. Аякс перескочил через него и помчался дальше, сбивая встававших у него на пути людей. Один из боспорцев попытался достать коня копьем, метя в бок. Лукан отбил древко мечом и рубанул врага по голове. Кожаная шапочка разошлась, как лист пергамента, обнажившиеся светлые волосы тут же потемнели. Воин пошатнулся и рухнул лицом в землю. На его месте возник другой, замахнулся топором, но пронесшийся рядом легионер полоснул по его шее спатой. Бедолага выронил топор и упал на своего товарища, а мясорубка вокруг закипела с нарастающей яростью. Римляне продолжали кружиться в гуще врагов, разделяя их на части и истребляя. Но из поселка подтягивались все новые и новые воины, вливаясь в общую свалку и забирая у латинян последние силы.

Звук кавалерийского рожка оборвал битву так же резко, как она началась.

Оттолкнув ногой прыгнувшего к нему парня, с ног до головы залитого кровью, Лукан резко натянул повод. Аякс крутнулся на месте, разбрасывая вокруг хлопья розовой пены и сбив при этом еще двух боспорцев. Тем самым он подарил своему хозяину несколько мгновений, чтобы тот смог оценить ситуацию. Гай глянул в сторону стен, у которых шло сражение. И не поверил своим глазам: от изрядно помятых когорт откатывались катафрактарии! Они отступали, направляя своих коней обратно в степь, но делали это без спешки, с достоинством знающих свою мощь воинов. Густые клубы пыли оседали медленно и не давали понять, в чем причина прерванной атаки, когда победа уже почти была у них в руках.

Новый, более резкий, зов трубы все объяснил. Сердце Лукана заколотилось так часто, что едва не вылетело из груди – он сразу узнал сигнал римской кавалерии. Остававшиеся на ногах боспорцы бросились врассыпную; их не преследовали – не было ни сил, ни приказа. А трибун во все глаза смотрел на север, откуда, прямиком во фланг врагу, неслась свежая лавина всадников. Впереди на злом сером жеребце, в черных, как ночь, доспехах мчался их командир. Черный плюмаж шлема трепетал на ветру, шлейф плаща тянулся следом алым языком.

– Аквила! – прошептал Лукан, воодушевленный этим завораживающим зрелищем, но стоило ему взглянуть на своих людей, точнее, на тех, кто выжил в этой бойне, как пришло понимание: сейчас в сражении от них проку будет мало. Он убрал меч в ножны, выкрикнув: – Спешиться! Помочь раненым! – Голос сорвался до хрипа, и, сглотнув, он похлопал тяжело дышавшего Аякса по шее. – Молодчина, дружище! Ты у меня настоящий боец.

Жеребец мотнул головой и негромко заржал.

* * *

Пока его бойцы зачищали поселок, Кассий искал трибуна. Он очень надеялся, что этот молодой офицер, к которому он начал испытывать симпатию, остался цел. Он нашел его недалеко от площади у тела легионера, с непокрытой головой, понурого и бледного. Погибший лежал на спине, неестественно подогнув ноги. Его лицо было сильно обезображено – на месте правого глаза зияла черная дыра с запекшейся по краям кровью, – но гладкая кожа и рыжие веснушки указывали на юный возраст.

– Из пращи, свинцовым шаром, – наметанным глазом сразу определил Кассий. – Кто он?

– Вестовой. Сообщил о взятии средних ворот и присоединился к нам, – ответил Лукан, искренне радуясь появлению центуриона.

– Жаль его. – Кассий покачал головой. – Совсем еще мальчишка.

– Он мог вернуться и не идти с нами в атаку.

– Ты бы на его месте вернулся?

– Нет, конечно, – признался Лукан и вздохнул. – Но я жив, а половина моих людей навсегда останется в этом селении.

– Я потерял треть центурии. – Кассий скрипнул зубами и сдвинул брови. – Эти катафрактарии налетели на нас, как тысяча таранов, подобных тому, каким мы вышибли их ворота. Еще час – и от нас мокрого места не осталось бы.

– Но откуда у Аквилы столько конницы? – удивился Лукан.

– Скифы помогли, – пояснил Кассий. – Присоединились в последний момент.

– Теперь понятно, и почему боспорцы отступили, и откуда столько всадников в степи.

– Вот именно, что отступили. Разбиты нами не были, а просто отступили.

– Мы их еще побьем, центурион. Даже не сомневайся.

– А я в таких вещах никогда не сомневаюсь… Да у тебя кровь, трибун!

Кассий ткнул пальцем на красные ручейки, густыми потоками заливавшие левое бедро офицера. Лукан взглянул на них и равнодушно махнул рукой:

– Ерунда, просто царапина.

Затем его лицо побледнело еще больше, шлем выпал из руки, и Кассий едва успел подхватить обмякшее тело.

Глава 21

Гермонасса, август 45 года н. э.

Они добрались до города на тележке, доверху набитой корзинами с овощами. Стража у ворот лишь мельком взглянула на поклажу и без лишних расспросов пропустила за стены. Шла война, как долго она продлится, никто не знал, и жители Гермонассы запасались продуктами кто как мог, в зависимости от толщины кошелька. Именно поэтому свободные крестьяне, наполнявшие полис дарами земли, не вызывали подозрений; более того – им здесь всегда были рады. Рынок Гермонассы даже при большом желании нельзя было упрекнуть в недостаточном разнообразии товаров. Другое дело – его количество. Тем не менее зерна, мяса, рыбы, овощей, фруктов и даже вина пока что хватало. Кто-то торговал за деньги, кто-то менял на нужные в хозяйстве вещи – городские ремесленники обеспечивали селян и кухонной утварью, и орудиями труда. Все честно, без обмана, тем более что за порядком на торговой площади следили власти.

Накануне Кезон сам предложил Лисандру провести разведку в городе. Если их здесь ищут, то слухи о людях Митридата обязательно просочатся на рынок. Об этом даже необязательно спрашивать, достаточно послушать разговоры. Лисандр его идею одобрил, как и то, что Кезон выбрал себе в спутники Дилару.

– Это хорошо, – сказал он, выслушав его. – Моих людей в Гермонассе могут узнать. А вы с Диларой сойдете за торговцев. Ты – небогатый землевладелец. Она – твоя рабыня. Идеальная пара. – При последних словах он улыбнулся и заговорщически подмигнул.

Тогда Кезон принял это за обычную шутку, свойственную неунывающей натуре Лисандра…

Время близилось к полудню, они распродали почти весь товар (хозяин не поскупился на качественные продукты), а о розыскных действиях царских псов никто не обмолвился ни словом. Даже о возможном присутствии тех в Гермонассе никто не упоминал.

– Похоже, на наш след еще не напали, – тихонько высказалась Дилара, поправляя накидку на голове (она старалась, чтобы ее лицо и цвет кожи не привлекали излишнего внимания).

– Везенье штука непостоянная, – ответил Кезон, соглашаясь с ней и одновременно сожалея, что придется возвращаться без новостей. Отсутствие их не прибавит спокойствия, а вот напряжение, сопутствующее ожиданию беды, останется. Он уже хотел сказать об этом Диларе, как вдруг услышал знакомый голос.

Его владелец выбирал яблоки на соседнем прилавке. Среднего роста, поджарый и уже немолодой, с редкой бородкой и в покрывавшей голову широкополой шляпе, из-за которой нельзя было рассмотреть его глаза. Кезон готов был биться об заклад, что совсем недавно уже слышал этот голос, и слышал его во дворе дома Лисандра. Словно иглой, прошила мысль, что это тот самый «добрый» человек, заботами которого они оказались в положении беглецов. Но что ему нужно здесь, на другом берегу Боспора Киммерийского?

– Жди меня здесь, я скоро, – шепнул он девушке, увидев, что незнакомец расплатился и уходит.

Дилара промолчала – она вообще никогда не задавала лишних вопросов, – и Кезон выбрался из-за прилавка, стараясь не упустить человека в шляпе из поля зрения. Тот и не старался ускользнуть. Спокойно шел мимо торговых рядов в направлении постоялого двора. Людей на площади стало меньше, так как накатывала жара, а гермонассцы в своих привычках ничем не отличались от других жителей греческих полисов: спешили в спасительную тень домов. Незнакомец, ни разу не обернувшись, вошел во двор гостиницы и сразу направился к конюшне, у которой стояла легкая повозка. Вел он себя как человек, которому не от кого и незачем скрываться. Заходить внутрь Кезон не стал, прислонился к косяку ворот и сделал вид, что поправляет шнуровку сандалий. Меж тем человек в шляпе вывел из конюшни лошадь, вынул из мешка яблоко и, разрезав его на две половинки, скормил их лошадке. Та схрумкала их с аппетитом, довольно подергивая верхней губой, а Кезон с неменьшим удовольствием отметил, что не ошибся – гнедая кобыла была из конюшен Лисандра, в этом он ошибиться не мог. Оставалось выяснить, куда этот тип отправится дальше.

Повозка, на которой они с Диларой приехали в город, находилась на этом же постоялом дворе. А поскольку незнакомец еще не запряг свою лошадь, у них оставалось время, чтобы свернуть торговлю и вернуться сюда. Спешили они напрасно: мнимый торговец рыбой, по всей видимости, никуда уезжать не собирался. Он проследил, чтобы раб вдоволь накормил его лошадь, и отправился в харчевню гостиницы обедать.

– Это тот человек, что принес вести из Пантикапея? – догадалась Дилара.

– Да. И от него опять не воняет рыбой. – Кезон задумался, потом решительно качнул головой. – Приедем сюда завтра.

Но и на следующий день незнакомец никуда не исчез. Жил на постоялом дворе, ходил на рынок, но большую часть времени проводил в своей комнатушке на втором этаже.

– Что сам об этом думаешь? – спросил Кезона Лисандр, когда они уединились вечером в беседке усадьбы.

– Он ведет себя так, как будто собрался отсидеться здесь.

– Похоже на то. Очень удобно переждать назревающую бурю в Гермонассе. Мы и сами это делаем. Не так ли, мой друг?

Правда была очевидна, и Кезону ничего не оставалось, как только пожать плечами. Прошло пять и еще пять дней. Все оставалось по-прежнему. На одиннадцатый день их «благодетель» исчез. Он как будто растворился в воздухе. Хозяин постоялого двора, которого Кезон опросил, ничего толком не прояснил: ни откуда прибыл, ни куда отправился, ни то, чем конкретно его постоялец занимался в городе. Кезон одарил старого пройдоху монетой и попросил забыть об этом разговоре.

– Рискованно, – заявил Лисандр, – но другого выхода у тебя не было.

– Не думаю, что он был тут по нашу душу, – высказался Кезон и начал развивать свою мысль: – Скорее всего, он подался в Фанагорию и дальше, прочь от ушей и глаз Митридата. Деньги у него есть, лошадь тоже. Можно преспокойно обогнуть Меотийское море и затеряться где-нибудь в сарматских степях.

– Что ж, будем надеяться, что так оно и есть. А вам с Диларой все же придется бывать в полисе. Не каждый день, это лишнее, но знать, что там происходит, мы должны.

Кезон хохотнул:

– Я уже и дружбу завел с воротной стражей! Местным воякам поднеси кувшин хорошего вина – и они твои лучшие друзья.

Лисандр рассмеялся вместе с ним.

Глава 22

Феодосия, это же время

Тонкое горячее лезвие прошлось по векам, затем по щеке и скользнуло к шее. Лукан вздрогнул и открыл глаза. Он лежал на широком ложе, укрытый по грудь легкой тканью, а в небольшое окошко справа от него вливался теплый солнечный свет.

«Где я? Почему? Что с легионом?» – вихрем пронеслись в голове первые вопросы. И тут он увидел ее.

Рядом с ложем на складном стульчике сидела девушка, в нарядном желтом хитоне, с непокрытой головой, которая покоилась на краю постели, а ее тонкие руки – на его бедрах. Дыхание у нее было ровное и спокойное – она спала, и это обстоятельство озадачило Лукана еще больше. Захотелось тут же разбудить ее и спросить, что все это значит, но одновременно и жаль было прерывать такой божественно-невинный сон. Постепенно в нем начала пробуждаться память… Он уже видел эти мягкие каштановые волосы, густой волной покрывавшие хрупкую спину, и нитку с маленькими ракушками, украшавшую сейчас запястье ее левой руки…

«Как может?!» – озарила догадка, и он вздрогнул опять. Наверное, сильнее прежнего, потому что девушка пошевелилась и подняла голову.

На него смотрели глаза, которые невозможно забыть, которые повели его в бой и оберегали своим сиянием, – огромные, как само море, и зеленые, как тысяча чистейших изумрудов.

– Как замечательно, ты очнулся! – сказала она тихо и радостно, и в уголках глаз появились две хрустальные капельки.

– Гликерия! Но как? – вырвалось у Лукана, но она приложила к его воспаленным губам маленький пальчик.

– Тебе нельзя волноваться, милый. Пойду сообщу царице, что ты пришел в себя. Обрадую ее.

– Царице?!

– Потерпи, скоро все узнаешь.

Она поднялась со стульчика, склонилась над ним и коснулась губами его щеки. Затем легко, точно желтое облачко, выскользнула из комнаты.

Пока она отсутствовала, Лукана носило по бурлящим волнам беспокойного океана. Пчелиным роем в голове гудели вопросы, на которые у него пока не было ответов: где он находится, как долго он здесь, что происходит вообще и с ним в частности. Видимо, за последнее время он сильно ослаб, поскольку такое мысленное напряжение в конце концов отозвалось болью. Сначала в голове, затем в боку. Лукан приподнял край ткани и увидел, что талия его перетянута свежей повязкой, а слева на ней имеется утолщение и бурое пятнышко… И тут он вспомнил все: штурм ворот, с падающими на таран камнями и воплями защитников, клубы пыли уже за стеной и возникающих из этой пыли зашитых в доспехи всадников, сверкающую сталь наконечников их контосов – длинных сарматских копий; вспомнил и схватку в боспорском селении – мешанину из убивающих друг друга тел, цепляющиеся за его ногу окровавленные руки – и то, как после, когда он каким-то чудом выжил, его нашел центурион Кассий.

«Кассий! Он тоже жив! Какая удача!»

Поток мыслей, которые уже давались с трудом, прервал шорох занавески. Лукан попытался приподняться на локтях, но резкая боль в левом боку приковала к постели. Рядом тотчас возникла Гликерия, поправила под ним подушку, так чтобы он мог смотреть перед собой, и отступила назад.

Царица-мать Гипепирия, одетая в столу фиолетового цвета и с единственным украшением на шее в виде нитки жемчуга, выглядела как обычная знатная гречанка. Она и смотрела сейчас на неподвижно лежавшего Лукана, как любящая мать на сына, которого обрела после долгой разлуки. Остались, конечно, и гордая посадка головы и взгляд властительницы, женщины, привыкшей повелевать тысячами, но все это стушевалось и как бы отошло на задний план, обнажив ее истинное женское лицо. Лицо матери. Ее глаза, прежде властные и холодные, источали участие и нежность.

Стоявшая рядом с ней Гликерия успела принарядиться, набросив на хитон фиолетовый пеплос, – видимо, подражая цветам царицы.

– Я рада, Лукан, что ты опять с нами, – заговорила Гипепирия, подходя ближе, – что тело твое побороло смерть, а душа соединилась с живыми. – И, предупреждая его вопрос, пояснила: – Ты двадцать дней находился между миром живых и мертвых. Но теперь, я вижу, все будет хорошо. – Она с нежностью посмотрела на девушку. – Впрочем, по-другому и быть не могло с такой-то заботой. Так что заслуга здесь полностью Гликерии… Да, именно так… Она прогнала всех лекарей и сама день и ночь ухаживала за тобой. Признаюсь, для меня это было полной неожиданностью. Ее как будто подменили. Или… моя девочка просто уже выросла.

Гликерия покраснела и молча разглядывала пальчики своих босых ног.

– Где я? – выдавил из себя вопрос Лукан.

– В моей усадьбе под Феодосией. Тебя перевезли сюда, как только разрешил ваш хирург. – Гипепирия улыбнулась. – Впрочем, у него не было выбора. Иначе Гликерия проткнула бы его кинжалом.

Лукан перевел взгляд на девушку. Та покраснела еще больше, но пересилила себя и подняла на него большущие изумрудные глаза.

– Это был нож. Совсем маленький нож. – Ее голос был едва слышен.

– Я говорила с наместником Галлом, – продолжала царица, – и до полного выздоровления ты останешься у меня в гостях. Разумеется, под неусыпным присмотром твоей преданной сиделки. – Она опять посмотрела на Гликерию: краска с девушки начала сходить, обнажая естественный цвет лица. – Хирург Кален подробно проинструктировал ее по уходу и лечению, так что я за тебя спокойна. Если что-то понадобится, скажи ей. – Гипепирия наклонилась и коснулась его руки. – Твой поступок достоин подвига Ахилла. Но лучше пусть об этом расскажет Гликерия. А сейчас набирайся сил, мы еще поговорим.

Она вышла, а девушка опять опустилась на стульчик у ложа. Они долго молчали, глядя друг на друга, никто не решался заговорить первым. Наконец Лукан спросил, слова давались с трудом:

– Как серьезно я ранен? Куда?

– В левый бок, копьем, – оживилась Гликерия и дальше взяла инициативу в свои руки: – Ты потерял много крови, и твоя душа долго блуждала во тьме. Но все нехорошее уже позади. Ты поправишься. Кален снабдил меня мазями и травами. А повязки я умею менять не хуже него.

Она щебетала, убеждая его в скором выздоровлении, а он смотрел на нее и поражался тому, как изменилась она за тот год, что они не виделись. Из девочки-подростка, угловатой и худой, Гликерия удивительным образом превратилась в восхитительную юную девушку. Линии тела округлились, а худоба переросла в стройность, легкую, почти воздушную, как у степной лани. Идеальный овал лица, тонкий прямой нос, но не эллинский, а с плавной ямочкой на переносице, и небольшой чувственный рот – невольно заставляли сравнивать ее с богиней, почтившей своим присутствием его комнату. Ее голос лился, как божественный нектар в мучимое жаждой горло, и он ловил себя на мысли, что не может наслушаться, до судорог в животе не хочет, чтобы она умолкала.

– Когда ты направил свой отряд в то поселение, – с воодушевлением рассказывала Гликерия о сражении, – то сломал боспорцам все планы. Твои всадники стянули на себя большую часть пехоты, и та не смогла поддержать атаку их кавалерии. Как раз до прихода вашего стратега Аквилы! – Ее глаза горели огнем обожания и гордости, и на кого эти чувства были направлены, не вызывало сомнений. – Кален сказал мне, что ты даже не сразу понял, что ранен, – такая кровавая была битва! А еще – что тебя вынес с поля боя один центурион, очень знаменитый в легионе.

– Кассий, – улыбнувшись, прошептал Лукан.

– Кто? – Гликерия склонилась к его губам, чтобы лучше расслышать, и он ощутил идущий от нее аромат свежих полевых трав.

– Его зовут Кассий, – повторил он, глядя в ее ясные, как горный хрусталь, глаза и не в силах оторваться от них, а она не убирала лица и как будто сама чего-то выжидала. Локоны ее волос теплой волной упали на его плечи, и Лукан чуть не застонал от разлившегося по всему телу блаженства.

Она истолковала его легкое напряжение по-своему, отвела лицо, поправила волосы (когда они покидали его плечи, он едва не застонал вслух) и осторожно опустила ладошки на край ложа.

– Я поднесу в его честь дар Аполлону, – сказала со взрослой серьезностью и переместила пальчики к его руке; в глазах опять плясали огоньки детского восторга. – Я так счастлива, что все обошлось! Этот старикашка Кален ворчал, что ты еще долго не сможешь сесть на коня и вообще сражаться. Но я ему не верю. Ты – сильный. А я – упорная. Вдвоем мы докажем ему, что он ошибался. Ведь так?

Лукан кивнул, поражаясь, как быстро и неуловимо она из наивного ребенка преображается во взрослую, рассудительную девушку, и наоборот. Видимо, та грань, которая отделяла ее отрочество от юности, еще не была порвана окончательно, но, безусловно, висела уже на тончайшем волоске.

– Мой конь? – вспомнил он об Аяксе.

– Он в нашей конюшне, – успокоила его Гликерия и поинтересовалась: – А как его зовут?

– Аякс.

– Замечательное имя, ему подходит, – одобрила она и начала обстоятельно докладывать о жизни его боевого товарища: – Я сама за ним присматриваю. И мы с ним подружились. Он у тебя такой умный! – Опять детский восторг, за которым следовала взрослая рассудительность. – Аякс все понимает, с ним нужно разговаривать, как с человеком. И когда я рассказываю ему о тебе, он всегда внимательно слушает и смешно прядает ушами. Никогда не встречала раньше коня с такими глазами: они могут быть умными или грустными, а могут метать искорки лукавства или упрямства. Чудо, а не конь!

– Он спас мне жизнь.

Гликерия понимающе кивнула. Все это время она не отнимала пальчиков от его запястья, смотрела в глаза, но недолго, то и дело отводила свои в сторону или опускала вниз. Она продолжала говорить, и с каждым ее словом в него вливалась новая капля жизни. Понемногу, но достаточно для того, чтобы дать первые толчки к пробуждению его духа, его сил, его желания дышать и двигаться, желания жить. И когда она ушла, пообещав: «Я ненадолго», Лукан ощутил, что в комнате вдруг стало пусто. Где-то в самой глубине его пока еще беспокойного сознания, созревало, обретая реальные черты, смутное понимание, что в жизнь его стремительно, волнующе и неотвратимо врывается что-то новое, то, без чего он теперь вряд ли сможет существовать.

