Измайлов Олег Витальевич

Донбасский декамерон

Олег Измайлов

Донбасский декамерон

Слово Донбасса

© Измайлов О.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

От автора

Вставали с плачем от ржаной земли,

Омытой неутешными слезами.

Сергей Марков

Всегда мне казалось, что эти строки написаны о русском крестьянстве в целом, а не просто землепроходцах, открывавших сибирские и камчатские дали. Понятно, что романтика походов Ермака или Беринга, открытие Сахалина и Аляски дают куда больше пищи для естественного романтического воображения среднестатистического человека. Но ведь открытие Новороссии шло примерно в те же времена, что и нанесение на карту русел Енисея и Амура, берегов Чукотки и Алеутских островов.

Как и Аляска, Крым или Таврида имели большую предысторию. Может быть, только богаче была эта история. То, что мы называем Югом России, триста и двести лет назад наши предки открывали практически с чистого листа. Более того, до середины позапрошлого века в Российской империи не было точных карт даже Крыма, что сыграло, кстати, негативную роль в Восточной войне.

Геогносты, как тогда называли геологов, составляли карты полезных ископаемых Донбасса и Дона начиная с 20–30‑х годов XIX столетия. Новороссия была открыта полностью явочным способом, когда русское крестьянство, освобожденное от рабства крепостничества, пришло на юг, в Новороссию и Таврию строить заводы, шахты и железные дороги.

Об этом мало и неохотно говорилось в русской историографии. Советская подразумевала, что ей интересен только процесс борьбы рабочего класса за свои права. Своеобразную роль сыграла индустриализация, сделавшая юг, а особенно Донбасс, индустриальным сердцем России.

Новороссия возникла в сознании русского народа, русской литературы и русской же политики как-то сразу, одномоментно. Сначала в пореформенную эпоху царствования Александра II и Александра III, а потом, всего через треть века – в советское время.

Эта историческая внезапность сделала невозможным осознание истории всей огромной дуги Новороссии – от Харькова до Одессы и Тирасполя сколько-нибудь оформленной частью общерусской истории. Помехами стали и кабальные порядки европейских хозяев донецкой, харьковской, приднепровской промышленности. Западный капитал устраивал в Новороссии свои порядки. Устанавливал собственные правила, которые душили за горло местное самоуправление, административное начало, а вместе с ними – культуру.

От власти финансового беспредела Юг России избавлялся несколько раз. И каждый раз это приводило к войне с западом. Идет она и сегодня.

В таких условиях важно дать массовому читателю как можно более объемный взгляд на те земли, которые были завоеваны Россией у агрессивных соседей, земли, которые были освоены в массе своей русским крестьянством.

Очерки, которые в течение четверти века печатались и перепечатывались в разных бумажных и электронных СМИ Донецка, Краматорска, Севастополя, Киева, Москвы, Орла и Санкт-Петербурга, сами по себе смотрелись складом забытых историй.

Автор решился смоделировать ситуацию, когда послевоенная реальность приводит нас в положение возврата России, русских народов (по аналогии с германскими или романскими) к поиску своей идентичности, частью сгинувшей в технологических битвах XXI века (а может, и следующего за ним), частью извращенной армиями пропагандистов – реальных и придуманных, что с каждым годом становится часто и одной и той же субстанцией.

Герои боккаччиевского «Декамерона», скрываясь от чумы, баловали друг друга байками частию философскими, поучительными, частию (для перца) – эротическими или уголовными. Эти же элементы присутствуют в очерках, которые читают друг другу герои «Донбасского декамерона». Эта ситуация возвращает нас к старой практике – изустной передаче кода своего народа, заключенного в историях, с ним так или иначе связанных.

Такая форма рассказа кажется нам вечной – природа ее коренится в природе человека, его сознания.

Форма сборника задает направленность размышлений. «Декамерон» Боккаччо являет собой пеструю, разноцветную панораму нравов средневекового итальянского общества эпохи первоначального накопления капитала и перехода от идей гуманизма к осмыслению их в контексте просвещения. «Декамерон» новороссийской марки представляет собой довольно широкую и вольную интерпретацию исторических событий, превративших Новороссию в долговременную крепость сражения русского народа и государства Российского за свое существование, за свою самость и своеобычие.

И еще. Полухудожественный и полудокументальный характер очерков книги определяет ее чисто публицистический облик. Это ни в коем случае не учебник, но лекарство-стимулятор, вызывающее в мыслях патриотически настроенного человека желание к таким учебникам обратиться. Автор надеется, что ему удалось справиться с задачей сделать именно такую книгу.

Солнце почти наполовину село в Черное море, когда к пляжу в Каче в 16 милях от Севастополя пристал полувоенный катер. Нос его свидетельствовал о гражданском происхождении, но корма прикрыта броневыми листами, а сзади к ней «приторочена» электромагнитная пушка – значит собственность флота.

С катера сбросили доски вместо сходень, и на песок, усеянный перламутром морских раковин, осторожно спустился мужчина лет 35–40. На непременный для всех в этой части Севастополя легкий камуфляж и бронежилет накинуто не то пальто, не то шинель.

Сойдя на берег, пассажир покрутил лысеющей и седеющей башкой во все стороны и, приложив ко рту ладони рупором, крякнул в сторону белеющего полоской вдали города:

– Можно!

Тут же из боковой части катера выступил уже механический трап. Лёгкое жужжание, и он уже прочно вонзился в берег.

Первый пассажир подал кому-то на катере знак, и по второму трапу быстро спустились еще два пассажира.

В первом по повадке легко угадывался человек военный. Небольшого роста, что называется «квадратный», с кривыми ногами и «протокольным» взглядом, быстро и бесстрастно просеивающим все, что оказывалось в поле зрения. Первого пассажира он оценил с легкой усмешкой и едва слышным матерком. На второго, сходящего за ним, не обратил никакого внимания. Стало быть, они были знакомы.

Третий оказался очень высокой женщиной в просторном комбинезоне. Который, впрочем, не мог скрыть солидных бедер, при взгляде на которые было ясно, что при подборе джинсов могли возникнуть и проблемы.

Если бы в этот момент на пляже, кроме «капитана», так в послевоенное время называли водителей прибрежных морских трамвайчиков уцелевшие горожане, оказался каким-то образом посторонний, то он указал бы на то, что объединяло всех троих – в руках они держали одинаковые флотские «рундуки», содержимое коих было знакомо морпехам-ольшанцам. Равно, как и морпехам-кунниковцам. Внутри «изделия из спецметалла» размещалась автономная магнитно-динамическая ловушка – средство от прослушивания, затем паек плюс витамины. Разумеется, там же можно было найти пулеосколочное белье, хотя нужды в нем с каждым годом было все меньше и меньше.

Тот, кто сошел на берег первым, повернулся к двум другим, бросил чуть не через плечо «пойдемте!» и зашагал к разбитому летто-литовскими ракетами зданию гостиничного комплекса «Варус».

Пассажиры катера переглянулись и пошли за ним.

Через два часа в зале столовой можно было видеть такую картину: заметно посвежевшая после отдыха с душем и трофейного бельгийского кофе с трофейным же австрийским шоколадом наша троица усиленно делала вид, что рассматривает бумаги, поданные каждому молчаливым комендантом «Варуса». На самом деле…

– На самом деле, товарищи, читать там особо нечего. Первичная информация была дана вам в ваших подразделениях, – прервал чтение лысый, который, разумеется, был тут главным. – Вы знаете, что созданы несколько групп по восстановлению исторического и общего гуманитарного фона. За годы войны и предшествовавшей ей смуты утрачены многие и многие источники, но, что еще хуже, – созданы мега-, чтоб не сказать, гигатонны пропагандистской чепухи. Огромный воз лжи въехал в нашу историю. По сравнению с ним былая советская и… Да что?

– Нельзя ли покороче, нас не надо убеждать, – сказал «протокольный взгляд».

– Да? Ну ладно. Итак, вы, верней, мы, – одна из групп, которым поручена черновая работа – предварительное обсуждение сюжетов из отечественной истории Юга России. Это ваша специализация. А теперь прошу обратить внимание на то, что общаться мы будем в закрытом режиме. В этом комплексе, где каждый уже получил жилище и все необходимое для восстановления после э… той жизни, которую вел до сих пор. Знать друг друга мы будем исключительно под псевдонимами.

Второй из мужчин в команде поднял руку:

– Вы хотели сказать, позывными?

– Нет, именно псевдонимами, вы уже не на войне, партия и президент бросили нас всех на идеологическую работу. Не фронт, а работу, это просили подчеркнуть. Итак, начнем с прекрасной половины. Все, что о ней необходимо знать, это то, что ее псевдоним Донна, что она из Донецка и она специалист в истории авиации и словесности.

Теперь вы, Палыч. О вас…

– Извините, – тот, кого назвали Палычем, снова поднял руку, – почему вдруг Палыч?

– Потому что вы из Нижнего, земляк Чкалова.

– Я родился в Горьком, – пробурчал Палыч под нос.

Донна посмотрела на него иронически:

– Комми? Тогда я из Сталино.

– Пикироваться нам совсем незачем, – вставил главный, возвращая управление беседой себе. – Что до меня, то вы видите перед собой специалиста по истории техники и вооружений.

– Позвольте узнать ваш позыв… то есть псевдоним, – улыбнулась Донна.

– Извольте. Я – Панас, и да, я из Киева.

* * *

Вечером по всему зданию включены акустические антиловушки, чтобы отбить у Чёрного моря охоту своим ревом прерывать мирное течение бесед.

Первая из них началась прямо во время обеда. И поэтому, когда «беседчики», как предложил называть им самим себя речистый Панас, переместились в «беседку», он же, обращаясь к Донне, спросил:

– И чем же, голубушка, вы можете объяснить такую любовь вашего, гм, простите, старокиевская привычка-завычка, – нашего Донбасса к пафосным лозунгам при полной нелюбови его к пафосу в быту, как говорится, и на производстве?

Донна, видимо, продолжая развивать ранее начатую мысль, ответствовала:

– Все просто. Половину своей новейшей истории Донбасс прожил при советской власти, имевшей обыкновение изъясняться порой пафосно. Может, оттого к образу Донбасса прилипло множество громких лозунгов? Я вовсе не утверждаю, что они не хороши. Давайте просто выберем самые ходовые и посмотрим, насколько они соответствуют истине. Дойдя до оной, мы ответим если не на весь ваш вопрос, то на большую часть.

Лозунг первый: Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано

Этой звучной фразой мы обязаны, наверное, самому известному поэту шахтерского края Павлу Беспощадному. Кстати, и его посмертная слава в основном связана с этими замечательными словами, которые являются частью, рефреном двух строф стихотворения «Донбассу жить». Его Павел Григорьевич написал в 1942 году, летом, как раз в то трудное время, когда частям Красной армии приходилось оставлять восточную часть Донбасса.

Самая известная строфа звучит так:

И нет земли прекрасней, вдохновенней,

Где все творцом-народом создано.

Донбасс никто не ставил на колени

И никому поставить не дано!

Поэт знал, о чем говорил. С малолетства изведал горький и трудный шахтерский хлеб, который достается лишь ценой страданий и неизбежных потерь. Сравнивая Донбасс с шахтой, Беспощадный утверждал: земляки его будут биться до последнего, но свое возьмут. Рабство не для Донбасса. Как тут избежать пафоса? Только написать образно и точно. Что у него и вышло.

Пойдем дальше. Первое (после Гражданской) и второе (после Великой Отечественной войны) возрождение Донбасса, все войны и революции, крушение СССР, вторжение украинских карателей – ничто из вышеперечисленного не смогло поставить на колени рабочий люд региона. Конечно, события войны, которую все мы только что пережили, принесли новую популярность строчкам Павла Беспощадного. В этом и заключается их талантливость и правдивость.

Чтобы подчеркнуть ценность этой черты донецкого характера, стоит сравнить героические обороны земли русской и советской – Севастополь (1854–1855 и 1941–1942), Царицын в 1918–1919 годах и Сталинград в 1942‑м, Ленинград (1941–1944), Одесса (1941) – с трудовыми «оборонами» Донбасса, растянутыми в пространстве и времени – 1921–1929 и 1943–1949 годы. Их героика не так заметна, но от этого не становится менее ценной.

Лозунг второй: Донбасс порожняк не гонит

Авторство народное, музыка русская. Надобно пояснить, что «порожняк» – это пустые полувагоны, в которых перевозится уголь. Смысл ясен без перевода – Донбасс работает так, что ни простоя, ни состава без угля не будет. То есть слово донбасское нерушимое, и если Донбасс сказал – Донбасс сделал.

Один мой знакомый переиначил эту максиму с помощью литературщины: «Не грех и помолчать, когда вокруг пусторюмят».

Тоже хорошо. В общем, мы себя в забоях-с покажем.

Разумеется, ничего сложного в этом лозунге нет. Просто констатация факта. Без лишних слов Донбасс шел в шахту и к доменной или коксовой печи. Думаю, нет смысла объяснять вам, людям образованным и начитанным, что такое шахта. И что такое доменная печь?

Панас категорически замахал руками, и Донна продолжила:

– Без велеречивой риторики откладывал в сторону обушок и брал в руки винтовку и автомат. Для рабочего человека, привыкшего к тяжелой, зачастую опасной работе, которой у берегов Донца долго искать не надо, война – всего лишь продолжение труда. Только аварийность и опасность становятся выше.

У меня на этот счет самый любимый и показательный для нашей темы пример такой. В дни обороны Одессы, летом 1941 года, 250 шахтеров из Донбасса перебрасывались в качестве резерва на помощь осажденным. Неожиданно немцы с румынами пошли в атаку именно на их участке фронта. У ребят с собой на всех было 8 винтовок, саперные лопатки, ножи и по нескольку гранат на брата. Без малейшего колебания пошли навстречу врагу, стремившемуся взять советскую артбатарею, и остановили его ценой своих жизней. Полегли почти все. Цена высокая, но работа сделана. В срок и качественно. Это и есть – «не гнать порожняк» по-донбасски.

Лозунг третий: в Донбассе живут потомки каторжников, и сами на всю голову бандиты

Это, понятное дело, обычный треп, который подходит старушкам на скамейках и ученикам младших классов. Правда же состоит в том, что города и промышленность края на берегах Северского Донца строили сначала русские ратные люди, оборонявшие юг России от татарских набегов, а начиная с 70‑х годов XIX века – многочисленные крестьянские ватаги из центральных великорусских губерний. Коксовые и доменные печи, угольные, соляные, железные, ртутные рудники, химические производства, теснейшая сеть железных дорог – все это дело рук орловских, курских, смоленских, тамбовских, тульских, пензенских мужиков.

Само собой, до Октябрьской революции 1917 года, до советской власти местные поселки слыли замечательными местами для укрытия беспаспортных и прочих беглых. Уголовщина на рудниках и заводах порой проявляла себя весьма ярко – обычное дело в местах, где собирается столько пришлого люда. Но все-таки, вопреки расхожему мнению, они не являли собой главной приметы местной жизни.

Здесь процитирую из выданного мне электроблокнота журналиста начала XX века Алексея Сурожского, который в очерке «Край угля и железа» писал о Дмитриевске (вы помните, что он около ста лет назывался Макеевкой):

«Сперва оседали на местах рабочие. Потом среди рабочих стала селиться разная ремесленная и промышленная мелкота. Появились лавчонки, трактиры. За мелкотой потянулись более крупные – уже было за что уцепиться. Пришел капитал и стал насаждать пьянство, проституцию, дешевую цивилизацию – тот фабрично-заводской лоск и блеск, который хуже грязи обволакивает жизнь таких промышленных наростов, как Дмитриевка.

Главное ядро населения, за счет которого кормятся остальные, все же составляют горнорабочие, шахтеры.

Жизнь шахтерская достаточно хорошо известна, и нет надобности делать подробную характеристику. Шахтёров называют вольными каторжниками, мучениками труда, подземными кротами – и все это справедливо, жизнь оправдывает эти названия. Трудно сказать, где шахтеру хуже – в шахте или наверху».

Так что, если донецкие, макеевские, горловские, енакиевские, луганские жители – потомки «каторжников», то только в вышеозначенном смысле. Да, судя по газетным публикациям, в Сталино (это бывший Донецк) еще в 1937 году начальник районной милиции мог получить по физиономии от пьяного шахтера в темном переулке. Но едва ли криминогенная ситуация сильно отличалась от уральской, ленинградской или нижегородской, пардон, горьковской. После Великой Отечественной в Донбассе года два-три свирепствовали банды дезертиров и беглых полицаев, разные «черные кошки», но с ними расправились быстро и жестоко.

Настоящая преступность пришла в Донбасс в «святые» девяностые. Было что делить и за что убивать при дележке вчерашних государственных предприятий. И тоже все закончилось достаточно быстро – к 1997–1998 годам. И если уж говорить о бандитском крае в бывшей единой Украине, то к середине нулевых это был и не Донбасс вовсе, а, скажем, Львовщина. Если в индустриальном регионе нераскрытых резонансных преступлений осталось пять или шесть, то во Львове – почти полсотни. Да и ваш родной Киев, Панас, тоже. Как говорили на вашем бывшем госязыке, «задних не пас».

Идем дальше. Лозунг четвертый: в Донбассе культуры нет

Это обобщение осталось с нами с тех времен, когда индустриальная жизнь и напряжение этой жизни не оставляли места не то что на развитие культуры, но и просто на ее присутствие в повседневной реальности рабочего человека. Однако примерно с полвека назад положение стало меняться. И к началу двадцать первого века Донецк по уровню быта, урбанистической целесообразности, архитектурной наполненности и общей культуры смело обошел, даже оставил позади себя практически все города Украины и России, за исключением старых университетских центров, таких как, скажем, Харьков и Одесса, обе столицы, Казань, Свердловск-Екатеринбург, Новосибирск, Томск.

Началось все, понятное дело, обычным способом – с приглашения «варягов». Балерины, актеры, художники, скульпторы-монументалисты, писатели, журналисты, архитекторы, врачи, физики, математики приглашались на хорошие оклады и «быстрые» квартиры со всех концов страны. Тогда, например, перебрался в Донецк из Ленинграда один из лучших его скульпторов Юрий Балдин. Я была с ним знакома и как-то спросила Юрия Ивановича: почему он, коренной ленинградец, приехал в край терриконов и угольной пыли? Он ответил просто: «Тут возможностей было больше, во всех смыслах».

В шестидесятых годах родилась знаменитая на весь СССР донецкая филологическая школа, была создана новая театральная труппа в главном театре области – муздраме им. Артема. Созданный тогда же Донецкий ботанический сад начал впервые в мире научно подходить к использованию растений при масштабных рекультивациях зараженных территорий. Спортивный мир Союза был поражен новым метеором на футбольном небосводе – заштатная команда «Шахтёр» из промышленного города три года подряд (1961–1963) выходила в финал Кубка СССР и два года подряд завоевывала главный футбольный трофей страны, породив еще один донбасский штамп – «кубковый характер горняков». А в 1973‑м вторая столица донбасса Луганск купила для своей «Зари» прекрасного тренера Зонина и вместе с ним чемпионство СССР.

К своему первому столетию Донецк стал всесоюзной столицей джаза. Фестиваль джазовой музыки «ДоДж» несколько десятилетий держит марку одного из самых серьезных событий для музыкантов всего мира. Окончательный прорыв в сфере культуры и искусства произошел в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда в Донецке стал ежегодно проводиться престижнейший турнир «Звезды шеста», организованные самым титулованным легкоатлетом планеты дончанином Сергеем Бубкой, и «Звезды мирового балета», придуманные лучшим танцовщиком мира 1985 года, руководителем «Донбасс-Оперы» Вадимом Писаревым.

О «бескультурии» Донбасса болтают пустые полузнайки, которые не могут ответить на вопрос: вот в городе металлургов Енакиеве был писатель Попов. Лауреат Сталинской премии по литературе – много ли было таких в старых культурных центрах, кроме столиц? То-то и оно.

В этом месте Палыч, угрюмо куривший в тени у камина модную у бывших фронтовиков трубку, заметил:

– На фронте у меня был братишка Равиль, земля ему пухом. Он был коренной дончанин. Так вот, он считал, что Донбасс не такой и русский, и уж, естественно, не украинский, а вовсе советский.

Донна удовлетворенно кивнула.

– В точку! В Донецке, простите, Сталино, очень любят стихотворную строчку, авторство которой, кажется, принадлежит давно забытому поэту Владимиру Мощенко: «Не Украина и не Русь, боюсь, Донбасс, тебя, боюсь».

Что имел в виду пиит? Конечно, хотел подчеркнуть особость национального характера края. В нем живут, так уж сложилось, представители более ста национальностей. Начали все русские, потом приехали валлийцы, шотландцы, англичане, французы и бельгийцы, поляки, немцы. В разное время Донбасс осваивали крестьяне Малороссии и Белоруссии, татары и мишари из Поволжья. Греки Крыма были первопроходцами степных просторов Приазовья, а сербы оставили имя луганскому городку Славяносербску. Армянские, немецкие, еврейские, болгарские села и сельхозколонии дали свои краски в пеструю этническую карту региона. Донбасс, несомненно, был идеальным краем, плавильным котлом, в котором варили «новую общность – советского человека», как это называли идеологи Советского Союза. Удалось ли это в полной мере?

Наверное, из всех областей СССР Донецкая (ну, и Луганская вместе с ней, разумеется) была единственным местом, где советская власть была на самом деле, где советские идеи работали. Речь идет о том, что улучшенное по меркам остальных регионов снабжение Донбасса, уникальный конгломерат народов и народностей, сплав культур и ментальных особенностей смогли выдержать даже суровость идеологической мысли КПСС.

«Плавильный котел народов» тут всегда работал правильно, давление сбрасывалось вовремя. Потому и не было в Донбассе этнических взрывов. Здесь вырастили человека, который говорил по-русски, жил в парадигме русской культуры, но ценил в других не национальную принадлежность, а прежде всего полезность для общества. Мне сдается, это и был советский идеал. Так что прав Равиль и прав Владимир Мощенко. Не Украина и не Русь. Но Донбасс. С лозунгами или без оных.

* * *

Пока перезаряжали батареи в акустических антиловушках, стал слышен шум прибоя, а невдалеке нестройный стрекот одиночных выстрелов. Все знали, что война давным-давно окончена, но на лицах читалось любопытство.

Панас, скорее всего вовсе не умевший молчать, шумно высморкался и издал смешок:

– Это тут рядом, между Качей и Андреевкой, бьют бакланов и чаек – слишком много развелось. Районный экодоктор посчитал необходимым подсократить их поголовье. А то, верите ли? – просто тучи! Да-с, именно тучи-с.

Н-да. Извините за словоёрсы – дурацкая привычка кривляться. Но ведь вы, голубушка Донна, повествуя о культурном фоне вашей малой родины, позабыли рассказать о том, что она породила российскую фабрику грёз. Нэспа?

– Никакая я вам не голубушка, – рассмеялась Донна.

Панас тонко улыбнулся – мол, оценил юмор и отсылку к Ильфу и Петрову.

Донна продолжила, обращаясь к Палычу:

– Это он намекает на Ханжонкова, родился у нас под Сталино-Дмитриевском такой себе казак, которому скучно было тянуть офицерскую лямку, вот он и подался в бизнес, а главнейшим из них он почитал для нас всех кинематограф.

– Расскажите, я только обрывки слыхал, – пыхнул трубкой Палыч.

Донна скрестила руки на коленях и начала рассказ.

История о казаке с бульвара Капуцинов

– Биография Ханжонкова и сама могла бы лечь в основу кинокартины, но вместо этого он сам снимал кино, занимался прокатом новых лент, устраивал киностудии и заботился о том, чтобы Владимир Ленин на полном серьёзе мог сказать о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино». Ханжонков родился на хуторе своего отца, донского сотника за сорок лет до Октябрьской революции. Сегодня это поселок Нижняя Крынка, в 20 километрах восточней Донецка. Хотя тогда это была земля Области Войска Донского, будущий Донбасс уже властно предъявлял на нее свои права. И ничего удивительного не было в том, что сын казачьего сотника, выросший на этой земле, отличался повышенной предприимчивостью. С этого начинались многие донбасские карьеры.

Начало жизненного пути у Ханжонкова было стандартным. Хуторское детство, гимназия в Ростове-на-Дону, служба в престижном Донском 1‑м казачьем полку, который был расквартирован в Москве. Служил Александр Алексеевич, судя по всему, исправно, но к 1905 году носил погоны хорунжего. По-современному это примерно общевойсковой лейтенант. И ему было ясно, что без связей и средств сделать хорошую военную карьеру не удастся.

Кто его знает, как распорядилась бы судьба, ведь на носу была уже Первая русская революция, а сам он воевал в Японии, на той самой незнаменитой и непопулярной войне, которая принесла России столько горя. Но однажды нелегкая в Ростове занесла Ханжонкова в «биограф», как тогда иногда называли кинотеатры. Из кинозала на Большой Садовой молодой казачий офицер вышел с мыслями о будущем. Как он сам писал позже, «я вышел на улицу опьяненный. То, что я видел, поразило меня, пленило, лишило равновесия».

Напомним, кинематограф только-только делал первые шаги, как бизнес он был в России еще практически на нуле. И предприимчивый казак решает сделать на кинематографе бизнес. Ведь в последнем что главное? Правильно – идеи! Свежие идеи, на которых можно заработать.

В Москве в то время уже появилось представительство французской фирмы Пате – одного из европейских пионеров кинематографа. Туда и направил свой путь Ханжонков.

Тут я снова обращаюсь за цитатой к электроблокноту:

«У Пате, в отделе “Синема” я познакомился с заведующим отделом, молодым человеком, Эмилем Ош, – писал в воспоминаниях Александр Алексеевич. – Разговоры с ним вскружили мне голову. В то время я был офицером Войска Донского, в чине хорунжего. Денег у меня не было. Единственная надежда была на реверс. (Реверсом называлась в то время сумма в 5 тысяч рублей, вносимая офицерами для обеспечения семьи в случае вступления в брак ранее 28‑летнего возраста.) Эмиль Ош сказал мне, что он также может достать 5 тысяч у своего отца, совладельца завода в Замоскворечье “Ош и Вегер”. И я решился. Вскоре Ош бросил службу у Пате, а я подал в отставку».

Совместное предприятие оказалось неудачным. В смысле партнерства. Ош и денег не нашел, и оказался никуда не годным коммерсантом. Вся работа легла на решительного и делового вчерашнего офицера.

Александр Ханжонков сумел не только найти источник для закупки кинокартин в Европе, но и выгодно их продать первым российским прокатчикам. Собственно, в этом он первоначально и видел смысл занятия этим бизнесом. Но прибыль оказалось невелика.

И в 1909 году, оставив за бортом кинобизнеса Оша, Ханжонков начинает свою головокружительную карьеру кинопроизводителя. В три года он становится одновременно негоциантом, продюсером, сценаристом и инвестором на молодом и бурно растущем рынке кинопродукции в России.

Надо сказать, что идея зарабатывать на «фильме» в те годы приходила в голову не ему одному. Ведь она лежала на поверхности. Но русские кинопредприниматели в основном были просто коммерсантами. Они были движимы погоней за прибылью, а содержанием продукции, улучшением техники не интересовались, предпочитая переплачивать актерам и декораторам, арендовать на время съемки помещения, но не строить ателье, фабрики, для чего требовались большие вложения капитала. Так действовали Харитонов, Хохловкин, Либкен и многие другие.

Ханжонков выгодно отличался любовью к делу, знанием кинематографии, заботой о ее развитии. Он лучше других знал технику и художественные приемы, сам определял выбор тематики, художественную политику своей фирмы, пытался кустарное производство превратить в хорошо оборудованные кинопредприятия; несравненно больше, чем другие, тратил средств на строительство киноателье и их оборудование передовой техникой того времени; позволял своим работникам производить эксперименты.

У Ханжонкова работали лучшие режиссерские и операторские кадры. Все знаменитые кинозвезды, классические актеры немого кино – Иван Мозжухин, Вера Холодная, Витольд Полонский, Оскар Рунич, Вера Карали – снимались в его картинах.

Главной приметой торгового дома «Ханжонков и Ко» было не только чуткое следование веяниям времени и умение бороться с конкурентами, но и внутренняя свобода, поощрение самостоятельности актеров, режиссеров, сценаристов, операторов и техников. Этого в России не было ни у кого, кроме Ханжонкова. Этим он опередил время.

Кстати, сидя здесь, мы имеем право вспомнить Ханжонкова вдвойне. Поскольку это именно он в 1911 году замахнулся на первую в истории отечественного кинематографа эпопею. Он написал сценарий, снял и запустил в производство громадный проект – блокбастер «Оборона Севастополя». В нем было все, чем потом пользовались Сергей Эйзенштейн, Сергей Бондарчук и Юрий Озеров, – массовка, натурные съемки, умело смикшированные со студийными, крупные планы, световые эффекты и комбинированные съемки.

К тому же Ханжонков в «Обороне Севастополя» смело соединил художественные формы кино с документализмом. Тут и кадры Севастополя, который тогда мало отличался от Севастополя времен Первой обороны, и в финале, словно представление действующих лиц, появление в кадре французских, английских и русских ветеранов, протагонистов героев фильма. Поистине гениальная идея.

Не меньший талант был проявлен Ханжонковым при пиаре своего детища. Премьера «Обороны Севастополя» состоялась в ноябре 1911 года в царском имении Ливадия под Ялтой. Само собой, в присутствии самого императора Николая II и августейшей семьи. После этого прокатный успех киноленты был обеспечен не только талантами создателей, но и высочайшим покровительством. В России без этого кинохудожнику всегда было непросто.

После «Обороны» Ханжонков и его сотрудники поставили множество исторических фильмов, но компания выпускала и мелодрамы, и учебные ленты, и документалистику. Сын казака из Донбасса старался охватить как можно более широкий круг тем кинематографа. И до самого 1917 года ему это удавалось.

* * *

– Погодите, Донна, надо подзарядить наши записывающие устройства, – вставил слово Панас.

– А нас записывают?

– Ну, ясно же дело, не в воздух же мы с вами эти приятные беседы ведем. Все в книгу отчета войдет. ИИ «Тайга» пишет и сразу книжку верстает в нескольких форматах и формах.

Донна кивнула:

– Понятно, так вот в 1917‑м Ханжонков основал Ялтинскую киностудию. Едва ли без него это случилось бы. Поэтому вдвойне обидно, что в Ялте в свое время поставили основателю студии совсем уж дешевый и где-то скабрезный с точки зрения художественной ценности и правдоподобия памятник. Почему-то ялтинский бронзовый Ханжонков получился похожим на художника Репина.

После 1917 года рассказывать о Ханжонкове-кинодеятеле практически нечего.

Что-то поснимал на Юге России, что-то в трехлетней эмигрантской отлучке. Вернулся в 1923 году по личному приглашению наркома культуры Анатолия Луначарского. Но ничего путного из его талантов в Советской России не вытянули.

Да, Ханжонков был отцом многих кинопроектов, но не стоит забывать, что был он прежде всего дельцом, бизнесменом. А этого качества, свойства, состояния у него при новой власти быть не могло. Негде было применять продюсерские таланты. Да и молодежь поджимала – пришло время Эйзенштейна, Пудовкина, Вертова.

Во второй половине двадцатых с ним произошла какая-то мутная история, в которой были замешены государственные деньги.

Возможно, Ханжонков по привычке делового человека слишком вольно с ними обошелся. Как бы там ни было, из кино его выгнали. Да так, что зачинатель русского кино имел все шансы умереть с голоду.

Только в 1934 году ему назначили персональную пенсию.

Гордый донской казак, дабы спасти жену, вынужден был написать отчаянное письмо председателю Кинофотоуправления СССР Борису Шумяцкому. В нем, в частности, он сообщал: «Мое положение и в моральном, и в материальном отношении стало настолько невыносимо, что я решился обратиться с просьбой помочь мне найти выход из такового… Прошу своим авторитетным словом поддержать мой труд и помочь мне войти в рабочую семью Советской кинематографии полноправным ее членом. Вне этого предо мною остаются лишь перспективы на дальнейшее ухудшение моего здоровья, вызываемого постоянной нуждою, и в конечном итоге – смерть от недоедания, на которую я здесь оказался обреченным вместе со своею женою».

Его услышали. Последние годы жизни Ханжонков провел в Ялте, на которую когда-то возлагал большие надежды как кинопромышленник.

В 1937 году в Москве и Ленинграде свет увидела книга его воспоминаний «Первые годы русской кинематографии». Надо сказать, книга вышла очень откровенной, и лишь некоторые моменты, связанные с работой во врангелевском Крыму, Ханжонкову пришлось заретушировать. Написано просто, с той четкостью старой русской речи, которая напоминает работу качественного длиннофокусного объектива – размытость картинки уходит, и вдруг резкость изображения становится бритвенно острой.

Немецкую оккупацию Александр Алексеевич пережил в Ялте, будучи совсем больным. Скончался уже после полной победы его страны в той великой войне, 26 сентября 1945 года.

* * *

– Друзья мои, – сцепив руки замком перед грудью, сказал Панас, – пришла пора промочить горло. Надеюсь, никто не откажется от напитков. Для тех, кто любит вино, приготовлено трофейное вино из Риохи, для русофилов – водочка и чача на фейхоа, которую чудесно приготовляет местный житель из абхазцев, некий Сабри, если есть другие пожелания…

– Есть, – сказала Донна, – предпочла бы виски. Если есть, конечно. Вы что-то говорите о трофеях?

– Несравненная, алмазная Донна! Для вас найдется. Разумеется, островной односолодовый?

– Вы посмеете мне предложить что-то иное? Односолодовый, разумеется, но не островной – он слишком назойлив. Предпочитаю Хайленд – суровый и простой. Божественного «Гленгойна», вероятно, вы уже не найдете нигде в мире после того, как Британия потонула, но, возможно, что-то попроще – «Клайнелиш» или «Аберфелди»?

Панас победительно улыбнулся:

– «Дэлмор», 17‑летний.

– Пойдет.

Что ж, иного ответа от человека из города, некогда называвшегося Лондоном-на Кальмиусе, не ждал.

Люди коменданта принесли вино из Риохи, водку с берегов Волги и бутылку шотландского виски, который, как прикинул в уме Палыч, обошлась бы на нынешнем безвискарьи едва ли меньше чем в полмиллиона рублей.

Пока расставляли закуски, все молчали. Затем Панас налил себе «риохи», пригубил, поцокал языком. Пробормотал: «“Тэмпранийо” все-таки куда слабей “гарначи”», поставил кружку на стол и, наклонившись в сторону Донны, протянул замогильным голосом:

– Кто вы, мистер Хьюз?

Помахал ладошкой перед лицом. Закусил севастопольским персиком сорта «Кучмиевский» и засмеялся:

– Нет, нет, теперь моя очередь. Я про вашего основателя Донецка книгу в свое время написал. Или даже две?

Донна сунула нос в бокал и оттуда хмыкнула:

– Основателя?

– Да-да-да, знаю все ваши возражения, но вот вам мой рассказ, как если бы я обращался не к донецким. Верней, не к старым донецким. А к новым русским. А им надо попроще в стилистике непонятного мне выражения «англичанка гадит». Впрочем, как мы с вами знаем, уже никому не гадит, и гадить не сможет.

Итак, поехали.

История, в которой задается вопрос «Кто вы, мистер Хьюз?»

Донецк был основан как Юзовка – от старой транслитерации имени валлийского (т. е. – из Уэльса) предпринимателя Джона Джеймса Хьюза. При ближайшем рассмотрении он оказывается загадочным как Добрый Шубин: его биография полна темных пятен, неясностей и недоговоренностей. Даже дата рождения весьма приблизительна – где-то между 25 и 29 июня.

До революции 1917 года его в целом хвалили, но сдержано. В годы советской власти о нем говорили исключительно как о капиталисте и живоглоте, наживавшемся на непосильном труде русских крестьян, становившихся в донецких степях пролетариями.

И хотя в девяностых годах прошлого столетия в центре Донецка Юзу поставили памятник, жизнь его по-прежнему остается малоисследованной.

Who are you, mister Hughes? Вот, что надо было начертать на основании этого памятника.

Практически все, что мы знаем об основателе Юзовки – Сталино – Донецка, его семье, соратниках, его времени, добыто краеведами-любителями, журналистами, почерпнуто из немногих книжек зарубежных исследователей.

Скромность «досье Юза» смущает. Автору этих строк довелось общаться с автором единственной серьезной книжки о Джоне Юзе «Железный Царь» Родериком Хизером – спасся ли? Род разводил руками:

«Я работал в архивах Гламоргана, Ньюпорта (оба Уэльс), Санкт-Петербурга, Харькова, Донецка, библиотеках Великобритании, Канады и США, – практически никаких следов частной жизни Джона Юза. Деловые бумаги, отчеты, протоколы – не более».

Валлийский промышленник был полуграмотным, совершенно не умел писать, а прочесть мог только крупные печатные буквы газетных заголовков. Следовательно, писем он отродясь не писал. А нет переписки – не на что опереться. Ну, вот разве что на воспоминания о Юзе его близкого друга, британского журналиста Джона Бэддэли, прожившего в России не один год, подолгу беседовавшего с промышленником в его любимом номере петербургской гостиницы «Англетер». Хотя нет, тогда она еще называлась по-другому.

Впрочем, когда-то питерский журналист Александр Сирый отыскал в архивах ВМФ РФ одно-единственное письмо Джона Юза. Но и оно написано его адвокатом.

Кстати, пусть никого не смущает безграмотность (точнее, «semiliterate» – полу– или малограмотный) Юза. Российский его соперник, железнодорожный «король» Самуил Поляков был вообще неграмотен.

И потом – путаница в датах.

Почему мы не даем точной даты рождения Юза?

Потому что, похоже, он и сам был в ней не очень уверен. В разное время в разных документах валлиец указывал разные годы и даты своего рождения.

1814 год фигурировал в разное время в самых разнообразных словарях, а перепечатывали ее начиная с конца позапрошлого века, из знаменитого «Русского биографического словаря» Александра Половцова, в который она попала из некролога «Биржевых ведомостей». А уж кто давал известия составителю некролога – бог весть.

Хизер же, основываясь на документах британского периода жизни Юза, говорит о том, что скорее всего он родился в промежутке с 25 по 29 июня 1815 года.

«Он вышел родом из народа». Ага!

Мы точно знаем, что Джон Юз родился в южно-валлийском городишке Мертир-Тидвил, известном обилием угольных шахт и железоделательных заводов. Именно из этого города и его предместий Юз осенью 1870 года вывозил горняков и металлургов для своих предприятий в Донбассе.

Отец будущего промышленника, судя по косвенным доказательствам, был, в терминах нашего дня, техником – мастером по металлообработке на заводе «Cyfarthfa Ironworks». Если Юза-старшего и называли «инженером», то имелся в виду не специалист с высшим образованием, а просто производитель работ.

Семья Юзов жила небогато, как и многие трудовые семьи в Южном Уэльсе. Настолько небогато, что Джон не имел возможности посещать школу.

«Розовое детство» прошло в добывании куска хлеба. Джон Бэддэли в своих воспоминаниях (озаглавленных, кстати, «John Hughes, miner» – «Джон Юз, шахтер») говорит, ссылаясь на рассказы самого Юза, что тот начинал свою карьеру как «pit boy». Дословно – «шахтный мальчик». У Сергеева-Ценского есть емкое описание сути этой «должности»:

«Владельцы угольных шахт даже пятилетних ребятишек принимали в шахты: должность этих рабочих состояла только в том, что они отворяли двери при провозе вагонеток с углем. Этих несчастных малюток опускали в шахты с шести часов утра, и там они проводили в темноте и грязи целые дни, не смея отойти от дверей, к которым были приставлены. (…)

Годам к десяти они сами начинали возить по рельсам вагонетки с углем. Квершлаги шахт того времени были узки, низки, местами в них приходилось просто ползти на четвереньках, упираясь руками в вонючую грязь».

Видимо, отец Джона все-таки был не совсем уж пропащий человек, потому как сына из шахты он все-таки забрал. И поставил рядом с собой – в прокатном цехе осваивать ремесло кузнеца и вальцовщика.

Любовь к горну, молоту и наковальне Джон Юз сохранил на всю жизнь: и в Юзовке, соорудив первым делом кузнечно-инструментальный цех, директор завода любил сделать что-нибудь своими руками.

Он вообще был человек довольно простой в быту. Доброжелательным и романтичным, как и многие валлийцы, описывает его Джон Бэддэли.

Но были у Юза и другие качества – упорство, переходящее в упрямство, и честолюбие, требовавшее жесткости характера и поступков. Они ему пригодились, когда он перебрался сперва на завод «Ebby Wale», где он постигал основы литейного дела и рельсового производства, а затем и в Ньюпорте, где пытался стать партнером в предприятии по выделке листового железа для морских судов.

Бедному валлийцу нужны были деньги. И тут он женился…

Элизабет Льюис была дочерью местного землевладельца. Доход у папаши Льюиса был скромный, но устойчивый – он варил в своем поместье пиво и с работниками отправлял его в один из пабов Ньюпорта.

Джон снимал комнату в доме, примыкавшем непосредственно к пивной. Там за кружкой пива он и познакомился с Бэтси, которая однажды приехала в Ньюпорт с очередной партией товара. Белоручкой она не была и как могла помогала отцу в делах.

После свадьбы тесть ссудил Джона небольшой суммой, которая помогла расширить его долю на заводе и заработать первые баллы деловой репутации.

Здесь, в Ньюпорте, родились все дети Юза – пятеро сыновей и две дочери. Отсюда же пятнадцать лет спустя он отправился завоевывать Лондон.

В ХІХ веке Англия побила все европейские рекорды по промышленным кризисам. Индустриальное развитие шло столь стремительно, что перепроизводство стало неизбежным. Особенно способствовало этому развитие железнодорожного строительства.

Во второй половине 50‑х годов наметился, впрочем, небольшой подъем производства. И Юз, которому было уже за сорок, решил, что он должен перебраться из Уэльса в Англию. Лучше всего – в Лондон. Денег и связей хватило на то, чтобы войти в долю в небольшом литейно-прокатном производстве.

Оно вскоре было поглощено большим холдингом «Millwall Iron Works and shipbuilding company», интересы которого лежали и в металлургии, и в кораблестроении. В это время миллуольские доки переживали недолгий взлет. Однако менеджеры один за другим отказывались от управления компанией – Миллуол на всех парах мчался к краху и банкротству.

Тогда-то и настало время Джона Юза. Он был назначен исполнительным директором – CEO в современной бизнес-терминологии.

Юз получил должность неспроста. В компании он славился как кризис-менеджер, умевший разговаривать с рабочими властно и жестко.

К середине 1860‑х это был уже круглолицый дородный господин кельтского типа на кривых ногах, слегка выгнутых в обратную сторону (следствие тяжелого труда и болезней детских лет).

Чуждый чтению и светским развлечениям, Юз тем не менее увлекался народными преданиями Уэльса. Его idée fix была теория об особой роли кельтской расы как расы кузнецов-оружейников.

В делах это увлечение выплеснулось в изобретение лафета для тяжелых морских орудий (эксклюзивный патент) и особым способом прокатанной броневой плиты для военных судов (в соавторстве с прославленным британским оружейником Ланкастером).

Немного, конечно, если учесть, что в ту эпоху инженеры имели сотни, а то и тысячи патентов (как, например, один из учредителей Новороссийского общества Джозеф Уитворт), но ведь главной функцией Юза в компании была управленческая.

Жизнь и смерть в гостинице, которая станет «Англетером», могла бы стать столь же интересной потомкам, как и, например, таинственное самоубийство в стенах отеля русского национального поэта Сергея Есенина. Но Юз не был ни поэтом. Ни фигурой национального масштаба. Он был одним из немногих. И кабы не назвали его именем поселок, который превратился в мегаполис, то наверняка никто бы о нем не вспомнил бы никогда.

Поэтому на жизни валлийца нам нет смысла подробно останавливаться. Только несколько моментов.

1870–1876-й – годы становления Новороссийского общества в донецких степях были трудным временем для Юза. Потом уже, когда все более или менее установилось и юзовское производство стало расти, Джон Джеймс взял привычку подолгу жить в Санкт-Петербурге, в облюбованном им отеле «Англетер». Правда, это название появилось только в 1911 году. Джон Юз знал «Шмидт-Англию».

– Вы уже говорили, причем, дважды, – бросил из своего угля Палыч.

Панас помахал ему со своего места пальчиком:

– Все-то видишь, летчик. Но мне простительно – старость на пороге. И потом: повторение – мать учения. А я продолжу с вашего разрешения.

В русской столице он сдружился с капелланом англиканского храма в Кронштадте Артуром Риддлом и корреспондентом лондонской «Стандард» Джоном Бэддэли. Оба годились ему в сыновья, что не мешало крепкой мужской дружбе.

По свидетельству Бэддэли, последнее десятилетие своей жизни, 1879–1889 годы, Юз предпочитал управлять делами из Санкт-Петербурга. Благо, всегда для этого был под рукой старший сын Джон, командовавший столичным офисом компании.

Джон Юз умер от инсульта 17 июня 1889 года, после обильного завтрака в «Шмидт-Англии».

Прах его перевезли в Лондон, где он и был захоронен в фамильной могиле на кладбище Западный Норвуд. Любопытно, что земляки Юза, члены «Общества истории Мертир-Тидвил», с которыми мне довелось общаться, почти ничего не знали о его жизни, пока материалы им не прислали из Донецка, Харькова и Санкт-Петербурга.

В Донецке следов семьи Юза почти не осталось. Даже дом управляющего Новороссийским обществом, известный в столице как «Дом Юза-Спицына», так и не смогли восстановить – от него осталась одна дряхлеющая от времени и непогод кирпичная коробка.

* * *

Панас сделал большой глоток «риохи» и, прежде чем выпить, прополоскал рот.

– Ужас какое неудобство эти протезы – чем дольше говоришь, тем больше сухости во рту.

– Знаете, – сказала Донна, – вы как-то очень поверхностно оцениваете Юза, а ваш рассказ грешит спешкой. Кто вас гнал в гриву, когда вы писали его?

– Как кто? – Лень и редактор. Всякий пишущий, если он не графоман и не гений трудолюбия, что, на мой взгляд, грешит некой ненормальностью, закупоркой мозгов, то именно эти два слова назовет: лень и редактор. А, впрочем. Это текст давний. Если вдруг вам взбредет блажь, можете прочесть книгу, которую давно, очень давно написал ваш земляк.

– Какую это?

– Кажется, она называлась «Валлиец. Портрет основателя Донецка на фоне эпохи». Ее написал Олег Измайлов.

– Ах, этот… – губы женщины тронула пренебрежительная усмешка, – тоже нашли историка. Сплошные домыслы.

– Домысел не вымысел, – парировал Панас. – И потом, от Валлийца почти ничего не осталось в загашниках даже британской истории.

– Вот и не надо было о нем столько сочинять.

– Вы так строги, Донна. Может, расскажете что-нибудь о киевлянине каком-нибудь.

– Это еще зачем?

– Хотя бы затем, что киевляне тоже люди.

– Уверены? У вас там что не Сикорский, то Голда Меер или Булгаков. Что вы все в нем нашли? А, ладно, – я о другом писателе расскажу, родившемся в Киеве и даже учившимся в той же гимназии императора Александра II, что и Булгаков.

Панас поклонился:

– Я тоже там учился, но в мое время там журфак киевского универа уже был.

– Ну так слушайте. Вот вам Паустовский.

История о москвиче, который был киевлянинОМ в душе

Одна из лучших книг о Гражданской войне в России – «Повесть о жизни» в шести частях. Значительная часть этого автобиографического произведения посвящена событиям на Украине. Чего стоит одна только поездка на фронт на киевском трамвае!

Выдающийся русский писатель Константин Георгиевич Паустовский родился 31 мая 1892 года. Он происходил из мелкопоместной шляхты, потомков которой в те времена было на землях нынешней Украины более чем предостаточно, а уж в родном будущему писателю Киеве – и подавно.

Недаром один из критиков редактора газеты «Киевлянин», видного русского националиста Дмитрия Пихно, ехидно заметил ему: «Вот вы пишите о Киеве: “Это город русский, русский!” Между тем большинство населения составляют поляки и евреи».

Паустовский в советской литературе, куда он пришел из журналистики довольно поздно, почти уже в сорокалетнем возрасте, слыл мастером описаний и наблюдений. Весьма ярко проявились его литературные способности в последнем крупном опусе – автобиографической «Повести о жизни».

Надо сказать, что рассказы, составившие три солидных тома, почти полностью посвящены Югу России.

Константин Георгиевич – писатель русский, родился и умер он в Москве, однако так сложилось, что его молодость была теснейшим образом связана с Украиной. Недаром он называл себя «москвичом по рождению и киевлянином по душе».

Да, в этих рассказах есть Москва, которую Паустовский тоже очень любил, немного Польши и средней полосы. Но вся его молодая жизнь, самые яркие воспоминания так или иначе связаны с Югом, с Киевом и окрестностями, Одессой, Севастополем, Крымом, Приазовским краем и Кавказом.

Читать написанное о них можно и нужно как своеобразный, правда, очень и очень пристрастный, путеводитель. При этом надобно проявлять известную осторожность, памятуя, что мемуар свой Константин Георгиевич очень сильно олитературил, что-то напутал по старости лет – писал-то уже на исходе жизни. Ну и приукрасил моментами действительность. На то и писатель: не приврешь – красиво не расскажешь.

По понятным причинам больше всего места в «Повести о жизни» отведено Киеву: детство – отрочество – юность. Здесь жили родители и сестра, братья, сюда он вернулся в разгар Гражданской войны, чтобы послужить в караульном полку армии Скоропадского и удрать при первой возможности на юг.

Родной город Паустовский, равно как и его земляк и почти ровесник по Первой, имени Александра Первого Благословенного, мужской гимназии, Михаил Булгаков, описывает сдержанно, почти газетно. При этом как настоящий мастер слова дает картинку, по которой мы можем судить о том, каким был Киев начала двадцатого века.

Вот, к примеру, зримая прогулка:

«Я свернул по Глубочице на Подол. Холодные сапожники стучали молотками по старым подошвам. Молотки высекали из кожи струйки пыли. Мальчишки били из рогаток по воробьям. На дрогах везли муку. Она сыпалась на мостовую из дырявых мешков. Во дворах женщины развешивали цветное белье.

День был ветреный. Ветер вздувал над Подолом мусор. Высоко на холме подымался над городом Андреевский собор с серебряными куполами – нарядное творение Растрелли. Красные картуши колонн могуче изгибались».

Или вот такой карандашный набросок:

«Пыль дымилась над Сенным базаром. Над скучной Львовской улицей плыли одинаковые круглые облака. Едко пахло конским навозом. Седая лошаденка тащила телегу с мешками угля. Измазанный углем человек шел рядом и уныло кричал:

– Уголля надо?»

* * *

Заметим, что украинской речи до самого описания Киева в Гражданской войне тут не обнаружить. А помните, Панас, Леонида Киселева. Вы ведь киевлянин, по глазам вижу, что помните:

Я позабуду все обиды,

И вдруг напомнят песню мне

На милом и полузабытом,

На украинском языке.

– К чему вы это?

– К тому, что украинцы были у Паустовского, и мова была, но он ее относил к фольклору и этнографии, рупь за сто.

Панас отвернулся к окну, за которым ярились волны Черного моря:

– Вы лучше продолжайте, знаете, что нам лучше не распространяться на эту тему.

– Ладно, проехали.

* * *

У многих исследователей жизни и творчества Паустовского сложилось стойкой убеждение, что самым любимым городом его молодых лет была Одесса. И хотя в Южной Пальмире Константин Георгиевич провел не самые спокойные годы (1919–1921), она вышла на страницах его книг невероятно солнечной, уютной, философической и снисходительной к человеческим слабостям.

Паустовский не был «человеком длинной воли», но упрям, везуч, находчив, образован. Похоже, та Одесса (от нее мало что осталось в наши дни) любила этого невысокого и лобастого человека. И он платил ей пламенной любовью.

Описания одесской жизни времен Первой мировой и Гражданской войн – одни из самых приятных страниц в его рассказах «за жизнь». Иногда просто верится, что писал коренной одессит. Вот, например, начало рассказа «О фиринке, водопроводе и мелких опасностях»:

«Фиринка – маленькая, с английскую булавку, черноморская рыбка – продавалась всегда свежей по той причине, что никакой другой рыбы не было, и вся Одесса ела (или, говоря деликатно, по-южному, “кушала”) эту ничтожную рыбку. Но иногда даже фиринки не хватало.

Ели ее или сырую, чуть присоленную, или мелко рубили и жарили из нее котлеты. Котлеты эти можно было есть только в состоянии отчаяния или, как говорили одесситы, “с гарниром из слез”».

И вот такой момент, поднимающий в воображении образ незабвенного сына турецкоподданного Остапа Сулеймана Берта Мария Бендер-бея:

«Одесса была удивительна в тот год невообразимым смешением людей. Одесские мелкие биржевые игроки и спекулянты, так называемые лапетутники, стушевались перед нашествием наглых и жестоких спекулянтов, бежавших, как они сами злобно говорили, из “Совдепии”.

Лапетутники только горько вздыхали – кончилась патриархальная жизнь, когда в кафе у Фанкони целый месяц переходила из рук в руки, то падая, то подымаясь в цене и давая людям заработать “на разнице”, одна и та же затертая железнодорожная накладная на вагон лимонной кислоты в Архангельске».

Просто «Геркулес» какой-то ильфо-петровский на горизонте вырисовывается, сразу ясно, откуда взялись и «пикейные жилеты», и Берлага, и зиц-председатель Фунт. С той самой Одессы, только согретой лучами НЭПа.

Читали Бабеля? Про Беню Крика и прочих персонажей гангстерской саги? Так у Паустовского есть про них как бы продолжение их послереволюционной жизни:

«Три тысячи бандитов с Молдаванки во главе с Мишей Япончиком грабили лениво, вразвалку, неохотно. Бандиты были пресыщены прошлыми баснословными грабежами. Им хотелось отдохнуть от своего хлопотливого дела. Они больше острили, чем грабили».

Или вот рассказ о вечной одесской (да и крымской, донбасской и т. д.) беде: нехватке воды – лапидарно, но красок и не надобно:

«В то время в Одессе было очень плохо с водой. Ее качали из Днестра за шестьдесят километров. Водокачка на Днестре едва дышала. Ее много раз обстреливали разные банды. Город все время висел на волоске – ничего не стоило оставить его совсем без воды.

Вода в трубах бывала, да и то не всегда, только в самых низких по отношению к морю кварталах города. В эти счастливые кварталы тянулись с рассвета до позднего вечера вереницы людей со всей Одессы с ведрами, кувшинами и чайниками».

Хотите той Одессы – найдете ее у Паустовского, а мы пойдем дальше. И дойдем-таки до моего несчастного Донбасса.

Во время Первой мировой войны Константин Паустовский потерял двух братьев: армейские офицеры-добровольцы, они погибли в один день.

Сам Константин Георгиевич по сильной близорукости смог пойти на войну только санитаром в поезде, перевозившем раненых. С 1916‑го после ранения осколком снаряда он работает приемщиком снарядов на военных заводах Юга России – в Екатеринославле и Таганроге.

Не миновала его и Юзовка, где как раз в тот год правительство и Общество Путиловских заводов, секвестрированное правительством из-за саботажа военных заказов армии, построили огромный завод по выпуску снарядов. Так и хочется поерничать: «имени Паустовского».

Паустовский, который был отправлен в Юзовку чуть не в ссылку за несанкционированную поездку в Севастополь, о которой чуть позже.

Юзовка (или, как ее ошибочно называл тогда Паустовский, Юзово) не радовала будущего писателя. В письме своей невесте Екатерине Загорской он так описал свое свидание с будущей столицей Донбасса:

«В глубокой яме, в выжженной степи, в туманах пыли – грязное, полуеврейское Юзово. Заводы и шахты. Желтое небо и черные от копоти люди, дома, деревья, лошади. Гиблое место. А завод напоминает одну из самых суровых и мрачных грез Верхарна».

В «гиблом месте» он застрял на несколько недель, хотя рассчитывал на десять дней. Благодаря этому обстоятельству мы имеем замечательный рассказ «Гостиница “Великобритания”», который столь же хорош, сколь и неприятен, хотя типы, в нем выведенные, – превосходны и реалистичны. Наблюдательность Константина Георгиевича оставила нам и яркие социальные срезы Юзовки:

«Трудно было сразу понять, кто населял Юзовку. Невозмутимый швейцар из гостиницы объяснил мне, что это “подлипалы” – скупщики поношенных вещей, мелкие ростовщики, базарные торговки, кулачье, шинкари и шинкарки, кормившиеся около окрестных рабочих и шахтерских поселков».

Тут нет никакого противоречия, поскольку швейцар рассказал новенькому про, собственно, Юзовку – местечко, существовавшее отдельно от многочисленных заводских и шахтерских поселков, всех этих Александровок, Григорьевок, Масловок и Семеновок, Рыковок и «Веток», позже составивших новый город Сталино (Донецк).