* * *

Спустя несколько дней появились Марциал и Флакк. Прискакали, как только узнали, что он пошел на поправку. Они сообщили свежие новости и дополнили рассказ Гликерии. Оказалось, что действия его маленького отряда, ввязавшегося в неравную схватку с боспорской пехотой, помешали той задержать еще и высадку с кораблей римского десанта, которым командовал Флакк. Галл оценил правильность решения Лукана и теперь отдавал под его команду весь конный контингент легиона. Гая это известие не особо обрадовало, как только он вспомнил, сколько его людей полегло в том коротком бою.

Марциал попытался его успокоить, заявив:

– Ты мог бы потерять всех, если бы столкнулся с катафрактариями.

И Флакк его поддержал.

За то недолгое время, что они пробыли у его ложа, Гликерия так и не появилась. Возможно, не хотела мешать разговору друзей, а возможно, просто не желала попадаться им на глаза. Безусловно, она уже отдавала себе отчет, какие желания может пробуждать в мужчинах ее расцветающая красота и природное обаяние, ее распускающееся, словно весенний цветок, юное тело. Скорее всего, именно по этой причине она и лишила молодых людей своего присутствия, а заодно и нескромных вопросов с их стороны к Лукану.

Марциал и Флакк отбыли в лагерь, который теперь находился с другой стороны взятого ими вала, заверив товарища, что к тому времени, как он окончательно окрепнет, они возьмут и вторую линию укреплений Боспора.

– Не переживай, дружище, – подбодрил его Флакк, – для тебя еще останется работа. Есть третья линия стены и главный приз – Пантикапей.

Лишь когда они уехали, в покой вошла Гликерия. Им хватило одного взгляда, чтобы понять: не стоит выяснять причину ее отсутствия, тем более что и длилось оно совсем недолго. Она подошла к нему с обезоруживающей улыбкой, неслышно ступая по полу босыми ступнями.

– Пора сменить повязку – сказала так, как будто они не расставались вовсе, и присела на краешек кровати.

– Если пора, то будем менять, – безропотно подчинился ей Лукан. – Ты – мой главный и единственный лекарь. А я – весь в твоей власти.

Она прыснула от смеха в кулачок. Он улыбнулся ей всем лицом. Это была их обычная прелюдия перед заменой повязки, но сегодня Гликерия собиралась еще и наложить на рану мазь. Ее руки ловко и быстро освободили его торс от полос ткани, и она склонилась над его багровым рубцом.

– Шрам будет большой. – Она вздохнула. – Но рана не сочится, а значит, заживает как нельзя лучше.

Из пузырька, который принесла с собой, Гликерия палочкой извлекла грязно-желтую мазь и смазала ею тампон. Затем аккуратно наложила его на рану – уже розовеющий по краям темно-красный рубец – и принялась за перевязку. Лукан чуть приподнялся на локтях, облегчая ей задачу, но девушка сурово сдвинула тонкие брови.

– Тебе еще нельзя напрягаться.

Когда она закончила и отступила на шаг, придирчиво осматривая свою работу, он спросил:

– И как долго я буду таким беспомощным?

– Уже скоро мы начнем ходить, – уверенно ответила она.

– Мы? – Лукану показалось, что он ослышался, но Гликерия заявила, что для первых шагов ему нужна будет поддержка. Спрашивать опять, чья именно поддержка, не имело смысла.

– Вечером я омою тебя. Нужно нагреть воду, – предупредила она перед уходом и, увидев растерянность на его лице, лукаво прищурилась. – Я уже делала это не раз, пока ты был в бреду.

Только сейчас до Лукана стало доходить, что Гликерия видела его… всего; ну конечно, она касалась его своими тонкими пальчиками, обтирая пот и спасая от пролежней, кто, как не она, был рядом все эти дни его беспамятства. И кто бы еще, кроме матери и сестры, смог стольким пожертвовать ради него… Возникшее смущение исчезло так же быстро, как и появилось. За ним пришло чувство умиротворения и ожидания…

Гликерия практически не отходила от постели больного, лишь изредка отлучаясь по домашним делам. Каждый проведенный с ней день приносил Лукану новые силы и новые надежды. Он уже мог поддерживать беседу и отвечать на ее нескончаемые вопросы длинными фразами (она хотела знать все – о нем, о его семье, о Вечном Риме). При этом Гликерия упорно называла его Гаем, объяснив такое обращение с простодушной прямотой:

– У вас, римлян, очень длинные имена. Зачем столько? Гай Туллий Лукан… Гай. – Она пожевала губами, словно пробуя имя на вкус, и вынесла решение: – Твое первое имя, данное при рождении, мне нравится больше всего. Оно короткое и звучит, как шорох ветерка в листве деревьев. Я буду обращаться к тебе просто Гай. Можно?

Ну разве мог он отказать ей в такой мелочи? Наверное, он бы ей уже ни в чем не смог отказать…

Рана оказалась глубокой и заживала медленно, но ощущение возвращающихся к нему сил росло в Лукане ото дня в день. Был ли это результат его крепкого от рождения здоровья, молодости и лекарств Калена, или же истинная причина крылась в той заботе, которой окружила его Гликерия, точно определить не смог бы никто. Вероятнее всего, сработали оба эти фактора, а нежный и в то же время почти профессиональный уход девушки лишь ускорил процесс выздоровления.

На десятый день после отъезда друзей Лукан почувствовал себя настолько хорошо, что решил сам, тайком от своей юной, но строгой сиделки, попробовать подняться. Забежав к нему утром, чтобы поздороваться и справиться о самочувствии, Гликерия куда-то упорхнула, так что время для первой попытки было вполне подходящее. Он приподнялся на локтях и прислушался. В доме стояла тишина, а рана пока не тревожила. Осторожно, не торопясь, Лукан сел на кровати, передвинул ноги – они слушались плохо – и с помощью рук опустил их на пол. Ощущение первой победы наполнило его, когда стопы наконец коснулись прохладных отполированных досок. Потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к вертикальному положению тела. Затем он предпринял следующий шаг: поднялся, опираясь на стульчик Гликерии, и шагнул к стене. Чтобы не упасть, пришлось прижаться к ней. Оштукатуренная поверхность приятно лизнула тело. Выровняв дыхание, Лукан двинулся по стене к окну, не отрываясь от нее, синхронно переставляя ноги и руки. В этот момент он напоминал паучка, неспешно пробирающегося к своему домику. Шаг за шагом он приближался к цели, и когда в конце концов достиг окна, пот лил с него в три ручья.

Его усилия были тут же вознаграждены: из окна открывался великолепный вид на усадьбу царицы и окружающую ее местность. Его комната находилась на втором этаже двухэтажного дома, не очень большого, по эллинским меркам, но выстроенного с изысканным вкусом. За каменным забором, больше походившим на крепостную стену с примкнувшими к ней хозяйственными постройками, простиралась изрезанная балками равнина. Сама усадьба, судя по обзору из окна, стояла на холме. За дальней рощицей блестела тонкая голубая лента – видимо, небольшая речушка. Над этим местом парили птицы, иногда они с криками срывались вниз, затем стрелами взмывали в небо. Лукан даже рассмотрел небольшое стадо куланов, неспешно движущееся по равнине на запад.

Неожиданно из ближайшей балки выехал всадник и, пустив коня галопом, помчался к усадьбе. Он скакал, обгоняя ветер степи, – хрупкая фигурка на спине гнедого жеребца, прижавшаяся к его мощной шее. Маленькая шапочка слетела с головы, темные волосы растрепались и слились с такими же темными волнами конской гривы, густыми прядями обхватившей лихого наездника. Казалось, они оба парят над степью в черно-каштановом облаке волос, готовые вот-вот взмыть к облакам. И чем ближе они приближались к усадьбе, тем сильнее, чаще колотилось сердце Лукана.

«Гликерия! Аякс!» – пришло к нему узнавание, а вместе с ним – новый поток пота. Он вжался спиной в стену, чтобы не упасть, закрыл глаза.

В таком положении и застала его Гликерия.

– Гай! – вскрикнула она и метнулась к нему.

Лукан ощутил ее запах и прильнувшее к нему упругое теплое тело. Ему показалось, что потребовалась целая вечность, чтобы разлепить веки… Она смотрела на него снизу вверх широко распахнутыми глазами, в которых попеременно вспыхивали огоньки обеспокоенности и негодования. В другое время и при других обстоятельствах его бы это рассмешило. Но не теперь… Он вдруг отчетливо, остро осознал, как не хочет огорчать ее. Никогда, ни по какому поводу он не желает видеть в этих по-детски наивных и прекрасных глазах тревогу, не желает наблюдать, как морщинки гнева или боли портят это совершенное лицо.

– Зачем ты встал? – тихо упрекнула Гликерия и прижала голову к его груди. – Нужно было дождаться меня… Никогда больше так не делай.

– Не буду, – так же тихо пообещал Лукан, уже понимая, что больше не подведет ее.

Ему захотелось обнять ее за плечи и зарыться лицом в ее волосах, пахнущих утренней полынью и луговыми цветами. Но он испугался слабости в ногах. Она уже и так достаточно долго видела его беспомощным. И все же одна рука оторвалась от стены и легла на ее голову. Гликерия вздрогнула и вновь посмотрела на него. Ее полуоткрытый рот был так близко, что он разглядел капельку влаги на ее алых губах. И больше не мог себе противиться.

Нежно, словно драгоценное сокровище, он накрыл ее губы поцелуем. Она замерла от неожиданности, но не вырвалась, а ответила, неуверенно, робко, но ответила. Возможно, это вообще был первый поцелуй в ее жизни. Лукан запустил пальцы в ее волосы и не мог напиться медом этих девственных губ, их ароматом и нежностью. Но то, что показалось бесконечностью, продлилось всего несколько мгновений.

Гликерия отстранилась, ее щеки пылали, глаза смотрели растерянно. На лице застыло выражение немого вопроса. Однако она быстро взяла себя в руки и, не говоря ни слова, поднырнула под его правое плечо. Так они добрались до ложа, а когда Лукан опять принял горизонтальное положение (разумеется, с ее помощью), она отступила на шаг и произнесла:

– Вижу, тебе значительно лучше. И меня это радует. Но, Гай, ты сам можешь себе навредить. Доверься мне и очень скоро ты встанешь на ноги.

Только сейчас он рассмотрел ее как следует и удивился необычному для нее наряду. На Гликерии был мужской фракийский костюм цвета спелого персика: короткая куртка и свободные штаны, заправленные в мягкие красные сапожки, на кожаном поясе поблескивали серебряные бляшки. Видимо, она заметила удивление на его лице и скромно улыбнулась.

– Аяксу нужны прогулки. Ты же не хочешь, чтобы он одряхлел и растолстел в нашей конюшне.

– Он позволил тебе сесть на него?!

Недоумение Лукана росло на глазах, и Гликерия улыбнулась шире, в глазах вспыхнули озорные огоньки.

– Я же говорила тебе, что мы подружились. Он понимает меня с полуслова.

– А где ты научилась ездить верхом? – вспомнил Лукан ее стремительную скачку.

– Здесь, на Боспоре. Царица Гипепирия позволила мне эту маленькую прихоть… И потом, не забывай, что я наполовину фракийка.

Она опять излучала сияние и ни словом не обмолвилась о его поступке.

* * *

Выздоровление наполняло жизнь новыми красками и новым смыслом. Лукан уже свободно передвигался по своей комнате и даже спускался во двор для непродолжительных прогулок на свежем воздухе. Гликерия всегда была рядом. После того поцелуя, о котором оба не вспоминали вслух, она изменилась. Движения ее стали плавными и неспешными, как у взрослой девушки, исчезли всплески ребячества, когда ее переполняли эмоции и она больше не дарила ему перед уходом тех невинных, легких поцелуев в щеку, которых Лукану все больше и больше не хватало. Он наблюдал за этой переменой в ней и не находил разгадки. Как не находил ответов на мучавшие его самого вопросы.

Что он испытывает к ней? Глубокую благодарность за ее заботу? Легкое увлечение ее юностью и красотой? Но перед ними не устоял бы ни один мужчина. Или, может быть, он очарован ее детской непосредственностью, так гармонично уживающейся с рассудительностью зрелости? Но как тогда быть с грустью, сжимающей сердце, когда она оставляет его одного, пусть даже ненадолго? И как быть с мыслями, которые вьются, точно пчелы, только вокруг ее образа, и ночью и днем?

По правде, Лукан уже знал ответ – и он был один – на все эти вопросы, но оставалась неразрешенной еще одна загадка: он так и не узнал до сих пор, кто она – служанка-рабыня царицы или просто ее воспитанница, бедная сирота, взятая под защиту знатной госпожой. Спросить же об этом Гликерию он не мог, так как боялся ее обидеть. В конце концов, устав от самоистязания, Лукан сжал кулаки и сказал сам себе: «Да какая разница, рабыня она или свободная, если я не могу без нее? Да, мы не сможем быть вместе всегда, она не римлянка. Но сейчас и здесь это не имеет значения».

Когда Гликерия вошла в комнату, он все еще сидел на ложе со сжатыми кулаками, глядя перед собой в пол. Она испугалась:

– Что случилось?! Тебе нехорошо?

Ее взволнованный голос вернул его к действительности. Он попытался изобразить улыбку. Вышло неубедительно.

– Подумал, что Марциал и Флакк, и Кассий сражаются сейчас где-то там, у второй стены, или на море, а я не могу встать и биться рядом с ними.

Гликерия присела рядом, положила узкую ладошку на его коленку.

– Но ты не только об этом думал. – Она повернула голову и заглянула ему в глаза. – Гай, тебя мучает что-то еще? Я угадала?

– Да, угадала, – согласно кивнул он… и не выдержал: – Я все больше думаю о доме, о Риме. Как вернусь туда. И с чем…

– Рим… – Гликерия вздохнула – Как бы я хотела его увидеть! Хоть одним глазком.

Неожиданно к Лукану пришло решение. Он выдержал паузу и как можно беспечнее предложил:

– Ты можешь поехать в Рим со мной…

Гликерия приблизила к нему лицо, смеющееся и как-то по-особенному загадочное.

– Ты хочешь меня купить? – И покачала головой. – Не получится. Царица мной очень дорожит.

Она встала и направилась к выходу. Уже у занавески обернулась. Ее глаза смеялись.

– Но ты можешь попробовать уговорить ее. Вдруг она согласится?

* * *

На следующее утро Гликерия выглядела задумчивой и даже слегка рассеянной. Ее мысли словно парили где-то далеко за стенами усадьбы, возможно, и за пределами беспокойного черного понта. Она и оделась соответствующим своему состоянию образом. Белый хитон, едва доходивший до колен, был настолько тонок, что лившиеся из окна солнечные лучи пронзали его насквозь, практически обнажая ее всю.

Лукан сразу заметил необычное настроение девушки и поинтересовался:

– Произошло что-то, о чем я не знаю?

Гликерия пожала плечами.

– Ничего особенного. Хотя для тебя это, возможно, и важно. – Она помолчала, затем пояснила: – Царица отправилась к скифским царям. Повезла подарки как знак благодарности за их помощь ее младшему сыну.

– И насколько большой была эта помощь? – Лукан заинтересовался.

– Конница скифов помогла римской очистить от войск Митридата все земли до второго вала. Это большая территория!

– Понятно. И что теперь?

– Теперь наступило затишье, – без особого энтузиазма продолжала Гликерия. – Никто ни на кого не нападает и, похоже, в ближайшее время не собирается.

– На море тоже затишье? – не отставал от нее Лукан.

– Нет, на воде еще случаются стычки, но незначительные.

– Значит, Митридат решил идти до конца…

– Да. И он не отступит. Погибнет в бою, но не отступит.

Гликерия произнесла это так, как будто знала боспорского правителя лично. Хотя, скорее всего, просто внимательно слушала беседы царицы со своими советниками. Во всяком случае, такое объяснение показалось Лукану вполне подходящим. Она стояла спиной к окну, задумчивая и грустная, и, видимо, собиралась сказать что-то еще, что-то особенно для нее важное, но не решалась. Утренний свет, веселый и яркий, словно заигрывал с ней, бесстыдно касаясь ее тела под невесомой тканью, скользил, точно руки любовника, по его изгибам и замирал, приплясывая, на потаенных местах. Лукан поймал себя на том, что пялится на нее, как незрелый подросток, но бессилен оторвать глаза. От Гликерии исходило нечто подобное сиянию, и он не мог не видеть его. И еще он понял, что готов смотреть на нее часами, днями, всю жизнь…

Наконец она подошла к ложу и присела на него, рядышком с ним.

– Мне нужно осмотреть твою рану, – сказала, меняя тему разговора, и принялась сосредоточенно разглядывать шрам. Вытянувшись на ложе, Лукан наблюдал за ее движениями и ждал, что она скажет еще. Но Гликерия заговорила, только закончив процедуру осмотра. – Ну вот, твоя рана зажила совсем. Повязки больше не нужны, как и мази… и мои услуги…

– Услуги? Гликерия, ты это о чем?! – Сейчас он был в большей растерянности, чем когда на его отряд вылетели боспорские катафрактарии.

– Ваша армия разбила новый лагерь. Большой, на всю зиму, – произнесла она поникшим голосом, и Лукан наконец понял причину ее грусти.

Удивительно, но в этот момент он не испытал радости от мысли, что вскоре вернется в свой легион, к друзьям, к ставшим уже привычными боевым будням, опять почувствует на себе тяжесть доспехов и оружия… Ему показалось, что Гликерия всхлипнула.

– Завтра ты сядешь на своего коня и ускачешь от меня, – почти прошептала она.

Лукан нашел ее руки, все еще лежавшие на его животе.

– Да, ускачу – не стал отрицать он. – Но недалеко. И ненадолго.

Если когда-то ему и приходилось видеть вспышку в ночном небе новой звезды, то зрелище это меркло перед тем всплеском сияния, которое отразилось в глазах Гликерии. Они как будто стали еще больше и готовы были вылиться в океан.

– Гай… – Голос изменил ей, и он потянул ее на себя.

От неожиданности она упала на него всем телом. Подол хитона взлетел белым облачком, оголяя ее бедра и ягодицы, заколка вылетела из волос, и они густой волной накрыли их обоих. Лукану не пришлось искать ее губы. Они оказались рядом и были ожидающе полуоткрыты. Он припал к ним со всей нежностью, на какую был способен, и со всей страстью, которую так долго сдерживал в себе. И не удивился, когда губы Гликерии ответили ему с неменьшим желанием, когда маленький острый язычок соприкоснулся с его языком. Его левая рука блуждала в ее шелковистых волосах, задерживалась на затылке, стараясь продлить как можно дольше этот божественный миг. Казалось, их губы слились в одно целое; казалось, они хотят вдохнуть друг в друга свои души. Правая рука Лукана оказалась у края задравшегося хитона, и когда коснулась маленьких упругих ягодиц, она задрожала и прижалась к нему еще сильнее. Опьяненный ее мягкими губами, он не сразу почувствовал ее движение: Гликерия двинула бедрами, потом еще и еще. Плоский живот девушки заскользил по его животу, движения бедер стали быстрее и настойчивее, тело напряглось, и наконец она вытянулась на нем, как натянутая струна, плотно сжав ноги и вздрагивая всем телом. Когда она затихла, Лукан меньше всего хотел ее отпускать; он продолжал прижимать ее к себе и осторожно гладил по волосам.

Неожиданно Гликерия скатилась с него на край ложа. Вскочила, неуклюже сжимая коленки и одергивая низ хитона, а затем, отвернув лицо, выбежала из покоя.

Лукан улыбнулся. Он понимал, что произошло: девчонка увлеклась и не смогла остановиться. Но одновременно пришло негодование на самого себя: она там много для него сделала, а он, как последний плебей, воспользовался ее слабостью, допустив до того, что она теперь наверняка сгорает от стыда и вряд ли появится у него в ближайшее время.

Гликерия появилась намного раньше, чем он ожидал. Не прошло и часа, как она застыла на входе с пылающим лицом и распущенными волосами. Лукан сел, собираясь извиниться и успокоить ее, но не успел открыть и рта. Она с самым решительным видом двинулась к ложу, на ходу развязывая ремешок хитона. Он желтой змейкой скользнул на пол. Однако с каждым шагом решительность Гликерии таяла, и последняя ее капля исчезла с упавшим к ее ногам хитоном.

Она стояла перед ним, обнаженная и растерянная, и не знала, куда деть руки. Потянулась к низу живота, но Лукан остановил ее. Она покорно придвинулась к нему, и ее груди, небольшие и округлые, точно две половинки спелого яблока, оказались совсем рядом. Лукан подался вперед и коснулся губами соска – маленькой темно-розовой вишенки.

– Гай… – услышал он ее сдавленный голос и поднял лицо.

Ее взгляд был умоляющим. Он подхватил ее на руки и опрокинул на постель. Она ахнула и крепко обвила его руками и ногами.

Они соединились нетерпеливо и неистово, словно боялись, что их разъединят, оторвут друг от друга и не дадут закончить то, что они начали. Потом долго лежали рядом, восстанавливая дыхание, не в силах расцепить сплетенные пальцы рук. Наконец Гликерия пошевелилась и легонько вздохнула.

– Теперь я могу носить прическу женщины. – В голосе не было ни горечи, ни сожаления.