Паустовский оставил нам и картину поселковых нравов:

«С неба сыпалась жирная сажа. Из-за дыма и сажи в Юзовке исчез белый цвет. Все, чему полагалось быть белым, приобретало грязный, серый цвет с желтыми разводами. Серые занавески, наволочки и простыни в гостинице, серые рубахи, наконец, вместо белых серые лошади, кошки и собаки. В Юзовке почти не бывало дождей, и жаркий ветер днем и ночью завивал мусор, штыб и куриный пух.

Все улицы и дворы были засыпаны шелухой от подсолнухов. Особенно много ее накапливалось после праздников. Грызть подсолнухи называлось по-местному “лузгать”. Лузгало все население. Редко можно было встретить местного жителя без прилипшей к подбородку подсолнечной шелухи.

Лузгали виртуозно, особенно женщины, судачившие около калиток. Они лузгали с невероятной быстротой, не поднося семечки ко рту, а подбрасывая их издали ногтем. При этом женщины еще успевали злословить так, как умеют злословить только мещанки на юге, – с наивной наглостью, грязно и зло. Каждая из этих женщин была, конечно, “в своем дворе самая первая”».

Можно только представить отчаяние Паустовского, приехавшего в «Юзово» из Севастополя, который, ах, был совсем другим, из другого, пропахшего йодом, рыбой и кораблями, мира. Мы вот с вами сейчас сидим в 20 километрах от этого города, о котором одна проницательная дончанка сказала: «Если Москва лучший город на земле, то Севастополь – лучший город на море».

О городе русской военно-морской славы Паустовский заметил:

«Мне пришлось видеть много городов, но лучшего города, чем Севастополь, я не знаю».

Как тут не вспомнить графа Льва Толстого, который тоже не так уж и долго был в Севастополе в военную пору юных лет, а, поди ж ты, писал, что только в двух городах, выходя из поезда на вокзале, он может сказать, что чувствует себя как дома: в Петербурге и Севастополе.

Первое, яркое (оно же связано было и с молодой любовью) впечатление о Севастополе у будущего писателя было такое:

«Черное море подходило почти к самым подъездам домов. Оно заполняло комнаты своим шумом, ветром и запахами. Маленькие открытые трамваи осторожно сползали по спускам, боясь сорваться в воду. Гудение плавучих бакенов-ревунов доносилось с рейда».

* * *

Донна прокашлялась. Взяла кружку, сделала большой глоток «скотча», выдохнула:

– Ответствуйте.

Но прежде Панаса ответил Палыч. Он как-то очень легко вышел из тяжелого своего кресла у камина («выпорхнул», – подумала Донна), громко стукнул пустой водочной стопкой по столу.

– Видите, – эти стопки называются севастопольскими, батя говорил мне, что он в молодые годы почему-то мечтал иметь такие, бог знает почему такая хотелка была у него. И вот еще что. Не знаю, кто нас выбрал, не ведаю, есть ли сценарий у этого действа в разбитой гостинице…

– Апартаментах, – вставил Панас.

– Что?

– Это все называлось до войны апартаментами.

А… да не важно, но посмотрите на рисунок нашей беседы – как одно вплетается в другое, и выходит из третьего, которое в свою очередь, оказывается, имеет отношение и к первому, и к третьему. И думаю, что лекало Киев – Донбасс – Крым в наших попытках составить из старых рассказок, кто-то подкинул нам. Что скажете, Панас? И еще – почему в нашей компании киевлянин? Я слышал, что обычно с вами работают отдельно.

Панас развел руками:

– Может. Потому что я из «обновленцев»?

Наступила напряженная пауза из числа тех, что надо преодолевать сразу, чтобы спасти беседу или компанию.

– Что ж, – сказал Палыч, – про этого вашего Измайлова из Донецка я тоже слышал. Равиль, помните говорил о братике фронтовом, рассказывал. У меня даже в электронном блокноте есть одна история, им написанная. Она меня задела в свое время. Слушайте.

История о последнем Херсоносите

В 1949 году в Севастополе неожиданно был арестован хранитель музея-заповедника «Херсонес Таврический», видный археолог Александр Тахтай. Неожиданно, потому что всего пять лет назад именно Александр Кузьмич встречал в разбитом в щепки городе-герое экспонаты, вернувшиеся из эвакуации.

Это о нем тогда по свежим следам написала в очерке «Ленинград – Севастополь» поэтесса Ольга Берггольц. Коллеги-археологи, знавшие, что Тахтай остался в оккупированном Севастополе, удивлялись: «Он разве еще жив?»

К началу Великой Отечественной Тахтаю было уже за пятьдесят. Он родился в 1890 году в провинциальном городе Ромны Полтавской губернии.

Крохотный город дал русской культуре и науке несоразмерно своему населению число деятелей самых разных сфер жизни. В числе его уроженцев знаменитые советские физики Иоффе и Эпштейн, один из новаторов театральной режиссуры Таиров, революционный деятель, павший жертвой сталинских репрессий, Сокольников, герой Гражданской войны командарм Федько и, наконец, знаменитый скульптор Кавалеридзе, автор монументальной статуи Артема в Святогорске. Иван Петрович, кстати, поставил в родном городе первый в мире памятник Тарасу Шевченко.

Путь в науку у Тахтая был обычным – реальное училище, потом историко-филологический факультет столичного университета, из которого перескочил – по родившемуся интересу – в соседний Петербургский археологический институт, где очень быстро стал любимым учеником светила археологической науки Александра Спицина.

Быстро определился круг интересов будущего ученого – проблемами памятников скифско-сарматской, античной и средневековой культур, античной эпиграфики и нумизматики Александр Тахтай занимался до самой смерти.

Научные изыскания, экспедиции в районы Северного Причерноморья – рай для исследователя его тематики – были грубо прерваны Первой мировой войной.

Тахтай возвращается домой, на Полтавщину, вступает в санитарный отряд так называемого Земского союза. В одном из санитарных поездов он знакомится со студентом Московского университета, мечтающим о писательстве, Константином Паустовским. Затем дороги их разошлись – Паустовский с головой ушел в журналистику, а Тахтай летом 1918 года стал красноармейцем.

К ученой деятельности он вернулся только в 1923 году.

Пролистаем ряд страниц его жизни и перейдем сразу к 1935 году. Археолог Александр Тахтай получил назначение в Севастополь, на работу в музей-заповедник «Херсонес Таврический».

Жизнь средневековых херсонеситов так увлекла его, что он не замечал, как летели годы. Путеводитель Тахтая по средневековому Херсонесу, подготовленный им как руководителем Музея Средних веков, стал классическим. Именно Тахтай в предвоенные годы организовал и провел первые масштабные раскопки в Херсонесе исключительно по научным методикам, жестко пресекая любительство и «черную археологию».

Тут жизнь снова столкнула археолога с Паустовским, уже именитым писателем. В самой романтической книге о Севастополе на русском языке, повести «Черное море», Константин Георгиевич не забыл и про старого знакомого:

«Он провел нас на место последних раскопок и показал пласты почвы разных эпох. По ним, как химик по спектральным линиям, археолог читал прошлое этих берегов. Верхний слой был полон гигантских камней от обвалившихся стен Херсонеса и новых могил – в прошлом веке в Херсонесе было устроено карантинное кладбище. Второй слой принадлежал византийской эпохе. Здесь нашли много монет Византии. Ниже лежал третий слой, где было много остатков римских времен. И наконец, в самом низу, на материковой скале, лежал слой эллинских вещей, главным образом черепков посуды, покрытых тусклым черным лаком.

В одной из стен нашли мраморную голову юноши, очевидно, творение великого мастера четвертого века до нашей эры. Сотрудник показал нам эту голову. Она была покрыта чешуей окаменелой пыли. Кто-то из диких жителей Херсонеса времен Византии, какой-то христианин, замуровал ее в стену жалкого дома вместо строительного камня».

Клятва херсонесита – это самое потрясающее из истории Тахтая.

Никто из нас не знает, где может оказаться место его подвига. Археолог Тахтай не смог уйти с войсками из Севастополя из-за тяжелой болезни жены. Он остался. В конце концов, он был хранителем Херсонеса, он сам себя им назначил. О сделанном Тахтаем в годы оккупации можно узнать в основном из очерка ленинградской писательницы Ольги Берггольц. Она писала:

«Ученый, хранитель музея и старый археолог Александр Кузьмич Тахтай тщательно на большой лист ватманской бумаги переписал текст древнейшей человеческой присяги родному городу, повесил его над столом в своем рабочем кабинетике и один остался в Херсонесе.

– В каждом аду должен быть свой цербер, – рассказывал он нам. – Я остался таким цербером около этих священных камней, повторяя мою присягу: “Ничего никому, ни эллину, ни варвару, но буду сохранять для народа херсонеситов…”»

Одно время в археологическом заповеднике встала на постой красноармейская часть. И ученый в перерывах между боями рассказывал бойцам о той роли, которую сыграл Херсонес, Корсунь древних русских летописей, в истории нашей страны.

А потом в город вошли войска Манштейна.

Первое, что сделали оккупанты в Херсонесе, – выбросили чету Тахтаев из казенной квартиры. Потом стали грабить нашу историю.

Процитируем еще раз очерк Ольги Берггольц: «Они рассовывали по карманам драгоценные греческие терракоты, стеклянные сосудики для благовоний и вдовьих слез, они царапали на амфорах свастику, разводили на древних мраморных плитах варварские костры. Отчаяние владело старым ученым столь сильно, что делало его бесстрашным.

Он шел к немецкому офицеру, командующему частью, и кричал на него, и требовал унять солдат. Увидев в руках солдата какую-либо музейную вещь, Тахтай шел прямо на него и начинал мягко, но настойчиво отнимать эту вещь.

– Камрад, – говорил он, пытаясь разжать цепкие пальцы грабителя, – камрад! Это нельзя. Это принадлежит прошлому. Это достояние человечества. Это не ваше…

И иногда солдат так изумлялся тому, что слабый, очень старый, морщинистый и седобородый старичок отнимает вещицу у него, вооруженного здоровяка, которому достаточно только дунуть, чтоб старичок покатился с ног, что, хохоча и изумляясь, отдавал украденную безделушку.

«Ничего никому, ни эллину, ни варвару, но буду охранять для народа херсонеситов», – упрямо твердил он присягу своего города – единственный херсонесит, единственный человек среди занявших Херсонес варваров».

Вскоре немецкой армии стало не до Херсонеса и его хранителя. И Александр Кузьмич начал прятать наиболее ценные экспонаты из того, что музей не смог увезти в эвакуацию.

Верхом дерзости Тахтая стало похищение из-под носа оккупационных властей ящиков с артефактами Херсонеса, подготовленными для подарка Манштейну. На ящиках уже написали: «Победителю Севастополя барону фон Манштейну». Но ящики бесследно исчезли. И только Кузьмич, как звали его жители окрестных хуторов, да его помощницы из числа севастопольских женщин знали, куда были спрятаны археологические сокровища.

Под ежеминутной угрозой ареста, лагеря, смерти Тахтай берег и хранил музей. И сохранил.

Севастополь был освобожден Красной армией 9 мая 1944 года. Фронтовой фотокорреспондент, уроженец, кстати, вашей Юзовки, Донна, да? – Евгений Халдей, вошедший в город с передовыми частями морской пехоты, снимал пленку за пленкой, запечатлевая для истории то, что было сделано с прекрасным белым городом у моря.

Усилиями варваров Севастополь сравнялся видом с Херсонесом – и там, и там лежали руины. Но уже в ноябре 1944 года Херсонесский заповедник устроил первую большую выставку античных и средневековых древностей, сохраненных археологом Александром Тахтаем.

А пять лет спустя случилась черная история. Увы, столь обычная для той эпохи.

Сразу два доноса были написаны на археолога в соответствующие органы. В первом он обвинялся в сотрудничестве с оккупационными властями (!), а второй был и того лучше – Александру Кузьмичу вменяли в вину русский национализм.

Дали ему много – аж 25 лет. Тут впору удивиться такому огромному сроку. Но мы не все рассказали о его биографии.

Дело в том, что для советской фемиды Тахтай в 1949 году был рецидивистом. Он уже проходил советскую тюрьму дважды. Первый раз в 1930‑м, второй – в 1934 году. Оба раза быстро отпускали – по полгода «всего-то» и сидел. Оба раза, вы будет смеяться, за украинский буржуазный национализм. То есть Тахтаю выпала редкая судьба – получить наказание за две разновидности национализма – украинский и русский.

До смерти Сталина он сидел в городе Сталино. Вашем любимом Сталино, Донна.

Срок Тахтай отбывал в лагере честно, каждый день ходил на работы по разборке развалин домов, оставшихся после войны. Горькая усмешка судьбы – археолог, всю жизнь разбиравший завалы истории, разбирал завалы современности.

Отпустили досрочно, сразу после смерти Сталина. Но в Херсонес он уже никогда не вернулся. Не мог. Решил остаться в шахтерском городе.

Здесь с кадрами было очень туго, поэтому маститому археологу, пусть и отсидевшему по опасной статье, обрадовались в областном краеведческом музее. Но, понятное дело, в штат брать не спешили. Зачислили ученым консультантом на общественных началах.

Старый археолог получал свою скромную пенсию, ездил с молодежью на раскопки, учил ремеслу, печатал статьи в профессиональных изданиях. Последняя, о загадочной статуе с неизвестными науке письменами, найденной при строительстве Карловского водохранилища под столицей Донбасса, вышла в февральской книжке «Советской археологи» за 1964 год. А в четвертом номере журнала появился запоздалый некролог:

«25 июля 1963 года скончался один из старейших археологов Украины Александр Кузьмич Тахтай. Умер он, можно сказать, с пером в руке. В последние дни жизни он работал над текстом доклада “О погребении знатной кочевницы начала II тысячелетия н. э.”, который он намеревался прочесть на 3‑м общем собрании Одесского археологического общества…»

В последний день своей жизни он зашел в краеведческий музей. Он тогда располагался в здании областной библиотеки им. Крупской – в самом центре города, всего два года носившего тогда имя Донецк. Пообщался с коллегами, вышел на улицу, и… не выдержало сердце.

Удивительно, что при такой судьбе оно прослужило ему 73 года.

* * *

Палыч подошел к бутылке, не спеша отвинтил пробку, налил до краев ребристую севастопольскую стопку, и «махнул» ее, не чокаясь ни с кем.

Задымил своей трубкой и сказал:

– Как-то я видел кладбище морских торпед. Обычных 533 мм, тех, что уже давно перестали использовать. Допотопное оружие былой эпохи, когда-то они, знаете, смотрелись хищными рыбками, смертоносными акулами. А тут лежат такие насквозь ржавые, краска облезшая. Не только забытые и не нужные, но и напрочь бесполезные.

Палыч покрутил в руках пустую рюмку, поднял глаза на собеседников.

– А знаете, почему эти стопки, почему они севастопольскими называются? Когда-то каждому нижнему чину во флоте российском вообще и в Черноморском в частности ежедневно наливали казенную чарку – 130 граммов водки. Но началась война и в Морском министерстве какой-то светлой голове пришла мысль о стандартизации, норму подняли до 150 граммов. Ну, и натурально, Петербургскому казенному заводу достался «госзаказ» на «высокую севастопольскую стопку».

Мда… Если мы уж на войну вышли в своих разговорах, на историю войн на землях Донбасса и Таврии, по всей огромной дуге новороссийской от Харькова до Одессы, цепляя Запорожье, Елисаветград и прочие русские земли, не могу не вспомнить поразительные судьбы тех, кто выжил и возвеличился до национальных кумиров, – проговорил минуту спустя Панас, и было видно, что он гнет какую-то, одному ему известную линию.

– Вот послушайте несколько историй про советских актеров, которые выжили в Донбассе, чтобы стать великими в Союзе.

История о талантах, выживших на войне в Донбассе

И очень просто – Донбасс во времена Великой Отечественной стал местом, откуда начался путь в большое искусство театра и кино некоторых из знаменитых наших актеров. Начался трагически: с ранения и госпитальной койки.

Великий русский комик Юрий Никулин, как известно, оттрубил в армии 6 лет. Его призвали еще в 1939 году, а демобилизовали в 1945‑м. Его компаньон по комедии «Бриллиантовая рука» Анатолий, «Лелик», Папанов прошел только Великую Отечественную. Доброволец Папанов был тоже зачислен в зенитчики.

Увы, боевой путь старшего сержанта Папанова, командира взвода зенитчиков, был недолог. Дело было в мае 1942 года, аккурат в те жуткие две недели, когда из-за нерасторопности Генштаба советским войскам под командованием маршала Семена Тимошенко не удалось завершить начавшуюся было успешно операцию по освобождению Харькова и Донбасса. Подразделение, в котором служил Анатолий Папанов, попало под контрудар немецких войск.

Часть, в которой служил будущий актер, была почти полностью окружена под Краматорском, но сумела вырваться и начала отход в сторону Изюма. В одном из боев Папанов был тяжело ранен.

Нога была изувечена, удалили два пальца, несколько лет после этого Анатолий Дмитриевич ходил с палочкой. В 21 год он стал инвалидом, но был сбережен богами войны и землей Донбасса от гибели его редкий талант. В Изюме, в прифронтовом госпитале хирурги сделали все, что могли, чтобы сберечь будущему нашему классику всю ногу. Далее были операции в госпитале Ворошиловграда (Луганска) и Поволжья. Месяцы мытарств и, наконец, комиссовали.

В 1946 году бывший фронтовик стал актером Клайпедского драматического театра, через два года перебрался в Москву, стал служить в Театре сатиры, ни разу ему не изменив.

Кто не помнит обаятельного жулика Сан Саныча из «Спортлото-82» и его «коронную» фразочку с прищуром в глазах? Герой Михаила Ивановича Пуговкина не морщась врет по поводу Лондона или Южной Америки. Но сам Михаил Пуговкин в 17 лет ушел добровольцем на фронт.

Мог бы не уходить, остаться в театре, его уже снимали в кино известные режиссеры. Но как было не идти, когда на фронте уже воевали отец и оба брата.

Михаил стал разведчиком и уцелел в жутких мясорубках первого года войны. А вот в 1942 году ему не повезло капитально. Это было в августе, когда после упомянутой нами выше провальной Харьковской операции немец попер на средний Дон, вытесняя советские войска из второй, восточной, половины Донбасса.

Бои были жаркие. Их, кстати, невероятно достоверно передал в своей книге «В окопах Сталинграда» Виктор Некрасов, воевавший в то время в тех же примерно местах. Дадим слово Пуговкину. Вот как он вспоминал то, что с ним произошло во время боев под второй столицей Донбасса:

«Ранило меня уже позднее, в августе 1942‑го под Ворошиловградом. Ранило в ногу, в госпитале началась гангрена, и меня стали готовить к ампутации ноги. Когда ко мне подошел главный хирург полевого госпиталя, я взмолился: “Доктор, нельзя мне без ноги, ведь я артист!”

На свой страх и риск доктор пошел навстречу молодому бойцу, уж очень убедительной была моя просьба. Лечение длилось долго, болезнь отступала медленно, меня перевозили из одного госпиталя в другой, пока я не попал в Тбилиси. Оттуда меня отправили домой на амбулаторное лечение, и я еще целых два месяца добирался до Москвы, плыл пароходом. Раненых на палубе была тьма – кто на костылях, кто весь перевязанный. У меня вместо гипса на ноге была большая шина, и передвигался я на костылях. До Москвы добирался через Каспийское море. Лицо мое было очень опухшим, медсестры даже шарахались от меня, потому что осколок от гранаты попал мне под глаз, и глаз был закрыт».

Так выжил в боях за Донбасс еще один огромный талант нашего советского театра и кино.

А «Товарищ Саахов» в боях за пригород Донецка?!

Занятны все-таки прихоти судьбы. Получив тяжелые ранения в сражениях на донецкой земле, уцелели для будущего отечественного искусства мастера именно сатирического амплуа, проще говоря, комики. Но это все-таки имеет логическое объяснение.

Перенеся муки войны, эти люди знали грань между смешным и великим, как мало кто в мире, кроме таких же точно людей.

Таким человеком был и Владимир Абрамович Этуш. Начинал он как военный переводчик, а потом перешел на строевую – в стрелковые части. Воевал на Северном Кавказе, освобождал Ростов-на-Дону и Донбасс. Здесь были записаны последние строки во фронтовой биографии помощника начальника штаба 581‑го Краснознаменного стрелкового полка лейтенанта Этуша.

При освобождении Сталино (Донецка) он отличился в боях за крохотный шахтерский городок Моспино, который нынче подчиняется Донецкой городской администрации.

Этуш был награжден орденом Красной Звезды. Выписка из наградного листа подробно рассказывает, за что именно:

«В боях за социалистическую Родину против немецких оккупантов показал себя смелым и решительным командиром. В наступательных боях в районе Моспино 07.09.1943 г. командованием полка тов. Этуш был послан на помощь в батальон, имевший сложную обстановку в выполнении поставленной боевой задачи, тов. Этуш бесстрашно, не щадя своей жизни, воодушевляя бойцов, смело повел роту на врага, причем своим умелым маневром выбил противника из района Городок, при этом уничтожил 30 солдат и офицеров, захватил ручной пулемет.

Тов. Этуш, работая начальником штаба по тылу на всем протяжении наступательных боев, обеспечил нормальную работу тыла и его передвижения. Бесперебойно доставлял боевым подразделениям продовольствие и боеприпасы. Хорошо обеспечил прием и эвакуацию раненых.

15.09.1943 г., наступая на районный центр Куйбышево, лично с группой бойцов первым ворвался в село и в уличных боях уничтожил 8 солдат и офицеров противника».

Этуша немецкие пули, правда, достали уже на выходе из Донбасса, когда его полк шел освобождать Запорожскую область. Ранение было тяжелым. После нескольких месяцев госпиталей (одним из первых был тот, что располагался в г. Сталино, в здании нынешней 33‑й школы на Ленинском проспекте. Школа была разбита в 2014 году снарядами украинской артиллерии) Владимир Этуш был списан с военной службы вчистую и занялся театральным образованием.

«Товарищ Саахов» уцелел для нас с вами, совершив свой подвиг на донецкой земле.

В названном нами госпитале с сентября 1943 года тогда же служила санитаркой совсем юная киевлянка Элина Быстрицкая. Ее госпиталь вошел в город 9 сентября, буквально на следующий день после оставления столицы Донбасса фашистами.

О ее встречах с городом Сталино сохранились любопытные воспоминания знавших ее в то время людей. Да и сама актриса до сих пор иногда в интервью припоминает подробности своей тяжелой для молоденькой девчонки работы.

Я хочу сказать, товарищи, что дело тут вовсе не в том, что в Донбассе с героями историй все это приключилось. Ведь описанные нами военные судьбы не были, конечно, чем-то выдающимся в актерской среде того времени. Вместе со своим народом шли на фронт актеры того поколения советских людей. Шли и честно выполняли свой воинский долг.

Через фронт и ранения прошли такие знаменитые советские актеры и режиссеры, как разведчики Алексей Смирнов и Леонид Гайдай, пехотинцы Иннокентий Смоктуновский, Александр Алов, Сергей Бондарчук и Николай Боярский, артиллеристы Владислав Стржельчик, Петр Тодоровский, Владимир Басов, Петр Глебов, Владимир Заманский, летчики Владимир Гуляев и Владимир Кашпур, моряк Георгий Юматов, кавалеристы Николай Гринько, Николай Еременко и Владимир Самойлов, инженер Зиновий Гердт, связист Григорий Чухрай.

Земной поклон им и за Великую Победу, и за великое советское искусство.

* * *

Донна посмотрела на свет янтарную жидкость в пузатой бутылке «Дэлмора» и предложила:

– А давайте я вам сейчас как раз про Быстрицкую расскажу, и пойдем отдыхать, а то мы там искусственный интеллект утомим быстро. Да и сопьется он с нами – неудобно получится.

– Принято, – согласился Панас, и Донна начала зачитывать с экрана своего электроблокнота:

* * *

«Падкие на красивости журналисты массовых изданий любили называть ее “главной казачкой России”, но у Элины Авраамовны Быстрицкой, слава богу, во-первых, хватало видных ролей и кроме созданного ею образа Аксиньи из “Тихого Дона”, а во-вторых, в ее облике было много такого, что заставляет любоваться и внешностью, и внутренним светом души. У мужчин это свойство встречается реже, чем у женщин. А среди женщин Советского Союза Быстрицкая была, пожалуй, самой таинственной и непостижимо прекрасной.

Божественность натуры – она ведь суть цельность характера.

Ее умопомрачительная женственность – общее место в рассуждении о русской культуре советской эпохи. О русской имперской культуре, которая умеет рождать такие цветы. Мама Элины Быстрицкой была еврейкой, папа – поляком, а сама она, родившаяся и выросшая в Киеве, – великой русской актрисой. Конечно, среди актрис ее поколения немало было привлекательных, красивых, сексуальных женщин. Но мало кто мог с ней сравниться – только у нее был тот шарм, та “чертовщинка”, которую в женской натуре ценят одинаково и царь, и купец, и рабочий.

Элина Быстрицкая умела быть своей без натяжки и суесловия. Для того чтобы такое умение родилось в человеке, он должен вести себя всегда естественно, а для этого – иметь развитое чувство собственного достоинства. И характер. А его ей было не занимать, по свидетельству знавших актрису близко людей. Это и позволило ей так убедительно, горячо, целостно изобразить на киноэкране такую настоящую, “ндравную” Аксинью. Потому и называли ее своей казаки Дона и Кубани, Терека и Урала, Астрахани и Сибири.

Казаком ведь становится не всякий русский человек, а только тот, кто исповедует главное свойство русского характера – понимание свободы как никем не стесняемой и ничем не ограниченной воли. Отсюда-то и русская “самодержавность”, а вовсе не из Азии или Византии. И в этом контексте мы можем назвать и Аксинью из “Тихого Дона”, и Лелю из “Добровольцев”, и Елизавету Максимовну из “Неоконченной повести”, и даже герцогиню Мальборо из мхатовского спектакля “Стакан воды”, людьми широкой воли. А сыграть, воплотить на сцене, экране такого человека может только артист, равный по масштабу личности своему герою.

Война, Сталино, характер поставили зарубку на память.

Быстрицкая родилась в семье военного врача. И этот факт биографии косвенно воспитал ее характер в первые же пятнадцать лет жизни. Когда началась Великая Отечественная война Элина была еще совсем подростком. Тем не менее она напросилась в госпиталь помогать санитаркам. С санитарным эшелоном, с мамой, которая служила там же поваром, прошла горькие дороги отступления Красной армии и обратный, уже победный путь.

8 сентября 1943 года советские войска освободили Сталино. Фронтовой эвакуационный госпиталь зашел в сожженный город сразу за наступающими войсками – через три дня. Помещение ему выделили в здании школы Первой городской больницы. Этого здания давно нет, но это самый центр – площадь Ленина.

В одном из интервью уже на склоне лет Элина Авраамовна рассказывала: “На все это (раны, отрезанные конечности) я насмотрелась в операционной, потому что, хотя и числилась санитаркой, работала лаборанткой. Хирурги меня звали, когда нужно было сделать анализ крови, определить ее группу, так вот, там стояли тазы, в которых лежали ампутированные конечности. В приемном покое солдаты лежали в ужасной грязи – их же доставляли прямо с передовой, – и страшнее, чем разорванные, окровавленные шинели и гимнастерки, чем облепленные глиной сапоги, были вши, ползущие прямо по полу”.

Кроме всего прочего, Быстрицкая вспомнила, что прифронтовой город Сталино, лежавший в руинах и погружавшийся ежевечерне в плотный мрак, был не только непригляден, но и серьезно опасен. От госпиталя до квартиры, вспоминает актриса, она, тогда 15‑летняя девчонка, ходила, сжимая в кармане шинели остро заточенную металлическую расческу – так поступали все девушки.

После войны Быстрицкая училась в техникуме, но любовь к искусству, властный зов сцены привели ее в итоге в Киевский театральный институт им. Карпенко-Карого. Дальнейшая судьба молоденькой красивой актрисы могла быть и скромней, чем она себе сама ее построила. Можно было, например, застрять в Херсонском драмтеатре, куда ей выпало распределение. Не захотела. Проявила уже сформировавшийся характер. Через Вильнюс, где жил тогда отец, дорожка актерской профессии привела в московский театр им. Моссовета.

Ну а потом был звездный час – роль Аксиньи.

Было бы самонадеянно с нашей стороны пытаться в нескольких строках рассказать и о том, как снимался фильм, и об интригах, неизбежных в актерских кругах при выборе главных героев, и о том, как дух одного из величайших романов в истории человечества и помогал и мешал съемочной группе. Но и партнер Быстрицкой по фильму – исполнитель роли Григория Мелехова актер Петр Глебов, и гениальный режиссер киноэпопеи Сергей Герасимов отмечали, что она вошла в роль как щука в омут – легко, спокойно, уверенно. И снова мы видим влияние натуры на профессию – человек, уверенный в себе, уверен и в своих действиях. Это вовсе не означает, что Быстрицкую не терзали, как и любого актера, муки творчества, но у нее было главное – понимание цели. И это давало силы большую часть таланта отдавать созданию реалистичного образа.

Здесь мы переведем дух и скажем: киношники после шестидесятых не очень баловали вниманием Элину Быстрицкую. На спектакли с ней в Малый театр валом валил театрал, но массовый зритель ее подрастерял. И это очень досадно и неправильно. Такая богатая фактура, такой цельный характер, такой мощный талант перевоплощения достойны были куда более значительной карьеры. А с другой стороны – ведь театральная жизнь Быстрицкой удалась, как мало кому – до самых последних лет она выходила на подмостки. Так о чем жалеть?

Ее античный профиль, стать, поступь, взгляд достойны были самых сильных эмоций из пьес Еврипида и Эсхила. Она и была человеком из других миров, занесенным волей Бога в наше время».

* * *

Утром следующего дня море продолжало показывать свой нрав у высоких глиняных и обрывистых берегов Качи. Просто удивительно, что такая махина не смогла размыть эту смесь глины с ракушечником в хлам за пару дней, а вершила зачем-то свой сизифов труд миллион лет.

Стоя у большого окна, по стеклу которого бог весть кто и когда нацарапал явно бороздкой ключа «Суворов Саня, ДМБ-1800», «Ждем Миху Фрунзе из армии в 1922», «А помните, как я вас разгромил под Австерлицем?», Палыч усмехался прихотям судьбы, которые всего лишь суть прихотей человеческого разума.

Он припомнил Чкаловскую лестницу в Нижнем-Горьком, по которой, тренируясь, бегал вверх и вниз, вниз и вверх. Туда и обратно, обратно и снова туда, к памятнику Великому летчику.

«Если быть, то быть первым», – вспомнилась фраза с основания монумента.

– Если быть, то быть первым, – раздался за спиной голос Донны.

– Вы мнемоник? Большого градуса посвящения? – обернулся он к ней, одновременно доставая из нагрудного кармана трубку.

– Ха! Нет, просто немного психологических тренировок.

– Прошли спецкурс?

– В лагере для военнопленных.

Палыч пыхнул пару раз трубкой и решил не углубляться в тему, обещающую неприятное продолжение. В конце концов, ему надо просто пройти это испытание. Ему обещали, что после этого он сможет вернуться домой. Дома, правда, давно нет, но сейчас не об этом. Главное вернуться. И не таким хитрым бабцам, как эта наглая и самоуверенная дончанка, полоскать ему мозги и ловить на пустом трепе.

Дончане, донецкие. Палыч припомнил, как говорил Равиль: «Донецких без понтов не бывает». Еще Равиль говорил: «Это у вас, у горьковских, Волга в жопе играет». А потом он как-то зашел в блиндаж в опорнике «Человейник», который они штурмовали два месяца, и не вернулся. Взрыв хитрой французской мины оторвал ему голову. Палыч насмотрелся всякого, но не мог оторвать взгляда от оторванной головы – все казалось, сейчас ехидный донецкий татарин откроет глаза и скажет своим сипло: «Не ссы в буденовку, боец!»

– Буэнос дыас! – появился из столовой Панас. – Как говорят наши недруги гишпанцы, кэ таль эстаис, сэньорэс?

– Фандорин, я не знаю этого языка, – машинально ответил Палыч фразой из старого-престарого кино, смотренного еще в детстве с дедом Олегом.

– Рад, дорогой Палыч, что с рефлексами у вас все в порядке. Донна! – отлично выглядите! – давайте-ка я вам расскажу о сегодняшнем плане. – Никакого плана! Беседы ведем, как бог на душу положит. Кстати, как надо писать слово «бог» – с заглавной или строчной?

– Это, как вам ваша совесть комсомольская подскажет, – отрезала Донна. – Вообще, когда вы резвитесь, невольно вспоминается поговорка о словесном поносе при запоре мысли.

– Словесном Панасе, ха-ха! Да, вам, донецким, палец в рот, гм… да. Ну ладно. Продолжим. С артистами мы вчера покончили или еще кто-то остался?

– В моем электроблокноте пара статей еще найдется, – ответила Донна.

– Статьи – в студию!

Донна несколько недоуменно посмотрела на Палыча и начала читать.

История о «русском Диснее» из Луганска

В 1900 году в Луганске в простой крестьянской семье родился человек, которого на Западе называли не иначе как «советским Диснеем» – Александр Лукич Птушко.

На самом деле фамилия его, как водится у людей артистического склада, звучала чуть по-другому – Птушкин. Почему творец многих советских киносказок выбрал украинизированный вариант, остается только гадать.

Возможно, так проявился его откровенно ернический склад характера, без которого невозможно представить работу над огромной и новаторской картиной, каковой в судьбе Птушко стал «Новый Гулливер» (1935).

Для начала ему повезло.

Надо сказать, что фабрично-заводская обстановка и барачная жизнь тогдашнего Луганска едва ли способствовали тому, чтобы сын бедняка стал кем-то другим, нежели шахтером, кузнецом, слесарем.

Практически одинаковая стартовая позиция была у Птушко и Ворошилова. Оба луганчанина не просто выбились в люди, но стали знаменитостями каждый в своем роде, доказав и без того известный факт: настоящий талант всегда пробивает себе дорогу.

У Саши Птушкина рано обнаружились замечательные способности к рисованию, нашлись и добрые люди, которые помогли ему природный дар развить. Правда, к тому времени, когда первоначальная учеба завершилась, в Россию безжалостно ворвалась Гражданская война.

Птушкин-младший немедленно забыл изобразительное искусство и «за народное дело он пошел воевать» – в 1919 году луганский самородок в рядах Красной армии машет саблей и стреляет из винтовки, тысячи миль скачет на коне в рядах легендарной 1‑й конной армии Буденного.

Кстати, для художника любой опыт – клад, и кто знает, может, зрелище десятков тысяч конников, скачущих по бескрайним степям Новороссии, дало пищу для ума Птушко-кинематографиста.

Впрочем, до этого звания еще надо было добраться. А пока демобилизованный конармеец Птушкин, еще не ставший Птушко, возвращается в родной Донбасс. Как ни странно, в разоренном войной крае, в условиях жесточайшего дефицита хлеба, угля, денег, специалистов, бумаги вовсю кипела культурная жизнь, доселе здесь практически неизвестная.

Птушкин пытается найти применение своему таланту художника. Зарабатывая на жизнь, он рисовал плакаты, писал заметки в Бахмуте (ныне – Артемовск) для газеты «Всесоюзная Кочегарка» и даже актерствовал на сцене в местных полупрофессиональных труппах.

Пока не понял, что пора торить путь в Москву.

А мог бы выйти бухгалтер.

В столице Александр Птушкин проучился три курса в Московском институте народного хозяйства. Судя по всему, туда его отправила комсомольская или партийная организация – тогда именно через этот упрощенный порядок получения московской прописки и большого образования прошли очень многие донбассовцы, ставшие впоследствии знаменитыми, начиная с Никиты Хрущева.

Правда, художник в Птушкине довольно скоро одолел экономиста. Тут уместно будет провести параллель с тем, как полвека спустя примерно так же в кинематограф придет дончанин Юрий Кара, который сначала окончил Московский институт стали и сплавов, а уж затем пошел получать диплом ВГИКа.

У Птушко (дальше будем уже так его именовать) эта дорожка была еще сложней. Из института народного хозяйства он отправился не в мир кинематографа напрямую, а в мир только нарождающейся мультипликации. В 20‑х у нее еще не было того успеха, который ей через четверть века подарит телевидение.

Но желающих заниматься «самодвижущимися человечками» было предостаточно.

В 1927 году Александру Лукичу удается устроиться работать художником-мультипликатором на Москинокомбинат (будущий «Мосфильм»), где он внезапно увлекается созданием кукол для анимационных фильмов. Он их придумал и создал превеликое множество, но именно те, которых он увлеченно мастерил в конце 20‑х, стали тем толчком, который привел его впоследствии в мир киносказки.

Росло мастерство и режиссера-мультипликатора Птушко, пришли первые успехи – в 1932 году уроженец Луганска снимает первый в стране звуковой мультипликационный фильм «Властелин быта». Это был прорыв в неведомое.

Примерно тогда же у Птушко зародилось желание приспособить к нуждам классики кукольную анимацию, а также совместить с ней чистый игровой кинематограф. Таким в те времена в мире занимались единицы. И среди них начинающий 35‑летний режиссер из Москвы Александр Птушко.

Примечательно, что параллельно с ним стихию кинематографа мало-помалу подчинял своему таланту второй величайший сказочник советского кино, сын обрусевшего ирландского инженера Александр Роу.

Конечно, интересно было бы посмотреть, как он прочувствовал бы для экрана классический образ Лемюэля Гулливера, созданный великим британским писателем Джонатаном Свифтом на ирландской тематике. Но история не знает сослагательного наклонения. И «Новый Гулливер», первый в мире полнометражный фильм с использованием объемной мультипликации, снял Александр Птушко.

Интересно, что снимал он его в сотрудничестве с никому тогда неизвестным, молодым кинооператором Николаем Ренковым. Первый блин у них вышел отнюдь не комом – они вместе успешно отработали на упомянутой уже короткометражке «Властелин быта».

Птушко знал, что Ренков не менее его самого одержим изучением непаханой целины мультипликационных и кинематографических техник и методов. Они давали автору огромное поле для маневра в сценарии. Визуальное воплощение фантазии Птушко-сценариста об артековском пионере, попавшем в страну лилипутов, где он сыграл роль вождя и динамита социальной революции, не было бы возможным без мультипликации и макетных съемок.

Гулливер действовал в художественном пространстве, созданном исключительно средствами объемной мультипликации и огромным количеством комбинированных и макетных съемок.

Этому способствовало бурное развитие кинотехнологий 1930‑х, в частности, транспарантных съемок, сущность которых в возможности снять необходимое действие на заранее снятом фоне.

«Без освоения этого метода съемки не было бы и фильма», – признавались позже Птушко с Ренковым в своей книге «Комбинированные и трюковые киносъемки».

В «Новом Гулливере» методом транспаранта выстроена сцена, когда Петя призывает на помощь флотилию: на дальнем плане кадра работал пионер, на переднем – куклы, исполняющие роль королевского войска.

Кстати, кукол для фильма было сделано невероятно много – в общей сложности около 3000. До полутора тысяч участвовало в съемках.

Описывая технические новаторства «Нового Гулливера», уже в нынешнем веке киновед Дмитрий Мансуренков рассказывал:

«Для перемещения камеры при покадровых съемках кукол были изготовлены специальные конструкции, позволяющие делать не только наезды, отъезды или проезды, но и имитировать съемку с операторского экрана.

Особое внимание уделялось расчетам глубины резкости, чтобы при съемках кукол резкостные соотношения между первоплановыми куклами и куклами в глубине кадра соответствовали распределению резкости при съемках актера. На актера и кукол нужно было устанавливать одинаковый по характеру, но совершенно разный по интенсивности световой рисунок».

Об этой киноленте, давным-давно вошедшей в учебники киномастерства, написаны солидные книги.

Мы же заметим главное – идея «Нового Гулливера» в части сценария и методов съемок была столь новаторской, увлекательной, эффективной, что ее по сей день в разных вариациях используют режиссеры многих кинокартин, среди которых на ум первой приходит замечательное американское кино «Кто подставил кролика Роджера».

После Великой Отечественной войны Птушко окончательно перешел к сказочному кинематографу. Во всех своих картинах он совершенствовал технические и изобразительные методы комбинированных съемок. Наряду с Александром Роу он стал практически монополистом в деле создания киносказок.

Все, что было им создано, сразу вошло в золотой фонд советской киноклассики – «Каменный цветок» (1946), «Садко» (1952), «Илья Муромец» (первый советский широкоэкранный фильм со стереозвуком, 1956), «Алые паруса» (1961), «Сказка о потерянном времени» (1964), «Сказка о царе Салтане» (1968), «Руслан и Людмила» (1972).

А ведь были еще и киноленты, в которых он выступал просто создателем кукол или трюков. И делал это всегда с огромным интересом и ответственностью. Так что, когда вы будете пересматривать, скажем, «Детей капитана Гранта» или «Вия», знайте, что весь ирреальный мир в этих фильмах создан руками луганского самородка.

* * *

– Занятно. С технической точки зрения и вовсе интересно, – Панас делал какие-то заметки в своем электроблокноте, – что-то еще?

– Вы видели «Королеву бензоколонки»? – задала ответный вопрос Донна.

– Божечки, что вспомнила! Старье какое!

– Не суть, – там есть такой персонаж – священник, опоздавший на автобус Донецк – Киев. Тогда просто забавным эпизодом смотрелось. А нынче столько символов вывести из этого «два по сто в одну посуду – полумер не признаю» можно вывести. Панас, дисер написать сможете!

– Спасибо, яхонтовая вы наша, но кино для меня – это побочный продукт, занятие его историей не требует ничего кроме наблюдательности и системности. А я, признаться, лишен и того, и этого, как вы, должно быть, заметили уже. Да, простите, сегодня я многословен, как никто во вселенной. Что вы хотели о фильме рассказать?

– О фильме ничего, а об актере, сыгравшем священника, много чего.

Джонни. Я уже в седле! Ждем!

История про самого шведского русского Деда Мороза

В 1965 году на экраны кинотеатров СССР вышел фильм знаменитого мастера кинопревращений Александра Роу «Морозко», мгновенно ставший культовым для многих поколений советских людей. И по сей день фразами из фильма могут запросто перебрасываться люди от 30 до 75 лет – свидетельство того, что кино вышло мастерским и поистине народным.

Составляющих успеха было много, но в сказке о природной силе, за добро добром воздающей, было важно то, что сюжет на Руси был известен лучше некуда. В кинофильм он перекочевал из одноименной русской сказки, которая ходила по всей Восточной Европе в разных вариациях. Достаточно отметить, что фольклористы собрали 40 русских, 30 украинских и 11 белорусских вариантов.

В 1959 году в СССР развернула работу беспрецедентная кинематографическая экспедиция. Киностудия имени Горького совместно с компаниями «Просинекс» и «Трайдент», представлявшими Францию и Италию, трудились над фильмом «Леон Гаррос ищет друга». В европейском прокате кинокартина называлась «Двадцать тысяч лье по земле».

В литературный оборот сюжет этот ввел в позапрошлом веке известный русский собиратель и классификатор фольклора Александр Афанасьев. В его сборнике народных сказок есть два варианта сказки «Морозко», записанные как № 95 и 96. Желая подчеркнуть важность мифологической фигуры Морозко (Мороза), Афанасьев отмечает, что еще в начале XIX века крестьяне многих российских губерний задабривали грозный дух природы подношениями – обычно это была плошка с киселем.

Идея литературной обработки народного образа пришлась по душе русским писателям. Сначала Владимир Одоевский развил ее в своей педагогической сказке, а затем к ней в поэме «Мороз – Красный нос» обратился Николай Некрасов. Писал об этом образе, воплощающем в себе морально-этический взгляд на жизнь русских крестьян, и Владимир Даль.

Одним словом, сюжет и герои были словно созданы для того, чтобы Александр Роу снял свой шедевр. Оставалось найти лучших исполнителей заглавных ролей. Как по мне, в этом фильме вообще нет слабой актерской игры. Тут что ни образ – полный восторг. Но все-таки стоит отметить, что на роль Морозко Роу пригласил единственного человека, чья внешность у зрителя могла вызвать только один отклик – радость узнавания Деда Мороза. Да и искать особенно не пришлось. Как говорится, при всем богатстве выбора альтернативы не было – Александр Хвыля.

Этот 60‑летний актер к моменту выхода на экраны фильма «Морозко» уже 10 лет с блеском исполнял роль главного Деда Мороза огромной страны на кремлевской елке. Да, вся страна знала и другие его достоинства, но Дед Мороз он был непревзойденный. А уж после «Морозко» ничего другого ему играть не надо было, хотя он и пытался.

Хвыля – это псевдоним.

Тут Донна на пару секунд оторвалась от текста:

– А неслабый позывной у него был бы – «хвыля» – да, Палыч?

Александр Леопольдович Брессем родился в семье шведа-управляющего имением Александро-Шультино под городом Константиновка в Донбассе. Имение и одноименное село это интересно тем, что там в свое время доживал свой век «генерал-метеор» Иван Котляревский, в ходе русско-иранской войны 1811–1812 годов нанесший персам просто унизительные поражения, ввязываясь в битвы порой с батальоном против 40‑тысячной армии.

– Не знал, – подал голос Палыч, – я там воевал, в этом Шультино.

– Ага. Итак:

Место историческое, семья необычного происхождения: Александр Брессем вырос натурой впечатлительной, романтической и артистической. Никого из близких не удивил его уход в кинематограф. В годы молодости Брессема-младшего он был в огромной моде. Кроме того, модно было украинизироваться, отсюда и его псевдоним. Несколько легкомысленный, с намеком. Ведь «Хвыля» по-малороссийски – волна.

Волнами ходила и карьера Александра Хвыли. Рослый, статный, с крупными чертами лица, смолоду играл исключительно героев. Это к старости он переключился на Морозко и тому подобных сказочных персонажей, стал получать роли в комедиях. А во цвете лет он был главным Буденным советского кино, сыграв легендарного командарма трижды. Кроме того, в актерском активе Хвыли были роли Пархоменко, Щорса, Суворова, ватажка карпатских крестьян Устима Кармелюка, гетмана Богдана Хмельницкого. В общем, везде, где надо было говорить пафосные героические речи, картинно доставать из ножен саблю и мужественно вращать глазами, звали Александра Хвылю.

Сегодня трудно судить о тех старых его ролях. Кому-то они покажутся несколько картонными, но ведь кинематограф не только в нашей стране, а и во всем мире, только нащупывал дорогу к мастерству.

Перелом в актерской судьбе Александра Леопольдовича произошел в 1949 году, после громкого успеха народной комедии «Кубанские казаки». Хвыля там сыграл рассудительного партийного работника районного звена. Роль небольшая, но с перчиком – таких партийцев в сельских районах не только Кубани, но и степного Донбасса, родного ему с детства, водилось немало. Многие, говорят, узнавали себя в товарище Корене.

Кстати говоря, в «Кубанских казаках» Хвыля сталкивается с другим донбассовцем – исполнителем главной роли Сергеем Лукьяновым. Надо только слышать, с каким знанием южнорусского суржика ведут между собой диалог в кадре сын шведа-управляющего и сын шахтера. Веришь с ходу – кубанцы.

К полумерам не привык.

Как бы там ни было, после той картины Хвыле посыпались предложения сыграть того или иного комического персонажа. И ведь какие они у него замечательные, живые, объемные получались. Один батюшка из автобуса «Донецк – Киев» в культовой комедии «Королева бензоколонки» чего стоит. С нее пошло – если кто не помнит фамилии Хвыля, говорит: «Ну, тот, который “два по сто в одну посуду – к полумерам не привык”». И все понимают, о ком идет речь.

В последнюю пору своей жизни Александр Леопольдович много снимался в фильмах-сказках, благо они в шестидесятых стали весьма популярны. Он сыграл почти во всех главных фильмах великого сказочника Александра Роу, но все-таки именно роль Морозко стала его визитной карточкой. Что тут поделаешь – человек просто родился Дедом Морозом. И никто его в этой роли, ей-богу, за полвека не превзошел. Никто.

* * *

После небольшой паузы слово снова взял Панас:

– Товарищи! Друзья! Предлагаю резко сменить тему. Напомню. Что наша задача собрать известный каждому из нас материал для аналитиков, которые будут разрабатывать идеологические обоснования для будущего так сказать отдела агитации и пропаганды ЦК, если можно так называть ту структуру, которая сейчас создается. Наш удел быть удобрением. Это они уже станут писать учебники для школ и вузов составлять тематические планы для Гослита и вузовских издательств.

И мне сдается, что наша задача быть более или менее разнообразными в тематике. Палыч, что вы, к примеру, может рассказать о Каче – месте, где мы собрались?

Палыч поерзал в своем кресле у камина:

– Я тут родился.

Панас всплеснул руками:

– Так мы вас вернули на родину. В колыбель, так сказать…

– А то ты не знал, читал ведь дело, – резко сказал Палыч.

Панас одарил его благосклонным взглядом:

– Знал.

Тогда должен знать, дружище, что родился я тут совершенно случайно. Когда-то Кача была авиашколой с аэродромом, потом военным городком авиаполка с аэродромом, а потом курортным городком, который вырос по соседству с военным, от которого к тому времени и половины, наверное, не осталось.

Так вышло, что большая часть участков на раннем этапе строительства была раскуплена москвичами, половина из которых служила когда-то в полку. А потом перебралась в столицу, а вторая половина составилась из отставников, чьи дети в Москве преуспели. Так или иначе, два или три громадных кооператива дачников, неважно, как они назывались, числили среди своих владельцев обладателей паспортов с регистрацией на Таганке, в Кунцево и Выхине, Чертанове Южном и Люблино, Марьиной Роще, Долгопрудном, Королеве и прочем Подмосковье помельче.

Среди севастопольцев качинскую «московскую общину» называли странным словом «Москвокача», в котором слышались и присущее горожанам матросское зубоскальство, и легкая зависть. И тончайшая паутинка гордости – знай, мол, наших, это вам не Ялта какая-нибудь с ее нестерпимым вавилонским столпотворением, удушливой атмосферой и безликостью.

Родители работали в таком месте, имя которого и по сей день лучше не произносить. У них был проект на пару лет, а Кача стала своеобразным, как говорят в армии, дембельским аккордом. Близилась война, и отец хотел побыстрей увезти маму из Крыма, который он рассматривал как приоритетную для врагов цель. Но не успел. Я родился тут, но потерял родителей, и дед с бабкой забрали меня в Горький, самый Нижний из Новгородов.

Палыч закурил и умолк, полагая, что сказал и так слишком много.

– Вуаля! – воскликнул Панас. – Тогда вам сам бог велел рассказать нам историю Качи.

Палыч пожал плечами:

– Пожалуйста…

История о родовом гнезде русской авиации

Небо в Каче всегда было напоено гулом моторов, как зал консерватории музыкой. Даже удивительно, что никто за столько лет не сподобился написать книгу о ней – столько историй и судеб связаны с этой землей, которая, кажется, на метры и метры пропитана керосином, маслом, мазутом и спиртом.

Петр Нестеров, Константин Арцеулов, Иван Айвазовский, Николай ll Романов, Василий Сталин, Александр Покрышкин, великий князь Александр Михайлович, Дмитрий Григорович, Зинаида Кокорина, Тимур Фрунзе, братья Микоян. Всех этих людей объединяет короткое слово – Кача.

«А на Каче – все иначе»

Крохотный поселок на побережье Черного моря, входящий в юрисдикцию Севастополя, отмечен в русской истории особенным образом. Именно здесь, в принадлежащем ему хуторе Александрово-Михайловском, двоюродный брат последнего русского царя великий князь Александр Михайлович Романов построил знаменитую Качинскую летную школу. К тому времени она уже два года работала на Куликовом поле в Севастополе, но в Каче роза ветров одна из самых необычных в Крыму, потоки воздуха здесь протекают так, что фанерным аэропланам начала прошлого века было удобней «учить» пилотированию сидящих в них рисковых россиян.

Тогда же родилась известная нынче всему Севастополю и Крыму пословица: «А на Каче – все иначе». Над полуостровом могут висеть свинцовые дождевые тучи, а над поселком – сиять голубое небо.

К началу скоро Первой мировой войны Качинская школа, или, как ее называли запросто, Кача, готовила вместе с гатчинской школой под Питером пилотов, коим суждено было стать первыми русскими летчиками-истребителями. Кача в те предвоенные и военные годы была средоточием всего самого современного в летном деле.

Еще в 1912 году инструктор школы, константинопольский грек на русской службе, поручик Дмитрий Андреади совершил невероятное по меркам Европы авиационное путешествие – перелет по маршруту, пролегавшему через самые знаменитые русские города: Севастополь – Одесса – Киев – Москва – Санкт-Петербург. В канун войны Петр Нестеров приехал к своему приятелю Андреади, ставшему уже начальником школы, учить ее питомцев технике выполнения своей знаменитой «мертвой петли».

Чуть позже внук великого русского художника-мариниста Ивана Айвазовского, сам недурной художник и отличный пилот Константин Арцеулов, придумал в Каче и воплотил в жизнь вход и выход из штопора, считавшегося в те времена верным «гробом» для летчиков. В Каче впервые в мировой практике совершили ночные прыжки с парашютом, а конструктор Дмитрий Григорович испытывал здесь русские летающие лодки, сыгравшие впоследствии свою роль в раннем обнаружении немецких крейсеров «Гебен» и «Бреслау», прорывавшихся к Севастополю обстрелять базу Черноморского флота.

Первый выпуск пилотов Качинской авиашколы состоялся в 1913 году, и дипломы вручать приехал сам император. Сделать это, подняв тем самым престиж Качи и звания военного пилота, уговорил Николая Александровича его любимый кузен Александр Михайлович. С тех времен уцелел длинный дом желтого инкерманского камня, который сегодняшние качинцы знают как двенадцатый ДОС (Дом офицерского состава), а люди, жившие в Каче перед Великой Отечественной и сразу после нее именовали «соединенкой» – дом составлен их трех одностилевых построек.

С 1912 до 1937 год это единственное крупное здание Качи. Здесь размещалась и школа (учебные классы), и администрация с библиотекой, и жилые помещения. Знатоки истории показывают интересующимся пять окон на втором этаже – там, мол, и квартировал со свитой император всероссийский в 1913 году.

Качинский звездный список

Одним лишь царем список знаменитостей Качи не исчерпывается. Правда, голубых кровей в насельниках ДОС № 12 более не наблюдалось. Но оно – и построенное рядом в 1937 году здание казармы – видело первую советскую летчицу-истребителя Зинаиду Кокорину, сына Иосифа Сталина Василия и Михаила Фрунзе – Тимура, отпрысков советского министра-долгожителя Анастаса Микояна («От Ильича до Ильича без инсульта и паралича»), один из которых стал знаменитейшим авиаконструктором. Советская элита своих сыновей готовила к защите воздушных рубежей Родины.

Кача стала «альма матер», конечно, не только для них. Самый знаменитый выпускник училища – трижды Герой Советского Союза, самый известный русский ас Александр Покрышкин. Он, кстати, учился в школе в одно время с Василием Сталиным, и, похоже, еще на аэродроме и в классах между ними возникло чувство взаимной неприязни, стоившее Покрышкину после войны громкой карьеры. Качу оканчивали второй пилот и штурман легендарного Валерия Чкалова в его трансарктических перелетах – Георгий Байдуков и Александр Беляков. Постигала науку летать в небе Качи и Полина Осипенко из знаменитого женского трио Раскова – Гризодубова – Осипенко.

Роль Качи для русской авиации невозможно переоценить. На протяжении десятилетий не было более громкого и престижного для летчиков учебного заведения. Закончить Качинское высшее военное авиационное училище означало иметь предельный уровень мастерства пилота. Недаром среди качинцев был невелик процент аварий и гибели летчиков.

К сожалению, уйдя в эвакуацию в 1941 году, когда к Севастополю рвались войска Манштейна, училище уже не вернулось в Крым. Оно сохранило имя – Качинское, но до самого своего закрытия в 1998 году находилось в Волгограде. «Кача» и там оставалась маркой высшего уровня, дала отечественной космонавтике добрый десяток первопроходцев.

А в поселке, вошедшем в состав Нахимовского района Севастополя, продолжали гудеть моторы. Здесь долгое время базировались знаменитые авиаторы-черноморцы из 6‑го гвардейского истребительного авиаполка. Скульптурные портреты двадцати четырех из них, со звездами Героев Советского Союза на френчах, стоят в парке славы у Дома офицеров флота. Сегодня здесь слышны все больше вертолеты – ЧФ РФ использует их для обнаружения подводных лодок. Браво парят над самым русским морем в мире старички-гидропланы БЕ-12. Немного их осталось на флотах России, немного и в Каче.

В каче хватает памятников рыцарям родного неба. У стен местной школы – превосходный памятник Александру Покрышкину. Легендарный советский ас снова смотрит на море, над которым когда-то выписывал фигуры высшего пилотажа, соревнуясь с Васей Сталиным да Тимуром Фрунзе. Поселок, в котором все улицы, кроме трех, носят авиационные имена, конечно, знаком с Покрышкиным, но сила традиций проявляется с особенной силой, когда их обновляют.