Лукан вздрогнул и приподнялся на локте. Она уловила его движение.

– Все хорошо, милый, я сама этого хотела. – Ее пальчики коснулись его щеки. – Я все равно собиралась этой ночью прийти к тебе… Хорошо, что это случилось раньше. Я бы не смогла так долго ждать.

Он задержал ее руку и прильнул к ней губами.

– Теперь ты не придешь ночью? – спросил шутливо, заглядывая ей в глаза.

– А сам как думаешь? – Гликерия рассмеялась, положила его руку себе на грудь, и Лукан ощутил, как трепещет, словно рвется наружу, ее сердце. – Мне нужно отлучиться, но у нас еще есть немного времени, – игриво прошептала она, подныривая под него и уже привычно обвивая руками и ногами…

День прошел в томительном ожидании ночи. Чтобы скоротать время, Лукан наведался в конюшню. Аякс встретил его сдержанным ржанием. Они виделись ежедневно, с того дня как Лукан впервые вышел на прогулку во двор усадьбы. Но сегодня он ощущал в себе силы – и непреодолимое желание – проехать верхом.

– Ты все понимаешь, дружище. Ведь так? – Он похлопал Аякса по шее. – Спасибо тебе за все. Но я уже здоров и полон сил. И мы снова вместе.

К его удивлению, Аякс отказался лететь по степи наперегонки с ветром. То ли сам понимал, что хозяину еще рано развлекаться таким небезопасным образом, то ли Гликерия провела с ним разъяснительную беседу, предупреждая о возможности подобной ситуации. Тем не менее Лукан развеялся, проветрил мозги, по возможности приведя в порядок мысли, и надышался воздухом до того, что у него слегка закружилась голова. В усадьбу они вернулись все той же легкой рысью, и когда он оставлял коня в стойле, тот фыркнул и потянулся к нему верхней губой.

– Согласен, ты заслужил поцелуй, – усмехнулся Лукан и подставил Аяксу щеку. Но следом пришел вопрос: – «Постой, дружок. И кто тебя этому научил?»

Ответ напрашивался сам собой. Гликерия!..

Как и обещала, она пришла, когда полная луна запустила в окно свои белые щупальца. Они рассеялись по комнате призрачным туманом, коснулись ложа, стены у входа. Светильник Лукан зажигать не стал, и когда Гликерия вошла, то походила на бесшумную тень, проскользнувшую в его покой. Одной рукой она придерживала у плеча гиматий, в который обернулась, другой сжимала прозрачную бутылочку. Не говоря ни слова, приблизилась к ложу и разжала державшие ткань пальцы. Накидка скользнула по ее плечам и бедрам и опустилась к стопам белоснежным пятном. Нагое тело Гликерии в рассеянном свете луны выглядело, словно высеченное из мрамора.

– Не двигайся, – произнесла она полушепотом и неторопливо, будто дразня или играя, села на него верхом; вылила из бутылочки несколько капель себе на ладони и отставила ее на стульчик. – Я все сделаю сама, милый. – Ее голос звучал, как звон веселого ручейка.

Пьянящий аромат масла заполнил легкие. Гликерия нежно втирала маслянистую жидкость ему в грудь, затем ниже и еще ниже, пока Лукан не застонал. Он потянулся к ее бедрам, но она удержала его руки, попросив:

– Не спеши, у нас впереди вся ночь…

В полумраке комнаты ее глаза сияли, а руки и ноги словно светились мягким золотом. Мерно покачивались бедра, и он буквально ощущал под пальцами движение ее бархатной кожи. И когда она, вскрикнув, обессиленная, повалилась на его грудь, накрыв водопадом разметавшихся волос, он уже знал, что никогда в жизни не испытывал ничего подобного.

Спустя немного времени, все еще распластавшись на нем, Гликерия заявила:

– Если есть в этом мире счастье, то я его познала с тобой.

– Если есть среди людей богиня, – отозвался Лукан, – то сейчас она лежит на мне.

Она рассмеялась и стала покрывать его лицо быстрыми короткими поцелуями. Не утратившие твердость соски щекотали грудь, и Лукан многое бы отдал, только чтобы эта игра длилась вечность. И когда ее бедра качнулись опять, призывно, настойчиво, он едва не зарычал… и одним сильным движением перебросил ее на спину.

Гликерия ахнула, руки разметались по простыням, и она сжала их кулачками.

– Гай… – сорвался с ее губ тихий стон, и в следующее мгновение новая, неудержимая волна желания захлестнула обоих…

Утро застало их в объятиях друг друга, уставших, но счастливых. Гликерия с большой неохотой освободилась из-под руки Лукана и, сев на ложе, призналась:

– Я была счастлива каждый миг этой ночи… А ты?

– Я… Я люблю тебя, Гликерия, – слетело с его губ, и он ощутил необычайную легкость, как будто за один миг душа его освободилась от тяжелого груза.

– И я люблю тебя, Гай. – На глаза Гликерии навернулись слезы. – С той самой минутки, когда впервые увидела у нас в Византии. Все это время я не переставала думать о тебе. Мечтала, что мы опять встретимся. Молила об этом богов. И они меня услышали… и помогли.

– Я люблю тебя, – повторил Лукан, опуская лицо на ее коленки. – О боги, как же сильно я тебя люблю!

Она запустила руки в его волосы, ее пальцы дрожали. Он поднял голову, посмотрел ей в лицо. По щекам Гликерии текли слезы – она беззвучно плакала, глядя на него с невыразимой печалью, в которой отражались и боль, и мука, и бесконечное счастье.

– Ты что, милая? Не стоит. – Он попытался ее утешить.

Но она покачала головой, даже не смахнув слезы. Лишь глотнула их и проговорила, тихо, сбивчиво, но он ее услышал:

– Гай, тебе нельзя любить меня. Я не римлянка… А ты… ты, когда придет время, женишься на дочери Рима. Так будет правильно.

Сердце Лукана точно сжали железными тисками.

– Но, Гликерия, я…

Она прикрыла его рот ладошкой и улыбнулась одними уголками губ.

– Пока мы вместе, нам никто не запретит любить друг друга. А что будет дальше, решат боги.

– Боги, – хмуро повторил Лукан. – Как бы я хотел, чтобы решали не они… и не римское стадо… а мы сами.

* * *

Еще семь восхитительных дней и ночей они были предоставлены сами себе. Стража жила в пристройке у ворот, а шесть рабов, отвечавших за хозяйство усадьбы, занимали домик неподалеку от палат царицы. Гликерия оставалась единственной хозяйкой в доме и могла не таясь бывать у возлюбленного столько, сколько считала нужным. Ее комнатка находилась рядом с покоем Лукана, но она забегала в нее, только чтобы переодеться, когда выходила во двор присмотреть за делами в усадьбе. Остальное же время проводила в объятиях молодого римлянина.

Она отдавалась ему со всем жаром своей юности и в то же время с нежным обожанием женщины, которая неожиданно пробудилась в ней. И порой он не мог понять, кто рядом с ним: прелестная девушка, еще вчера игравшая с подростками, или богиня любви, с искусством обольстительницы дарящая ему себя. Он забывал о войне, о доме, обо ВСЕМ, когда они оставались одни. И когда она в изнеможении прижималась к нему, покусывая нижнюю губу, все еще вздрагивая и тихонько постанывая, ему хотелось плакать от счастья вместе с ней. В перерывах между объятиями они болтали о всяких пустяках, касались серьезных вещей, и Лукан с удивлением обнаружил, что Гликерия начитана и хорошо образована: она знала латынь и даже цитировала римских поэтов. Время перестало для них существовать, весь мир сейчас существовал только для них двоих…

На восьмой день в сопровождении немногочисленной охраны вернулась Гипепирия. С ней прибыл и Аквила, что несколько удивило Лукана. Префект приветствовал его как равного по званию и крепко обнял.

– Рад, что ты здоров и можешь вернуться в строй, – сказал он, рассматривая его в вытянутых руках.

– И я рад видеть тебя, командир, – отозвался Лукан, его несколько смутило такое приятельское обращение префекта (с чего бы это вдруг?). Он опустил голову, приветствуя Гипепирию. – Царица!

– Я отсутствовала совсем недолго, а тебя, мой мальчик, не узнать. – Она улыбнулась с откровенной теплотой и перевела взгляд на Гликерию, стоявшую в тени колонны портика. – Хотя, зная, в чьих руках ты находился, можно не удивляться такому преображению.

Гликерия подошла к царице, скромно застыла рядом, и Лукан поймал на ней восхищенный взгляд Аквилы. В сердце кольнула ревность.

– Распорядись приготовить мне ванну, хочу поскорее смыть с себя эту степную пыль, – произнесла Гипепирия с такой же теплотой, но больше ничем не выдала своей привязанности к девушке.

Гликерия бросила короткий взгляд на мужчин и неспешно, покачивая бедрами, направилась к домику рабов. Аквила следовал за ней взглядом, пока она не исчезла за дверью.

– Я возвращаюсь в войска, – вновь заговорил он, – и надеюсь, трибун, ты составишь мне компанию. Если отправимся прямо сейчас, то еще засветло будем в лагере.

– Я готов, префект! – как можно тверже ответил Лукан, и ему это удалось.

– Другого ответа я и не ждал. – Мужественное лицо Аквилы смягчилось.

– Благодарю тебя, стратег, что был рядом, – обратилась к нему Гипепирия. – Я обычно неуютно чувствую себя среди этих варваров-скифов.

Префект изысканно склонил голову.

– Всегда к твоим услугам, госпожа…

Гликерия бесшумно скользнула в комнату Лукана, когда он уже оделся по форме. Обвила его шею руками и порывисто прильнула к губам. Потом отстранилась и заговорила быстро, глотая слова, словно боялась упустить что-нибудь:

– Я все слышала. Я знала, что этот день придет и что ты вернешься в легион. Это твой долг. Только прошу, пообещай мне, Гай… пообещай, что останешься жив… ради меня. Скажи мне это.

– Обещаю. – Он обнял ее и прижал к груди. – Обещаю, ради нас обоих.

Глава 23

Киммерик, май 46 года н. э.

Облака скрыли луну, серебряные дорожки на глади озера поблекли и наконец исчезли совсем.

– Темнотища, хоть глаз выколи, – проворчал Кассий, пробираясь к кромке воды во главе своей центурии.

Его легионеры осторожно, стараясь не бряцать оружием, двигались за ним гуськом в колонне по двое. Лукан остался со своими тремя турмами кавалерии чуть в стороне, ждать сигнала от центуриона…

Тремя днями раньше Флакк предложил Галлу дерзкий по своему замыслу план захвата южных ворот, вплотную подходивших к небольшому местному озеру. Оно служило природной преградой и таким образом как бы продолжало укрепления второго вала. Озеро имело вытянутую форму, и южный берег его практически выходил к понту. Узкий перешеек, отделявший водоем от моря, боспорцы укрепили так, что ни о каком штурме не могло быть и речи; маленький отряд из ста человек мог обороняться здесь месяцами. Кто-то из штабных даже вспомнил о Фермопилах, когда горстка спартанцев задержала при похожих условиях огромную армию персидского царя Ксеркса.

Командующий план трибуна одобрил и возложил на него же его подготовку. Чем Флакк со свойственным ему рвением и занимался все эти дни: сам выбрал подходящий лес, следил за сооружением плотов, ругался, когда кто-то из подчиненных по неосторожности или глупости нарушал режим секретности. Нужное количество плавсредств – десять больших плотов – приготовили за два дня, на третий был намечен штурм. Впрочем, штурмом это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, маневром диверсионной группы, где в качестве диверсантов выступали легионеры Кассия. На каждом плоту могло разместиться отделение из восьми человек, но поскольку в сражении за первую стену центурия понесла потери, то для этой акции ей придали ауксилариев, занявших оставшиеся свободными два плота…

Лукан вглядывался в черное стекло озера, но различал лишь темные пятна на его поверхности, да и то с большим трудом. Пятна эти медленно двигались – он это знал – к противоположному берегу, который оставался совершенно неразличимым. Иногда гнетущую тишину нарушал слабый всплеск, но это могла быть рыба или ночная птица. В одном трибун был уверен точно – Кассий высадит своих людей в тылу боспорцев, они перебьют стражу ворот и распахнут их римской кавалерии. За кавалерией хлынет пехота, займет стену и закончит то, что начала вторая центурия: защитников вырежут всех до одного и сожгут все, что может гореть. Пламя пожара будет сигналом для заговорщиков в Киммерике. Они откроют ворота города римским отрядам, в том числе и всадникам Лукана. Именно его три турмы и ала Марциала должны первыми ворваться в полис и удерживать его до подхода легионеров. Кавалерия же Аквилы пройдется смертельным потоком вдоль вала к самой Меотиде, зачищая местность от врага и выставляя дозоры. Таков был план, и у Гая не было причин сомневаться в его успехе.

– Филин. Два раза, – негромко произнес находившийся рядом декурион.

Лукан кивнул, сердце забилось, как попавшая в силки птица.

– Они добрались до берега. Сейчас начнется. – Он привстал в седле, оглядываясь на своих молодцов, замерших единой молчаливой массой: глаза сузились и блестят, губы плотно сжаты… Полная турма полегла в том первом бою, и теперь в кавалерии легиона их оставалось только три, но каких! Эти ребята горят желанием отомстить за своих товарищей, они пробьются и за эту стену, и за стену города… Лукан повернулся к декуриону. – Приготовиться…

Командир турмы вскинул руку. Его примеру последовали два других декуриона.

* * *

Плоты бесшумно и мягко, как невинный поцелуй девушки, коснулись берегового песка, и лишь легкая рябь, пробежавшая по воде, выдала их присутствие. Какое-то время люди неподвижно лежали на бревнах, вслушиваясь и вглядываясь в окружавшую их ночь. Затем, следуя за своим командиром, пригибаясь и осторожно ступая, стали выбираться на твердую почву.

Кассий первым сошел на берег, неторопливо вытащил из ножен гладий.

– Все знают, что делать, – приглушенно заговорил он. – Дальше, чтоб ни единого звука. Прибью!

Разбившись на равные группы, темная масса легионеров направилась к стене башни, черной громадиной выраставшей у самого края озера. Чуть дальше должны были находиться ворота. На короткий миг луна пробилась сквозь плотные облака и осветила их – мрачный квадрат в каменной кладке. Ориентир был выбран, и Кассий повел за собой первое отделение. Остальные воины замерли у башни, прижавшись к ее прохладным камням в ожидании сигнала.

Центурион успел различить у ворот три силуэта, пока облака опять не укрыли луну, а окружающее пространство не погрузилось в непроглядную тьму. Но этого Кассию было достаточно. Он прикрыл лезвие гладия полой плаща, чтобы оно случайным блеском не выдало его, и скользнул вперед. Восемь легионеров, как тени, скользнули за ним.

Стража ворот спала, все три человека. Первый боспорец сидел на земле, прислонившись спиной к стене, копье и щит лежали рядом. Кассий наклонился, прикрыл ладонью его рот и по рукоять вогнал меч в область сердца. Воин даже не пикнул. Его ребята, так же без шума, разделались с остальными. Опиравшиесь на копья стражники умерли во сне, их опустили на утоптанную траву у стены, как дорогие сирийские ковры, бережно и нежно. Затем легионеры налегли на засов ворот и убрали с петель балку. Только после этого один из них изобразил негромкий крик филина. Теперь уже три раза.

– Зажгите факелы! – приказал Кассий.

Створки ворот со скрипом поползли внутрь, поддаваясь усилиям четырех пар мужских рук. В это время ожидавшие под башней легионеры уже взбегали на стену, чтобы нейтрализовать стоявшую над воротами охрану. Там находилось не больше десятка воинов, полусонных и растерянных, и после короткой схватки их всех перебили. Один попытался спастись бегством и прыгнул со стены, но сломал ноги. Опцион Кассия подошел к корчившемуся на земле боспорцу и ухмыльнулся:

– Ты это что же, решил, что можешь летать, как птичка? – Наступил на его горло калигой и надавил на кадык.

Тот хрустнул, а из темноты вынырнула горстка боспорских воинов, спешащих на помощь своим товарищам. Видимо, в лагере не все спали, и кто-то из отдыхавших от смены стражников услышал шум у ворот. Но добежать к ним они не упели. Два десятка ауксилариев врубились в них с фланга, и в черном одеянии ночи сверкнула сталь клинков. Кассий замер, вслушиваясь в шум схватки и соображая, нужна ли ауксилариям помощь. Однако сбитые с толку боспорцы сопротивлялись вяло, и вскоре вопли и звон мечей стихли.

Между тем в распахнутые настежь ворота, как жуткие, беспощадные призраки ночи, уже вносились римские всадники.

* * *

– Три крика, – произнес декурион, услышав филина, и выжидательно уставился на трибуна.

– Пора! – отдал команду Лукан и с места пустил Аякса в галоп.

Они понеслись сквозь ночь, обгоняя ветер, обгоняя саму ночь, ориентируясь на два огонька, как мотыльки, трепещущих впереди. Еще до первого рывка Аякса Лукан успел услышать, как грозно ударили по земле тяжелые сандалии легионеров, выдвинувшихся за кавалерией, но потом все заполнили уже забытые, но такие волнующие звуки: топот о землю сотен копыт, тяжелое дыхание коней и частое, на взлете, биение собственного сердца. И когда они ворвались в открытые для них ворота, сердце буквально вылетало из груди, а в ушах звенел многоголосый крик:

– Рим! Рим! Рим!

Турмы, не останавливаясь, поскакали дальше. Гороподобный силуэт Кассия – центурион стоял рядом с державшим факел воином – мелькнул и стерся ночью. Однако почти сразу тьма позади них взорвалась пламенем – легионеры подожгли лагерь боспорцев и все, что было можно, у стены. В воздухе просвистели дротики, но остановить римлян уже было невозможно. Лошадь скакавшего рядом декуриона сбила выскочившего перед ней воина. Спустя мгновение Лукан увидел уползавшего на четвереньках человека. Копыта Аякса прошлись по его спине. В голове кружил вихрь, грудь распирало от нетерпения, все существо Лукана, казалось, запело, закричало, опьяненное запахом войны. Ему захотелось спеть эту дикую песню прямо сейчас, вместе с Марциалом, вместе с товарищами по отряду. И ворваться с этой песней в спящий город.

Ворота Киммерика, как и предполагалось, оказались открыты. За ними мелькали факелы, тени сражающихся людей. Лязг металла смешался с криками боли и ярости. Всадники Лукана с налета врезались в эту толпу, разрезав ее на две части, и помчались дальше, к гавани. У него был четкий приказ Галла: занять и удерживать порт Киммерика до полного контроля над полисом. Але Марциала, следующей за турмами Лукана, была поставлена иная задача: зачистить прилегающие к воротам кварталы до подхода пехоты, которая уже примется за наведение порядка во всем городе.

Дорогу к гавани указывали факелы, закрепленные на стенах заборов (этот пункт был особо оговорен с побывавшими накануне у командующего представителями заговорщиков). Кавалерия легиона пронеслась по улицам взбудораженного Киммерика черной лентой, щелестящей развевающимися плащами, звенящей оружием и сбруей. Топот копыт по плитам мостовых вознесся в застывший воздух, который висел над городом, словно тягучий мед. Лишь только в порту они натолкнулись на сопротивление. Полсотни гоплитов, образовав небольшую фалангу, преградили им путь. Они стояли, закрывшись большими круглыми щитами и ощетинившись копьями, сплошная стена брони и тускло блестящих наконечников пик. Забрасывать их дротиками или идти в лобовую атаку не имело смысла, и Лукан приказал обойти боспорцев с флангов и ударить в тыл. Для кавалеристов это было пятиминутным делом. Отреагировать же на маневр римлян неповоротливая фаланга не имела возможности. Плотный строй тяжеловооруженных воинов был страшен в прямом столкновении с врагом, но уязвим при подвижном ведении боя. Легионеры Лукана набросились на спины боспорцев, как голодные волки на обессиленного оленя. Их кони сбивали гоплитов ударами ног, спаты рубили открытые шеи, пронзали затылки.

Лукан в этом избиении участия не принимал. Наблюдал со стороны в окружении трубача и двух декурионов. Неожиданно из темноты портика, у которого они находились, метнулась тень, прямо к груди Аякса. Конь встал на дыбы, молниеносно отреагировав на движение. Наконечник копья прошил пустоту, и Лукан ударил мечом по сжимавшей древко руке. Хрустнула кость, части копья, с вцепившимися в одну из них пальцами, ударились о камни, а нападавший, прижимая обрубок руки к телу, упал на колени и захныкал. Один из декурионов соскочил с лошади и вздернул голову боспорца за волосы. Им открылось искаженное болью лицо совсем еще юного парня, почти мальчишки.

– Ненавижу… – процедил он сквозь зубы, глотая заливавшие лицо слезы.

Декурион глянул в глаза трибуна, вынул спату и перерезал юнцу горло. Затем отпустил волосы, и тело безвольным кулем упало на мостовую.

Вид этой бессмысленной, но вызывающей уважение смерти породил внутри чувство горечи, и Лукан отвернулся.

– Что с этими делать? – Подскакавший легионер указал на горстку сдавшихся гоплитов и ждал от него приказа.

– Выставьте охрану. Разберемся с ними позже, когда все закончится.

Он всмотрелся в темную глубину гавани, откуда доносился мерный рокот понта. Где-то там, в прибрежных водах, в это самое время римские корабли атаковали боспорские, оставленные Миридатом для защиты Киммерика. И на одном из этих кораблей находился Флакк. Для морского боя у него также нашелся хитроумный план, и Галл доверил ему привести этот план в действие.