Когда строили Крымский мост, со дна Керчинского пролива подняли останки штурмовика Ил-2. Летчик Евгений Мышко совершил свой последний полет на нем в конце ноября 1943 года. Теперь мотор и кабина (все, что осталось от «летающего танка») стоят на постаменте у стен ДОФа, среди аллеи памятников Героям СССР из шестого гвардейского.

* * *

Палыч снова задымил:

– Вот, собственно…

Панас прогудел совсем по-профессорски:

– Вы уж, батенька, не останавливайтесь.

– Ладно, тогда о качинских летчицах слушайте. Запись включена?

Панас кивнул с важным видом.

История о том, как птичница из приазовского села стала знаменитой летчицей

В 1907 году неподалеку от Бердянска, в селе Новоспасовка, в крестьянской семье Дудников родилась дочь Полина. Она могла повторить бесчисленные труды и дни своих предков-хлеборобов, но стала Героем СССР, а фамилию ее второго мужа носит теперь Новоспасовка, которую в годы Гражданской войны называли второй столицей Нестора Махно.

Полина Дудник могла стать выдающимся тружеником советского сельского хозяйства, орденоносцем и депутатом. И первоначально стезя жизни вела ее именно в этом направлении – в 19 лет способная девушка была отправлена на курсы птичников. А через два года была уже заведующей птицефермой. Казалось бы, впереди простой и честный путь труженика.

С пути предков Полину сбил первый муж, односельчанин Степан Говяз. Он обольстил птичницу и повел ее под венец. Правда, военная судьба повлекла его далее – по гарнизонам Красной армии, а Полина осталась в селе.

Ждала его, пока не надоело, что люди шепчутся по хатам – мол, при живом муже, а живет одна. И тогда Поля собрала пожитки и отправилась к Степану, который в это самое время был назначен на службу в знаменитую Качинскую авиационную школу летчиков им. А. Мясникова.

Судя по тому, что произошло это в 1931 году, а Говяз к тому времени уже несколько лет был летчиком, в Каче он служил летчиком-инструктором.

Если это так, то нынешние жители севастопольского поселка Кача могут даже твердо определить место, где жили в 1931–1933 годах Степан с Полиной. Это улица Ударная, которая была продолжением единственной в то время улицы Авиаторов. Именно в том месте стояли домики инструкторов. Некоторые из них сохранились до сих пор, равно, как и здание штаба школы (ныне дом офицерского состава № 12).

Полина, как показали вся ее жизнь и дела, была человеком амбициозным и увлекающимся. И первый же провоз на учебном самолете У-2, который ей устроил муж, поразил ее до глубины души.

Тогда это была суперновинка, гордость советского авиапрома. Его даже выставили на международную авиационную выставку в Берлине. В 1930 году он только-только пошел в крупную серию и стал поступать в воинские части и учебные центры советских ВВС. Самолет был надежен, прост в управлении, им могла даже управлять наша вчерашняя птичница.

И Поля заболела небом. Но надо сказать, что ее официальный статус – подавальщица в офицерской столовой училища – не обещал ей карьеры летчицы.

Полина Говяз (Дудник) прошла путь, подобный тому, который в 1923–1924 годах здесь же, в Каче, прошла Зинаида Кокорина, первая женщина, ставшая летчиком-истребителем.

Зина была библиотекарем в школе, к самолетам ее не подпускали – «не бабское это дело». Потом за день до свадьбы погиб ее гражданский муж – инструктор Альберт Паэль, эстонец по национальности, которого в школе звали «Бог». Похоронив его, Кокорина сумела добиться зачисления в школу и стала в Каче лучшей, а в Стране Советов первой летчицей-истребителем.

Она была первой. Полине Говяз предстояло повторить достижение Кокориной. Конечно, в каком-то смысле ей было легче.

Во-первых, прецедент в советской авиации был создан – женщина стала летчиком-истребителем. И не где-нибудь, а здесь же, в Каче. Во-вторых, Кокорина и ее однокашники летали, что называется, на «гробах» – латаных-перелатаных трофейных «авро» и «ньюпорах». Каждый день кто-нибудь погибал если не в небе, то на земле из-за аварий оборудования.

Полине же предстояло учиться на удивительно неприхотливой в пилотировании машине, которая впоследствии станет называться По-2 и прославится в истории авиации как малый ночной бомбардировщик, на котором летали «ночные ведьмы», ведомые в бой Мариной Расковой, одной из трех самых знаменитых летчиц СССР.

С другой стороны – ужесточились и требования к курсантам. И в знаниях теории, и, конечно, в части пилотирования. Выросли и скорости, и нагрузки на пилотов.

Поэтому Полине отказывали в поступлении в авиашколу. Легенда советских времен гласит, что Полина попросила принять ее в число курсантов самого наркома обороны Клима Ворошилова, когда тот посетил Качу в 1932 году. И через год родился новый летчик ВВС Красной армии Полина Говяз.

Карьера у Полины складывалась замечательно. Кроме того, что она и в самом деле стала отличным пилотом – смелым, решительным, требовательным, – ее, конечно, продвигали и в пропагандистских целях: молодая Страна Советов находила своих героев везде, где только могла.

Семейная жизнь, и ранее не блиставшая успехами, стала разваливаться на глазах: супруги Говяз служили в разных гарнизонах. Степан в Ростове, Полина – в Харькове и Киеве. В 1935 году они подали на развод.

«Армия разлучила нас», – писал своей матери позже Степан, любивший бывшую жену до конца жизни, оборвавшейся где-то в лагерях ГУЛАГа.

А Полина стремительно выскочила за летчика-сослуживца и поменяла фамилию на Осипенко. С ней она и стала знаменитой, с ней без преувеличения вошла в историю. Улиц Осипенко в бывшем Союзе, наверное, ненамного меньше улиц Чкалова или Кирова.

Прославиться летчику в ту эпоху лихорадки рекордов можно было только дальним перелетом.

Этим болел весь мир, и советские летчики не были исключением. Тем более что Полина Осипенко была выпускницей Качинской авиашколы, один из первых начальников которой, поручик Дмитрий Андреади, первым в мире пролетел в 1912 году по маршруту Севастополь – Одесса – Киев – Санкт-Петербург, став национальным героем Российской империи.

И хотя к власти в стране пришли люди, отрицавшие многие достижения царской России, в Каче Андреади хорошо помнили. Ведь он погиб здесь в авиакатастрофе в 1914 году. Похоронили его в Симферополе, но на качинском кладбище летчиков, именуемом местными «Камчаткой», установлен кенотаф в память об этом отважном пионере воздухоплавания. У летчиков своя, особая историческая память.

В 1938 году имя Полины прогремело на всю страну.

Сначала она вместе со вторым пилотом Верой Ломако, которая тоже училась в Каче, и штурманом Мариной Расковой устроила невероятное для того времени – перелет из Севастополя в Архангельск на гидросамолете.

Чтобы было понятно, какой сложности задачу поставила перед собой и экипажем Полина, заметим, что примерно 300 километров «летающая лодка» летела над степями Украины, где в случае чего негде было сделать вынужденную посадку – верный «гроб», выражаясь языком летчиков того времени.

Марина Раскова в автобиографической книге «Записки штурмана» очень подробно описала, как три месяца женский экипаж готовил этот серьезный проект. На пути к удаче пришлось преодолеть множество технических и психологических препон. Даже плавать научили Полину в Севастополе – она не научилась в детстве на родной речке Берда.

У девчат все получилось «на отлично» – впервые в мире женский экипаж совершил беспосадочный перелет по маршруту Севастополь – Киев – Новгород – Архангельск протяженностью 2416 км.

Надо ли говорить, что они в один день стали героинями?

А впереди Полину Осипенко и Марину Раскову и пригласившую их в свой проект знаменитую уже тогда харьковчанку Валентину Гризодубову ждали еще большая слава и испытание – беспосадочный полет из Москвы в Комсомольск-на-Амуре на самолете АНТ-37 «Родина».

Полет был удачен, но кончился драматически – из-за сложных погодных условий они не смогли найти комсомольский аэродром, очутились с пустыми баками ближе к побережью Охотского моря.

Гризодубова, будучи командиром самолета, приняла решение о жесткой посадке в лесу. Расковой она отдала приказ прыгать с парашютом, так как была опасность, что кабина штурмана при жесткой посадке будет разбита.

Спустя десять дней Раскова вышла через тайгу к болотистой местности, на которой Гризодубова мастерски посадила тяжелую машину. К тому времени их уже нашли спасатели.

Был установлен еще один неслыханный рекорд по дальности перелета среди женщин – 6450 километров. Все летчицы были удостоены звания Героя Советского Союза.

Мы не знаем, какие бы еще подвиги совершила Полина Осипенко, как она воевала бы на фронтах Великой Отечественной. Ее яркая жизнь оборвалась вскоре после рекордного полета.

В мае 1939‑го опытные летчики-инструкторы и боевые пилоты проходили курс взаимного обучения пилотированию. Полина попала в пару с героем войны в Испании, мужем красавицы-актрисы Валентины Серовой, начальником главной летной инспекции ВВС РККА Анатолием Серовым.

11 мая они отрабатывали полеты «вслепую».

Первый прошел штатно. За штурвалом была Полина, а Анатолий – на месте инструктора. Приземлились, осмотрели машину, дозаправились, поменялись местами. Взлет – и больше их живыми не видели.

Нашли их через час разбившимися, упавшими с высоты в 600 метров. Хоронили у Кремлевской стены.

В истории авиации есть полеты-загадки.

Никто не может объяснить окончательно причин гибели таких опытных пилотов, как Чкалов, Сент-Экзюпери, Осипенко с Серовым, Гагарин с Серегиным. Впрочем, для истории важнее то, что эти первопроходцы авиации и космоса сделали для человечества, для его прогресса.

Свой вклад внесла в него и девушка из скромной крестьянской семьи из приазовского села Осипенко – так оно теперь называется.

* * *

Палыч совсем утонул в своем кресле, и всем показалось, что голос его даже звучит как-то глуше. Между тем он продолжал:

– В связи с Качей, конечно, можно вспомнить истории Василия Сталина или Александра Покрышкина, многих советских космонавтов, но мне вспоминается образ Амет-Хана Султана. Вот уж поистине скромный гений авиации был. Щас расскажу.

История о том, почему орлы падают на землю уже мертвыми

Один из лучших советских летчиков, признанный ас Великой Отечественной, имя которого немецкие летчики знали не хуже имен Покрышкина, Кожедуба и Лавриненкова, человек, входящий в десятку лучших пилотов мировой авиации, родился 25 октября 1920 года в Алупке в семье дагестанского лудильщика и татарской крестьянки.

Отец его, лакец (одна из народностей Дагестана), перебрался в Крым в поисках работы, а родом он был из знаменитого дагестанского аула Цовкра, известного не одно столетие по всему Кавказу своими канатоходцами.

В паспорте у Амет-Хана в графе «национальность» стояло «татарин». До Великой Отечественной татар в Союзе не различали по географической принадлежности, а именование «крымско-татарский» пошло, видимо, от названия Крымскотатарской автономной республики в составе РСФСР.

В двадцатилетие, предшествовавшее большой войне, татарская молодежь очень активно инкорпорировалась в общекрымскую, общерусскую и общесоюзную жизнь. К сожалению, у нас мало пишут сегодня об этом процессе, а ведь благодаря именно ему сын лакца и татарки стал знаменитым воздушным асом. К слову сказать, такого количества татарской молодежи Крыма, увлеченной авиацией, не было в более поздние времена.

На полуострове было два центра притяжения для юношей, мечтавших о небе – Симферопольский аэроклуб и Качинская школа военных летчиков под Севастополем – родовое гнездо русской авиации. Сын лудильщика из рода канатоходцев на своем пути в небо прошел оба.

Но сначала он стал учащимся железнодорожного техникума – уж куда как земная профессия. Но зов неба был силен, и Амет-Хан окончил обучение в Качинской летной школе – первой в России.

Об этой школе можно рассказывать бесконечно долго. Она освящена именами первопроходцев неба и летного искусства России – Дмитрия Андреади, Петра Нестерова, Ивана Ефимова, Константина Арцеулова, Вячеслава Ткачева.

Но и в советские времена, особенно в предвоенные годы, она выпустила множество летчиков, ставших асами. В эту когорту попал и наш дагестанско-татарский паренек. Он из выпуска 1940 года.

В 1938–1941 годах в Каче кроме Амет-Хан Султана учились Александр Покрышкин, Василий Сталин, Тимур Фрунзе, Иван Поскребышев, братья Микоян – Степан и Владимир. Все они стали гордостью отечественной авиации.

Инструкторы и сослуживцы вспоминали позже, что никаких особых надежд курсант Амет-Хан Султан в Каче не подавал – собранный, ответственный, это да, но такими качествами обладали многие. Это для летной школы норма.

Вот о Покрышкине или Василии Сталине говорили, что-де «летает выше среднего», «имеет талант к летной работе». А гений летчика Султана раскрылся позже – уже во время войны.

Осенью 1942 году лейтенант Амет-Хан Султан вошел в знаменитую группу Владимира Лавриненкова – молодого, но признанного аса советских ВВС. (Покрышкин, к слову сказать, еще год будет ждать посылки на фронт.)

Группа Лавриненкова в 9‑м Одесском истребительном полку была одной из таких групп асов, которые создавались во всех армиях мира для решения задач по завоеванию превосходства в воздухе. У лавриненковцев вначале была другая задача – снизить преимущество немцев и защитить по возможности молодое поколение летчиков, которое выбивалось на фронте очень быстро, не успев приобрести опыт. Многие летчики группы были до этого инструкторами в авиационных училищах и школах.

В этой группе сказались морально-волевые качества Амет-Хана, главным из которого было хладнокровие. Впоследствии оно ему пригодится в работе летчика-испытателя.

А здесь было так. Отражая налет немецкой авиации на Ярославль, группа, в которой воевал Амет-Хан, атаковала эскадру немецких бомбардировщиков. Израсходовав боеприпасы, Амет-Хан решил таранить своего противника. Сказано – сделано! Удар! И истребитель застрял под плоскостью сбитого им бомбовоза – оба камнем пошли к земле.

Но советский летчик уцелел. Потому что не сдавался до последнего – уперся ногами в кабину своего «харрикейна», а руками в крыло вражеского самолета и сумел-таки оттолкнуться с останками своей машины от врага, выпрыгнуть и спастись с парашютом.

Амет-Хан Султан принадлежал к той породе летчиков, которые учатся каждый день, в каждом бою. Как в компьютерной игре, невидимые баллы опыта растут у них, пока опыт не переходит в качество летной работы невероятного мастерства.

Наш герой замечательно воевал на Сталинградском фронте, еще лучше в небе Кубани, где впервые немецкое превосходство в воздухе перешло в советское. Именно к концу этой огромной воздушной битвы Амет-Хан в одном вылете сбил за несколько минут три бомбардировщика, после чего командование 8‑й воздушной армии решило представить его к высшей государственной награде – званию Героя Советского Союза.

В наградном листе, который был подготовлен в штабе полка, сообщалось, что «гвардии капитан Амет-Хан Султан – командир эскадрильи 9‑го Краснознаменного гвардейского истребительного Одесского полка, произвел с начала войны 359 боевых вылетов, провел 79 воздушных боев. Лично сбил 11 самолетов противника и 19 – в групповом бою. Имеет один таран самолета Ю-88. На Сталинградском фронте произвел 110 боевых вылетов, лично сбил 6 самолетов и 7 – в группе».

Шли горячие бои в предместье Донбасса, на Миус-фронте. Вылеты один за другим не давали летчикам времени отдохнуть как следует. Так было и 24 августа 1943 года, когда в полк пришло известие весьма приятного свойства. В одном из биографических очерков о Амет-Хане это писано так:

«Амет-Хан возвратился на аэродром после очередного боевого вылета. Подрулил к стоянке и в ожидании, пока подойдет техник, устало опустил голову. В эти дни даже несколько минут казались блаженным отдыхом.

– Да он спит прямо в кабине! – услышал Амет-Хан чей-то веселый голос.

Дверца открылась, струя воздуха освежила потное лицо. И только тут удивленный капитан увидел, что возле его истребителя много людей во главе с командиром полка. Амет-Хан выскочил на крыло “аэрокобры”, спрыгнул на землю и собрался было по-уставному доложить Шестакову о выполнении боевого задания, как Лев Львович на этот раз опередил его:

– Поздравляю, Амет, со званием Героя! – совсем уже неофициально обнял Шестаков своего командира эскадрильи. – Ты его давно заслужил!»

Выдающимся качеством летчика-истребителя у Амета было умение «экономить место и время в бою».

По свидетельствам многочисленных его сослуживцев, в небе он был просто «машиной смерти». Успевал и противника сбить, и своего ведомого прикрыть, и соседу помочь. Это очень редкая способность даже для талантливых летчиков. Наверное, поэтому справедлива надпись под портретом Амет-Хан Султана в музее парижского авиасалона Ле Бурже: «Летчик от бога».

Последний бой 25‑летний гвардии майор Амет-Хан Султан провел 25 апреля 1945 года, а через четыре месяца он получил свою вторую звезду Героя.

Всего за время войны ас совершил 603 боевых вылета (из них 70 – на штурмовку живой силы и техники противника), провел 150 воздушных боев, в которых сбил лично 30 и в составе группы 19 самолетов противника.

Каждый вечер, после подведения итогов боевого дня полка, Амет-Хан разряжал в небо свой пистолет. «За живых!» – говорил он, и все знали, что есть такая древняя дагестанская традиция. Ему разрешали.

Так же как и первому в полку позволили на самолете нарисовать орлов – горский символ храбрости и воинского искусства.

Никто из боевых друзей Амет-Хана не сомневался, что после войны ему будет прямая дорога в летчики-испытатели. Слишком уж очевидно было не только его нечеловеческое просто владение боевой машиной в воздухе, но и знание ее возможностей.

Его друг и сослуживец, еще один русский ас Владимир Лавриненков, вспоминал эпизод из сорок третьего года, свидетельствующий о сказанном выше:

«Именно тогда командир полка, увидев среди нас Амет-Хана, подозвал его к себе, и мы стали свидетелями их разговора.

– Как твой самолет после ремонта? – спросил командир полка Морозов.

– Не годится, товарищ подполковник, – ответил Амет.

– Что это значит?

– Собственно, он годится, товарищ командир… только для одного – стоять на аэродроме…

– Но ты же перелетел на нем сюда, вот и на задание сходишь, – твердо сказал Морозов.

– Если техники заменят мотор на новый или на исправный… Иначе опасно.

– Выходит, отказываешься от своего самолета?

– Отказываюсь, товарищ подполковник, – со вздохом подтвердил Амет-Хан.

Морозов немного постоял, подумал, потом приказал подготовить машину Амет-Хана к вылету. Вася Погорелый тут же подкатил на эмке и повез командира к злополучной “аэрокобре”.

Мы следили с кургана за тем, как Морозов сел в кабину, как решительно вырулил на старт, опробовал мотор на больших оборотах и пошел на взлет. Амет-Хан замер, прижав к губам кончики пальцев. Мы приумолкли, ожидая, что будет. И тут на наших глазах произошло одно из тех чудес, которые принято называть невероятными.

Самолет оторвался от земли и повис в воздухе, когда неожиданно обрезало мотор. Сначала мы увидели, как “кобра” провалилась и ударилась колесами о грунт. Потом услышали, как мотор вздохнул и, потянув немного, заглох. Мотор обрезало вторично, и “кобра” с еще большей высоты рухнула на землю. Крылья от удара обломались, а центроплан несколько раз перевернулся.

Мы бросились к месту катастрофы. Но нас опередила эмка с начальником штаба. Не успели пробежать и половины пути, как увидели машину, ехавшую к нам от разбитого самолета.

На переднем сиденье мы увидели Морозова и радостно бросились к нему. Наш командир был цел, невредим и не получил ни единой царапины. Открыв дверцу, он спокойно сказал, обращаясь к Амет-Хану:

– Что ж, ты был прав. Мотор действительно никуда не годится…»

Но в испытатели Султана взяли не сразу, только через два года после войны. И две Звезды Героя не помогали.

Все дело в том, что строптивый летчик не пожелал менять отметку о национальности в паспорте – «татарин». Вкупе с местом рождения «Алупка» это создавало проблемы Амет-Хану. Но после того, как у него буквально на глазах солдаты НКВД забрали в Алупке в мае 1944 года мать и ее родственников, чтобы отправить в азиатскую ссылку, он не мог поступить иначе, хотя, конечно, по всем советским, дагестанским и горским законам он имел полное право написать национальность отца: «лакец».

Помог бывший командующий 8‑й гвардейской воздушной армией Т. Хрюкин. По его рекомендации Амет-Хана взяли летчиком-испытателем во Всесоюзный летно-исследовательский институт им. Громова в Жуковском.

До своей трагической гибели при испытании самолета Ту-16 подполковник Амет-Хан Султан облетал практически всю боевую технику ВВС СССР того времени. Он был своим человеком в отряде космонавтов, где все знали, что к его слову стоит прислушиваться внимательно. Своим «крестным» в космос называл его первый космонавт Земли Юрий Гагарин.

Ситуации при испытаниях новой техники, в которые попадал Амет-Хан, были многочисленны настолько, что, наверное, его можно было бы назвать рекордсменом по опасным полетам, завершившимся благополучно.

Памятник Амету стоит прямо под капсулой прообраза первой крылатой ракеты, создававшейся для ВМС СССР. Многие люди по незнанию считают, что это самолет – потому что она очень уж похожа на первые советские реактивные машины вроде МиГа.

Эти испытания пилотируемого аналога самолета-снаряда КС («Комета») проводились в том числе и в Крыму. Он подвешивался под самолет Ту-4КС, самолет-носитель набирал 3000 метров, после чего отцеплял самолет-аналог. Уже в свободном падении автоматика включала двигатель, и самолет-снаряд летел на цель.

В ходе испытаний по этой теме Амет-Хан выполнил большое количество полетов с отцепкой от самолета-носителя. И вот однажды, после одной отцепки двигатель самолета-снаряда сразу не запустился, и только благодаря выдержке Амет-Хана, не покинувшего машину, а продолжавшего попытки запуска двигателя (которые увенчались успехом лишь у самой земли), опытная машина была спасена. За проведение этих испытаний Амет-Хану Султану в 1953 году была присуждена Сталинская премия 2‑й степени.

А ведь, как свидетельствовали многие осведомленные участники испытаний, Амет-Хан был представлен к третьей звезде Героя Советского Союза. Партийные бонзы отказали: «Третью звезду крымскому татарину? Да вы смеетесь, что ли?»

Но Амет-Хану, скромному и выдержанному человеку, награды были не нужны. Ему нужна была его работа, его небо.

Он первым в СССР провел полностью автоматическую дозаправку в воздухе, отработал до автоматизма систему катапультирования (за что, собственно, космонавты и были ему благодарны в первую очередь). Он провел в воздухе почти 4500 часов, освоил более 100 типов самолетов.

Говорят, когда он погиб в 1971 году, за его гробом в Жуковском шла длинная череда людей в бурках – горцы Дагестана приехали проводить человека из своего рода достойно, по правилам предков.

Шли ли с ними крымские татары? История не сохранила свидетельств об этом. А ведь знаменитый летчик много сделал для того, чтобы вернуть народ своей матери на его историческую родину. При этом, понятное дело, рисковал он карьерой нешуточно.

В 1956 году вместе с рядом бывших партийных и советских работников Крымской АССР, партизан Крыма Амет-Хан Султан подписал письмо с просьбой о реабилитации крымских татар, направленное в ЦК КПУ. Став знаменитым на всей планете, поддерживал его в этом Юрий Гагарин, выступавший с аналогичной просьбой с самых высоких трибун. Как мы знаем, тщетно. Несправедливость была исправлена уже в самом конце существования СССР.

Имя Амет-Хана Султана чтят на обеих его родинах. В Крыму памятники ему стоят в Каче и Алупке. А в Махачкале, где его считают своим героем, имя знаменитого аса войны и испытателя послевоенного времени присвоили аэропорту Махачкалы. Вместе с тем сам он старался сделать все, чтобы его двойное происхождение было предметом политических спекуляций.

Известный аварский писатель Расул Гамзатов вспоминал:

«Был у меня знаменитый друг, дважды Герой Советского Союза Амет-Хан Султан. Отец у него дагестанец, а мать – татарка… Дагестанцы считают его своим героем, а татары – своим.

– Чей же ты? – спросил я его однажды.

– Я герой и не татарский, и не лакский, – ответил Амет-Хан, – я – Герой Советского Союза.

– А чей сын?

– Отца с матерью. Разве можно их отделить друг от друга?»

Немцы во время войны называли его «Черной смертью», в отряде космонавтов СССР у него было шутливо-уважительное прозвище «пахан», в Дагестане его звали по-горски орлом. Эта гордая птица была его тотемным знаком.

Меньше чем за год до трагической аварии, унесшей его жизнь, боевой друг стал его уговаривать оставить испытание самолетов – мол, возраст уже не тот, да и болезни сказываются. На это Амет-Хан ответил:

– Знаешь, еще в детстве я от отца слышал такую горскую притчу: когда старый орел, говорил отец, предчувствует приближение смерти, он из последних сил рвется ввысь, поднимается как можно выше. А потом складывает крылья и летит камнем на землю. Поэтому, говорил отец, горные орлы умирают в небе – на землю они падают уже мертвые…

* * *

– И на закуску качинской темы есть еще рассказ, – сказал Палыч. – У конструктора «летающих лодок» Григоровича была своя качинская история. И называться она будет так:

Грустная история киевлянина, научившего лодки летать

– Мне это близко, – сказал Панас, – и потом я сам могу вам ее рассказать. Вот послушайте.

Летом 1914 года в небо поднялся пробный экземпляр самолета-амфибии M-1. А через две недели первые две машины серийного выпуска прибыли под Севастополь, в Качу, где в авиационной истребительной школе их обкатывали летчики-инструкторы. Так сто пять лет назад рождалась российская морская авиация

До Первой мировой войны, в ходе которой «летающим лодкам» суждено было сыграть значительную роль, оставалось всего ничего – считаные недели.

Сконструировал и построил М-1 уроженец Киева, сын военного интенданта Дмитрий Григорович. Он был одним из пионеров российского и европейского воздухоплавания. Полетами на аэропланах Дмитрий заинтересовался сразу по окончании Киевского политехнического института, где, к слову сказать, учился вместе с Игорем Сикорским. Они и первые свои самолеты начали строить рядом: в крохотном сарайчике Григорович создавал свой моноплан, по соседству, в более просторном ангаре, сын зажиточного профессора-психиатра Сикорский занимался бипланом.

Машины вышли в полет одновременно и обоих конструкторов не устроили. Сикорский с головой уходит в конструкторскую деятельность, Григорович зарабатывает на жизнь журналистикой, правда, специализированной – редактирует «Вестник воздухоплавания», первый отечественный авиационный журнал.

Дмитрий Григорович обнаружил недюжинный предпринимательский и управленческий талант. Фабрикант Щетинин, первым в России поставивший завод по «отверточной» сборке французских аэропланов «Блерио», взял его управляющим заводом.

К 1913 году Григоровича начала занимать гидроавиация, только-только делавшая первые шаги, как, впрочем, и авиация вообще. Французы выпустили первый гидроплан «Донне – Левек», Сикорский в России – свой вариант. Но Григорович видел, что этим очень сырым в техническом отношении машинам чего-то не хватает. Потом помог случай, летчики балтийского флота разбили капризную французскую штучку об воду при посадке. Григорович уговорил Щетинина взяться за ремонт бесплатно, чтобы иметь возможность разобрать машину на винтики. По сути, вчерашний киевлянин намеревался устроить, как сказали бы сегодня, китайский авиапром – скопировать французский самолет, а затем на его основе создать свой.

В ходе ремонта Дмитрий Павлович понял, в чем проблема и «француза», и машины Сикорского. Они брали обычный самолет и просто ставили его на поплавки. Григоровича осенила простая, в общем-то, идея – «летающая лодка» должна быть и лодкой в первую очередь. То есть фюзеляж формами должен напоминать морское судно – аэродинамика в небе уступает гидродинамике на море.

М-1 стал первой в мире настоящей «амфибией», лодкой с крыльями. По ее схеме с тех пор строят все аналогичные машины. И сам Сикорский тоже принял ее на вооружение. Все его гидросамолеты построены по схеме, придуманной его однокашником. И это им всегда подчеркивалось.

Правда, первая летающая лодка Григоровича, испытанная и в Балтийском, и в Черном морях, была еще далека от идеала. Чисто авиационное начало в конструкторе сидело еще крепко. И летчик-испытатель в отчете отметил: «Слабая мореходность».

Но Григорович уже вовсю испытывал два прототипа основной машины, которой выпало стать первым серийным морским разведчиком – М-5. Лодка была блестяще испытана в Каче под Севастополем и вышла в производство по госзаказу военно-морского ведомства, купившего у завода Щетинина 300 самолетов. Начиная с 1915 года они стали глазами русских флотов. Дела шли хорошо, и к выпуску следующего шедевра – М-9 – Дмитрий Григорович стал подумывать о расставании с Щетининым и обзаведении собственной фирмой.

Первая мировая война потребовала от ее участников создания форсированными темпами авиации как нового вида оружия. И если в производстве обычных самолетов Россия катастрофически отставала от всего мира, то в производстве машин для морской авиации у нее были просто монопольные позиции.

М-9 вышел настолько удачным самолетом, что, после того как известный летчик Нагурский сделал на нем первую в истории морской авиации «мертвую петлю», союзники потребовали от Российской империи передать им всю техническую документацию на проект. Что и было бестрепетно исполнено: берите-берите! Мы себе еще придумаем!

Несомненно, 1914–1917 годы – время триумфа Григоровича как конструктора и предпринимателя. Мы уже говорили о М-9, который был вооружен даже не пулеметами, как все аэропланы того времени, а пушкой, что сделало из него грозного морского штурмовика. Самолеты Григоровича сопровождали русскую армию и флот на всех театрах военных действий Первой мировой, но успешней всего действовали они на Черном море, где в Севастополе была создана со временем специальная школа летчиков морской авиации. Летающие лодки Григоровича выследили немецкий рейдер «Гебен», натравили на него боевые корабли ЧФ, и немец, присланный кайзером, чтобы терроризировать побережье Крыма и Новороссии, вынужден был убраться восвояси. Летчики морской авиации помогали морским десантам, высматривали турецких контрабандистов. Известен случай, когда экипаж севшей из-за аварии на воду в открытом море лодки М-9 захватил турецкое торговое судно и приказал отбуксировать себя в Севастополь.

В Каче, где давно уже нет авиашколы, но до сих пор базируется морская авиация ЧФ, можно еще найти следы специального причала, построенного для спуска на воду летающих лодок киевлянина Григоровича. Здесь не только испытывали лодки, но и проводили первые ночные стрельбы с них, устраивали показательные бои первых в мире амфибий-истребителей – М-11, а также прыжки с парашютом, в том числе ночные.

Революция прервала успешную карьеру Дмитрия Григоровича. Его собственный завод в Петербурге был национализирован. Знаменитый к тому времени во всем мире «барин» (так звали его и рабочие, уважавшие Дмитрия Павловича за умение работать с молотом и креститься двухпудовкой, и инженеры с конструкторами, и промышленники с чиновниками) уезжает в Севастополь.

Здесь ему было суждено пережить Гражданскую войну. По привычке заезжал он в Качу, но только садился в сторонке у знаменитой «соединенки», смотрел на летное поле, самолеты, летчиков. Говорят, к морю всегда сидел спиной. Когда стало ясно, что возврата к старой жизни не будет, Игорь Сикорский уговаривал старого друга пойти по его пути – уехать на Запад. Григорович не смог оставить Россию.

Ни один крупный деятель авиации не может долго сидеть без любимого неба, без дела жизни. В 1922 году новая власть уговорила Дмитрия Павловича вернуться к созданию самолетов. Конечно, масштабы были не те, что прежде. Да и задачи перед конструкторами были другие. После опустошительной Гражданской войны Советская Россия осталась практически без воздушного флота. Промышленность лежала в руинах, ведущие конструкторы, инженеры, техники уехали на Запад. Надо было начинать с простейшего. Дмитрий Григорович и Николай Поликарпов (в будущем – создатель знаменитых И-15, И-16 и По-2) получили от руководства Наркомата обороны СССР задание – создать в кратчайшие сроки серийный отечественный боевой самолет.

Не мудрствуя лукаво, конструкторы переделали английский «Де Хэвилленд-9» под возможности советской промышленности. Так в СССР появился первый серийный истребитель И-1. Его начали выпускать в 1924 году. Время было кровожадное. Европа и США высматривали возможность новой войны с Советами. И любой успех военной промышленности Советского Союза мог стать предупреждением потенциальному агрессору.

Помните блестящий диалог «бывших» из «Меча и Орала» в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова?

– Как же большевики будут воевать? Чем? Сормовские заводы делают не танки, а барахло! Чем они будут воевать? Старыми винтовками? А воздушный флот? Мне один видный коммунист говорил, что у них, ну как вы думаете, сколько аэропланов?

– Штук двести?

– Двести? Не двести, а тридцать два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов.

Чутко реагировавшие на реалии того дня романисты были недалеки от правды. Но все-таки самолетов И-1 было ровно столько, чтобы их брали в расчет.

Вторая половина двадцатых годов для Дмитрия Григоровича прошла в работе над новыми моделями летающих лодок. Но как-то так все не заладилось, что проекты выходили сырыми, перспективные самолеты при испытаниях или попадали в аварии, или были далеки даже от средних показателей у коллег в Европе и Америке.

Гром грянул в 1929‑м. Григоровича арестовали. Дали стандартные 10 лет за «вредительство» и отправили в первую авиационную «шарашку» в Бутырках, где к тому времени уже сидели и Поликарпов, и ряд других конструкторов и техников.

Дадим слово автору большого биографического очерка о Григоровиче Николаю Мринскому:

«И вот для интенсификации работ в ГПУ родилась мысль использовать опыт американцев в ПМВ. Тогда для разработки “сверхмощного” по тем временам двигателя “Либерти” мощностью в 400 л.с. американцы собрали способных специалистов, поместили в хорошей гостинице, предоставили наилучшие бытовые условия, самую передовую техническую информацию… но полностью изолировали их от внешнего мира. Практичные янки посчитали, что такая работа будет самой эффективной. И действительно, двигатель был создан в кратчайшие сроки! Хороших гостиниц в СССР в то время было мало, тем более далеких от людского глаза (и от доносов), но в Бутырской тюрьме нашлись две просторные комнаты. И в 1929 г., пройдя ад допросов и издевательств, Дмитрий Павлович Григорович встретился в Бутырках со многими своими сослуживцами, в том числе – и с конкурентом Николаем Поликарповым, ставшим работать под его началом.

1 декабря 1929 г. образовалось особо секретное КБ, для работы которого затем были созданы опытные мастерские с полным штатом. Здесь работали не только осужденные, но и вольные, опытные рабочие, которых вызывали инженеры для качественной работы. Задание было дано ответственное: разработать и построить современный истребитель. Чертежи машины были готовы в марте 1930 г. и уже 1 апреля началось изготовление деталей. 29 апреля самолет был закончен и поднят в воздух, а с лета началось серийное производство истребителя, получившего индекс И-5. Самолет оказался удачным и долгое время эксплуатировался в советских ВВС. Сотрудники КБ стали получать изысканную по тем временам пищу, раз в неделю к ним разрешалось приходить женам и детям. Повысилась заработная плата, стали выдавать премии дефицитными продуктами, часть которых разрешалось отдавать семьям. Дмитрию Григоровичу даже предоставили отпуск в Ялту с семьей… и охранником».

Эксперимент ОГПУ удался, ОКБ доказало свою эффективность, «наверху» решили помиловать всех его сотрудников. Так 14 мая 1931 года конструктор оказался на свободе. С 10 000 рублей в кармане и грамотой, которой его наградили «за исключительное увеличение темпов и сокращение сроков опытного строительства для гражданской авиации… выпуск новых типов самолетов, стоящих на уровне лучших заграничных образцов». Что и говорить, кнутом и пряником в Стране Советов владели в совершенстве.

Дмитрий Павлович прожил еще семь лет. Крупных разработок, однако, у него уже не было. 28 июля 1938 года белокровие свело его в могилу.

Читатель, если ты увидишь летающую лодку (любую), знай – она тоже обязана существованием гению киевлянина Григоровича.

* * *

Закончив рассказ, Панас предложил:

– Может, прервемся, прогуляемся до маяка на мысе Маргопуло, тут рядом совсем? – свежий воздух нашим мозгам не помешает.

Никто не ответил вежливым отказом.

Когда вернулись в гостиницу, Донна сказала Панасу, видимо, продолжая начатый на променаде разговор:

– Что вы такое говорите? Да я вам запросто расскажу историю, в которой будет русская женщина, связанная с Севастополем и Киевом одновременно.

– И кто же это?

А вот слушайте.

История о том, как девушка из Белой Церкви стала легендарным снайпером

В июле 1942 года в Москве на улице Богдана Хмельницкого, в здании ЦК ВЛКСМ знаменитый русский советский писатель Борис Лавренев нарвался на жесткую отповедь со стороны миловидной женщины с «кубарями» младшего лейтенанта и орденом Ленина на габардиновой гимнастерке.

Писатель хотел написать о ней книгу, а она, мягко говоря, не очень. Дело было не в скромности, а в пренебрежительном отношении Лавренева в своей будущей героине, которую звали Людмила Павличенко. Всей стране она была известная как снайпер номер один, как героиня, уничтожившая из своей СВТ 309 фашистов на оборонительных рубежах под Севастополем, незадолго до этого павшим под ударом 11‑й армии Манштейна.

Лавренев же видел в ней только лишь продолжение своей Михрютки из знаменитого рассказа «Сорок первый». Он, уроженец Херсона, литератор с еще дореволюционным стажем и бывший поручик артиллерии белой армии Сергеев (Лаврентьев – это псевдоним), только в конце Гражданской войны стал воевать на стороне красных, поэтому кое-какие штампы в голове у него остались с прежних времен.

Павличенко же на войну уходила после 4-го курса Киевского университета – почти дипломированный историк.

Ко времени их встречи Людмила стала, говоря сегодняшним языком, лицом Отечественной войны советского народа против фашистских захватчиков. Недаром, американцы, склонные к гиперболизированию всего и вся, дали ей на страницах своих иллюстрированных журналов прозвище «Леди смерть».

Путь к этому не самому, скажем прямо, приятному для любой женщины званию был не прост.

Людмила родилась 12 июля 1916 года в Белой Церкви под Киевом в семье петроградского слесаря Михаила Белова, заброшенного в те края судьбой.

Он прошел через бои Гражданской войны, а после нее стал сотрудником НКВД. Когда Людмиле было 14 лет, отца перевели в Киев, где она прошла стандартный для многих советских юношей и девушек довоенных лет путь – работала на заводе «Арсенал» шлифовальщицей и училась.

Впрочем, это только официальная версия, рассказанная самой Павличенко. Возможно, повороты в судьбе девушки были связаны с первой и очень сильной любовью Людмилы. У нее был «нравный», волевой характер и она проявила его уже в шестнадцать, когда выскочила замуж. На закате жизни Людмила Михайловна так вспоминала об этом:

«Дворовые развлечения закончились, едва мне исполнилось пятнадцать лет. Причем кончились внезапно, в один день. Оглядываясь назад, я могла бы сравнить его с концом света, с добровольным ослеплением, с потерей рассудка. Такова была моя первая школьная любовь. Память о ней осталась со мной на всю жизнь в виде фамилии этого человека – Павличенко».

Супруги расстались, едва поженившись. У юной 16‑летней мамы на руках остался сын Ростислав, который вырос в семье Беловых, окончил МГУ и стал офицером КГБ.

Вполне в духе того времени Людмила Павличенко, заработав трудовой стаж, задумалась о высшем образовании.

Ее мать хорошо знала иностранные языки и привила любовь к ним дочери. Она видела Людмилу переводчиком с английского – этим языком она занималась с ней с раннего детства. Но самой Людмиле всегда нравилась история. Возможно, из нее вышел бы замечательный, скажем, археолог, но война решила все по-своему.

В армию она ушла добровольцем с готовой армейской специальностью на руках: увлекаясь модным в предвоенные годы стрелковым спортом, Павличенко еще и курсы снайперов окончила в самый канун войны.

Надо сказать, в войну Красная армия вступила, не имея той стройной системы обучения снайперов, с которой войну закончила. Поэтому успешные снайперы первого года войны были одновременно и бойцами, и наставниками, и пропагандистами – порой приходилось убеждать командиров в необходимости создания условий для учебы и боя снайперским расчетам.

Поэтому трудно переоценить роль самых успешных снайперов первого года войны – Владимира Пчелинцева и Людмилы Павличенко.

Примечательно, что они воевали на разных полюсах советского-германского фронта, в разных условиях. Пчелинцев под Ленинградом с 1941 года по середину 1942‑го (то есть за год) убил 154 врага, Павличенко, воюя в Молдавии, под Одессой и Севастополем, довела свой счет убитых гитлеровцев до 309.

Молва о суперметком снайпере Приморской армии, оборонявшей Одессу летом 1941 года, шла в народ широко еще и благодаря командарму, знаменитому Ивану Ефимовичу Петрову. Он первым в Красной армии приказал давать снайперам один выходной в неделю, предоставлять им дополнительное питание «на рабочем месте», организовал даже слет снайперов во время героической обороны Одессы.

Мастер оборонительных боев, человек, которому пришлось взять на свои плечи основные тяготы безнадежных, обреченных оборон двух баз Краснознаменного Черноморского флота, Петров, как никто другой, понимал важность снайперской работы в позиционной войне. Под Севастополем он назначил Людмилу Павличенко командиром снайперской группы и поручил готовить кадры.

Времени на учебу было совсем немного.

Но первый же выход снайперов Павличенко в тыл немецким позициям на Мекензиевых горах показал правоту командарма – семь снайперов, проведенных по тайным тропам к расположению немецкой пехотной роты местным егерем, уничтожили из засады за считанные минуты около 60 вражеских солдат и офицеров.

Таких выходов с осени 1941 по лето 1942‑го было немало, так же как и сопровождений пехотной роты, подавления долговременных огневых точек противника и снайперских дуэлей. В них Людмила неизменно выходила победителем, хотя под Севастополем, как она сама признавала позже, у германцев было немало отличных снайперов.

Оборона Севастополя принесла ей не только славу.

Как-то ее поставили в пару со снайпером одной из рот 25‑й Чапаевской дивизии, в рядах которой Людмила воевала почти с начала войны. Звали его Леонид Киценко. Молодых людей сблизила не только служба, но и любовь.

Кто-то скажет, что война не место для нежных чувств, но жизнь берет свое. Леонид и Людмила собирались пожениться, даже подали рапорта начальству с просьбой разрешить брак. Но весной 1942 года при артобстреле Леонид собой закрыл любимую от осколков. Спаси его не удалось. Больше замуж Павличенко не выходила, а погибшего мужа помнила до самой смерти.

Неизвестно, как сложилась бы судьба снайпера Павличенко, если б ее не ранило в июне 42-го. Падения Севастополя она не увидела, не попала и в число тех, кого флот не смог эвакуировать на Кавказ. Ей повезло. Ведь, как она сама писала не раз в своих воспоминаниях, «снайперов в плен не брали ни немцы, ни мы – пристреливали на месте».

К тому времени, когда Главное политическое управление РККА решило поберечь жизнь самого результативного снайпера, да еще и женщины, на счету Людмилы было 309 убитых гитлеровцев. Ей присвоили офицерское звание, наградили орденом Ленина и наметили в делегацию, которая должна была отправиться в США.

Формально – на Всемирный студенческий фестиваль, но фактически – агитировать, готовить американское общество к быстрейшему открытию второго фронта в Европе. Именно поэтому в «студенческую делегацию» СССР вместе с комсомольским функционером включили двух лучших снайперов РККА – Пчелинцева и Павличенко. Так решил Сталин, которому в ответ на вопрос о втором фронте Рузвельт прислал приглашение на студенческий форум.

Ну а что? Людмила Павличенко была студенткой 4-го курса истфака Киевского университета, Владимир Пчелинцев ушел на фронт после 3-го курса геологоразведочного факультета Ленинградского горного института. Воюющая страна посылает в Америку воюющих студентов – нормально! А выбор снайперов объяснялся просто – Сталин учитывал, что американцы нация стрелковая, там винтовку держать в руках учились порой раньше, чем читать.

Людмила была очень ревнива к славе, и потому ее встреча с Пчелинцевым в ЦК ВЛКСМ прошла под хмурые мысли, которые она не преминула высказать и в своих воспоминаниях:

«…мы обменялись не очень-то дружелюбными взглядами. Владимир в феврале 1942 года за сто фрицев, уничтоженных на Ленинградском фронте, первым из снайперов в СССР получил звание Героя Советского Союза. Я за сто румын, убитых осенью 1941 года под Одессой, – именную снайперскую “СВТ-40”.

Он за двенадцать месяцев службы удостоился трех воинских званий: младшего лейтенанта, лейтенанта и старшего лейтенанта, при том что счет его сейчас составлял 154 фашиста. Я, служа с июня прошлого года и имея 309 убитых гитлеровцев на счету, смогла выпросить у добрейшего Ивана Ефимовича Петрова только звание “младший лейтенант”».

Заметьте, «добрейший Иван Ефимович» своих снайперов ценил высоко, а разница в продвижении по службе налицо. И это в стране победившей женской эмансипации!

А потом началась типично советская сказка о золотой рыбке. Людмила Михайловна вспоминала:

«Вечером нас отвезли в Наркомат иностранных дел. Мы очутились в его подвальном помещении, похожем на огромный универмаг, только безлюдный. В витринах и на застекленных прилавках там лежали предметы мужского и женского туалета, в свободной продаже в Москве давно не встречающиеся.

Меня сопровождал молодой сотрудник, и мне было несколько неудобно при нем подбирать нужные вещи.

Он же, ничуть не стесняясь, давал весьма разумные советы, и скоро оба больших чемодана, выданные мне тут же, наполнились доверху. Платья, блузки, юбки, английские жакеты, нижнее белье, чулки, носки, носовые платки, шляпки, перчатки и шарфики разных цветов и фасонов, даже обувь – все это дали бесплатно, аккуратно упаковали и попросили расписаться в длинной ведомости».

История повторилась и в экспериментальной пошивочной мастерской Наркомата обороны на Фрунзенской набережной, в народе называемой «генеральским ателье», где героям подобрали отменное обмундирование – несколько комплектов.

Снайперски точная фраза дорогого стоит.

История поездки советских снайперов в Штаты достаточно хорошо известна, особенно после фильма «Битва за Севастополь», который, хотя и полон привычных в наше время благоглупостей в описании жизни на войне, стоит посмотреть ради последних слов «Леди смерть» в кадре.

Это знаменитая фраза, произнесенная Людмилой в Чикаго, на берегу озера Мичиган, в старинном парке «Грант-Парк», она стала достоянием истории. Вот она:

«Джентльмены! Мне двадцать пять лет. На фронте я уже успела уничтожить триста девять фашистских солдат и офицеров. Не кажется ли вам, джентльмены, что вы слишком долго прячетесь за моей спиной?»

И говорить нечего – слова из тех, что остаются в истории навсегда. Но нам не хотелось бы останавливаться на них слишком долго.

В фильме, отчего-то весьма и весьма комплементарном в отношении Штатов, повествование идет со стороны Элеоноры Рузвельт, супруги американского президента, опекавшего советскую делегацию. Сценарист показывает ее чуть ли не матерью бедной советской девочки, не знающей, что такое хорошее платье.

Но сама Людмила Михайловна рассказывала в мемуарах историю другого окраса. Не откажем себе в удовольствии привести ее здесь.

«Вдруг Элеонора Рузвельт обратилась с вопросом ко мне:

– Если вы хорошо видели лица ваших противников в оптический прицел, однако тем не менее делали свой убийственный выстрел, то американским женщинам будет трудно вас понять, дорогая Людмила…

Переводчик пытался как-то смягчить эту фразу. Она звучала вежливо, но имела некий неприятный подтекст. Первая леди смотрела на меня пристально, не отрывая глаз. Значит, придется четко и внятно ответить жене президента.

– Missis Roosvelt, we are glad to visit your beautiful prosperity country. Many years you do not know the wars. Nobody destroys your towns, villages, plants. Nobody kills your inhabitants, your sisters, brothers, fathers… – медленно заговорила я, и это почему-то вызвало изумление у присутствующих.

Я объяснила им, живущим в государстве, далеком от битв с фашизмом, что мы приехали оттуда, где бомбы разрушают города и села, где льется кровь, где погибают ни в чем не повинные люди, и моя родная страна переживает тяжелые испытания.

– Меткая пуля – всего лишь ответ злобному врагу. Мой муж погиб в Севастополе, у меня на глазах, и человек, которого я вижу в окуляр оптического прицела, – это тот, кто убил его…

Элеонора смутилась.

Она поспешно отвела взгляд и сказала, что не хотела меня обидеть, однако этот разговор кажется ей весьма актуальным, и мы продолжим его в более подходящей обстановке, а сейчас ей, к сожалению, пора уходить. Первая леди поднялась из-за стола и, торопливо попрощавшись с нами, покинула малую столовую.

– Ты чего ей сейчас наговорила? – Николай Красавченко сдвинул брови и на правах руководителя воззрился на меня очень сурово.

– Ничего особенного. – Я отмахнулась от него. – Пусть не лезут напролом, наглые америкосы…»

Впрочем, справедливости ради надо заметить, что позже, в поездке по стране, и в особенности после недели, проведенной русскими снайперами в поместье Рузвельтов, жена президента исправилась, стала лучше понимать своих гостей. Между ними и вправду возникли теплые чувства. Вот что значит вовремя расставить акценты.

Бывших снайперов не бывает.

По возвращении из США Людмила Павличенко была оставлена в школе подготовки снайперов. Через год с лишним получила звание Героя Советского Союза.

В 1944 году вернулась в Киев и завершила образование, получив диплом учителя истории. Но на всю оставшуюся жизнь в ней засела любовь к армии, военной службе, снайперскому делу. Поэтому и после войны Людмила Михайловна продолжила службу на флоте, занимаясь подготовкой кадров.

Свою матчасть она знала безукоризненно. Читая ее мемуары, поражаешься тому, как глубоко она толкует особенности разных видов оружия, не только снайперского, как понимает суть очень сложной работы снайперов в армии.

Недаром в 1961 году, когда она уже по инвалидности была уволена в запас, в Севастополе предложили проводить стрелковые состязания на приз Людмилы Павличенко. Проводят их и сейчас в городе-герое, одну из улиц которого, в самом центре, назвали ее именем после того, как она умерла в 1974 году. Ей было всего 58 лет.

* * *

– Такая простая и поучительная советская история, – сказала Донна, – но у меня для вас есть и история в совсем ином духе – полная загадок, недомолвок, домыслов, предположений и слухов. Раз пошла такая пьянка, поведаю и ее. Предупреждаю, ни одного подтверждения этим предположениям нет.

История о донецком следе в судьбе Анны Павловой

Нет, фея русской балетной школы не танцевала, к сожалению, в краю степей и терриконов. Даже если бы захотела, сделать это было бы затруднительно. Донбасс задел ее по касательной. Вернее, она его.

В 1870 году, когда британский предприниматель Джон Юз начал по заданию своих хозяев, акционеров «Новороссийского общества» (НРО), в дикой донецкой степи строить металлургический и рельсопрокатный завод и поселок, ныне известный всему миру под именем Донецк, совсем рядом, в сорока верстах северней, русский инженер Петр Горлов по заданию своего хозяина, «железнодорожного короля» Самуила Полякова, строил металлургический завод и железную дорогу. Кстати, Поляков пытался за пару лет до этого конкурировать с НРО за право строить дорогу от Харькова на юг, к богатым залежам угля на стыке Екатеринославской губернии и Области Войска Донского.

Помощником у Самуила Соломоновича в исполнении южных контрактов был младший брат Лазарь, который после пятилетней «стажировки» у невероятно пробивного и ухватистого братца (кстати, почти не умевшего читать, как и его конкурент по Донбассу Юз), решил оставить практику подрядов на железных дорогах империи и переключиться на их финансирование. К 1880 году Лазарь Поляков стал одним из самых значительных банкиров Российской империи, известный масштабной благотворительностью. Еще через десять лет вес его в жизни государства Российского был так велик, что он мог надеть на свой генеральский мундир тайного советника семь российских и пять иностранных орденов. На балах он любил радовать публику такой шуткой: «Вам должно быть тяжело выговаривать Лазарь Самуилович, Лазарь Самуилович? Называйте меня просто – ваше превосходительство».

Судьба, однако, распорядилась так, что в десятых годах XX века светская молва стала приписывать Лазарю Полякову отцовство ставшей уже всемирно знаменитой русской балерины Анны Павловой. Похоже, эта молва не была чем-то слишком уж секретным. Современный биограф Павловой пишет:

«Однажды, когда Анна уже стала знаменитой, сын богатого петербургского банкира Полякова говорил, что она его сводная сестра. Потом стало известно, что примерно в 1880 году Любовь Федоровна (мать Павловой) была в услужении у семьи Поляковых. Внезапно она исчезла, почему – точно неизвестно, но можно предположить, что это было связано с ее беременностью. Биологическим отцом Анны, вероятно, является богатый банкир Лазарь Поляков».

Тут мы вспоминаем о караиме из Евпатории Шебетае, он же – законный отец Анны Павловой Матвей Павлов. Мог ли иудей Поляков попросить об услуге почти единоверца Шебетая? С оплатой хлопот, разумеется. Почему бы и нет? Но доказательств всему этому нет.

Хотя есть нестыковки. Почему Анна Павловна не была Анной Матвеевной? Рассказы о том, что отчество Павловна стало «сценическим именем», не выдерживает ни малейшей критики. Кроме того, кто устроил девятилетнюю девочку из нищей семьи (это если верить официальной биографии балерины) в престижное хореографическое училище? Кто оплачивал скромный, но достойный домик Любови Федоровны и Ани, в котором они жили все ее детство?

Вопросов, конечно, много, но ответов на них, похоже, не будет. И задаем мы их исключительно из жгучего интереса к жизни Павловой, которая была жизнью-подвигом.

Люди высокородные и богатые в имперские времена могли себе позволить многое, кроме открытого нарушения неписаных правил сословного общества. Только царям и его родственникам (да и то не всем) прощались вольности интимного свойства. Известно, что все русские монархи, за исключением Александра III, открыто жили с любовницами и даже приживали от них детей. Банкир Поляков тоже мог позволить себе кое-что в этом плане, но куда меньше монархов. Кроме общественного мнения ему пришлось бы объясняться с иудейской общиной, для которой он много сделал, но все-таки.

Да и вообще – если даже представить себе, что Поляков согрешил со своей прислугой, оно ему надо было светить эту интрижку?

Что касается самой Анны, пока она шла в гору, завоевывала имя, ей разговоры о происхождении были ни к чему. Антисемитизм в империи останавливался только на пороге банка. Танцовщице надо было с этим считаться. В ту эпоху в этом не было ничего необычного. Чарли Чаплин, например, тоже с этим считался, да и многие другие звезды сцены. Причем не всегда речь шла о еврейской крови.

Вот, скажем, звезда американского и британского кино 1930‑х годов Мерл Оберон официально родилась и выросла на Тасмании, оттуда переехала в Лондон, а уже оттуда – в США. Благодаря особенностям черно-белого кинематографа и обильному использованию косметики Оберон могла выдавать себя за уроженку Австралии. Но на самом деле она родилась не на Тасмании, а в Бомбее и принадлежала к небольшой общине англо-индийских метисов. Выдумывать новую биографию Оберон пришлось при переезде в Голливуд – среди ее предков были ирландцы, французы, индийцы и даже маори. «Белой» она считаться не могла, а соответственно ей не могли доставаться роли романтических героинь, ведь действовавший в то время «кодекс Хейса» запрещал показ в кино межрасовых любовных связей.

Надо отдать должное всем основным действующим лицам этого сюжета – ни мать Павловой, ни Матвей-Шебетай Павлов, ни Лазарь Поляков и два его брата, никто из них ничего не рассказал. Более молодые Поляковы, похоже, уже не так свято хранили заговор молчания. Хотя и могли просто выдумать родство с великой балериной.

Тем не менее есть довольно много авторов, которые говорят, что, мол, пусть и не дочь Полякова была Анна, но в иудейском (караимском) происхождении отца Павловой сомневаться не приходится. Более того, эта мысль бытует в устных преданиях и даже обрела своеобразное философское осмысление в статье о Павловой Андрея Левинсона, написанной еще при жизни актрисы.