Лукан усмехнулся, заметив, как вспыхнули на горизонте снопы яркого огня.

Глава 24

Гермонасса, это же время

Лисандр неслучайно привел Кезона на могилу своей жены и дочери. Они были похоронены в одном склепе за домом усадьбы, среди цветущих яблонь сада, в прекрасном и дарующем покой месте. Женщина умерла при родах, а ребенок не прожил и дня. Он предал их земле здесь, где они покинули его, еще по одной причине: жена была уроженкой Гермонассы, и он посчитал, что будет правильным оставить ее в родной земле. Непередаваемое горе и злость на богов, так несправедливо отнявших у него самое дорогое в жизни, сжигали Лисандра изнутри, и чтобы унять эту душившую его боль, он занялся пиратством. Разумеется, втайне от своих богатых соотечественников. В его распоряжении была маленькая флотилия из пяти кораблей – быстроходных унирем. За довольно короткий срок он умножил свое состояние втрое, но на этом не остановился, и через десять лет разбогател настолько, что мог позволить себе уйти на покой и заняться политикой, не думая больше о расходах и связанных с ними заботах. Впрочем, участвовать в политической жизни Нимфея и всего Боспора он никогда и не прекращал. Но в последние годы занялся политикой вплотную, параллельно, для вида, ведя мирные торговые дела. Курс молодого царя Митридата, направленный на независимость от Рима и укрепление собственного могущества, пришелся по душе далеко не всем. Такое развитие грозило неизбежными войнами – с беспокойными соседями скифами, богатым Херсонесом и могущественным Римом, – от которых пострадали бы не только малоимущие боспорцы, но в первую очередь – зажиточная знать, на плечи которой тяжелым бременем легли бы все расходы по их ведению. И хотя самого Лисандра финансовый вопрос не волновал, или почти не волновал, благополучие родного города было ему небезразлично.

Едва заняв трон, Митридат обязал каждый полис государства выставить его новому флоту определенное количество кораблей. Их число зависело от богатства города и размеров его населения. По этим же критериям назначался и тип судов – от сравнительно недорогих в строительстве триер до пентер, ощутимо бьющих по карману боспорцев. Находились, конечно, патриоты, кричавшие о былом могуществе и подоспевшем времени его возродить. Но как только поставки хлеба и рабов с рынков Херсонесса, Керкинитиды и Прекрасной Гавани упали, поубавилось и их количество. А после того как царь стал укреплять древние валы, приводя в порядок давно заброщенные стены, и подозрительные скифы отказали в шкурах и мясе, в государстве начал зреть настоящий, полномасштабный заговор.

Лисандр являлся одним из его лидеров. Давние дружеские связи с купцами Херсонеса и Ольвии делали нимфейца почти незаменимым в таком щепетильном деле. Пригодились здесь и навыки конспирации, а также хитрость и дерзость, приобретенные Лизандром за годы пиратства. Их тайная организация опутала своими щупальцами все полисы Боспора, доверенные люди осуществляли постоянную связь с ее членами, передавали средства и указания к действиям. Единственным, но сущуственным недостатком было отсутствие военной поддержки. Армия все еще оставалась верна своему царю. Подкупы военачальников ни к чему не привели, и с этой опасной затеей решили покончить. До Митридата и так стали доходить слухи о недовольствах среди знати, а рисковать провалом всей организации было недопустимо. По этим причинам руководство заговорщиков приняло решение ограничиться посильной помощью римлянам, и первым ее проявлением явилась сдача стратегически важного Киммерика. К командующему римскими войсками Авлу Дидию Галлу отправили послов, тот их принял, выслушал и заверил в своем твердом намерении взять город. И еще легат пообещал не разорять полис и не трогать его мирных жителей.

День штурма был оговорен. Время благоприятствовало параллельным действиям на море. Гарнизон города, не подозревавший об измене, запасался амфорами вина: затянувшемуся противостоянию не видно было конца, а крепкие стены Киммерика гарантировали безопасность. Никому из командиров и в голову не пришло проверять сосуды, в которые доверенные люди, следуя инструкциям Лисандра, накануне обозначенного дня влили усыпляющие настои. Таким образом, к моменту наступления латинян на стены вала, защитники полиса в основной своей массе должны были спать крепким сном младенцев. План был идеален. Он мог провалиться только в одном случае – при неожиданном появлении у стен Киммерика царя Митридата со своей армией. А такой поворот событий мог произойти лишь по причине предательства кого-то из членов организации. Но этого не случилось. Митридат находился во дворце Пантикапея. А люди Лисандра без помех выполнили свою работу.

– Ты, возможно, считаешь, что я предаю свое отечество? – спросил он Кезона после такого обстоятельного рассказа.

– Из двух зол всегда выбирают ту, что меньше, – ответил тот, удивляясь, как в этом железном нимфейце могут уживаться два разных человека: жесткий, расчетливый грек и человек с тонкой, глубоко ранимой душой. – Я не вправе осуждать тебя, господин.

– Вот что я скажу тебе, мой друг. – Лисандр обратил взор к склепу. – В этой могиле лежат те, кто был мне дороже всех богатств мира. Дороже самой жизни. Мне осталась от них лишь память, которую я буду хранить до конца своих дней. И я не хочу… и не допущу, чтобы в угоду спесивому тирану земля, в которой они обрели свой вечный покой, превратилась в кровавое месиво, а воздух, которым они дышали, – в пыль от пепла пожаров. Да, сейчас тоже идет война, льется кровь, гибнут боспорцы. Но войной с Римом все и окончится. И если не остановить Митридата сегодня, то завтра он втянет Боспор в войны со скифами и сарматами, в бесконечные конфликты с Херсонесом, обложит население такими налогами, что впору будет бежать за море. Нет, только быстрый мир может спасти наше царство.

– Я понял тебя, понял каждое слово, – заговорил Кезон после недолгого молчания. – Ты все правильно сказал. Пожалуй, на твоем месте я действовал бы так же. Вот только быстрой эта война мне не кажется.

– Это правда. Потому у меня к тебе будет еще одно поручение. – Лисандр заметил, как напрягся его собеседник, и продолжил: – Я думаю, пришло время для твоего возвращения в Рим. Мне нужно, чтобы ты передал наш разговор тому, кто тебя сюда отправил. Я не буду спрашивать, кто этот человек. Но он должен знать, что не только царь Котис будет верен императору. Те, кто определяют политику Боспора, контролируют его торговлю и ремесла, эти люди и есть самая надежная опора Рима здесь.

– Это я уже понял, и можешь не беспокоиться, твои слова будут услышаны. Но как я вернусь? Море кишит кораблями Митридата.

– Такая возможность есть. Путь проверенный, хоть и небезопасный.

– Все-таки морем?

– Да, но так будет и быстрее, и надежнее. У меня на побережье спрятана небольшая лодка для подобных случаев. С тобой отправится Тур. Он уже не раз проделывал этот путь и успешно обходил царские сторожевые корабли. Вы поплывете в Киммерик. Тебе нужно успеть туда до того, как его займут римляне.

– Почему это так важно?

– Чтобы не оказаться в центре кровавой бойни. Легат Галл хоть и обещал не устраивать в городе резни, но, боюсь, без этого не обойдется. Так что спрячешься у надежного человека, пока в полисе все не уляжется. Тур знает, как его найти. Потом уже действуй на свое усмотрение.

– У меня есть знакомый офицер, он должен помочь как можно скорее отплыть в Рим.

– Примерно такого ответа я и ждал. – Лисандр улыбнулся. – Если отправитесь с Туром вечером, то к утру будете у моря.

– Я готов. Если честно, полгода бездействия для меня – это слишком. Даже в такой замечательной усадьбе. И все же надеюсь, мы еще увидимся. – Кезон сказал это от сердца, которое переполняли чувства к этому человеку: благодарности за добро, которое он от него получил, уважения за его мудрость и терпение, восхищения его мужеством и самопожертвованием.

– Да, еще одно. – Лисандр намеренно выдержал паузу, вынуждая собеседника опять напрячься. – Я оформил вольную на Дилару. Теперь она свободная женщина, и если захочет, то может уехать с тобой.

Твердый горький комок подступил к горлу Кезона, не давая ему выразить ту безмерную благодарность, которая рвалась из него. Грек понял его без слов, протянул руку, и он крепко пожал ее.

* * *

Они добрались до побережья к рассвету, как и говорил Лисандр. Второй из близнецов привязал поводья освободившихся лошадей к длинной веревке, которую намотал на кисть руки, и, кивнув брату, умчался обратно. Лошадки послушно бежали рядом.

– До наступления ночи отсидимся тут, – заявил оставшийся с ними Тур.

Видимо, он не раз бывал в этом месте, поскольку уверенно направился к едва заметной тропинке, петлявшей между низкорослыми деревьями и густым кустарником. Она уводила вниз по склону к неприметной крохотной бухточке. В одной из двух пещер, плотно прикрытых ветками (Кезон даже не удивился, увидев их), была спрятана лодка; ее оснастка – брус мачты и чехол с парусом – лежала тут же, на днище. В другой пещере, поменьше, они устроились на отдых. Тур перекусил с ними сыром и вяленым мясом и ушел спать в лодку. Кезон и Дилара остались одни.

– Мне тревожно, – сказала она, опуская голову на его плечо.

Он поцеловал ее волосы. Они пахли утренней росой и ароматом луговых трав.

– Это нормально. Потерпи, дорогая, скоро все закончится.

Вместо ответа она крепче прижалась к его плечу. У Кезона защемило сердце: он ведет за собой любимую женщину в неизвестность, полную опасностей и разочарований, с призрачной надеждой на счастье. Мудро ли поступает он? Но разве было бы правильнее оставить ее в усадьбе, бросить, как надоевший и уже ненужный предмет? Конечно, НЕТ! Так он поступить не мог. И пусть впереди не самая легкая дорога, вместе они пройдут по ней, пройдут от начала до конца…

С первыми звездами мужчины вытащили лодку на берег. Тур поставил мачту и установил на ней серого цвета парус. Когда Дилара устроилась на скамье, они столкнули лодку в море, затем забрались в нее сами. Кезон занял соседнюю с подругой скамью, Тур – место на корме, за рулевым веслом.

– Ветер на нашей стороне, – сообщил парень и широко улыбнулся. В темноте обозначился ровный ряд крепких белых зубов.

По тому, как уверенно он направляет их маленькое суденышко, было очевидно, что направление это ему хорошо знакомо. Тур то и дело поглядывал на звезды, вытягивал шею, всматриваясь вперед. Слева от них, безбрежная, как пустота, царила кромешная тьма. Справа, вдалеке, по водной глади пролегала бледно-желтая лунная дорожка. В свете таких же бледных звезд смутно вырисовывались очертания береговой линии, черной, изломанной, как позвоночник лишенного плоти животного. Кезон хотел спросить у Тура, сколько раз он проделывал этот путь, но тот отрицательно замотал головой.

«Ни звука!» – догадался Кезон и больше не проронил ни слова.

После полуночи плотные облака затянули луну и звезды, но их кормчий, казалось, видел и в темноте. Все так же уверенно ведя лодку, Тур изменился разве что в одном – стал напряженнее и неподвижнее. Постепенно его состояние передалось и Кезону. Ему вспомнились слова Дилары, и он оглянулся. Девушка сидела, плотно запахнувшись в гиматий, и он скорее почувствовал, что ее тревога никуда не ушла.

Облака бежали по ночному небу, то закрывая луну и звезды полностью, то обнажая их на короткое время, которого едва хватало, чтобы рассмотреть лица спутников, застывшие, как восковые маски, и будто лишенные самой жизни. Казалось, вместе с этими лицами стоит на месте и их суденышко, но вздутый пузырем парус говорил, что они все-таки двигались. Море оставалось спокойным, если не считать мелких волн, бежавших за бортом. Шторма, которого так опасался Кезон, могло и не быть. Во всяком случае, он очень на это надеялся. Время тянулось невообразимо медленно. Сколько они уже плыли, трудно было определить. Темнота, мерный плеск воды и неподвижность спутников убаюкивали, но Кезон знал, что не сможет сомкнуть глаз, пока они не достигнут цели. К счастью, ни одного боспорского корабля им на пути так и не попалось. Но в любой момент изменчивая Фортуна могла от них отвернуться, и тогда черная громада вражеского борта появилась бы из мрака, точно ночной демон из врат Аида.

Именно так все и произошло.

– Уже недалеко, – нарушил молчание Тур. И почти сразу небо озарили огненные шары. Но еще раньше на воде вспыхнули яркие, трепещущие факелы.

Нос корабля, с выступающим над водой тараном, появился неожиданно, словно призрак, возникший из мглы. А падающий с неба полыхающий шар осветил все судно. Тур среагировал мгновенно: резко завернул влево, чтобы его обойти. Лодку качнуло так, что Кезону и Диларе пришлось ухватиться руками за борт. Парус придал рывку скорости, и они заскользили по воде, едва не зачерпывая ее в лодку. Потом она выровнялась, и они обернулись. Судно, на которое они только что чуть не налетели, занималось огнем. По палубе метались люди, кричали, размахивали руками, некоторые уже прыгали за борт. Пламя пожирало деревянную обшивку и снасти, как жадное чудовище, ревело и стонало от удовольствия. В темное небо с треском и свистом взлетали красно-желтые искры. Подломилась у основания и упала на палубу, давя людей, центральная мачта.

– О боги! – вскрикнула Дилара и вцепилась обеими руками в скамейку.

Они неслись прямо на борт еще одного боспорца. Горящий за ними корабль освещал его, как ярким днем: весла убраны внутрь, малая и основная мачты без парусов, по палубе туда-сюда снуют люди, но без паники, а повинуясь четким командам. Длинный натужный скрип оповестил о том, чего так опасался Кезон: из гнезд поползли наружу, к воде, и навстречу их лодке, толстые иглы весел. Видимо, не понравилось это и Туру. Он вновь пошел на резкий поворот, на этот раз вправо. И они чудом не прошлись по уже опускавшимся в воду лопастям. С корабля их заметили, вдогонку полетели дротики и копья. Все они ушли в глубины понта, и Кезон возблагодарил Фортуну за то, что все-таки не отвернулась от них. Однако тут же послал в ее адрес пару крепких фраз. Богиня, очевидно, решила вволю поиздеваться над ними.

Не успела корма боспорца остаться позади, как на лодку выползла гора из дерева и пламени. Судя по размерам, это была пентера, увлекаемая течением и влепившейся в нее плоскодонкой, полыхавшей так, словно на ней развели сотню жертвенных костров. Видимо, именно с плоскодонки огонь перекинулся на судно, превратив его в гудящий, как жерло вулкана, факел. Отчаянным усилием Тур пытался развернуть лодку, чтобы избежать столкновения. Кезону даже показалось, что он услышал, как затрещали, напрягаясь, мышцы его рук. И еще показалось, что они успеют увернуться. Но у Фортуны были на них совершенно иные планы.

Разбрызгивая снопы искр, в море полетела обломившаяся часть мачты. Ее верхушка, точно наконечник горящей стрелы, падала с неба прямо на них. Дилара зарыла лицо руками и закричала. Кезон развернулся, подался к ней. Тур, сохраняя мрачное молчание, налегал на руль. Он все еще надеялся увести лодку в сторону.

Пылающее бревно угодило в носовую часть, раскрошив днище, как тонкий лист пергамента. Корма лодки взлетела, выбрасывая Тура далеко вперед. Нос моментально ушел под воду. От сильного толчка Дилара свалилась за борт. Кезон успел схватить лишь угол ее гиматия. Он так и остался в его пальцах. Тотчас придя в себя, он перевалился через край погружавшейся в море лодки. Голова и руки Дилары показались над водой. Кезон потянулся к ней, и их пальцы соприкоснулись.

– Ну же, дорогая, давай, борись! – взмолился он.

Девушка попыталась глотнуть воздуха, но вместо него в широко открытый рот попала вода. Она захлебнулась, широко распахнула глаза… в них стояла мольба… Кезон изо всех сил старался удержать мокрые, скользкие пальцы, но они выскальзывали. И от бессилия он зарычал.

Наконец, обдав его ледяным холодом, выскользнул последний пальчик. Лицо Дилары, ее протянутые к нему руки погружались в черную пучину, становясь все размытее, все бледнее. Вода смыкалась над ними плотным черным зеркалом, даря ему последний образ той, кого он терял навсегда. Слезы отчаяния и безбрежного, как океан, горя сдавили горло, лишили возможности видеть. И Кезон уже не чувствовал, не понимал, что и сам теряет под собой опору…

Серое полотно паруса, жалобно хлопнув, накрыло его, полуживого, истерзанного, обессиленно поникшего на обломках того, что еще недавно было их лодкой.

* * *

Флакк с нескрываемым удовлетворением смотрел на то, что осталось от боспорской флотилии. Два десятка кораблей, защищавших Киммерик, догорали или уже ушли на дно особенно черного в это утро понта. По большей части это были пентеры, еще вчера преграждавшие вход в гавань полиса. Кроме того флотилия эта отсекала путь к Боспору Киммерийскому, являясь, таким образом, последним морским форпостом, прикрывавшим доступ в пролив. Теперь же путь к прибрежным городам Боспорского царства и его сердцу – Пантикапею – для римских кораблей был открыт. Практически открыт. Оставалось, как считал Флакк, последнее сражение на воде – за право владеть самим Боспором Киммерийским.

Он вспомнил, как почти единогласно одобрили его план атаки на совете. Усомнился только Аттиан. Подвести незаметно, пусть даже и ночью, к боспорским кораблям груженные промасленным сушняком лодки представлялось ему нереальным. Возможно, именно поэтому Галл и поставил старшего трибуна во главе отобранной для этого удара флотилии. Однако вся ее техническая часть полностью легла на плечи Флакка. И он командующего не подвел.

Погода римлянам подыграла. В полночь облака затянули небо, сгущая ночь до тяжелых черных красок и облегчая тем самым скрытность маневра. Пять пар плоскодонок (Флакк решил, что для подсветки, паники и возможного урона этого достаточно) отчалили от бортов кораблей и направились в сторону ничего не подозревавших боспорцев. Их расположение изучили заранее быстроходные биремы херсонесцев, появлявшиеся в поле зрения флотилии Митридата, как назойливые мухи, и исчезавшие за горизонтом при первых признаках движения в их сторону. Ведущая плоскодонка пары, доверху набитая топливом для огня, имела парус и два человека команды. В ведомой лодке размещались четыре ауксилария с веслами и пятый на руле. В их задачу входило забрать двух своих товарищей, после того как они, закрепив парус и рулевое весло, подожгут свою посудину. Но до этого нужно было как можно ближе подойти к противнику. И не просто подойти, а направить загоревшуюся плоскодонку в его строй, по возможности метя в тот или иной корабль.

Все прошло тихо и ровно, как и расчитывал Флакк. Легкий ветерок надувал паруса ведущих плоскодонок и неслышно, словно обласкивая, толкал их вперед. Затем ауксиларии с блеском выполнили свою работу, не понеся при этом потерь. А три пылающие плоскодонки нашли свои цели в виде боспорских пентер. Остальные полыхали огнем вместе с ними, озаряя боспоркую флотилию яркими сполохами света. Лучшей мишени для палубной артиллерии римлян нельзя было и придумать.

Когда небо прорезали первые зажигательные снаряды, Флакк спросил у стоявшего рядом капитана корабля:

– Как думаешь, триерарх, они будут атаковать?

– Я бы на их месте попробовал пробиться, – поразмыслив, ответил тот. – Но, учитывая плотность нашего огня, шансов у них нет.

И все же один боспорский корабль смог вырваться из огненного ада. Красивая, мощная пентера шла на веслах со всей скоростью, на какую была способна. Флакк невольно залюбовался четкими, стремительными линиями ее корпуса и таким же стремительным движением. Черно-красный корпус в отсветах беснующегося вокруг него пламени выглядел нереально, словно явившийся из мира богов гигант, на борту которого потрясал кровавым мечом сам Марс. На башне пентеры и впрямь выделялась фигура крупного воина в темном плаще и шлеме с высоким гребнем. Вот он вытянул вперед руку, указывая на септирему трибуна, и что-то прокричал. А в следующее мгновение его смело огнем: сразу два полыхающих шара обрушились на корабль, и один из них накрыл башню, в одну секунду превратив ее в яркий факел.

Безжалостный расстрел врага продолжался еще долго. И лишь когда на востоке забрезжил рассвет – небо к тому времени уже прояснилось, – Флакк отдал команду прекратить огонь. Легионеры Аттиана так и не вступили в бой. Тот просто-напросто не понадобился: флотилию боспорцев сожгли, приблизившись к ней лишь на расстояние выстрела. Все было кончено без лишнего кровопролития с римской стороны, и дымящиеся остатки кораблей Митридата, сплошь покрывшие бухту, являлись наглядным доказательством правоты трибуна.

– Идем в Киммерик, – отдал команду Флакк, заметив, как септирема Аттиана, вторая в их флотилии, двинулась в направлении берега. За ней пришли в движение и другие корабли.

– Вот это дело! – Триерарх оживился, огладил бороду и зычно крикнул: – За дело, лентяи! Курс на гавань!

Их судно, повинуясь ударам весел, неспешно развернулось носом к городу, замерло, словно набираясь сил перед последним рывком, и так же неспешно поползло вперед. Большой таран сметал с пути обломки деревянной обшивки и такелажа, иногда трупы людей, окоченевшие пальцы которых мертвой хваткой держались за куски мачт или просто доски. Попадались и еще догоравшие, тлевшие остатки кораблей. Их старались обходить, чтобы не повредить весла.