В 2003 году в России вышла книга воспоминаний о великой танцовщице ее гражданского мужа Виктора Дандре. В большой биографической статье, помещенной в книге, журналист и историк моды Александр Васильев писал:

«Поскольку крымских караимов, представителей одной из ветвей иудаизма, власти не жаловали ни в царской России, ни в советской, то об этом родстве говорилось шепотом как в Мариинском, так и – много позже – в Большом театре. Уже в послевоенные годы хореограф Касьян Голейзовский в разговоре с Майей Плисецкой раскрыл “великую тайну” о том, что фамилия отца Павловой – не то Борхарт, не то Шамаш, и просил ее хранить об этом гробовое молчание. Эту же версию поведала мне как-то в Лозанне бывшая солистка Императорского Мариинского театра и участница гастрольных поездок труппы Анны Павловой Алиса Францевна Вронская. Южные корни Павловой отразились и на внешнем облике балерины: цвете волос, точеном – «испанском» – профиле и в первую очередь на ее темпераменте. В своих ролях в “Дон Кихоте”, “Баядерке”, “Дочери фараона”, “Амарилле” она выглядела удивительно органично, а восточные мелодии и танцы будто бы генетически притягивали ее».

Стоит ли придавать значение всем этим версиям и слухам? Естественно, нет. Нам не важна кровь и корни великой Павловой, а только то, что все тот же Васильев назвал «воздушным облаком, таящем дымкой в лазоревой дали», «мифом о несравненной балерине, чье искусство осталось непревзойденным в ее время, а слава которой не меркнет и поныне…».

* * *

– Отдохните, Донна, выпейте биотоник, я дополню ваш рассказ в той же примерно теме. Опять же Тарасу интересно будет, – сказал Палыч.

– Какому Тарасу?

– Тьфу ты, оговорка по Шевченко! Панасу, разумеется.

История о том, как вся Россия услышала «Очи черные»

С того дня 138 лет назад началось победное шествие романса по эстраде, гостиным, ресторанам, цыганским таборам и элегическим беседкам в увядающих барских усадьбах. В советское время этот романс просто «проглотил» всех конкурентов

У этого шедевра русской культуры – малороссийское происхождение и удивительная судьба. Причем с самого начала. Между первой публикацией в качестве стихотворения и явлением миру в образе романса прошло сорок лет.

Автор стихотворения до славы своего детища не дожил. Сын полтавского помещика Евгений Гребенкин, вошедший в историю как классик украинской литературы раннего ее периода Евгений Гребенка (Евгэн Грэбинка), получил обычное домашнее образование, а в Нежинской гимназии учился в одно время с Николаем Гоголем и Нестором Кукольником, но тремя классами младше. Впоследствии он почти буквально повторил путь Гоголя и Кукольника – в Санкт-Петербург, столицу империи.

Надо сказать, что Евгений Павлович Гребенкин и в литературе прошел гоголевской дорожкой. Николай Васильевич издал в 1831 году свои знаменитые «Вечера на хуторе близ Диканьки», а пятью годами позже Петербург на волне интереса к Малороссии и ее старине расхватывал «Малороссийские присказки» Евгения Гребенки. До самой своей смерти в 1848 году Гребенка пользовался неизменным успехом у читающей русской публики, хотя успеха Гоголя не повторил.

Тому было несколько простых причин. Гоголь был гений, и он сразу понял, что: а) малороссийская тема будет интересна (на редкое всегда спрос), б) писать надо только на литературном русском языке. Гребенка решил быть аутентичным полностью и писал то на русском языке, то на малороссийском наречии. Ну и все-таки – идти по тем тропинкам, где прошел Николай Гоголь, было непродуктивно.

Повторимся – Гоголь был гений и умел собрать со своего скромного малороссийского огорода все подчистую. Да еще и разбил в поле русской литературы маленький цветник малороссийского духа, разбросав по своим бессмертным произведениям малороссийские и польские фамилии, словечки, поговорки, бестрепетно привнеся их в русскоязычную культуру. Такой своего рода имперский подход.

Успех Гребенки был куда скромнее, он был регионален в великой русской литературе. Согретый лучами пушкинской славы (Александр Сергеевич напечатал две басни из гребенковских «Присказок» в своем «Современнике»), однокашник Гоголя не нашел ничего лучше, чем переложить на малороссийский (украинским в современном понимании его трудно назвать) пушкинскую «Полтаву». Говорили, в детстве он очень любил «Энеиду» – пародию еще одного полтавчанина, Ивана Котляревского, писанную малороссийским наречием. Как говорил герой фильма «Покровские ворота»: «Одни завоевывают кубки, другие гравируют на них имена победителей».

Как бы там ни было, при жизни Гребенка-Грэбинка пользовался заслуженным успехом, его дарование, пусть и не столь могучее, как у Гоголя, имело все шансы доставить ему место в пантеоне русских писателей. Но чахотка унесла его в могилу почти в возрасте поэтов – в 36. И единственный опус, который мог ему вышеупомянутое место обеспечить, прогремел через десятки лет после кончины бедного нашего литератора.

Но как же поэтически звучит история создания стихотворения. В 1843 году Гребенка в компании с Тарасом Шевченко приехал в имение к отставному военному Василию Растенбергу. Там он познакомился с дочерью оного, Марией. Ее образ так впечатлил 32‑летнего литератора, а малороссийские ночи так способствуют поэтическому творчеству… За ночь было написано стихотворение «Черные очи». Вскоре оно было напечатано. Мария, надо полагать, была извещена, кому оно адресовано, и оценила пыл Гребенки по достоинству: через год она стала его женой. Жили счастливо, но, увы, недолго. Опасен питерский климат для русских писателей.

Кто только не пел этот романс! Федор Шаляпин дописал к первоначальным трем строфам несколько своих и посвятил его своей жене-итальянке, романс исполняли Изабелла Юрьева и Вадим Козин, Владимир Высоцкий, Жан Татлян и Иосиф Кобзон. Его любили переделывать под себя американские джазисты, и даже Луи Армстронг сделал из него, страшно сказать, нечто свое. Романс оказался на удивление гибким и пластичным. Он подходил под все голоса и под многие музыкальные размеры. За 135 лет жизни романс неоднократно дополняли новыми текстами и переделывали. В общем, назвать его хитом всех времен и народов не будет слишком уж большим преувеличением.

Особую роль сыграла «народность» романса. Цыгане до сих пор считают «Очи черные» своим национальным достоянием. Долгое время никто не знал имени автора стихотворения, а еще дольше неизвестно было имя композитора. Так и писали иной раз на старых пластинках – «музыка народная». Или – «автор неизвестен». Теперь-то мы знаем, что музыку написал немецкий композитор Флорин Герман. У него это был вальс «Hommage valse». Его и по сей день можно услышать в отдельном от романса исполнении. Кстати, еще одна необычность знаменитого романса состоит в том, что неизвестно – кто же конкретно положил слова Грэбинки на музыку Германа.

Первоначальная мелодия несколько отличалась, была богаче того, что с ней сделали, привязав к романсу. Зато «цыганский романс» стал невероятно популярен не только у людей «высокой культуры», но и в широких, как говорится, массах. Этот момент хорошо обыгран в известной комедии Владимира Меньшова «Ширли-мырли». Там есть эпизод, где симфоническое произведение, ломая строй и теряя ноты, перепрыгивает в искусно аранжированные под оркестр «Очи черные», которые стоя подхватывает зал с оперным певцом Александром Ворошило во главе.

Традиция и время сделали из скромного, простенького любовного стихотворения мощную фигуру русской культуры. Причем фигуру уникальную – она и представительские функции несет, и для всеобщего пользования годится, на каждый день. Что судьба этого песенного монстра должна говорить нам? То, что в любой момент из глубин русского чернозема Малороссии может явиться нечто подобное, уж больно хорошо родит.

Что прицепом к русскому легко идет немецкое, мы вообще хорошо перевариваем ценности других культур. Что нет преград – ни сословных, ни имущественных, ни языковых, никаких вообще – для рождения шедевра. Особенно в такой интересной земле, как русская – от Карпатских гор до острова Шикотан, от студеного Белого моря до Каспия и Крыма. Здесь возможно все.

* * *

– Как, однако, сплетено все причудливо, прихотливо в восточном славянском племени, – сказал Панас. – Спасибо, история «Очей» меня потрясла. Я бы даже сказал – перепахала всего.

Но вот вам целая сага на эту тему. Надо ее назвать как-нибудь возвышенно и строго. Например, так:

История о том, как сын датчанина создал канон русского языка

22 ноября 1801 года, посреди дикой степи, в заводском поселке, приткнувшемся к Северскому Донцу при впадении в оный реки Лугань, встречающейся здесь же с еще одной степной речкой, Ольховой, родился человек, которому была суждена удивительная, богатая на события и свершения судьба.

Речь идет конечно же о создателе «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимире Ивановиче Дале.

Свои произведения он подписывал «Казак Луганский». Хотя его отец, заводской лекарь, был натуральный датчанин Йоханн Кристиан Даль, известный в своем отечестве книгочеем и знатоком языков и оттого приглашенный в Зимний дворец библиотекарем. Обладатель фамилии, столь же распространенной на Ютландском полуострове и в Норвегии, как в России, скажем, Иванов, отец Владимира Даля был тем, кого на Руси издревле называли «служилыми немцами».

Волею случая он, врач по образованию, познакомился с британским инженером Чарльзом Гаскойном, которого, кстати, в России тоже «онемечили», называя привычно Карлом. Гаскойн в то время заведовал старой балтийской флотской литейной – Олонецким заводом.

4 октября 1800 года на Луганском литейном заводе была запущена доменная печь, на которой впервые в России чугун был выплавлен с использованием кокса. Завод был создан по указу императрицы Екатерины II трудами знаменитого шотландского инженера и бизнесмена Чарльза Гаскойна. Так было положено начало тяжелой промышленности Донбасса и всей Новороссии.

В 90‑х годах XVIII века он исследовал залежи угля и руд в долине между Луганью и Северским Донцом и был направлен туда Екатериной Великой ставить литейный завод. Даль-старший потянулся за покровителем – работать на строящемся заводе лекарем.

В том далеком 1795 году (который лучше всего считать датой основания Луганска) бескрайняя степь лишь изредка перемежалась крохотными сельцами потомков, бежавших от лютых казней польских малороссов Правобережной Украины, станицами донских казаков и сербских, хорватских да молдавских переселенцев. Все эти люди «русского фронтира» с полным основанием могли звать себя казаками.

Удивительно ли, что такое литературное имя выбрал себе и родившийся на новом месте у датского лекаря сын Владимир. Вчерашний подданный полубезумного датского короля Кристиана VII, перейдя в российское подданство, принял новую родину всем сердцем.

Йоханн Даль хорошо помнил обиды, чинимые датчанам фаворитом всесильной королевы Матильды Йоханном Страунзе, публично оскорблявшим датский язык, насильно внедряя в жизнь королевства немецкий. Россия стала для заводского врача «tabula rasa» – чистой доской для новой жизни.

Здесь он вложил детям в голову собственные моральные принципы. «Гордись тем, что ты русский», – писал он сыну Владимиру в одном из писем, когда тот служил мичманом на флоте. И это были сердечные строки. Расшифровывая их, можно сказать, что отец рисовал сыну картину Российской империи в образе семьи народов под водительством самого крупного, государствообразующего – русского.

Много лет спустя в популярной книжке для народа «Солдатский досуг» Владимир Иванович развил понимание этого мировоззрения:

«В России более шестидесяти губерний и областей, а иная губерния более целой немецкой либо французской земли. Народу… всего более русского; а есть, кроме того, много народов других, которые говорят не русским языком и исповедуют иную веру.

Так, например, есть христиане не православные: поляки, армяне, грузины, немцы, латыши, чудь или финны; есть мусульманские народы: татары, башкиры, киргиз-кайсаки, и много сибирских и кавказских племен; есть еще и кумирники, идолопоклонники: калмыки, буряты, самоеды, вотяки, черемисы, чуваши и много других… Все эти губернии, области и народы разноязычные составляют Русскую землю», все они «должны стоять друг за друга, за землю, за родину свою… как односемьяне».

Русскость была естественным состоянием для него, русского в первом поколении. И подобно Екатерине Великой, которая признавалась, что, будучи немкой по рождению, она чувствует себя более русской нежели некоторые природные русаки, создатель великого русского словаря писал в самом конце жизни:

«Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности.

Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежности его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски».

Владимир Иванович Даль прожил несколько «профессиональных» жизней.

Сначала он был моряком, потом в Дерпте выучился на хирурга-офтальмолога (там сдружился с великим Пироговым), затем служил чиновником в Министерстве внутренних дел. К каждой своей службе он относился по-немецки педантично, аккуратно исполняя предначертанное.

Но русский дух «Казака Луганского» иногда вольным ветром импровизаций врывался в его действия. Так было, например, в 1831 году при усмирении польского мятежа в виленском крае.

Повстанцы прижали к реке дивизию, в которой военным лекарем служил Даль. Мост был ими же предварительно взорван. На счастье, русских доктор Даль, увидав в сельце у берега огромное количество пустых бочек, взял с собой команду и без приказа свыше (времени не оставалось приказы получать) соорудил понтонный мост.

Когда же русские перешли на другой берег, а поляки взбежали на мост, Даль с солдатами разрубили топорами канаты, державшие сооружение. «Бочки и поляки поплыли вниз по реке», – записал в рапорте командир дивизии, отличивший Даля за смекалку и спасение части благодарностью, а за оставление непосредственных обязанностей – выговором.

Вот эта неизбывная тоска по воле, по самовластью, томящаяся в теле каждого русского человека, и заставляла нашего казака искать трудов и занятий помимо казенной службы. Отсюда любовь к слову, к литературным опытам, составившим Далю славу и фольклориста, и диалектолога, и филолога-любителя.

С детских лет, проведенных в Луганске и Николаеве, в Дале жила любовь к степным просторам Новороссии и романтично-живописным холмам и перелескам малороссийским. Его перу принадлежит одно из самых прочувствованных описаний природы Юга России – хоть Гоголю авторство отдавай:

«Да, благословенная Украйна! Как бы там ни было, а у тебя за пазушкою жить еще можно… Оглобля, брошенная на землю, за ночь зарастает травой; каждый прут, воткнутый мимоходом в тучный чернозем, дает вскоре тенистое дерево. Как сядешь на одинокий курган, да глянешь до конца света, – так бы и кинулся вплавь по этому волнистому морю трав и цветов – и плыл бы, упиваясь гулом его и пахучим дыханием, до самого края света!»

Близкое знакомство с малороссийским говором (и с белорусским, кстати, тоже), часто обзывание самого себя «чулым» казаком, дружба с многочисленными деятелями культуры малороссийского происхождения, искавшими в те поры славы и достатка в столице империи, сделали обычную для великорусского менталитета ошибку – московские да питерские писатели и журналисты искренне считали его если не «хохлом», то малороссом точно.

Биограф Владимира Даля Владимир Порудоминский отмечает это особо:

«Герцен считал Даля “малороссом по происхождению”; Белинский заметил: “Малороссия – словно родина его”».

Даль прожил семьдесят один год, из них двадцать на Юге. Эти годы не слишком заметны – они не так явно связаны с главным делом жизни Даля: четырнадцать детских лет, пять лет службы на Черноморском флоте, пребывание в Новороссии вместе с армией после русско-турецкой войны; позже он бывал там наездами.

Но и в старости признавался: «Будучи родом из Новороссийского края и проведя там молодость свою, я с родным чувством читаю и вспоминаю все, относящееся до Южной Руси и Украины».

Таким образом Даль считал своей родиной именно Новороссию, и Украину называл лишь частью обширной Южной Руси.

И стоит, наверное, посмотреть на ближний круг Даля в Петербурге, Нижнем Новгороде и Оренбурге – Нестор Кукольник, Николай Гоголь, Евгений Гребенка, позже и Тарас Шевченко и даже ссыльные поляки, как, например, герой семеновского «Дипломатического агента» полиглот и востоковед Иван Виткевич.

Что это за круг был, легко можно представить из своеобразного посмертного портрета признанного российского светила математики и механики позапрошлого века, также бывшего в большой дружбе с Далем – академика Михаила Остроградского (по происхождению дворянин Полтавской губернии). Знавший его преотлично, отец русской и мировой аэродинамики Николай Егорович Жуковский писал в воспоминаниях:

«Заимствовав в центре ученого мира свои глубокие познания, М.В. остался по характеру тем же хохлом, каким был его отец. Может быть, влияние французских мыслителей сказалось несколько в его внутреннем миросозерцании, но под конец жизни влияние это сгладилось».

«Русский словарь без малороссийского был бы далеко не полон».

Разумеется, Владимир Иванович четко разделял границы трех русских наречий.

Более того, приступив к созданию своего знаменитого толкового словаря, проработав над ним десяток лет, дав ему имя «великорусского», потому что слова, выражения и пословицы для него собирал по большей части в пределах Петербургской, Московской, Нижегородской и Оренбургской губерний, он тем не менее все еще думал над тем, чтобы сделать словарь трехчастным, чтобы все русское поле народного языка было засеяно, удобрено и дало культурные всходы.

Замысел «второй части» зрел у Даля во время его большого путешествия по Малороссии, где он обогатил свой и без того немалый южнорусский лексикон, усвоенный с новороссийских лет детства и юности. Ездил по селам он с писателем Евгением Гребенкой, ставшим позже классиком украинской литературы, но, по свидетельствам современников, селяне Полтавщины и Киевщины принимали его за своего в большей степени, чем уроженца тамошних мест, коренного малоросса Гребенку.

Владимир Порудоминский в биографии писателя подробно останавливается на этой вехе его жизни и трудов:

«Запасы украинских слов Даль скопил обширные; поначалу у него “созрела было мысль, что русский словарь без малороссийского был бы далеко не полон”…

Но и когда “Толковый словарь” определился как великорусский, Даль продолжал работать над словарем малороссийским. Часть этого труда он передал Лазаревскому – письмо из Нижнего к нему подписано: “Преданный вам и ожидающий малороссийского словаря”.

С Максимовичем, известным украинским ученым, Даль обсуждал особенности говоров, “поднаречий малорусских”, “подслушанные уклонения… между Пирятином, Решетиловкой, Кременчугом”, он хотел различать их, как различал говоры тамбовский и тверской.

И к третьей части он тоже мечтал обратиться. В письме его к Максимовичу читаем: “Составлены у меня и мало– и белорусский словари – не знаю, как полны окажутся; все-таки более, чем теперь есть” (видимо, речь о запасах, а не об окончательно подготовленных словарях)».

Даль и Украина – тема огромная, неподъемная для нашего скромного очерка, но необходимо отметить, что после того, как полувековой труд Даля над его словарем был завершен, то именно на него ориентировались просвещенные малороссы. О таком труде для своего наречия мечтали.

Радуясь первым выпускам «Толкового словаря», старый товарищ старого Даля профессор Редкин писал ему:

«Но в этом отечестве есть еще и родина моя (кажется, и твоя) – Малая Русь. Ведь и для нее собирал ты, кажется, и пословицы, и слова, а кто же будет обрабатывать и издавать это собрание?» И снова, через несколько лет, когда гигантский труд Даля был завершен: «Дождемся ли мы, малороссияне, чего-нибудь подобного?»

Увы, подобного подвижника Юг России не родил.

Конечно, в истории украинского языка были толковый словарь Гринченки и фразеологический Николая Кулиша, но все это частный случай рядом с системой, если сравнивать их работы с трудом Даля. Да и в России ничего подобного, пожалуй, больше не было, хотя филологи, несомненно, припомнят в этом месте имена и Ушакова, и Ожегова, и Кузнецова.

Имя Казака Луганского появилось не вдруг.

Начиная свои серьезные литературные опыты, Даль подписывался «Владимир Луганский», и еще всяко – вариантов с десяток насчитается. Давая выход своему неординарному литературному дарованию, наш Казак Луганский писал рассказы из народной жизни (вот оно, южнорусское детство сказалось), мифы и сказки славянских русских народов, бытовые и педагогические произведения.

Собирание словаря родного языка у сына датского лекаря не сразу стало делом всей жизни. Но чем дольше он жил, тем явственней видел он масштабы того, что хотел подарить народу своему.

Долго примеривалось, но в конце концов оценило подвиг Даля и русское общество: Академия наук присудила «Толковому словарю» Ломоносовскую премию, Русское географическое общество увенчало словарь Константиновской золотой медалью, Дерптский университет присудил почетную премию за успехи в языкознании бывшему своему питомцу. Общество любителей российской словесности просило Даля «оказать Обществу высокую честь – принять звание почетного его члена».

И все же, не обошлось без ложки дегтя. Известный журналист и писатель, издатель Николай Погодин выразился точно и образно:

«Словарь Даля кончен. Теперь русская Академия Наук без Даля немыслима. Но вакантных мест ординарного академика нет. Предлагаю: всем нам, академикам, бросить жребий, кому выйти из Академии вон, и упразднившееся место предоставить Далю».

Как бы не так – никто не захотел расставаться с академическим званием, поэтому великий человек получил только почетное звание академика.

Но время все расставляет по местам. Давно уже забыты трудности, с которыми толковый словарь Владимира Даля сталкивался при рождении и развитии. Теперь выражение «а у Даля сказано» означает высочайшую степень авторитетности в вопросах русского языка.

Осенью 1871 года с Владимиром Ивановичем случился первый легкий удар, после чего он пригласил православного священника для приобщения к Русской православной церкви и дарования таинства святого причащения по православному обряду.

Таким образом незадолго до кончины Даль перешел из лютеранства в православие. По этому поводу его почитатель и друг известный русский писатель XIX века Мельников-Печерский восторженно замечал, что Даль был «с юности православен по верованиям». Он воспроизводит по памяти длиннейшие восторженные гимны, в которых Даль воспевал православие и поносил лютеранство.

Но исследователи при этом непременно вспоминают, что слова Даля о намерении перед смертью принять православие, чтобы не пришлось «тащить его труп через всю Москву на Введенские горы», где находилось лютеранское кладбище, тогда как жил он возле православного Ваганьковского – «любезное дело – близехонько».

Нам кажется, что при всем своем правильном отношении к православию Владимир Иванович в данном, редком для него случае проявил как раз датскую – «немецкую» – черту своего характера, ответственность и аккуратность.

Но главное, конечно, не в отношении великого титана духа к религиозным обрядам. Основным содержание его жизни была, как это ни пафосно звучит, любовь к народу, ко все трем русским народам – великорусскому, малорусскому, белорусскому.

Недаром же Виссарион Белинский писал о нем: «К особенностям его любви к Руси принадлежит то, что он любит ее в корню, в самом стержне, основании ее, ибо он любит простого русского человека, на обиходном языке нашем называемого крестьянином и мужиком. Как хорошо он знает его натуру! Он умеет мыслить его головою, видеть его глазами, говорить его языком».

Ему вторит великий земляк и друг Владимира Ивановича Даля Николай Васильевич Гоголь:

«Каждая его строчка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанию русского быта и нашей народной жизни».

Казак Луганский ушел из жизни 22 сентября 1872 года в возрасте почти семидесяти одного года и похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы рядом с женой.

Эпитафией на его памятнике очень хорошо послужили бы слова еще одного русского гения – Ивана Тургенева:

«Итак, мой бывший начальник по Министерству внутренних дел Владимир Иванович Даль приказал долго жить. Он оставил за собою след: “Толковый словарь” и мог сказать: “Exegi monumentum”. Но на кресте, воздвигнутом на его могиле, старославянской вязью написано просто: “Владимир Иванович Даль”».

* * *

– Слушайте, – Донна поднялась и начала нервно расхаживать по залу, – числить Даля за Донбассом, конечно, очень почетно и лестно, но в том же Николаеве он прожил куда больше. И положа руку на сердце, – не прими он на себя красивое звание «Казака Луганского», – разве стали бы мы так часто поминать его в связи с его местом рождения?

– Резонно, – Панас наклонил голову в знак согласия, – но разве не такова и вся Новороссия, весь Юг России. Это ведь очень донецкая поговорка, что коренными в Донбассе могут быть только зубы.

– А я слыхал ее в Севастополе, – буркнул Палыч.

– Я ж и говорю, вся Новороссия такова. Вы, Палыч, кстати, образцовый в этом плане новоросс, судя по вашей биографии. А возьмите хоть известного некогда штангиста Юрия Власова.

– А разве что? – вскинулась Донна.

– Да то, что в паспорте у него стояло: место рождения город Макеевка Сталинской области. Мама проездом родила.

– Как это проездом? – не поняла Донна.

– Я расскажу.

История об интеллигентном русском богатыре родом из Донбасса

Юрий Петрович Власов, великий советский русский спортсмен, рожденный под сенью домен и мартенов донбасского города Макеевка.

Власов был настоящей иконой поколения шестидесятников, искавших в обновленных лицах эпохи подтверждение своим убеждениям, начавшим расходиться с убеждениями отцов прежде всего экзистенциально – в понимании и принятии советского существования уже не только через оружейный прицел. Недаром термин «мягкая сила» был изобретен именно в ту эпоху, а сам штангист Власов писал рассказы в «Юность».

В отличие от многих знаменитых спортсменов 50–60 годов Власов был, как говорят англичане, «подращенный газон» – он вырос в семье известного востоковеда и разведчика Петра Власова, большую часть своей жизни проведшего под псевдонимом Владимиров. И кстати, порт стал для Юрия Власова не возможностью применить природный талант и выбиться в люди, а продолжением воспитательной системы отца.

Мы, конечно, не можем утверждать точно, но «восточинка», «китаизм» и где-то даже «даосизм» проглядывают во многих этических взглядах Власова, которые он начал распространять, как только стал кумиром советской молодежи.

А произошло это на Олимпийских играх в Риме в 1960 году.

Надо сказать, что до этого Власов, который начал заниматься тяжелой атлетикой довольно поздно (как, кстати, и другие члены знаменитой советской тройки штангистов – Жаботинский и Алексеев) не показывал ровных результатов на международной арене. Более того, он несколько раз уступал более возрастным спортсменам из США, например Норберту Шемански. Но в Советском Союзе он был монополистом по рекордам с 1959 по 1964 год.

В Риме Власов замахнулся на достижения безусловного в то время кумира всех штангистов мира – американца Пола Андерсона. Спортивный мир с изумлением наблюдал, как этот русский интеллигентного вида атлет без чрезмерного напряжения шаг за шагом идет к золотой медали в троеборье, в котором он выдал в итоге 537,5 кг – абсолютный мировой рекорд.

Но мало того! Были биты феноменальные достижения Андерсона – официальное (512,5 кг) и неофициальное (533 кг), – показанные в 1956 году. Американец был низвержен с трона, в мир тяжелой атлетики пришел новый кумир. В Союзе он подвинул знаменитого Леонида Жаботинского.

Надо сказать, что в противоборстве двух великих советских спортсменов просматривалась кроме спортивной и некая социальная напряженность.

Несомненно, что в «простом народе», так сказать, в массах, Жаботинский имел больше поклонников, но среди людей с высшим образованием, особенно в богемной среде, однозначным лидером симпатий был Власов.

Как уже было сказано, для диссидентствующих шестидесятников этот богатырь в очках был иконой. Подтверждением того, что сила мышц может сочетаться с силой ума.

Власов писал рассказы и повести. Журналы, и прежде всего фрондирующая в рамках дозволенного «Юность», с удовольствием их печатали. Надо сказать, что беллетристика Юрию Петровичу удавалась не очень. Показательна знаменитая его повесть «Катавасия», напечатанная как раз в «Юности» – рубленая фраза, нарочитая игра довольно избитыми образами, скучная метафора – автор выжимал максимум своего интеллектуального багажа.

Вот характерная цитата из «Катавасии»: «Взял журнал с портретом Хемингуэя на обложке. Лицо у бородатого человека было доброе… Он долго смотрел в эти глаза… Под ворохом измятых галстуков заметил Библию. Эту обязательную принадлежность всех “порядочных” гостиниц западного мира… Кого здесь утешала и кого оправдывала эта равнодушная толстая книга?»

Однако для советского человека это было внове. Это было дико интересно.

Кстати сказать, спортсменов, самостоятельно писавших книги, вообще можно по пальцам руки пересчитать. Власов – один из первых.

Думается, он сам осознавал ограниченность своей прозы, поэтому, уйдя на спортивную пенсию и обратившись к литературному труду, он выдавал «на-гора» все больше документалистику. А в 90‑е известность ему принесла публицистика.

После побед Власова в Риме он стал несомненным фаворитом на следующей Олимпиаде – Токио-64.

Но там его ждал неприятный сюрприз от товарища по команде Леонида Жаботинского. Они столкнулись лбами в финальном сражении за олимпийское золото. И Жаботинский переиграл Власова тактически, спровоцировав его на неподъемные рекорды. Две неудачи Власова – и Жаботинский обходит его в решительной третьей попытке, становясь олимпийским чемпионом.

Как написала одна из японских газет, «два сильнейших человека России – Никита Хрущев и Юрий Власов – пали почти в один день» (соревнования в тяжелом весе состоялись 18 октября, через 4 дня после снятия Хрущева).

Власов болезненно переживал неудачу. Практически сразу после Олимпиады он прекратил систематические тренировки. Он решил завязать с большим спортом, как иногда завязывают с большим бизнесом добившиеся в своей сфере высших отметок деловые люди.