– Трибун этот, похоже, еще жив. – Помощник капитана указывал на человека, покачивавшегося на воде в обнимку с жалкими остатками небольшого суденышка, похоже, лодки.

Флакк шагнул к правому фальшборту, перегнулся через него, всматриваясь. Действительно, лицо человека, еще имевшее розовый оттенок, было обращено к небу, глаза полуоткрыты, и он определенно дышал.

– Поднимите его на борт, – распорядился Флакк, решив, что боспорец, если выживет, может быть полезен.

Обломки лодки вместе с их обладателем багром подтянули к борту септиремы. Затем с помощью веревок и петли подняли человека и опустили на палубу. Веки его глаз подрагивали, дыхание с трудом пробивалось наружу. Флакк склонился над ним, дотронулся до плеча и спросил:

– Кто ты? Как тебя зовут?

Спасенный расцепил потрескавшиеся губы и едва слышно, прерываясь, произнес:

– Мне нужен… трибун… Лукан…

Глава 25

Пантикапей, июль 46 года н. э.

Три значимых события произошли в середине лета, выдавшегося в этом году, по заверениям местных жителей, особенно жарким. Сразу после взятия Киммерика Дидий Галл отправил свой флот к Боспору Киммерийскому, где его уже поджидала свежая эскадра Митридата. Сражение было коротким, но жестоким. Боспорцы бились отчаянно, не уступая легионерам Галла в отваге и ярости. И все-таки, понеся большие потери, отступили. Это событие дало толчок следующему. Очередное поражение на море вынудило Митридата покинуть Пантикапей и перебраться на азиатскую часть своего царства. Его действия, с точки зрения логики момента, были оправданы: значительная часть флота потеряна, преимущество на Эвксине целиком и полностью перешло к римлянам, которые к тому же в любой момент могли блокировать его столицу с моря; на суше дела обстояли не лучше, поскольку армия врага подступила к последней, третьей, линии укреплений и отрезала поставки продовольствия в город, а к дительной осаде Митридат готов не был.

Третье событие имело связь уже непосредственно с Римом, из которого пришли свежие вести… и распоряжения. Император Клавдий решил объединить Верхнюю и Нижнюю Мёзии в одну провинцию, и в связи с этим Авл Дидий Галл отзывался обратно в Томы, чтобы вступить в должность наместника уже единой Мёзии. В любом случае его присутствие там при подобных обстоятельствах было просто необходимо. Восьмой легион Августа возвращался вместе с ним. Правда, не весь. Для завершения войны с Митридатом и поддержания порядка на Боспоре, пока Котис прочно не укрепится на троне, решено было оставить в Таврике небольшой контингент войск. В него вошли две полные когорты легиона, две – легкой пехоты и ала кавалерии в тысячу всадников. Командование этим отрядом принял на себя Гай Юлий Аквила. Оставил он и сирийских лучников, проявивших себя в ходе боевых действий наилучшим образом.

Помимо этого произошло еще одно событие, не связанное с войной, но касавшееся лично Лукана. Вместе с Котисом в Пантикапей вернулась царица-мать Гипепирия. В столице их встречала многотысячная толпа празднично разодетых горожан. Женщины бросали под ноги лошадей царственной четы венки из свежих цветов; радостно кричали, бурно жестикулируя, мужчины; визжали, зараженные общим ликованием, дети. На всем пути следования торжественной процессии, от ворот Пантикапея до ворот Акрополя, из переулков, выходивших на главную улицу и площадь, отовсюду неслось многоголосье: «Слава Котису!» и «Слава Гипепирии, нашей матери!» Причем последних выкриков было заметно больше. Определенно царицу на Боспоре любили и уважали.

Почетное сопровождение молодого царя и его матери состояло из трибунов легиона. Во главе их небольшой колонны, сразу за Котисом и Гипепирией, плечом к плечу ехали Галл и Аквила. На командирах были парадные, начищенные до блеска доспехи, которые своим сиянием могли бы осветить весь Пантикапей. Плюмажи шлемов, как два облака, мерно колыхались в ритм поступи лошадей, грозно бряцало оружие. По просьбе Котиса, чтобы не будоражить местное население, большое количество солдат в город вводить не стали. Ограничились малой алой кавалерии и когортой легионеров. Для охраны дворца и поддержания порядка в полисе этого было вполне достаточно. Завидев грозных солдат Рима, тяжелой поступью марширующих по их улицам, пантикапейцы поначалу робели, но постепенно возгласы переходящего в восхищение удивления стали вылетать из десятков, сотен глоток. Особенно впечатлялись дети и подростки. Вид суровых непобедимых воинов не мог не впечатлить: длинные наконечники пилумов устремлены в небо, большие тяжелые щиты как будто срослись с зашитыми в полосатую броню телами, из-под козырьков шлемов не мигая смотрят перед собой жесткие, безжалостные глаза.

– Не вижу радости на твоем лице, – заметил приятелю Марциал. Он пребывал в прекрасном расположении духа, направо и налево раздавал улыбки глазевшим на него девушкам.

Лукан не ответил. У него имелась причина для граничащей с беспокойством печали: он нигде не видел Гликерии. В обозе царских слуг, следовавшем за легионерами, ее не было, не увидел он ее и накануне, когда Гипепирия прибыла в их лагерь под Пантикапеем. Мрачные предчувствия терзали его всю ночь, а утром, когда он не нашел девушку и в тележках обоза, только усилились. Похоже, его тревога передалась и Аяксу. Конь прядал ушами и фыркал, то и дело мотал головой. Лукан старался отвлечься, вспоминая проведенные с Гликерией дни. Дни, которые наполнили его жизнь новым смыслом. Но от этих видений становилось только хуже. За все время их разлуки они увиделись только раз, когда Галл по известной только ему одному причине отправил его под Феодосию сообщить Гипепирии о взятии Киммерика. Он остался в усадьбе на ночь, и они с Гликерией проболтали до утра. Она не уперкнула его в том, что он так долго не появлялся, но с капельками слез на глазах благодарила за то, что остался жив. Утром, когда он уезжал, ее глаза были сухими, но в их изумрудной глубине стояла такая тоска, что у него сжалось сердце.

И вот сейчас, когда Гипепирия въезжает в царский дворец, девушки, которой она очень дорожит, рядом с ней нет.

– Вон та хорошенькая мне подмигнула, – хохотнул Марциал, подавшись к Лукану. – У нее губы, как спелые вишенки! С виду скромница, а глаза так и раздевают меня. Обязательно ее разыщу… чуть позже.

– Она сама тебя разыщет, будь уверен, – вставил Флакк. – И оседлает, как необъезженного жеребца.

– Я не против побыть жеребцом. Только и сам могу объездить.

– Кто бы сомневался! У тебя в голове только конь, твоя спата и девки, когда ты не воюешь.

– А что еще делать в перерывах между битвами? Только предаваться любви!

– Я бы не назвал любовью, – заговорил наконец Лукан, – кувыркание на ложе со случайными женщинами.

Оба приятеля с удивлением уставились на него. Марциал уже открыл рот, чтобы ответить, вероятно, что-то острое или насмешливое, в его стиле. Однако так и застыл, не вымолвив ни слова. Рядом с их командирами осадил коня всадник из кавалерии легиона. Лукан его знал – помощник декуриона первой турмы. Он что-то быстро доложил Галлу и умчался обратно, в сторону городских ворот. Командующий обернулся, и трибуны – им достаточно было лишь взгляда легата – приблизились к командирам.

– Разведчики обнаружили у Парфения скопление боспорских отрядов, конных и пеших, – сообщил Галл, скользя глазами по своим офицерам. – Они намереваются переправиться через пролив. Нельзя им позволить это сделать. Надеюсь, не стоит объяснять, почему?

Внезапная задержка в рядах сопровождения царя заставила остановиться всю процессию. Они уже подошли к Акрополю, до его распахнутых настежь ворот оставалось не более двух десятков шагов. Побывать в царском дворце, на приготовленном в честь такого знаменательного события пиру горели желанием все трибуны. Но кто-то – и это было понятно без разъяснений со стороны командующего – должен был отправиться добивать остатки армии Митридата. В эту минуту, бесспорно, каждый из молодых офицеров клял за тупость и медлительность тех боспорских начальников, кто замешкался с переправой своих воинов на другой берег Боспора Киммерийского.

– Наместник, позволь мне возглавить атаку, – не раздумывая, вызвался Лукан. Растворить тревогу за Гликерию в рукопашной схватке было сейчас его единственным желанием. И еще он вспомнил отца, письмо к которому отправил месяц назад с отплывшим в Рим Кезоном. «Будь достоин славы своих предков», – были прощальные слова родителя.

– Хорошо. – Гал посмотрел на него так, как будто знал, что вызовется именно он. – Ала кавалерии уже выдвинулась к Парфению. Ты возьмешь когорту легионеров и когорту ауксилариев. Выступай без промедлений, время не на нашей стороне…

Хрупкая фигурка на стене Акрополя придвинулась ближе к ее зубчатому краю. Поступок трибуна, развернувшего коня и ускакавшего в противоположную от распахнутых ворот сторону, к выходу из города, привел Гликерию в замешательство. А она так готовилась к этой встрече! Так ждала ее! Девушка не понимала, что произошло. Наверное, случилось что-то непредвиденное, настолько важное, что Лукану пришлось срочно выполнять приказ командира. Она громко вздохнула, с грустью посмотрела на свои новые, с позолоченной тесьмой сандалии… и направилась к лестнице.

* * *

Трибун с центурионом сидели на обвалившемся каменном заборе селения и молчали. Мимо сновали солдаты: кто в поисках воды, кто – лекаря, а кто просто заглядывал в пустые дома в надежде чем-нибудь поживиться. Плененных боспорцев согнали в загон для скота и выставили конных часовых. Полчаса назад Лукан отослал к Галлу вестового с докладом о срыве попытки врага переправиться через пролив и полном его разгроме…

Этот бой был особенно жесток. Боспорцам некуда было отступать и нечего терять. Они и бились, как в последний раз, насмерть. В плен попали только раненые или оглушенные. Перед глазами Лукана все еще стояли ужасающие картины этой затянувшейся до вечера схватки.

Они атаковали Парфений рано утром. Кавалерия обошла его с флангов и вышла к берегу, отрезая боспорским отрядам, находившимся в селении, путь к спасительному морю. Тех, кто уже начинал грузиться в лодки и на корабли, втаптывали в белый прибрежный песок, который очень быстро сменил свой нарядный цвет на грязно-красный. Пехота тем временем шла в наступление двумя волнами. За тяжеловооруженными легионерами, игравшими роль тарана, следовали легкие ауксиларии. В задачу последних входила зачистка освобожденной легионерами территории, а также защита своих флангов и тыла. Начало обещало легкую и скорую победу. Однако почти сразу все пошло не так…

Уже на самом подходе к Парфению Лукан понял, что они основательно «влипли». Из селения, как ураганное облако, вырвался большой отряд катафрактариев и понесся на правое крыло когорты. В считанные минуты оно было смято, а боспорские всадники, промчавшись дальше, развернулись и ринулись на второй заход.

– Сомкнуть щиты! Бейте по ногам лошадей! – заорал Кассий таким диким голосом, что у Лукана едва не лопнули барабанные перепонки.

На короткий миг ему явились огромные зеленые глаза, они смотрели умоляюще и печально. «Похоже, не сдержу я своего обещания», – подумал он, глядя на приближающийся железный клин всадников. Как ни странно, страха не было. Возникло лишь неудержимое желание убивать.

Катафрактарии катились плотной массой. Земля дрожала под копытами лошадей, дрожал даже воздух, ставший вдруг тяжелым и плотным, как сгустившееся молоко. Сто шагов… пятьдесят… десять… Наконечники копий, отразив солнце, возникли у самых глаз…

Удар был такой сокрушительной силы, что в первое мгновение Лукан решил, что длинные контосы боспорцев разрежут их строй, как нож масло.

– Держать строй, ребята! – опять заорал Кассий, и легионеры с грохотом еще плотнее сомкнули щиты.

На них как будто обрушился сметающий все камнепад; они дрогнули под его напором; прогнулся, как налучье лука под натянутой струной, ровный строй, упали под копыта лошадей первые жертвы. И все же этот удар когорта выдержала достойно. Смятое крыло перестроилось. Подбадривая людей, выкрикивали команды центурионы.

Копья ломались о щиты, ржали кони, кричали, направляя их в бой, зашитые в броню всадники. Пилумы римлян больше не пытались пробить закрывавшую грудь лошадей кольчугу, они метили в ноги животных или в открытое брюхо. Лошадь перед Кассием заржала и встала на дыбы – из ее шеи, как длинный смертоносный шип, торчало древко пилума. Всадник, взмахнув руками, полетел на землю и был тут же затоптан. У центурии образовалась гигантская свалка. Лишившиеся контосов катафрактарии рубили сверху длинными мечами, во все стороны летели искры, звон металла оглушал. Казалось, сам владыка Аида выбрался на поверхность, чтобы устроить людям взбучку.

Сильный удар в скулу едва не сбил Лукана с ног. Копье боспорца ударило снова, на этот раз скользнуло по шлему. В глазах вспыхнули звезды, голова закружилась. Пошатнувшись, Лукан крепче перехватил щит. Его поддержал, не давая упасть, стоявший сзади легионер: шагнул вплотную, создав опору для спины.

– Выстоим, трибун! – подбодрил он. – Выстоим и надерем им задницы!

Свалка на фронте превратилась в бушующий океан, который уже не накатывался волнами, а бурлил десятками водоворотов из человеческих и лошадиных тел. Место павших товарищей из первой шеренги тут же занимали легионеры из второй, и поломавшийся строй быстро выравнивался. Боспорцы продолжали атаковать, колоть копьями и бить мечами с какой-то животной яростью. Трупы лошадей мешали и тем и другим, тем не менее напор нападавших не ослабевал, а упорство римян не иссякало.

Сонце стояло высоко в зените, нещадно палило, иссушая землю и плоть; доспехи нагревались так, что одежда под ними обжигала кожу; пот нескончаемыми потоками заливал глаза.

– Клюв ворона в печонку! – выругался Кассий, перерубая гладием древко засевшего в щите копья.

На него налетел новый всадник, натянул поводья, поднимая лошадь на дыбы. Копыта животного мелькнули в воздухе и обрушились на центуриона. Кассия спасла скута, но удар был настолько сильным, что он отлетел назад. Лукан ступил вправо, на его место, поднимая щит выше головы, но нового удара не последовало. Вместо этого на него свалилось тяжелое тело катафрактария, и трибун едва не присоединился к кряхтевшему на земле центуриону. Стоя на одном колене, прикрывая голову скутой, он бросил взгляд на боспорца… и его чуть не вырвало. К ранам и крови он уже привык, но это зрелище могло вывернуть наизнанку даже самого бывалого солдата. Римский пилум вошел в горло всадника до половины длинного наконечника, вошел снизу, прошив голову насквозь; глаза на искаженном жуткой гримасой лице выкатились из орбит, изо рта вывалился и свисал мерзким блином неопределенного цвета язык.

Снова взвыли буцины. Но на этот раз к ним присоединились кавалерийские рожки. Часть римских всадников, оставив бойню на побережье, спешила на помощь. Катафрактариев окружили, и, лишенные скорости и возможности маневра, неповоротливые в своей броне, они стали легкой добычей для кавалерии латинян. Спереди – легионеры, с флангов и тыла – всадники. Зажатые со всех сторон боспорцы дорого продавали свои жизни. Когда все закончилось и Лукан осматривал поле боя, он не увидел ни одного пленного катафрактария. Все они полегли у Парфения…

Он глянул на центуриона. Кассий сидел, свесив голову на грудь, и глубоко дышал – в помятых, забрызганных кровью доспехах, грязный и вымотанный, истерзанный так, точно вся центурия танцевала на его могучей груди весь день. У Лукана вид был не лучше. Однако ощущение причастности к миру этих людей, с которыми он уже не однажды проливал кровь, и свою, и чужую, не отпускало. Оно появилось еще во время боя и теперь только окрепло. С удивлением для самого себя он вдруг осознал, что здесь, на этом поле, стал полноценной частью того, что называют солдатским братством. И теперь ни смерть, ни чья-то злая воля не отнимут у него это законное, добытое кровью право, право называться солдатом Рима.

* * *

Теламон еще раз окинул взглядом столбики дымков на противоположной стороне пролива – признаки недавних пожаров в селениях Боспора – и направил коня к царю. Митридат, сопровождаемый отрядом личной охраны, ехал во главе колонны – всего, что осталось от их еще недавно большой и сильной армии. Хотя, возможно, не такой уж и сильной, если римляне с херсонеситами смогли ее побить. Его повелитель не стал рисковать резервами и частями, еще способными дать отпор при штурме столицы. Как заметил сам Митридат: «На Пантикапее царство не заканчивается, еще есть города и земли на азиатской стороне, которые его поддержат, есть союзники, имеющие под седлом многие тысячи всадников, обученных, стремительных, с которыми римлянам и его братцу Котису будет нелегко совладать». Теламон полностью разделял мысли своего царя. И когда тот упомянул, что когда вернется в свою столицу (а в этом сомнений не было), то воздаст по заслугам всем, кто его предал, в воображении стратега моментально возникли картины пыток и казней, изощренных, жестоких, с таким количеством крови, что земля Боспора пропитается ею на многие и многие годы.

Обгоняя пеших воинов, Теламон отметил, что хмурости на их лицах нет. Это порадовало. Значит, солдаты верят в своего царя и все еще преданы ему душой и телом. Довольно длинная колонна в три тысячи пехотинцев не то чтобы вселяла уверенность, но и не давала почвы для отчаяния. Митридат прав: еще не все потеряно!

С кавалерией дело обстояло не так хорошо. Семь с половиной сотен осталось от двух тысяч легковооруженных всадников, да и те пребывали в плачевном состоянии, явно нуждаясь в срочном отдыхе. Но, пожалуй, больше всех досталось гордости Митридата – его катафрактариям. Он создавал эту тяжелую кавалерию с особой заботой, даже любовью, не жалея ни средств, ни сил, ни времени. Из пятисот всадников, которые, по убеждению царя, должны были переломить ход войны в его пользу, едва набралась бы сотня. Имелась еще личная охрана из пятидесяти фракийцев, но они в счет не шли.

Обогнав конный строй, Теламон порявнялся с царем. Он придержал лошадь и бросил взгляд на лицо повелителя. Оно было мрачнее тучи, и стратег мог бы поклясться всеми богами Олимпа, что знает, о чем тот думает. Из Фанагории в остававшийся лояльным по отношению к Митридату Танаис ушли семь пентер и девять бирем – все, что осталось от его флота. Царь с болью в сердце отправил их в дальний угол Меотиды, подальше от римских судов. Еще раньше туда же отплыли из Пантикапея две новенькие, так и не принявшие участие в сражениях тетреры. На них, под охраной большого отряда фракийских наемников, находилась царская семья и сокровищница. И то, и другое решение своего владыки Теламон одобрял: остатки флота необходимо сберечь до лучших времен, а царская казна понадобится для дальнейшего ведения войны. Да, Митридат мудрый правитель, и у них есть все шансы на скорое возвращение.

– Говори! – велел ему царь, заметив присутствие стратега.

Теламон провел рукой по щеке, ощущая под пальцами выпуклость длинного кривого шрама, и, взвешивая каждое слово, сообщил:

– Дыма больших пожаров не видно. Заметил несколько малых, в селениях. Видимо, Пантикапей встретил твоего брата, мой царь, открытыми воротами и венками из цветов.

– Другого я и не ждал, – с горечью в голосе произнес Митридат. – Что ж, на этот случай я приготовил ему сюрприз. Да простят меня боги за этот грех! Но он не оставил мне выбора!

– Повелитель, ты уверен в этом человеке? Ему можно доверять?

– Уверен, мой верный воин, уверен. Он все сделает, как надо.

– Даже рискуя собственной шкурой? – В темных глазах Теламона все еще сквозило сомнение.

– Да! – с присущей ему твердостью ответил царь. – Нас многое связывает еще с того времени, когда я жил в Риме. Очень многое!

Теламон промолчал – он знал эту историю о римском друге повелителя – и оглянулся назад, на стены Фанагории, отсвечивавшие в ярких лучах утреннего солнца белыми, желтыми и голубыми пятнами. Митридат перехватил его движение, понимающе качнул головой.

– Мы наберемся сил в земле сираков. Откормим коней, отъедимся сами. И вернемся сюда. Не думаю, мой друг, что твой город предадут огню.

Стратег, который вселял ужас аристократам Боспора и порождал жгучую ненависть в их душах, человек, который, не моргнув глазом, мог лишить головы только за один косой взгляд в его сторону, этот безжалостный старый воин с теплотой и обожанием смотрел на своего царя.

* * *

Когда пир в царском дворце был в самом разгаре, Кален незаметно выскользнул из залы, где были накрыты столы, и направился в дальний конец галереи. Там он повернул направо и прошел по динному полутемному переходу к низкой массийвной двери. Как его и предупреждали, она была открыта. Ее вообще никогда не запирали, поскольку комната, находившаяся за ней, могла понадобиться в любой момент, даже ночью. Это был малый зал приемов, как высокопарно называл это помещение сам царь. На деле же здесь он встречался с доверенными людьми, о существовании которых во дворце мало кто знал. Кален бесшумно, как уж, проскользнул внутрь и так же осторожно прикрыл за собой дверь. Теперь оставалось главное – найти внутри комнаты другую дверь, потайную.

Она оказалась там, где ему и описывали: слева от трона, если стоять к нему лицом. Ее скрывала серая, под цвет стен, драпировка, и при слабом освещении не знающий о существовании двери человек вряд ли мог ее заметить. Сейчас в комнате было темно, лишь рассеянные лучики блеклого света, пробивавшиеся через щель неплотно прикрытой двери, выхватывали из полумрака дубовое кресло, игравшее роль трона, и голые стены. Кален подошел к драпировке, отодвинул ее и пошарил рукой в косяке справа от двери. Железное колечко размером с монету отыскалось не сразу, и хирург облегченно выдохнул, нащупав его. Затем потянул за кольцо и прислушался. За дверью что-то негромко щелкнуло, и он надавил на нее. Она поддалась легко и бесшумно, из черного нутра за ней пахнуло сыростью. Кален успокоился окончательно и вернул дверь в исходное положение. Убедившись, что она опять наглухо закрыта, он задернул драпировку и направился к выходу.

За праздничными столами его отсутствия никто не заметил. Да и отсутствовал он совсем недолго. Даже стража у залы улыбнулась хирургу легиона с беззаботным радушием (он слыл среди солдат настоящим чародеем, многим из них спасшим жизнь). Кален вернулся на свое место рядом с трибуном Флакком – ему нравился этот молодой человек за острый ум, рассудительность и уравновешенный характер – и, как ни в чем не бывало, заявил:

– В этом дворце можно заблудиться, пока найдешь отхожее место.

Трибун, поглощавший блюдо из жареной куропатки, согласно кивнул. И Кален с чувством выпоненного долга (он проверил рабочее состояние двери, через которую, вполне возможно, ему придется бежать) потянулся к своей недопитой чаше.

* * *

О возвращении Лукана Гликерия узнала на следующий после пира день. Гости еще приходили в себя – застолье затянулось до губокой ночи, – и мало кто из них стоял на ногах. Римские офицеры в их число не входили: они пили мало и в меру, даже в еде были разборчивы. Напилась до беспамятства, или полубеспамятства, знать Пантикапея. Понятно, Котису нужно было наводить мосты с богатыми боспорцами, и теперь они либо спали прямо за опустошенными праздничными столами, либо бродили по дворцу в поисках живительной влаги в виде вина. Гликерия специально пробралась сюда из своей комнаты, находившейся на женской половине в дальней части дворца, чтобы узнать, чем закончилось сражение под Парфением, куда по собственной воле (об этом она уже случайно подслушала) отправился ее любимый. Она бы пошла и на большие хитрости, когда дело касалось Гая. Но сейчас ей действительно повезло.

Гремя подошвами калиг, по мраморным плитам дворца быстро прошел легионер. Он с ног до головы был покрыт пылью и грязью, на круглом шлеме с загадочным колечком на макушке имелась большая вмятина. У Гликерии сжалось сердце, а душа закричала, как рвущаяся из клетки птичка: «Беда!» Лица воина она не видела – оно было почти скрыто широкими нащечниками. Но тут навстречу ему из своего покоя вышел римский командующий. Он выглядел свежим и бодрым, как будто не сидел вчера рядом с Котисом и его матерью за одним столом. Легионер вытянулся перед командиром в струнку.

– Наместник! Отряды боспорцев, пытавшиеся покинуть берег, разбиты. Парфений взят. Трибун с когортами и пленными уже на марше.

Гликерия чуть не выскочила из-за колонны, за которой пряталась, чтобы обнять этого солдата и расцеловать. Со счастливой улыбкой на лице она почти побежала к женской половине, однако не прошла и двух шагов, как буквально налетела на молодого римского офицера с веселыми синими глазами.

– Что делает юная богиня среди падших людей? – поинтересовался он, глазами указывая на толстого пантикапейца, пытавшегося выйти из залы. Мужчину шатало так, словно он стоял на палубе корабля в девятибалльный шторм.

– Богиня гуляет! – смеясь, бросила ему Гликерия и, гордо выпрямив спину, покачивая бедрами, прошла мимо.

– Ого! – Римлянин восхищенно присвистнул.

Она с достоинством дошла до поворота на женскую половину и только там, подобрав подол хитона, позволила себе ускориться. Хотелось быстрее добраться до своей комнаты, упасть на кровать и расплакаться от счастья. Но ее опять задержали.

– Гликерия?!

Царица Гипепирия столкнулась с ней уже на подходе к покою. Девушка так торопилась, что не заметила, как и откуда та появилась.

– Он жив! Он возвращается! – вырвалось у Гликерии. Пожалуй, чересчур радостно, чем следовало бы.

– Кто? – Царица непонимающе сдвинула тонкие брови, и они превратились в одну сплошную линию.

Гликерия поняла, что проговорилась, и растерялась. Гипепирия сама пришла ей на помощь.

– Твой трибун? Лукан? – Кончики ее губ поползли вверх, лицо потеплело.

– Гай! – поправила она царицу и юркнула к себе в комнатку.

Лежа на кровати и бесцельно блуждая глазами по потолку, Гликерия составляла план действий. Во-первых, не стоит тревожить Гая сразу после похода, ему нужен отдых; во-вторых, не нужно бродить по дворцу, чтобы случайно не попасться ему на глаза… до ночи. В-третьих, сюрприз никто не отменял, и она сама придет к нему в покой, когда все уснут. Вот будет неожиданность! Но для этого необходимо узнать, какую комнату ему отведут. Ну а то, что Лукана, во всяком случае на какое-то время, разместят в дворцовых палатах, у Гликерии сомнений не вызывало. Она опять принялась загибать пальчики. Во-первых, какую-то таинственную благосклонность к нему проявляет царица; во-вторых, у главного римского начальника, насколько ей известно, он на хорошем счету, но главное – на завтра назначена церемония вхождения на престол Котиса, что означает новую попойку во дворце.

«Так как же мне узнать, где его разместят?» – спросила себя Гликерия.

Единственным человеком, к кому она могла обратиться с подобной просьбой, был Клеон. Преданный царице вольноотпущенник опекал ее с детства и никогда ни в чем не отказывал. Не должен был отказать и сейчас.

К вечеру Гликерия уже знала, что Лукану отвели комнату недалеко от покоя Котиса. Похоже, соседство с отважным римским офицером делало сон царя крепче. Как бы то ни было, она этому только обрадовалась: не будет поблизости его выпивших римских дружков, готовых в любой момент завалиться к нему в комнату. Оставалось дождаться ночи.

Вечер во дворце прошел относительно спокойно. Поскольку новый день обещал быть трудным, отдыхать и гости, и хозяева разошлись рано. Процедура вхождения во власть – всегда штука хлопотная, это известно всем. Но Гликерия об этом даже не задумывалась. Нарядившись в голубую столу, она ждала полуночи. И когда нужный час пришел – определить его было несложно по местоположению яркой, как раскаленное блюдце, луны, – она выглянула наружу. В коридорах дворца было тихо, на стенах, разгоняя темноту, горели масляные светильники. Где-то вдалеке раздались легкие шаги, но почти сразу стихли. Гликерия постояла еще немножко, прислушиваясь, затем, осторожно ступая, вышла в коридор. Мягкие подошвы сандалий неслышно касались мраморного пола, и лишь легкое шуршание тонкой ткани платья выдавало ее движения.

Держась ближе к стене, она миновала покой Гипепирии. Из него не доносилось ни звука. Осмелев, Гликерия двинулась дальше, пересекла галерею и, задержавшись у колонны, чтобы привести в порядок колотящееся сердце, прошла на царскую половину. Комната Гая находилась совсем рядом, со спальней Котиса ее разделял покой, который не так давно занимал Митридат. Единственной преградой, которая могла возникнуть у нее на пути, являлась стража. Но два охранника у входа в царские комнаты мирно посапывали, привалившись к стене. На полу, у ног одного их них, стояла небольшая амфора.

«Они что, пили на посту?!» – Однако спиртным от них не разило, и на самом донышке ее сознания шевельнулось нехорошее предчувствие.

Она знала этих стражников, как, впрочем, и всю охрану дворца. Гипепирия отправила ее в Пантикапей раньше, впервые доверив важное дело: подготовить дворец к приезду Котиса и его гостей. Гликерия сбилась с ног, приводя палаты в надлежащий вид (бежавший с семьей и свитой Митридат оставил после себя настоящий хаос). Поначалу ей было неловко командовать слугами, но, увидев, что ее распоряжения выполняются беспрекословно и даже с охотой, она так увлеклась ролью хозяйки, что накануне приезда нового царя стража дворца с улыбкой называла ее «нашей юной госпожой». Именно поэтому столкнуться с охраной Гликерия боялась меньше всего, ее бы они пропустили в любом случае. Другое дело – Гипепирия или Котис. Объясняй потом причину своих полуночных прогулок по дворцу!

В конце концов, решив, что, может, оно и к лучшему, что ее никто не видел, она уже переступила порог комнаты Гая, как услышала шорох занавески соседнего покоя. Гликерия затаилась и осторожно выглянула наружу. Из комнаты Митридата (а ее никому не отвели!) вышел невысокий худощавый человек и, крадучись, стал подбираться к покою Котиса. Лица его она не видела, только – узкие плечи и согнувшуюся спину, но и так поняла, что во дворце его раньше не встречала. А человек уже застыл у порога царской комнаты, он как будто набирался решимости. Затем, явно боясь произвести шум, извлек из-под полы плаща ярко блеснувший тонкий предмет.

Глаза Гликерии округлились от ужаса. Нож! И она, не помня себя, бросилась к ложу Лукана.

* * *

Дворцовая тишина навевала сон, но тот упорно не желал овладевать уставшим, измотанным за последние двое суток телом. Мысли Лукана давно переключились с побоища под Парфением на образ Гликерии. Где она? Что с ней? Почему не прибыла в Пантикапей вместе с царицей? Он даже не хотел допускать, что с ней могло что-нибудь случиться. Гнал подобные глупости из головы, заменяя их положительными картинками.

Вот он во второй раз въезжает в столицу Боспора. Но теперь как победитель в недавнем сражении. За ним, чеканя тяжелый шаг, идут его легионеры. От их грозной поступи у запрудивших улицы, переулки и площадь у Акрополя пантикапейцев блестят глаза. Это блеск смешанного с восхищением страха. За героями-легионерами плетется жалкая вереница пленных. Их специально, для демонстрации военной мощи Рима, решили провести по улицам города, чтобы ни у кого из тех, кто затаился против новой власти, не возникло желания взять в руки меч. Улица, по которой они шествуют к Акрополю, все еще украшена венками из цветов и ветвей деревьев; зеленые листья переплетенных веточек слегка пожухли под лучами жаркого солнца. Маленькие венки лежат на дороге, более крупные и нарядные – свисают с заборов домов, над которыми торчат любопытные мордашки детей. Рев буцин – и малыши с визгом исчезают…

Он не удивился, когда его проводили отдохнуть на царскую половину дворца. Не удивился и тому, что приготовленная для него комната находилась почти по соседству с покоем самого Котиса. Что ж, он эту честь заслужил, поставив последнюю точку в кровопролитии на земле Таврики. Его удивляло, его беспокоило лишь одно – отсутствие Гликерии. Будь она рядом – обязательно дала бы о себе знать. В этом Лукан был абсолютно уверен.

Сквозь сменявшие друг друга картинки – торжественное, под звуки труб, вхождение в ворота Акрополя, приветствия наместника Галла и царя Котиса, дружное: «слава и Рим» легионеров – он расслышал легкий, почти неуловимый шорох у входа. Потом уже четкое движение в его сторону. Лукан распахнул глаза… и не поверил тому, что увидел. В первое мгновение ему показалось, что он все еще находится в полузабытьи: у ложа с широко распахнутыми глазами и растерянным лицом стояла Гликерия.

– Гай, беда! – Ее обеспокоенный голос был реальностью, вцепившиеся в него руки – осязаемы. – В покое Котиса убийца! Гай! Ну же!

Он вскочил так быстро, что едва не опрокинул ее. Но она уже сама метнулась к выходу. Состояние неопределенности улетучилось, как невесомое облачко под порывом сильного ветра. Лукан схватил стоявший у ложа гладий, на ходу освобождая его от ножен, и выбежал за девушкой.

Он ворвался в комнату Котиса первым. Гликерия посторонилась, пропуская его, но тотчас нырнула следом. У ложа юного царя, который безмятежно спал, разбросав по постели руки, с занесенной над ним рукой склонился человек. В мерцающем свете светильников блеснуло лезвие ножа. Он стоял к ним боком и, когда повернул лицо на шум, его глаза метнули молнии ненависти.

– Ты?! Провались в Аид! – изрыгнул его рот, а рука с ножом устремилась к царю.

Лукан преодолел расстояние до ложа в два прыжка. Хирурга он узнал сразу, но это ничего не меняло, и уже ничто не могло его остановить. Задержать руку убийцы он не успевал и вогнал меч в его открывшуюся подмышку. Лезвие вошло мягко, как в свежий сыр, до половины клинка. Кален ахнул и выгнул спину… Острие ножа застыло в двух пядях от горла Котиса.

– Провались в Аид! – хрипя, повторил хирург, из последних сил пытаясь достать свою жертву.

Лукан вогнал гладий глубже и резко провернул его. Хлюпнула разрываемая плоть, хрустнула кость. Их глаза встретились, но глаза Калена уже заволакивала белая пелена. В уголках губ появилась пена, он вновь захрипел и, когда трибун выдернул меч, рухнул на расписной пол покоя, как раз по центру изображавшего солнце узора.

Лукан посмотрел на царя. Тот сидел, прижавшись к изголовью ложа, и смотрел вокруг если не с ужасом, то с полным недоумением. Постепенно к нему пришло понимание случившегося, отразилось на бледном лице и в прояснившемся взоре. Он задержал его на распластанном поверх мозаики теле, на зажатом в одеревенелых пальцах ноже. Перевел взгляд на Лукана, лишенного даже самого зачаточного вида одежды, на окровавленное лезвие его гладия. Наконец заметил выглядывавшую из-за спины трибуна Гликерию, в нарядном, как по случаю торжества, платье, но не на шутку взволнованную.

– Благодарю тебя, трибун Лукан. – Его губы растянулись в улыбке. Котис, несмотря на юный возраст, превосходно владел собой. – Благодарю вас обоих… Вижу, ты уже успел познакомиться с моей кузиной?

Лукан оторопел, пока еще плохо понимая, о чем говорит царь. Котис продожал улыбаться и явно не торопился выбираться из постели. И когда спустя минуту до Лукана дошел смысл сказанного им и он обернулся, Гликерии позади уже не было.

Глава 26

Рим, август 46 года н. э.

Восстановив силы в Киммерике, Кезон засобирался домой. Лукан его задерживать не стал, так как понимал, что важность происходящих в Таврике событий требует присутствия этого человека в Риме. Свежего взгляда на них, взгляда со стороны, ждал не только Нарцисс, но в первую очередь сам император Клавдий. Лукан определил Кезона на отплывающий в Рим почтовый корабль и свое письмо родным передал лично ему. Они распрощались на пристани, и Кезон еще раз крепко пожал руку Флакку, по сути, спасшему ему жизнь.

– Береги себя, путеществие долгое, – пожелал ему трибун.

– И выпей в Риме за нас чашу вина! – добавил, смеясь, Лукан.

Кезон покидал берег Таврики с тяжестью на сердце. Гибель Дилары стала для него настоящим потрясением. С потерей девушки он утратил и тот единственный светлый лучик, который давал ему надежду на лучшее будущее. Теперь же он потерял все: и любимую женщину, и эту надежду. Что ждет его в Риме? Чего вообще ждать ему дальше от жизни? Понятно, что он по-прежнему будет служить Нарциссу, и этим обеспечивать себе существование. Возможно, и сгинет на этой службе в безвестности, где-нибудь в грязном переулке или в сточной канаве. Вряд ли он умрет от старости в собственном домике с садом у тихой реки.

Судно – изящная краснобокая либурна – на несколько дней задержалось в Византии, чтобы пополнить запасы провианта и воды, а также принять дополнительную почту от местных властей. В Остию они прибыли в начале месяца, и Кезон сразу же покинул борт корабля. Не задерживаясь в портовом городке даже на одну ночь, он поспешил в Рим. «Отдохну потом», – говорил он себе. Но стоило ему попасть в Вечный город, как желание немедленно встретиться с секретарем императора пропало. Что-то удерживало его, и что именно, он пока понять не мог. Выпив у Форума чашу вина, как и обещал трибунам, Кезон задумался. Интуиция его никогда не подводила, и сейчас она подсказывала, что спешить в данном случае не следует. Вначале он отнесет письмо родне Лукана, а уже потом встретится с Нарциссом. Информацию тому будет выдавать по частям (глупо выкладывать все сразу), проследит за реакцией своего хозяина и сделает соответствующие выводы. Он не был в Риме почти два года, здесь многое могло измениться.

Первым, кого он встретил в доме Луканов, не считая впустившего его внутрь престарелого слуги, был сам глава семьи. Он собирался нанести визит кому-то из знакомых, но, узнав причину появления Кезона, отложил его. Они уединились в рабочем кабинете, и Сервий Туллий, прочитав письмо сына, принялся обстоятельно расспрашивать гостя о делах в Таврике. В самом начале их беседы в комнату заглянула девушка. Ее золотистые волосы были убраны в высокую прическу, нарядная туника нежного зеленого цвета перехвачена в тонкой талии позолоченным, под цвет волос, ремешком. Кезон внутренне ахнул. Никогда еще он не встречал такого прелестного, неземного создания. В полутемный кабинет словно ворвался луч солнечного света, вмиг наполнив его теплом и домашним уютом.

– Отец! Ты получил письмо от Гая? – Ее маленькие алые губки были обиженно поджаты, но в больших голубых глазах искрилась радость.

– Отнеси его матери. – Лукан-старший протянул дочери трубочку пергамента; он смотрел на нее с любовью и нежностью, не помешавшей, впрочем, строго напомнить: – И не нужно, Туллия, обсуждать его содержание с подругами!

– Разумеется, отец! И уже бегу! – ответила девушка и исчезла за дверью.

Уходя из дома Луканов, Кезон уносил с собой и частичку его тепла. Сервий Туллий показался ему человеком, наделенным множеством достоинств, но в силу своего происхождения лишенным того положения, какого он мог бы достичь, будучи патрицием. Он мог бы командовать армией в Таврике не хуже Галла. И мог бы иметь решающий голос в сенате. Он мог бы стать для императора незаменимым советником. Но жизнь распорядилась иначе. Кезон вспомнил собственные разочарования, какие подбросила ему жизнь. Четко, как будто это было вчера, явилась ему Дилара, испуганная, сжавшаяся в комочек на лавке раскачивающейся лодки, незадолго до того, как ее навсегда отобрали у него черные глубины понта.

Он снял комнату в одном из постоялых дворов у причалов Тибра. Хозяин заведения его узнал, и Кезон, даже не сомневаясь, что в ближайшее время о его появлении в Риме доложат Нарциссу, позволил себе наконец отдохнуть. В этой дешевой гостинице имперский секретарь обычно встречался со своими осведомителями. Хозяин был одним из них и предусмотрительно дал ему комнату на втором этаже, где Нарцисс арендовал угол для своих тайных свиданий. Ночью Кезона никто не потревожил, а утром, как и ожидал, он услышал в коридоре знакомые шаги. Секретарь неторопливо, словно прогуливаясь по Форуму, подошел к двери и, не постучав, вошел внутрь.

– Ну, здравствуй, мой пропавший друг, – начал он с порога, с легкой улыбкой рассматривая сидевшего на кровати Кезона. – Признаться, я думал, что тебя давно уже нет в живых.

– Как видишь, господин, я жив и даже здоров, – улыбнулся в ответ Кезон.

– Вижу, вижу. – Нарцисс поискал глазами, на что бы сесть, и опустился на табурет у кровати. Широкополую шляпу он положил на приставленный к окну стол. – Тогда рассказывай все по порядку. Мне не терпится услышать твою историю. И не торопись, не упускай мелочи. – Он тряхнул головой; тонкое, красивое лицо источало саму добродетель. – Да что я тебя учу, ты сам все знаешь не хуже меня…

Кезон рассказывал о своих злоключениях до полудня. Нарцисс слушал его с неподдельным интересом, лишь изредка перебивая, когда хотел уточнить ту или иную деталь. И когда в комнату заглянул хозяин гостиницы, он тут же отослал его за обедом на двоих.

– И захвати кувшин приличного вина, – бросил ему уже в спину, – не той кислятины, которой ты потчуешь местных оборванцев.

После обеда они еще долго сидели, потягивая из простых глиняных чаш горьковато-сладкое вино. Теперь в основном говорил Нарцисс. Кезон лишь отвечал на возникающие у секретаря в ходе собственных рассуждений вопросы.

– Как думаешь, Митридат сможет собрать достаточно сил, чтобы вернуть себе Пантикапей?

– Силы он соберет, безусловно. Ему помогут местные азиатские царьки. Царь сираков, например. Но те из них, кто умнее, примут сторону Котиса. А значит, и нашу. Митридат уже проиграл эту войну, как бы надого она ни затянулась.

– Император считает так же.

– В Таврике в этом тоже не сомневаются.

– Меня порадовали слова твоего нового друга… Лисандра, – продолжал говорить Нарцисс. – Мы будем поддерживать знать Боспора, в этом он может не сомневаться. Покровительство Рима принесет им только благо, как уже принесло многим другим народам. – Секретарь прищурился, в темных глазах заплясали лукавые огоньки. – Обеспечим защиту, расширим торговлю. Что, разумеется, в наших же интересах. Но за этими боспорцами, согласись, нужен неусыпный присмотр. Поэтому, мой друг, я не могу дать тебе того, что ты, вне всяких сомнений, заслужил. – Кезон непонимающе уставился на него, и Нарцисс, не без удовольствия заметив его замешательство, пояснил: – Для отдыха найдем другое время. Ты незамедлительно вернешься в Таврику, передашь Лисандру заверения императора в дружбе и поддержке… и останешься там до полного завершения войны.

– К чему такая спешка? – все-таки не удержался от вопроса Кезон.

– Причина есть. Клавдий объединяет Верхнюю и Нижнюю Мёзии в одну провинцию. В связи с этим Галл отбывает в Империю, чтобы официально вступить в наместничество. Восьмой легион и вспомогательные когорты покинут Таврику вместе с ним. Пожалуй, они уже ее покинули, пока ты добирался в Рим.

– И кто тогда остался на Боспоре?!

– Достаточно сильный отряд под командой префекта Аквилы.

– А если Митридат…

– На случай возобновления военных действий, – перебил Кезона Нарцисс, – есть союзный Херсонес, армия, которую создаст Котис, и мы в случае необходимости перебросим свежие когорты. Отряд Аквилы нужен лишь для поддержания порядка при новом царе. Кстати, этот щекотливый момент я бы хотел обсудить с тобой подробнее.

– Что именно? Я не вхож ко двору Котиса.

– Зато будет вхож твой друг Лисандр. И еще, нам был бы полезен рядом с Котисом юный Лукан. Если Галл оставил его при Аквиле – хорошо. Если же он убыл в Мёзию с наместником, то нужно сделать так, чтобы он вернулся в Таврику. В любом случае этот мальчишка нужен нам в Пантикапее.

– Он уже не мальчишка, – поправил секретаря Кезон – Он завоевал авторитет в легионе своей кровью и ранами.

– Тем лучше. – Во взгляде Нарцисса появился блеск, который более чем хорошо был знаком Кезону и который – он знал это по личному опыту – ничего доброго не предвещал. – Я подумаю о том, как надолго привязать парня к Боспору.

Когда секретарь ушел, он какое-то время смотрел на противоположную стену комнаты невидящими глазами. Затем встал, убрал в сумку оставленные Нарциссом деньги и, засунув за пояс кинжал, решительно шагнул к двери.

Время близилось к ночи. И к Палатину Кезон добрался, когда она уже полностью вступила в свои права. Звезды горели ярко, как никогда, и он усмотрел в этом недобрый знак. Кезон уже догадывался, что должно произойти, но оставалась еще крохотная надежда, что он ошибается. Настолько крохотная, что он спешил как мог, боясь опоздать. Последние слова Нарцисса, а главное – его взгляд, были красноречивее любых выводов. Кезон поставил себя на его место и ужаснулся тому, что могло прийти в голову этому человеку. А ведь тот никогда не останавливался на полпути. Даже самое кровавое деяние, если оно приносило положительные плоды, не вызывало в нем отторжения, напротив, она разжигало в нем огонь игрока. Он упивался смертью врагов или случайно вставших у него на пути людей с азартом гладиатора, безжалостно кромсающего на арене более слабого противника…

Ни с одним из ночных патрулей, пока он поднимался, Кезон на Палатине не столкнулся, и это обстоятельство его сразу насторожило. «Я мог с ними просто разминуться», – успокаивал он себя и прибавлял шаг.

Улица у ворот дома Луканов была безлюдна, сами ворота – закрыты, что несколько его успокоило: либо он успел прийти раньше, либо ошибался. Кезон подошел к боковой двери, рядом с воротами, и несильно толкнул ее. На первый взгляд, запертой была и она, и все же он почувствовал легкое движение. Он надавил сильнее. Между дверным полотном и косяком появилась щель. Его сердце похолодело, в голову ударила кровь. Кезон навалился плечом, вкладывая в этот порыв всю свою силу, и дверь нехотя поддалась. Но что-то продолжало сдерживать ее с обратной стороны. Когда он распахнул дверь настолько, что стало возможным заглянуть за нее, картина прояснилась, однако облегчения это не принесло. С обратной стороны дверь подпирало недвижимое тело, в котором Кезон с трудом узнал старика, впускавшего его накануне в дом. Лицо бедняги было обезображено до неузнаваемости. «Опоздал!» – пришло осознание беды, и он едва не зарычал, как раненый зверь, наваливаясь на дверь всем весом. В конце концов, протиснувшись внутрь, он замер, прислушиваясь. В небольшом дворике стояла мертвая тишина, а вот из жилой части дома доносись звуки шагов и приглушенные голоса. Пригнувшись и обнажив кинжал, Кезон двинулся на шум.

По атриуму, видимо, в поисках наживы, расхаживали двое. Он без труда распознал наемников Нарцисса, выполнявших его самые грязные поручения. Хозяева – Сервий Туллий и его жена Валерия – лежали на полу в лужах растекающейся под ними крови. Она еще не успела застыть, а значит, он не успел совсем на немного. Лукан-старший сжимал в руке меч, на спине зияла глубокая рана. «Ударили подло, сзади!» – скрипнул зубами Кезон, уже решив, что в живых никого не оставит. Он выпрямился и вышел на свет.

Пламя освещавших помещение ламп встрепенулось, словно от движения невидимых крыльев. И Кезон нутром ощутил пробежавший по атриуму, как легкая зыбь по водной глади, ледяной холодок смерти. Наемники резко повернулись, уставившись на него удивленными глазами.

– Сириец! Хозяин и тебя послал? – оскалившись в мерзкой улыбке, произнес тот, что стоял ближе – Извини, брат, ты опоздал. Так что трофеи наши.

– Да, вижу, что опоздал. – Кезон приближался к нему с каменным лицом, и наемник запоздало понял, что значит это выражение. Острое лезвие вошло в его пах и провернулось там, разрывая мягкую плоть. – Но я все закончу, – выдохнул ему в лицо Кезон, выдергивая кинжал.

Мужчина схватился за низ живота и медленно опустися на колени. Второй оторопело моргал, переводя взгяд с воющего товарища на того, о ком в их среде ходили легенды; наконец, придя в себя, потянулся за неосмотрительно оставленным в стороне мечом. Кезон прыгнул к нему, перехватил запястье и заглянул в глаза.

– Не люблю, когда бьют в спину…

Лезвие кинжала пронзило подбородок, небо и уперлось в кость черепа. Глаза наемника вылезли из орбит, из открытого рта хлынула кровавая пена. Он попытался закричать, но выдавил из себя лишь булькающий хрип. Остатки воздуха со свистом вылетели из легких, а вслед за ними со стороны спальных комнат в атриум ворвался пронзительный женский крик.

«Туллия!» – вспомнил о девушке Кезон и похолодел…

* * *

Туллию разбудил крик матери. Какое-то время она лежала в постели, соображая, сон это или явь. Потом все же села и прислушалась. Из атриума донесся грохот – на пол упало что-то громоздкое – и новый вскрик. Тяжелые шаги, определенно нескольких человек, стали отчетливо слышны: кто-то бродил в гостиной их дома и переворачивал вещи.

«Что происходит?!» – нахмурилась Туллия и выбралась наконец из постели.

Как была, нагая, она перебежала к двери и, приоткрыв ее, выглянула наружу. Ничего странного не увидев, но продолжая слышать шаги и грохот из атриума, она минутку подумала и надела приготовленную на утро тунику. Затем вышла из спальни и направилась к гостиной. Однако не сделала и десяти шагов, как навстречу ей из полумрака коридора выдвинулись две темные фигуры. Она замерла на месте, чувствуя, как учащенно забилось сердце, а между лопаток побежали мурашки. Между тем фигуры обрели очертания незнакомых ей мужчин, с отвратительными физиономиями портовых бродяжек, в черных, как ночь, туниках и с обнаженными мечами в грязных руках. Заметив ее, они заржали, точно мерины, а тот, что был крупнее, ткнул в нее толстым пальцем.

– Смотри, брат, добыча сама идет к нам в руки! Не думал встретить здесь такую птичку!

– Давай поспешим, пока эту птичку не испортили другие, – взвизгнул второй, бросаясь к ней.

Туллия развернулась на пятках и побежала со всей прытью, на какую была способна. Длинная туника мешала движениям, сковывала их, и она выругала себя за то, что надела ее. Дверь спальни была совсем рядом, когла ее настигли. Цепкие пальцы схватили сзади за ворот платья. Она в отчаянии рванулась вперед. Пальцы потянули на себя – и туника с жалким треском разорвалась пополам. Туллия запуталась в ее обрывках и чуть не упала. Ее бесцеремонно подхватили за руки и за ноги и, как куль с зерном, занесли туда, где она надеялась спастись.

– Ого, девочка! Ты уже нагрела нам ложе! – снова заржал более крупный.

Туллия извилалась, как уж, вырывалась и шипела, но ее грубо бросили на постель, еще хранящую тепло ее тела. Она попыталась перевернуться на живот и уползти куда-нибудь, но ей не позволили. Сорвали остатки туники, еще прикрывавшие тело, и намертво прижали к постели. Тот, что поменьше, уселся за ее головой, крепко перехватив руки в запястьях, развел их и прижал к простыне так, что она не могла ими пошевелить. Другой подтянул ее за ноги к краю ложа.

– Барр, у тебя была знатная девственница? – спросил он у товарища.

– Не было еще, – ответил тот, пожирая нагое тело Туллии похотливым взглядом.

– И уже не будет! – хохотнул первый, сильным резким движение широко раздвигая ноги девушки. – Чтоб я сдох, если видел когда-нибудь такую красоту! – Грубые пальцы прошлись по самому низу ее живота, вызвав у нее животный ужас.

– Давай уже быстрее! – чуть ли не взмолился второй, и она почувствовала, как на ее лицо упала капля его слюны. – Я хочу это видеть!

Туллию начало подташнивать. Она лежала на своей постели, распластанная, как лягушка, беспомощная и сникшая, со всей ужасающей очевидностью понимая, что сейчас произойдет. От собственного бессилия и жалости к самой себе она заплакала.

– Ну же, детка, громче, меня это заводит, – с издевательским шепотом попросил насильник, и его рука вернулась к ее бедру.

Туллия напряглась и как могла чуточку приподняла голову. И когда увидела ТО, что мужчина пристраивал между ее ног, громко, пронзительно закричала.

– Да, вот так, чирикай громче, птичка! – подбодрил насильник, наваливаясь на нее.

Туллия прикусила губу и зажмурилась, ожидая неминуемой боли и гнустного чудовища внутри себя. Она уже слышала счастливое мычание мерзавца:

– Богиня Венера, вот так…

Он запнулся на полусове, смешно, как поросенок, хрюкнув. А затем Туллия услышала грохот падающего тела. Ее руки отпустили, темная тень того, кто их держал, взвилась над ней в прыжке. Однако полет оборвался так же резко, как и начался, и мужчина повалился прямо на нее, уткнувшись лицом между ее ног. Скользкие губы зарылись в пушистом треугольнике волос, и Туллию чуть не вырвало. Она хотела завизжать, но не смогла – горло точно одеревенело. Хотела спихнуть с себя мерзкое мужское тело, но не оказалось сил. Оно само сползло вниз, вернее, его кто-то стащил с нее, и она наконец оказалась свободна.

– Как ты, девочка? – услышала она приглушенный мужской голос и приподняла голову.

У ее ног, где еще минуту назад возился гадкий громила, стоял человек, чье лицо показалось ей знакомым. Он вытер окровавленное лезвие кинжала лоскутом ее туники и повторил вопрос:

– Как ты, Туллия?

Услышав свое имя, она вспомнила его: этот мужчина принес им письмо от Гая, он – знакомый брата, а значит – друг! И Туллия, подтянув к животу ноги, сжавшись в комочек, опять разрыдалась.

– Нам нужно уходить. Оденься и возьми самое ценное, – долетел до нее, как будто издалека, его голос, и она встрепенулась, возвращаясь в реальность.

Соскочив с ложа и не стесняясь своей наготы, она метнулась к сундучку, в котором хранились ее вещи. С быстротой легионера облачилась в тунику, в которой была вчера, достала подаренное отцом на день рождения золотое ожерелье с кроваво-красными рубинами, обручь на голову в виде змейки, тоже из золота, и застыла с этими вещами, не зная, куда их деть. Заметив на своем спасителе переброшенную через торс сумку, она протянула их ему. Он одобрительно кивнул и, осмотрев ее, улыбнулся. Туллия слабо улыбнулась в ответ, но, зацепившись взглядом за два мертвых тела подле своей кровати, помрачнела. На глаза стали наворачиваться слезы. Мужчина взял ее за руку, крепко, но не больно, и повел из спальни.

– Идем, нам стоит поторопиться.

У входа в атриум им пришлось переступить через труп. Этого человека, видимо, убил ее отец. В самой гостиной лежали бездыханными еще два ночных «гостя». Увидев родителей, в растекшихся под безжизненными телами лужах крови, Туллия вскрикнула и рванулась к ним. Но знакомец брата удержал ее.

– Девочка, им уже ничем не поможешь. А нам надо спасать свои жизни.

Его голос, мягкий, спокойный, уверенный, заставил ее подчиниться. Глотая заливавшие щеки слезы, она послушно шла за ним. Он, как ребенка, за руку вывел ее из атриума и подвел к калитке. Тут ему пришлось оттащить в сторону тело старого Кастора. Туллия смотрела на это с безучастностью принявшего случившееся человека. Затем зачем-то поинтересовалась:

– А где другие слуги?

– На своей половине, – взглядом указал мужчина на пристройки.

Что делает в своих комнатушках их челядь, Туллия уточнять не стала, и так было понятно, что все мертвы. Она стояла, потерянная, опустошенная, и даже не заметила, как ее спаситель привел из конюшни лошадь. Без всадника та спокойно прошла через калитку. На улице он посадил ее верхом, сам запрыгнул следом. Крепкая мужская грудь прижалась к спине Туллии, и она наконец почувствовала себя в безопастности.

– Куда мы поедем? – спросила тихо, едва слышно, хотя ускакала бы сейчас с этим человеком куда угодно.

– К твоему брату, дорогая, – ответил он, пояснив: – Только рядом с ним тебе ничто не будет угрожать.

Она повернула к нему заплаканное лицо, убрала упавший на глаза локон и наконец улыбнулась:

– Это хорошо. Я очень хочу к Гаю.

Глава 27

Пантикапей, сентябрь 46 года н. э.

Ее дыхание было спокойным и глубоким, как у человека, вдыхающего полной грудью наполненный счастьем воздух; в широко распахнутых глазах отражалось небо, такое же чистое и сияющее, как и ее безмятежное лицо. Ему не терпелось обнять ее, прижать к себе, коснуться ее влажных губ, но на башнях стояли часовые, которые могли их видеть. Внизу, под ними, лежал город, с его постоянным шумом и суетой; еще больше движения было в порту, за которым блестела матово-синяя, с серым оттенком полоса залива, и уже за ней темно-золотистыми буграми тянулся противоположный берег; берег, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой.

– Гай, ты ведь не просто так позвал меня сюда? – осведомилась Гликерия, поднимая на него огромные зеленые глаза.

Они стояли на крепостной стене Акрополя, куда не раз поднимались и раньше, но сегодня для Лукана был особенный день…

После случая в спальне Котис уже в открытую проявлял симпатию к отважному римскому трибуну. Со своей стороны, и Лукан был благодарен царю за то, что тот, пусть и случайно, открыл ему секрет Гликерии. Неизвестно, как долго бы еще она скрывала от него свое высокое происхождение. Дочь младшего брата царицы Гипепирии, двоюродная сестра царя Боспора! Не шутка! Хотя для самого Лукана это мало что меняло. Оставайся она и на самом деле служанкой царицы, на его чувствах это бы никак не отразилось, он бы все равно продолжал ее любить.

История с неудавшимся покушением на нового царя, как ни странно, принесла свои положительные плоды. Котис аргументированно настоял на том, чтобы Лукан остался при его дворе. А Галл легко решил вопрос, кого из трибунов оставить с когортами легиона на Боспоре. Поддержал кандидатуру Лукана и Аквила. В конце концов, командующим сводным римским отрядом являлся он. Гай такому решению командиров был только рад – расставание с Гликерией отменялось. Но, пожалуй, больше всех обрадовалась этому сама девушка. Они жили и наслаждались сегодняшним днем, а далеко в будущее старались не заглядывать.

Будущее само заявило о себе и подтолкнуло к необходимости принять решение.

Два дня назад в Пантикапее неожиданно появился Кезон. Он прибыл не один. Вместе с ним с палубы корабля на берег сошла Туллия. От них Лукан и узнал страшные вести из Рима. Они надеялись найти его в Томах, но, узнав, что он остался в Таврике, поспешили в Пантикапей. Галл, к которому при содействии Флакка обратился Кезон, не раздумывая, выделил для этого путешествия самое быстрое судно. Оно и доставило их в столицу Боспора.

Теперь дорога домой Лукану была заказана, как, впрочем, и его сестре. Кезон, ничего не упустив, рассказал ему все: и о своей беседе с Нарциссом, и о далеко идущих планах секретаря императора, и о его людях, убивших родителей юноши. Самым нелепым и обидным было то, что смерть их оказалась напрасной. Лукан и без козней Нарцисса оказался в центре внимания Котиса и его окружения.

Туллии царь обрадовался, как собственной сестре. На то у него имелось две причины. Во-первых, ее присутствие привязывало к нему трибуна еще больше, во-вторых, девушка сразу же поразила его своей особенной красотой, а после того, как он пару раз побеседовал с ней, – еще и редким сочетанием тонкого ума и скромности. Туллии отвели спальню рядом со спальней Гликерии, и с первого дня знакомства они уже стали лучшими подругами. Лишь царица-мать смотрела на происходящие во дворце перемены с грустной задумчивостью. Что-то глубо спрятанное в ее сердце не давало Гипепирии покоя. Но она своими тайнами ни с кем не делилась.

Лукан и Гликерия как могли скрывали свои отношения. Но бесконечно так продолжаться не могло. Рано или поздно их связь раскрылась бы, и одним богам известно, как бы отреагировали на это Котис и Гипепирия. Лишенный наследства и дома, он оказался в роли опального изгоя, хотя официально продолжал оставаться на службе императора. Но в этой ситуации для него имелся и положительный момент: теперь он автоматически освобождался от установленных в Риме для патрициев и всадников правил. Тем не менее в затянувшейся истории нежных чувств нужно было ставить точку, и после бессонной ночи Лукан принял решение. Однако последнее слово, разумеется, оставалось за Гликерией.

– Так зачем мы здесь? – повторила она свой вопрос, не сводя с него прозрачно-изумрудных глаз.

Он взял ее за обе руки, посмотрел в лицо, без которого теперь не смог бы прожить и дня.

– Гликерия, ты станешь моей женой? – Слова дались легко, слетели с языка, как листья с мостовой под порывом ветерка.

Она хлопнула пушистыми ресницами, влажные губки приоткрылись.

– А разве я уже… не жена тебе?

– Не думала, что до этого дойдет! – услышали они строгий голос царицы и застыли, как вкопанные.

Гипепирия стояла позади них, но во взгляде ее не было осуждения или гнева. Напротив, он источал теплоту и понимание. Она подошла так тихо, что они, поглощенные собой, не услышали ее шагов.

– Как ты догадалась? Когда? – поникшим голосом спросила Гликерия.

Царица усмехнулась, словно говорила с малыми детьми.

– Когда вернулась в усадьбу после визита к скифам. Ваши переглядывания были красноречивее любых слов. – Гликерия хотела что-то сказать, но она остановила ее движением руки. – Я достаточно прожила, чтобы не заметить того, что и так было очевидно. Во всяком случае, для меня. И потом, сильные чувства всегда трудно скрывать.

– А Котис знает о нас?

– Думаю, догадывается. Но ты не ответила на предожение Гая, моя девочка.

Гликерия перевела взгляд с царицы на Лукана, затем осторожно освободила свои пальцы из его руки… и, наплевав на все условности, на весь мир и всех людей, что могли ее видеть, повисла у него на шее.

– Да, Гай, да! Я буду твоей женой! – Последнее слово утонуло в ее сорвавшемся от слез радости голосе.

* * *

Пожалуй, ничто так не поднимало настроения Котису за последние месяцы, как известие о том, что его кузина дала согласие на брак с Луканом. Симпатия, которую молодой царь уже давно питал к трибуну, не была его монаршей блажью. Они были примерно одного возраста, оба любили охоту и лошадей, и Котис на почве общих итрересов искренне привязался к молодому человеку. Оставить его рядом, по крайней мере, на период своего правления – являлось тайным желанием царя. И этот брак как нельзя лучше отвечал его планам. В лице нового родственника он одновременно обретал опытного командира в свою армию и надежного, уже доказавшего свою преданность человека при своей особе.

Проблемы Лукана в Риме, связанные с его именем и наследством, Котис обещал уладить при содействии императора, чем немало удивил сестру и мать. Но еще больше он их удивил, когда настоял на том, чтобы со свадьбой не затягивали, и сам назначил ее день на конец месяца. Вдобавок к этому он объявил по всему царству двухнедельные праздничные гуляния.

Но не один Котис пребывал в приподнятом расположении духа. Кезон тещил себя мыслью, что его приятель, пусть и неумышленно, но переиграл Нарцисса. И теперь секретарю будет сложно убрать парня с дороги, когда тот станет не нужен или вовсе опасен.

За день до свадьбы Гипепирия, Лукан и Гликерия стояли на стене Акрополя, на том же месте, где она застала их неделей раньше. Здесь их никто не мог услышать, и, видимо, поэтому царица-мать предпочла это место комнатам дворца.

– Я должна рассказать тебе кое о чем, о том, что было так давно… в такой глубине моей жизни, что я уже стала принимать эти события за сон, – начала она, обращаясь к Лукану. – Мы были знакомы с твоим отцом, мой мальчик. И я скорблю о его утрате вместе с тобой. Наверное, мне следовало рассказать тебе об этом раньше, но что-то, сама не знаю, что именно, меня удерживало. Теперь же причин для молчания больше нет.

– Я знала, я видела, что тебя изводит какая-то тайна, – оживилась Гликерия. – Ты всегда так странно смотрела на Гая, как будто видела призрака.

– Да, твой Гай очень похож на своего отца, – улыбнулась ей Гипепирия. – В Византии, во время нашей первой встречи, он еще не представился, а я уже знала, кто стоит предо мной.

– Но почему нельзя было сказать об этом сразу, еще тогда? – искренне удивился Лукан.

– Да, почему? – поддержала его Гликерия.

– Я расскажу, и ты все поймешь. Вы оба поймете меня. – Царица устремила взор к морю, настолько спокойному, что, казалось, и оно приготовилось сушать ее. – Мы тогда были молоды, как вы сейчас. Твой отец, Лукан, служил во Фракии и часто бывал при дворе моего отца. Я влюбилась в него с первого взгляда, поэтому, как никто, понимаю Гликерию. Поэтому и волновалась за нее. – Гипепирия с нежностью посмотрела на племянницу. – Нет, мы не стали близки настолько, как вы; оба знали с самого начала, что дальше дружбы наши отношения зайти не могут: меня прочили в жены боспорскому царю Аспургу, ему правила родины диктовали брать в супруги только римлянку. Потом, когда срок службы закончился, его отозвали в Рим. А я отправилась на Боспор. Но до этого, на охоте, он спас жизнь твоему отцу, Гликерия. Похоже, это в крови у Луканов – спасать жизни членам нашей семьи. – Она замолчала, словно обдумывая следующие слова, потом заговорила снова: – Я часто думала, как сложилась бы моя жизнь, не будь этих связывающих нас правил. Правил крови и рода! Потом родился Митридат, мой первенец, и я перестала думать об этом. А год назад воспоминания нахлынули снова… Тридцать лет – как один день! Но прошлого не вернуть. И не изменить. Вам повезло больше. Цените этот подарок богов. И берегите его. Мне бы очень хотелось, чтобы вы были счастливее нас.

– Будем! – уверенно заявил Лукан.

Он нашел пальцы Гликерии. Она подняла на него полные обожания глаза. Внезапный порыв ветра разметал ее волосы, они каштановым облаком потянулись в сторону залива и дальше, туда, куда смотрела царица и где, пока еще невидимые, собирались грозовые облака новой войны. Но Гликерию сейчас это не волновало. Она крепче сжала руку Лукана и ощутила себя самой защищенной… и самой счастливой во всем известном ей мире.

Северодонецк, апрель 2023 г.

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Авентин – один из семи холмов, на которых возник Рим; находился в южной части города; являлся прибежищем плебеев.

Агора – место, где в Греции проводились народные собрания; это был рынок, торговая пощадь, чаще всего находившаяся в портовой части города или же у подножия Акрополя.

Азия – в узком смысле это лежавшие против Греции малоазийские области, из которых в 133–129 гг. до н. э. была образована римская провинция Азия.

Аид – в греческой мифологии властелин царства мертвых; в переносном значении – подземное царство мертвых, также Тартар, Эреб; у римлян – Орк.

Акрополь – укрепленная часть греческих городов, размещенная на возвышенности, господствовавшей над нижней частью города; включал в себя комплекс религиозных построек, зачастую царский дворец.

Акростоль – декоративная кормовая оконечность античного корабля; часто изготовлялась в виде скорпионьего или рыбьего хвоста, либо птичьей головы или завитка раковины.

Ала – кавалерийское подразделение вспомогательных когорт, которое насчитывало от пятисот до тысячи всадников; командовали алами опытные и способные офицеры.

Альков – в римском доме особое место для почитаемых богов; выглядел как углубление в стене, ниша, где стояли статуи.

Амфора – глиняный овальный сосуд с двумя ручками, суживающийся книзу, с узким горлом; служила для хранения жидких и сыпучих продуктов, а также как урна при захоронениях или голосовании.

Аполлон – в греческой и римской мифологии бог солнца и света, мудрости и искусства, сын Зевса и богини Лето; в некоторых городах Эллады почитался также как покровитель путешественников и мореплавателей.

Арес, Арей – в греческой мифологии бог войны, сын Зевса и Геры, считался также покровителем бури и непогоды.

Артемида – в греческой мифологии богиня охоты, дочь Зевса и Лето, сестра Аполлона; ее почитали также как богиню целомудрия, девственной чистоты, покровительницу источников, рек, лугов и зверей; наиболее древний ее культ связан с принесением человеческих жертв (Артемида Тавропола).

Артемон – парус малой наклонной мачты в носовой части корабля.

Асандр – убил возмутившегося против Рима Фарнака, сына Митридата Шестого Евпатора, и занял боспорский трон; женился на его дочери Динамии, основав таким образом новую династию царей Боспора; скорее всего, начал восстанавливать древние киммерийские валы-укрепления по границе своего государства.

Аспург – царь Боспора (8 год до н. э. – 38 год н. э.).

Асс – римская денежная и весовая единица; чеканился в виде круглой медной монеты.

Атриум – главное помещение римского дома, вокруг которого размещались жилые комнаты; в нем проходили официальные приемы и деловые встречи.

Ауксиларии – солдаты вспомогательных когорт, которых набирали из провинций; служили в кавалерии, легкой пехоте и других родах войск, где требовалась специализация.

Афина – в греческой мифологии богиня неба, мудрости и войны.

Ахилл – мифический герой, участник осады Трои.

Аякс – имя двух участников Троянской войны; один из них – самый сильный и отважный воин после Ахилла, отбил его труп у троянцев.

Базилика – буквально «царский дом», прямоугольное здание, разделенное рядами колонн на нескольно отделений; в Риме в ней проходили судебные заседания и другие собрания, заключались торговые сделки.

Баллиста – орудие, мечущее камни; служила для метания на большое расстояние крупных камней (до 30 кг), свинцовых ядер, бочек с горящей смолой.

Бирема – гребной военный корабль греков с двумя рядами весел.

Борей – в греческой мифологии бог северного ветра, в переносном смысле – порывистый холодный ветер.

Боспор, Боспорское царство – эллинистическое государство в древнем Крыму; его владения охватывали также Таманский полуостров, низовья Кубани и берег Азовского моря до устья Дона; просуществовало свыше 800 лет.

Боспор Киммерийский – ныне Керченский пролив.

Булевтерий – в греческих городах-государсвах место заседания совета, которому поручалось ведение важных политических дел.

Буцина – римская боевая труба.

Величайший цирк – древнейший и самый крупный цирк Рима, 600 м в длину и 150 м в ширину; в период Империи вмещал около 60 000 зрителей.

Византий – греческий полис на европейском побережье пролива Босфор; в 330 г. н. э. римский император Константин перенес туда столицу, назвав ее Константинополем; с 1453 г. переименован в Стамбул.

Вифиния – историческая область на территории современной Турции; в 297 г. до н. э. диадохом Зипоидом была объявлена независимым государством со столицей в Никомедии, в 74 г. до н. э. превращена в римскую провинцию.

Всадники – первоначально сражавшаяся верхом патрицианская знать, позже превратились во второе после сенаторов сословие римской аристократии; император Август объявил звание всадников наследственным, из них комплектовался высший командный состав в армии, правительственные должности по управлению провинциями (наместники, префекты, прокураторы).

Гадес – то же, что и Аид, властелин царства мертвых, подземное царство.

Галлы – римское название представителей кельтских племен, населявших территорию современной Франции, севера Италии и части Германии.

Геката – в греческой мифологии богиня власти, а также привидений и колдунов; ее сопровождали собаки и призраки, в Элладе на перекрестках дорог ставились ее статуи с трехликой головой.

Гермес – в греческой мифологии вестник и посланец богов, бог-покровитель пастухов и путешественников, сопровождал души умерших в Аид; также его считали покровителем торговли и прибыли.

Гермонасса – город Боспорского царства; располагался на восточном берегу пролива, на месте современной станицы Таманской.

Геты – фракийское племя, обитавшее в низовьях Дуная.

Гиматий – у греков накидка, которую использовали как плащ: женщины надевали на пеплос или хитон, мужчины – на хитон или голое тело.

Гимнасий – площадки для гимнастических упражнений с банями, портиками и другими помещениями для отдыха и духовного общения.

Гладий – короткий меч римского легионера.

Гоплит – в Греции пешие тяжеловооруженные воины.

Далмация – область на восточном побережье Адриатического моря, являлась частью Иллирии; с 6 г. н. э. римская провинция.

Демиург – должностные лица в Херсонесе, избираемые народом.

Денарий – серебряная римская монета; равнялся 16 ассам.

Диана – римская богиня, соответствовала греческой Артемиде.

Дорийцы – одно из греческих племен; херсонесские греки были дорийцами, или дорянами.

Драхма – греческая денежная и весовая единица; равнялась 6 оболам.

Зевс – верховный бог в греческой мифологии.

Исида, Изида – в египетской мофологии богиня плодородия, воды, ветра и мореплавания; в греко-римской мифологии являлась владычицей земли, помощницей женщин, покровительницей мореходов, изобретательницей паруса; первый ее храм в Риме воздвиг Калигула.

Калиги – буквально сапог; обувь римского легионера.

Камея – резной камень, драгоценный или полудрагоценный, с выпуклым рельефным изображением.

Канфар – сосуд для питья в форме кубка с двумя ручками, преимущественно на высокой ножке; изготовлялся из обожженной глины или металла.

Карфаген – город, а впоследствии государство в Северной Африке; основан финикийцами, согласно легенде, в 825 г. до н. э.

Катапульта – орудие, мечущее стрелы; реже небольшие ядра.

Катастрома – платформа от носа до кормы корабля.

Катафрактарии – тяжеловооруженные всадники, одетые в защитные доспехи – катафракты; лошади также имели железные или медные чешуйчатые панцири; этот вид конницы впервые воявился у персов.

Квинквирема – гребной военный корабль с тремя либо двумя рядами весел и соответствующим распределением гребцов по банкам в количественном отношении: 2–2—1 либо 2–3; у греков называлась пентера.

Квиринал – один из семи холмов Рима; располагался в северной части города.

Керкенитида – греческая колония западного Крыма, на месте современной Евпатории; входила в состав Херсонесского полиса, как порт играла важную роль в снабжении города хлебом.

Киаф – сосуд в форме чаши с одной ручкой, из глины или металла, на ножке или без нее; использовася как черпак во время застолий.

Килик – у греков сосуд для питья из металла или обожженной глины; представлял собой открытую плоскую чашу на ножке с двумя ручками; снаружи и внутри покрывался росписью.

Киммерик – прибрежный боспорский город на юге Керченского полуострова.

Клавдий – римский император 41–54 гг. н. э.

Когорта – основное подразделение римского легиона; в период Империи имела численность 480 человек и состояла из шести центурий.

Контос – длинное копье всадника-катафрактария.

Кратер – сосуд для смешивания вина с водой, из глины или металла; имел широкое горло и две ручки.

Крез – легендарный царь Лидии, славившийся своим богатством.

Легат – командующий легионом; в эпоху Империи легаты сполняли также функции наместников в римских провинциях.

Легион – основная единица римской армии; состоял из десяти когорт и подразделения кавалерии; в имперский период насчитывал пять с половиной тысяч воинов.

Либурна – легкий боевой корабль римского флота; гребцы располагались на двух уровнях в количественном отношении: 2–1.

Локоть – римская единица длины, равнялась 44,4 см.

Марс – в римской религии бог войны, отождествлялся с греческим Аресом.

Мёзия – область между Нижним Дунаем и Балканами, заселенная фракийскими племенами; римская провинция с 15 г. до н. э.; была разделена на Восточную (Нижнюю) Мёзию и Западную (Верхнюю) Мёзию.

Меотийское озеро – ныне Азовское море.

Меркурий – в римской религии бог торговли, купцов и прибыли, считался вестником богов, отождествлялся с греческим Гермесом.

Митридат Восьмой – царь Боспора с 38 по 46 гг. н. э.

Митридат Шестой Евпатор – понтийский царь с 121 по 63 гг. до н. э.; подчинил Боспорское царство, Херсонес и Ольвию, воевал со скифами; потерпел поражение в борьбе с Римом, покончил самоубийством.

Наварх – у греков командующий флотом.

Навклер – купец-судовладелец.

Наисс – римский город-колония в Мёзии, где располагался римский гарнизон.

Нимфей – боспорский город; находился возле современного села Героевского, в 15 км южнее Керчи (Пантикапея).

Обол – греческая серебряная монета и мера веса; приравнивалась к 1/6 драхмы.

Олимп – самая высокая гора Эллады; считался жилищем богов.

Онагр – камнемет, катапульта с одной рукоятью; принцип действия похож на принцип работы мышеловки; конструкция должна была твердо стоять на земляной или другой платформе; заряжался восемью солдатами.

Опцион – ординарец центуриона; исполнял также второстепенные командирские обязанности; при гибели центуриона занимал его место.

Остия – торговая гавань и военный порт в устье Тибра в 25 км от Рима.

Палатин – самый знаменитый холм и самая обитаемая часть древнего Рима; в эпоху Империи превратился в огромный дворцовый ансамбль.

Паннония – римская провинция, занимавшая западную часть современной Венгрии, северную часть Сербии и восточную часть Австрии; основана в 10 г. н. э.

Пантикапей – главный город Боспорского царства, находившийся на месте современной Керчи; основан в 1‐й половине VI века до н. э. выходцами из Милета.

Парфений – боспорское селение; располагалось на берегу Керченского пролива, в наиболее узкой его части (мыс Ени-Кале); пункт переправы.

Парфяне – ираноязычные племена, населявшие часть современного Ирана, на юге и юго-востоке от Каспийского моря; их царство существовало 600 лет.

Патриции – родовая аристократия в Риме, противостоящая плебеям; со временем превратились в господствующий класс-сословие.

Пентера – военный корабль греков; аналог квинквиремы у римян.

Пеплос – женская одежда у греков; представлял собой кусок ткани (в основном из шерсти), заколотый на плечах, справа открытый, с поясом либо без него; носили поверх хитона вместо плаща.

Перистиль – прямоугольный двор, окруженный с четырех сторон крытой колоннадой; являлся составной частью жилых и общественных зданий у греков; широкое распространение получил и в Риме.

Пилум – утяжеленный вариант метательного копья римского легионера; имел длинный наконечник.

Плутон – в греческой мифологии бог подземного мира и царства мервых; также известен под именами Аид и Гадес.

Понт Эвксинский – «Гостеприимное море», древнее название Черного моря.

Понт – согласно греческому географу Страбону в Античности Черное море называли и просто «морем» – понтом.

Посейдон – в греческой мифологии владыка морей; брат Зевса.

Прекрасная Гавань – херсонесский порт на западном берегу Крыма, на месте современного города Черноморское.

Преторианцы – императорская гвардия; по сути, являлись опорой власти императора.

Преторий – палатка полководца в середине римского лагеря.

Префект – высшее должностное лицо из всадников и сенаторов в армии и на гражданской службе; в армии Рима командовали конницей и когортами союзников, а также флотом или отдельными кораблями.

Притания – у греков здание, место пребывания членов городского совета; также исполнение ими обязанностей председателя.

Проревс – матрос, в обязанности которого входило наблюдение за морем.

Пядь – римская мера длины, равная 1,85 см.

Рангоут – все деревянные надпалубные части судна, в том числе мачты.

Регий – порт на берегу Мессинского пролива; в императорскую эпоху имел важное торговое и военное значение.

Родос – остров в юго-западной части Средиземного моря; в 44 г. н. э. завоеван Римом и включен в состав провинции Азия.

Сарматы – общее название ираноязычных племен, населявших в древности Причерноморье и прикаспийские степи; были враждебны скифам.

Сатархи – одно из племен, населявших в описываемое время Таврику.

Сегментные доспехи – такой тип доспехов вошел в употребление около 30–40 гг. н. э.

Сенатор – представитель знатной римской семьи, имеющий право заседать в осуществляющем управление государством сенате.

Септирема – римский военный корабль с двумя рядами весел, где гребцы распределены по банкам в количественном отношении: 3–4; большие размеры в сочетании с рамами, которыми был окружен корабль на уровне ватерлинии, делали его практически неуязвимым для вражеских таранов и в то же время увеличивали разрушительную силу его собственных ударов.

Сигнифер – знаменосец в римской армии.

Сираки – одно из племен, населявших в древности приазовские степи.

Скорпион – орудие, стреляющее дротиками, стрелами; облегченный вариант катапульты.

Скута – большой прямоугольный щит римского легионера.

Спата – удлиненный меч римского кавалериста.

Стадий – античная мера длины; греко-римский стадий равнялся 176,6 м.

Стило – бронзовый стержень, заостренный конец которого использовался для нанесения текста на дощечку, покрытую воском; противоположный конец был плоским, им стирали написанное.

Стола – длинное просторное парадное платье греческих и римских женщин.

Стратег – военачальник; одно из высших должностных лиц в античных греческих государствах.

Таврика – Крымский полуостров или его южная часть, которую Гёте назвал Тавридой («Ифигения в Тавриде»); чаще называлась по-гречески – Таврикой.

Тавры – древнее население горной и предгорной части Крыма.

Танаис – боспорский город-колония в устье реки Дон (Танаис); играл роль важного торгового центра.

Тартар – то же, что и Аид (подземелье, царство мертвых).

Тетрера – греческий военный корабль с тремя рядами весел; гребцы располагались по банкам в количественном отношении: 2–1—1; у римлян называлась квадрирема.

Тиара – богатый головной убор восточных царей; имел то же значение, что и корона в поздние времена.

Тиритака – боспорский город, находившийся в 11 км к югу от Пантикапея, у современного села Аршинцево.

Тога – у римлян мужская накидка из белой шерстяной ткани; носить ее имели право только римские граждане.

Томы – город-колония на западном побережье Черного моря, на месте современного г. Констанца; основаны греками из Милета; в эпоху Империи были крупным экономическим центром западного Причерноморья.

Трибун – здесь военачальник в римской армии; исполнял обязанности штабного офицера; в легионе числилось 6 трибунов – один из сенаторов и пять из всадников; избирались специальными комиссиями сроком на 5 лет.

Триерарх – капитан и часто владелец судна.

Туника – у римлян род рубашки с короткими рукавами; у мужчин была длиной до колен, у женщин – до щиколоток; поверх туники мужчины надевали тогу, женщины – столу.

Турма – конный отряд из 30 всадников под командой декуриона.

Унирема – корабль с одним рядом весел; наситывала до 50 гребцов.

Фальшборт – ограждение, выступающее над палубой, по обеим сторонам судна; часто в виде резного бортика.

Фанагория – один из крупных городов Боспорского царства на восточном берегу пролива, в 3 км от современной станицы Сенной.

Фемистокл – афинский государственный деятель и полководец периода Греко-персидских войн; благодаря его плану греками была одержана победа при Саламине в 480 г. до н. э.

Фибула – металлическая застежка для одежды, служившая одновременно и украшением.

Фортуна – в римской мифологии богиня счастья, судьбы и успеха.

Форум – городская площадь в Риме, центр торговой и политической жизни; соответствовал греческой агоре.

Форштевень – носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

Фракия – область в восточной части Балканского полуострова; граничила с Македонией; римская провинция с 46 г. н. э.

Фут – римская мера длины, равная 29,62 см.

Херсонес Таврический – греческий полис на юго-западном побережье Крыма, в пределах Севастополя; основан в середине V века до н. э.; существовал около 2 тысяч лет.

Хиос – остров в Егейском море, вблизи малоазийского побережья; славился качественными сортами винограда и фиг, мраморными карьерами и глиной для изготовления керамической посуды.

Хитон – мужская и женская нижняя одежда из шерсти или льна у греков; перепоясывался в талии и имел рукавные прорехи; по длине доходил до колен или ступней.

Центурион – командир центурии, состоявшей в имперский период из 80 легионеров; 60 центурионов составляли костяк легиона, обеспечивали дисциплину и боевую подготовку.

Эвксин – здесь в значении Понт Эвксинский, Черное море.

Эсимнат, эсимнет – судья, наделенный чрезвычайными полномочиями для урегулирования внутренних конфликтов в греческих городах; нередко стояли во главе полиса.

Юпитер – в римской мифологии бог неба; отождествлялся с греческим Зевсом; считалось, что в качестве Юпитера Победителя приносил римлянам победу, поэтому триумфы в Риме были в его честь.

Примечания

1

Словарь терминов, названий и имен см. в конце книги.

Content

Вадим Поситко
На острие меча

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Примечания