Правда, через два года он, движимый желанием заработать денег для семьи, вернулся в спорт и даже поставил в 1967 году очередной рекорд. Но иные миры манили его, иные задачи жизни рисовались в его воображении. И в 1968‑м он ушел совсем.

Тем самым, кстати, показал, что спортивная борьба для него только этап в жизни, только одна его сторона, вызвав очередной шквал восторга со стороны шестидесятников. Но уже, конечно, и само шестидесятничество шло на закат, и образ интеллектуала со стальными мышцами померк в общественном сознании.

Профессиональный спорт властно прокладывал себе дорогу в жадном на государственные рекорды брежневизме. Спортсмен-любитель, что бы там ни утверждала тогдашняя пропаганда, уходил в тень. И Власов был не нужен в своих очочках и с книжкой в канун тренировки.

И все же сделанное им для культуры спорта догнало его двадцать лет спустя.

В 1988 году в Москву на съемки фильма «Красная жара» приехал Арнольд Шварценеггер. Он пожелал встретиться с кумирами своего отрочества – Юрием Власовым и Леонидом Жаботинским. Власов в книге «Справедливость силы» вспоминал, что был несколько смущен тем пиететом, который Арнольд выказывал своему кумиру.

Сам Юрий Петрович подзабыл к тому времени, что в сентябре 1961 года, во время чемпионата мира в Вене, один из австрийских тяжелоатлетов привел к Власову в раздевалку худого, нескладного подростка. Советский чемпион пожелал Арни быть сильным, а для этого очень много работать, сила сама не приходит, победы любят дерзких и упорных и сказал: «Генетически вы вряд ли вытянете штангу, займитесь бодибилдингом».

По словам Арнольда, выступление Власова на том чемпионате перевернуло его, заставило яростно вгрызться в тренировки. Не щадя себя, Шварценеггер добился мирового признания в бодибилдинге, стал величайшим культуристом мира, семь раз завоевывал титул «Мистер Олимпия». Такая вот связь времен и поколений, сила примера в спорте.

Литература, публицистика, завладели Юрием Власовым в начале семидесятых. Особенно после того, как власти предложили ему освоить наследство отца-разведчика, хранившееся в архивах КГБ. Много позже сам Власов вспоминал о том, как ему предложили написать книгу отца – за отца.

«В 1968 г. я был приглашен в ЦК КПСС для работы над архивными документами своего отца Петра Парфеновича Владимирова – военного разведчика, возглавлявшего нашу группу, работавшую в Янъани с мая 1942 г. В ЦК мне сообщили, что в связи с обострением отношений с Китаем Секретариат ЦК предполагает издание книги, в основу которой лягут рассекреченные данные спецслужб и радиограммы отца, поступавшие из Китая, и мне предлагалось эту книгу написать.

Документы эти, если сложить их вместе, составляли своего рода дневник. Я был потрясен, когда прочел их; там высвечивались (и как!) все фигуры китайского руководства, шаг за шагом прослеживалась их политическая ориентация, связи с руководством нашей страны и с американцами.

Когда мне предложили писать эту книгу, уже назревал военный конфликт с Китаем из-за острова Даманского. Главная задача заключалась в том, чтобы объяснить истоки советско-китайских разногласий. Получилось так, что она вместила в себя гораздо больше, нежели архивные документы: сообщения с наших фронтов, прессу тех лет, рассказы участников событий, большинства из которых уже нет в живых.

В 1972 г. вышел первый вариант книги тиражом 101 экземпляр под грифом “секретно” с подлинными сообщениями разведгруппы отца, а через год был издан ее расширенный вариант. Что касается имени отца на обложке книги, то я был бы счастлив выпустить ее под своей фамилией, но не я это определял».

Творчество на литературной ниве стало главным для вчерашнего тяжелоатлета.

Имя, конечно, работало на автора – в 1972 году он выпустил повесть, а четыре года спустя и целый роман. С середины 80‑х он отдает дань своему увлечению историей. Пишет книги, в которых старается донести до соотечественников свои взгляды. Они не были лишены своеобразия, но все же не оригинальны.

В своих трудах Власов, ставший в годы горбачевского правления народным депутатом СССР, отстаивал точку зрения, столь любимую чуть не всеми шестидесятниками: партия, советский строй хороши, нормальны, обязательны для взятия на вооружения всем человечеством, а вот КПСС и особенно КГБ – негодяи, извратившие и суть классовой борьбы, и принципы классового государства.

С этой позиции одни шестидесятники шли в непримиримые диссиденты, которые толкали их на путь борьбы с Родиной, когда, по выражению Александра Зиновьева, «целились в СССР, а попали в Россию», а другие становились почвенниками, национал-коммунистами, если можно их так назвать.

Кто знает, что было бы с его взглядами, уедь, например, он на Запад. Но он оставался на Родине. И был сражен наповал кровавыми события 4–6 октября 1993 года. Книгу воспоминаний о них депутат Власов смог опубликовать только в Воронеже.

«Этой ночью я стал засыпать – и вдруг вспомнил, что туалет, куда я заглянул семь недель назад (на первом этаже Дома Советов, со стороны входа номер двадцать; надо было в последний раз привести себя в порядок перед выступлением в прямом эфире в “Парламентском часе”) – один из тех, в который сложили штабелями трупы защитников Дома Советов.

Сначала сложили мертвых, а потом, когда доставили раненых и добили, добавили к тому штабелю трупов. Мертвые лежали до потолка. Кровь натекла по щиколотку…

Самое место для прогулки Гайдару, Черномырдину, Ерину, Грачеву, Барсукову… ну и их “повелителю”».

Разумеется, такая позиция не могла не сказаться на карьере политика и писателя. К середине девяностых Юрий Власов был практически выкинут из политики. Для того чтобы иметь возможность хоть что-то из выстраданного донести до россиян, он решился участвовать в выборах Президента РФ. Но и тут сработала либеральная защита власть имущих. Голос Власова услышан не был никем.

В 2005 году «Комсомолка» взяла у великого спортсмена интервью и задала традиционный вопрос – каким он видит будущее нашей страны? Власов воскликнул:

«Нашей?! Благополучие России проклято всеми ее врагами. Наша Родина была другая… Ее любили. А теперь ее продают… Важно, чтобы Россия осталась нашей землей, нашей Родиной. Если так сделать не удастся, то я вижу к 2012–2015 году тяжелейшие испытания, и не только в нашей стране, но и в мире».

Из КПСС Власов вышел в 1989 году. И никогда не жалел об этом. Но от своих коммунистических взглядов не отказался, оставшись верным и памяти отца, и своей стране, которая сделала его великим:

«Это уже не человек, не центр мироздания и не “человек – это звучит гордо”, и уж никак не творение Божие, а всего-навсего… существо, – писал Юрий Петрович в одной из книг. – Этакое приспособление для работы и отправления инстинктов – и только. Все несогласия с этим лишь пустое лицемерие.

Капитализм вместо человека лепит чудовище. Себялюбие (эгоизм) личное и групповое поставлено в центр вселенной. Ничто не должно препятствовать насыщению этого себялюбия и идущего с ним рука об руку стяжательства.

Жизнь без души, с убиенной душой отплатит человечеству самоуничтожением. Мы на “ура” принимаем мораль, которая ничего, кроме разрушения, человечеству не несет».

Многие годы либеральная тусовка травила Власова. За его, как они выражались, «красно-коричневые» взгляды. Надо сказать, что на этом сломались многие выдающиеся умы и деятели эпохи. Но не Власов. Он остался собой – русским спортсменом советского времени.

«Назначение воли – быть сильнее всех обстоятельств!» – говори он. И слово не расходилось с делом.

Юрий Петрович вспоминал 10 лет спустя после президентской эпопеи:

«Меня неоднократно приглашали в “Президент-Отель”, где был выборный штаб Ельцина. Я мог сделать выбор. Или играть по их правилам, и тогда мне предлагали партию, деньги, высокий рейтинг, широкий доступ в СМИ. Или полная блокада в печати, ноль процентов на всех выборах, очень трудное будущее. И я этот выбор сделал…

Тогда за две недели до голосования по стране пустили “Спецвыпуск” с некрологом, что я умер…

В 2005 году на книжной выставке к директору издательства, что выпустил мою книгу “Красные валеты”, подошла женщина и спросила: “А разве Власов жив?”»

Он был бойцом до последнего вздоха. Что тут скажешь, кроме банального: «Таких людей теперь не делают».

Светлая память большому патриоту России Юрию Петровичу Власову!

* * *

Пауза затягивалась. И было видно, чувствовалось, что куратору встречи не слишком и хотелось ее прерывать. С минуту он смотрел в окно, потом повернулся к собеседникам:

– Капитана Колбасьева знаете?

– Джазмена? – спросила Донна.

– Нет, другой. Совсем другая и судьба. Очень русская. Очень севастопольская, очень новороссийская, если выкручивать руки нашим беседам.

История об одессите, убитом неизвестно кем в Севастополе

20 ноября 1918 года в Инкермане (тогда это был пригород Севастополя) был убит человек, много сделавший для русского флота и мирового технического прогресса, соратник знаменитого изобретателя радио Попова капитан 1-го ранга в отставке Евгений Викторович Колбасьев.

Он происходил из знаменитой в России морской династии Колбасьевых и родился в Одессе в июне 1862 года. С Черным морем была так или иначе связана вся семья, и большинство из Колбасьевых родились в Одессе.

Благодаря фильму Карена Шахназарова и популярности джаза в позднем СССР большинство из нас знает эту фамилию по другому капитану Колбасьеву – Сергею Адамовичу, бывшему популяризатором этого американского стиля музыки в Союзе. Он был племянником Евгения Викторовича.

Но дядя и отец Сергея Колбасьева до Октябрьской революции в России были известны куда больше. Ведь именно они стояли у истоков телефонной, а затем и радиосвязи в Императорском флоте России.

Просто громкое имя Попова, а также факт ареста Колбасьева-младшего в конце тридцатых, гибель его в ГУЛАГе и несколько десятилетий умолчания скрыли их фигуры от взгляда общества.

Оба брата – и Евгений, и Адам – прошли обычный путь для морского офицера того времени из небогатого рода дворян Херсонской губернии – морское училище в Санкт-Петербурге и служба в Кронштадтском флотском экипаже.

Балтийская крепость на острове Котлин на долгие годы стала родным домом братьям Колбасьевым. Там Евгений Викторович, имея склонность к техническим новшествам, увлекся водолазным делом, которое как раз в то время переживало подъем. Он участвовал во многих водолазных работах, а в 1886 году пришел к необходимости установки телефонной связи между водолазом и берегом.

К 1890 году лейтенант Евгений Колбасьев в целом готов был к внедрению водолазных систем связи в Балтийском флоте.

Не обходилось без технических недоразумений, впрочем, обходившихся, как правило, без трагических развязок.

Знаменитый Александр Попов, тогда уже близко сошедшийся с Евгением Колбасьевым в Минном офицерском классе Кронштадта, где оба преподавали, в одном из частных писем описывал мужественное поведение коллеги. При погружении водолаза с телефонной аппаратурой оборвался провод связи с берегом. Лейтенант Колбасьев, взяв иной аппарат, погрузился рядом и выручил товарища, руководя его действиями.

Одесситы есть одесситы – коммерческая жилка, столь распространенная у уроженцев Юга, увлеченность новой техникой и понимание ее перспектив привели к тому, что братья Колбасьевы в 1893 году открыли в рамках специальной программы Морского министерства собственную частную мастерскую по изготовлению электромеханических приборов. В ней были по чертежам Евгения Колбасьева изготовлены первые в мире телефоны для подводного сообщения, специальные кабели морской связи и другое оборудование.

Это была пора особой дружбы с Александром Поповым.

Оба поехали в 1894 году на Всемирную выставку в Чикаго – знакомиться с достижениями в области телефонной и «электроискровой» связи. Друзья пришли к выводу, что ничем особым американцы их удивить не могут. Вот разве что организацией производства и невиданным для России вниманием к частной инициативе.

По приезде домой Попов и Колбасьев устраивают в Кронштадте особое отделение Императорского Русского технического общества, которое под покровительством одного из передовых людей России того времени, великого князя Александра Михайловича Романова (создателя русской авиации), занималось в основном опытами с электричеством и радиосвязью.

Как известно, опыты Попова в 1899–1900 годах по передаче радиосигналов с берега на судно в море увенчались успехом. Самое горячее и деятельное участие в их подготовке и проведении принял, естественно, Евгений Викторович. Он, как видится, мог рассчитывать на то, что государство в лице Морского ведомства даст именно его мастерской заказ на изготовление радиопередающей аппаратуры.

Увы! Мы не знаем, что произошло между Поповым и Колбасьевым, но последний убедился, что Российская империя не Северо-Американские Соединенные Штаты, частную инициативу здесь предпочитают государственной. Заказ был отдан специальной государственной мастерской, созданной в недрах министерства еще одним соратником Александра Попова – Евгением Коринфским.

Впрочем, Колбасьеву было грех обижаться, потому что его корабельные телефонные системы дожили на флоте до советских времен. Однако же с началом нового века наш одессит решает, что «телефонный период творчества» завершен, пора браться за новую интересную задачу. Такой уж это был человек. Неугомонный.

За 12 лет он подарил миру систему телефонной связи с водолазом, способ подводного освещения для разных глубин, конструкцию корабельного телефонного аппарата и корабельной телефонной сети, а также оригинальную конструкцию плавающей мины.

Новое увлечение Евгения Колбасьева называлось «Петр Кошка» и было подводной лодкой.

Даже если он просто, как многие другие в ту эпоху детства подводного плавания, предложил бы свою конструкцию обычной дизельной подводной лодки, то уже бы сорвал куш государственных заказов. Но Колбасьев и не думал уходить от старой темы и любви к электричеству – лодка «Петр Кошка» была первой в России и мире электрической субмариной – в том смысле, что ходила она по воде и под оной на электромоторах.

Понятно, что, в отличие от дизельных собратьев, на аккумуляторах того времени далеко от берега она не могла отойти, да и скорость набрать приличную, но зато она была для акустических приборов того времени просто абсолютно бесшумной.

Проектировать ее он начал в 1901 году, а строительством занимался инженер-корабел Николай Кутейников. Работы начались в Кронштадте в 1901 году, а опыты эксплуатации, включая и погружение со спасательного судна, шли в 1903–1905 годах. Поскольку работы финансировал флот, велись они в обстановке строжайшей секретности.

«Петру Кошке» не суждено было войти в состав императорского флота, поэтому от проекта осталось всего несколько фотографий. Описаний технических возможностей лодки практически не существует. Все, что известно историкам флота, дали воспоминания знаменитого русского корабела академика Алексея Николаевича Крылова.

Итак, проект подводного миноносца «Матрос Петр Кошка» (таково было официальное его наименование) предусматривал, что на аккумуляторных батареях весом в 4 тонны лодка будет ходить на 15 миль в подводном положении или 40 миль в надводном при скорости 3–4 узла. Расчетная глубина погружения – 20 м. Субмарина была малюткой, ее экипаж планировался в три человека – 2 унтер-офицера и командир-офицер. Лодка имела на борту две 381‑миллиметровые торпеды.

Кто-то скажет, что показатели боевой эффективности малы даже для того времени. Но колбасьевская лодка была непроста.

Корпус ее состоял из 9 секций, перевозимых железной дорогой. То есть корабль можно было перебрасывать на любой морской театр боевых действий, а на месте собирать при помощи обычных болтов. В любом порту лодку можно было погрузить на корабль и доставить к месту предполагаемой атаки.

Тогда еще никто не знал, но именно Кутейников и Колбасьев являются создателями секционного метода создания субмарин, нашедшего в годы Второй мировой войны широкое применение.

Но «Петру Кошке» не везло: на испытаниях отказывал то один, то другой узел, включая торпедные аппараты. Из воспоминаний академика Крылова известно, что в 1907 году подлодку перебросили в Севастополь. Скорее всего, Евгений Колбасьев в это время уже сам финансировал собственное детище. К сожалению, этот проект не получил дальнейшего развития. До переоборудования в плавбазу дело так и не дошло.

Колбасьев не сдавался и в период с 1908 по 1910 год разработал три проекта подлодок – водоизмещением 110, 345 и 640 тонн, которые были в дальнейшем представлены на конкурсы Морского главного штаба. Не один из них утвержден не был.

«Петр Кошка» окончил свои дни где-то у пирса Килен-балки, выходящей в Севастопольскую бухту в ее глубине. В краеведческих книжках по истории города-героя есть упоминание, что лодка-неудачница служила пирсом для продажи с него устриц. И с этим фактом связан последний, севастопольский, период жизни Евгения Колбасьева.

Точно неизвестно, когда он вышел в отставку. Примерно в 1911 году это случилось – оказался он на берегу Севастопольской бухты в чине капитана 2-го ранга с правом ношения мундира.

Финансы и здоровье были изрядно подорваны. Надо было начинать все с чистого листа. Он изобретал подводную связь, подводный плавательный аппарат, и новое его занятие было также связано с подводным миром.

И снова на помощь пришла коммерческая жилка. Отставной моряк купил устричную ферму в районе Килен-балки и стал с этого жить. А что? И очень просто по тем временам.

Сегодня мало кто знает, но Крым, и прежде всего Севастополь, были устричным раем старой России. Всего в империи продавалось в год около 10 миллионов устриц. Пятая часть приходилась на Севастополь и его окрестности.

Уже к концу XIX века в Севастопольской бухте было три завода по выращиванию устриц. Первый – в Южной бухте, второй находился возле городского парка в Ушаковой балке, на том месте, где сейчас находится водная станция, а третий – в бухте Голландия. Любопытный факт: памятник затопленным кораблям на Приморском бульваре поставлен был в 1905 году на старой, давно уже мертвой, устричной банке. На этом месте в XIX веке находился ресторан «Поплавок», где устриц посетителям подавали из специального бассейна, устроенного посреди зала.

Севастопольские устрицы предпочитал двор последнего русского царя – видимо, покровительствуя процессу общероссийского импортозамещения. Устриц брали из садков по северной стороне бухты – от Михайловской батареи до Голландии.

А теперь внимание: самые жирные устричные банки были в районе Килен-балки и Инкермана, но из-за стоянок кораблей Черноморского флота строить устричные заводы там запрещено было практически всем. Кроме капитана второго ранга Колбасьева.

Скорей всего, просто закрывали глаза на то, что он делает маленький бизнес прямо возле своей злосчастной лодки. В любом случае, скорее всего, изобретатель сумел поправить свои дела.

А потом пришла мировая война. Устриц в ресторанах Севастополя покупали все меньше. А после революции, и особенно начиная с Гражданской войны, местное население стало бесконтрольно добывать их для того, чтобы банально выжить. Это стало таким же нелегальным делом, как и битье из винтовок бакланов и чаек.

Осень 1918 года была временем смутным и страшным.

Немецкие оккупанты, владевшие Севастополем и Крымом семь месяцев, в ноябре 1918‑го засобирались домой. Порядок и законность рушились на глазах. В условиях междувластия активизировались банды и просто отдельные местные отчаюги, которым жизнь копейка.

Обстоятельства гибели 56‑летнего отставного моряка никто особо не разбирал. Скорей всего, грабители убили его возле его устричных садков. Следствия никто не вел, похоронили быстро и скромно.

Его племянник, моряк-джазмен Сергей Колбасьев, в это время устанавливал советскую власть на Каспии и ничем семье дяди помочь не мог. А через пять дней из Севастополя ушли немцы и город погрузился в одну из своих бед, которым суждено было продлиться четыре года.

* * *

– Мартены, домны, бессемеры подвластны мне – я Главковерх! – вдруг продекламировала Донна, энергично жестикулируя одной рукой.

Панас посмотрел на нее заинтересованно.

– А это что?

– Решила увести нас всех в сторону курящихся развалин моего прекрасного Донбасса. Дело было в Гражданскую войну. В ту, первую гражданскую войну, когда русские с таким остервенением начали резать друг друга в промышленных масштабах.

– Вторая гражданская была не лучше, – донеслось из облака табачного видения от камина.

– Рассказывать?

– Сделайте милость!

История о донбасском сидении отца советской металлургии

Однажды в архивах многотиражной газеты Енакиевского металлургического завода нашлась странная рукопись. Было видно, что она очень старая, описывает время в канун двух революций 1917 года и сразу за ними. В рукописи рассказывалось о жизни завода и города. Но внимание привлекала прежде всего подпись под ней – Иван Бардин.

Будущий отец советской металлургии родился в зажиточной крестьянской семье под Саратовом 13 ноября 1883 года. Отец его слыл в округе первейшим изобретателем и мастером на все руки. А еще он был знаменитым портным и хвастал, что шил бекеши самому Ивану Поддубному. Иван чем мог помогал родителю, школьный курс кончил поздно, но усилиями и уговорами отца решил стать агрономом. Благо в Ново-Александринке в Белоруссии, где жила родная тетка, находился довольно известный агрономический институт.

В 19 лет Иван Бардин стал его студентом. И быть бы ему агрономом, уважаемым человеком в сельском хозяйстве того времени, да грянула в стране Первая русская революция, решившая судьбу волжского паренька своим манером. Иван Павлович в воспоминаниях писал:

«У польских студентов существовала своя организация “коло” (кружок). Их всегда можно было узнать по одежде. Они носили сплюснутую фуражку (конфедератку), а наиболее революционная часть студенчества – тужурку вместо мундира, так называемую кланку, с красными, синими или зелеными отворотами. Высокие сапоги и дубовая палка с серебряным наконечником дополняли студенческий наряд. Это был очень красивый костюм, который любили надевать и русские. Как у поляков, так и у русских он выражал протест, несогласие с существующими порядками. В институте установилось негласное правило: каждый студент за время обучения обязательно должен быть исключен из него на год или на два по политическим мотивам. Закончить институт своевременно считалось дурным тоном. Это стало своего рода традицией. Дань этой традиции отдал и я».

Поддавшись агитации поляков, Иван принял участие в студенческих волнениях, да еще выпятил себя так, что судьба его была решена: его отчислили. Опомнившись, он подался было в Ставрополь – в тамошний агрономический вуз, но по пути, остановившись в Киеве, подал заявление на агрономическое отделение (агрохимия) тамошнего политехнического института. Его приняли сразу на третий курс.

В стенах новой alma-mater начинаются приключения будущего строителя гигантов советской индустрии. Василий Петрович Ижевский, профессор Киевского политехнического, – вот кто сбил парня с пути истинного. Будущий строитель Магнитки, «Запорожстали» и Кузнецка слушал его лекции по доменной химии и увлекся до такой степени, что решил специализироваться именно по этой теме.

К тому времени он уже перевелся на более престижный инженерный факультет. Много позже он вспоминал:

«В институте лаборатории минеральной технологии и металлургии пользовались дурной славой. Считалось, что больше всего бездельников, людей, ничего не знавших, но хотевших во что бы то ни стало получить диплом, находилось в этих двух лабораториях. Несмотря на такую оценку металлургической лаборатории, я, прослушав несколько лекций Василия Петровича, выбрал специальность металлурга. Вероятно, этому способствовало и то, что в распоряжении профессора Ижевского и его помощников имелся небольшой, но прекрасный музей, где демонстрировался весь металлургический процесс.

Кроме того, Василий Петрович свои лекции по металлургии всегда тесно увязывал с химией, которую я знал и любил… Говорил он тихо, довольно быстро, никогда не читал лекцию по запискам. Во время первых посещений лекций его метод казался странным, и лишь постепенно вы все более и более заинтересовывались металлургией и решали ее изучать, вникая в сущность того, о чем говорил вам этот “странный” профессор».

Тут надо заметить, что Иван Бардин с ранних лет был, что называется, с характером. Сбить его с раз намеченного дела было невозможно. Характер накладывался на романтизм и энтузиазм молодых лет. И вот вам результат – вчерашний агроном и химик решает стать доменщиком.

И очень просто – на лекциях и в частных беседах Василий Ижевский непрестанно твердил студентам, что наиболее интересная отрасль металлургии – доменное дело. Многое надо постичь и много трудностей пережить, чтобы получить хоть некоторое понятие о происходящем внутри больших доменных печей процессе. Доменное дело в те годы было на подъеме, из искусства, доступного на уровне интуиции и опыта лишь единицам, оно становилось наукой. Недаром именно в это время заблистал гений лучшего доменщика России Михаила Курако, учеником и соратником которого со временем довелось стать Бардину, который с юмором заметил, что «в те времена управление доменными печами очень напоминало плавание парусного судна по океану. И там и здесь больше требовалось интуиции, чем знаний».

Но именно новизна и неизвестность прельщали юного инженера. В своем дневнике он записал: «Тяжесть труда, когда он манит неразрешенными проблемами, не страшна». И, заметим, всей своей жизнью он честно подтверждал это правило.

В 1909 году Иван Бардин пускается в самое опасное из своих приключений. Получив диплом инженера-металлурга, ищет место применения своим знаниям, силам и амбициям. «А где ж их применять, как не в Америке», – сказал ему Ижевский. Нашел ему компаньона для поездки, ссудил деньгами и рекомендательным письмом к знакомому инженеру. Правда, ехал Бардин не к металлургу, а механику и на завод Дира, того самого, который и по сей день выпускает тракторы и комбайны. Их и тогда с заводского конвейера предприятия в штате Иллинойс выходило громадное количество – 3000 в год.

О путешествии Бардина в Америку, которое, несомненно, по законам литературы и жизни было своеобразной инициацией героя, можно написать большущий роман – столько там было приключений. Все события того периода его жизни так плотно сцеплены, что трудно даже представить себе возможность их хоть сколько-нибудь связного пересказа в нашем небольшом очерке. Поэтому скажем прямо: Иван добрался до главной цели вояжа. Огромный даже по американским меркам металлургический завод Гэри был скорее комбинатом. И устроиться туда было проблемой не то что с дипломом инженера, но и просто рабочим.

Но Бардин решает во что бы то ни стало пройти всю цепочку производства, с самых низов. Сутками и неделями, погибая от голода и душевных мук, он выстаивал у центральной проходной в ожидании, что выйдет мастер и скажет: «Нужны рабочие на прокат». Или что-нибудь в этом роде. И он своего дождался.

«Вначале я помогал в кантовке болванок, поступавших из нагревательных колодцев на рольганг первой клети непрерывного блюминга. Работа физически нетрудная, но приходилось подходить к раскаленным болванкам весом 4–5 тонн на близкое расстояние, что с непривычки казалось нелегким. Правда, это продолжалось только один день. На следующий день, вернее в следующую ночь, меня поставили на другую, опять-таки физическую работу: оттаскивать от пилы отрезанные концы рельсов.

Механизмы для уборки отходов рельсов были незакончены; концы рельсов приходилось брать клещами, тащить от горячей пилы по листовому настилу и грузить в мульду мартена. Эта операция требовала довольно большой физической силы, так как мы обслуживали переднюю часть рельсов, где отрезанные куски были длинные, а загрузка мульды производилась на разных уровнях, и надо было перебрасывать кусок рельса в 1–1,5 метра длиной, а иногда и больше на расстояние 4–5 метров.

На другом конце рельсов, где отрезанные куски были короче, работало двое негров, которые, посмеиваясь и жестикулируя, то и дело показывали нам, насколько их положение лучше нашего. Действительно, концы рельсов у них были более легкими, и негры работали весело. При перерывах в работе, когда мы спешили передохнуть, они обычно танцевали».

У Гэри Иван Бардин проработал два года. И на прокатных валках, и на прокатке осей железнодорожных вагонов, но не приблизился к заветной работе в доменном цехе. К тому же и условия работы были никудышные, да и сама металлургия была в загоне в те годы. И он понял – пора возвращаться домой. Тем более что и здоровье подорвал он на американских харчах основательно – пришлось даже лечить сердце. Вспоминая об Америке, Бардин говорил:

«В Америке я почти не приобрел новых знаний, специальности не получил, языку хорошо не научился. Да и народа по существу не узнал, так как общение с американцами было весьма незначительным». Что правда, то правда – большую часть времени он работал в бригаде, где все, кроме него, были хорватами.

В 1923 году Иван Павлович Бардин был послан Советским правительством в Германию и Англию – учиться организации производства. К тому времени он уже был опытным инженером и руководителем. Английские заводы произвели на него сильное впечатление порядком и механизацией. Но, наверное, в значительной мере симпатия была сентиментального свойства. Он пишет в «Воспоминаниях»:

«В связи с осмотром заводов мне не удалось посмотреть как следует самый город Шеффилд, главный центр английской металлургии и машиностроения. Он во многом напомнил мне Юзовку: закопченные здания, довольно грязные мостовые, много дыма».

И точно – чего там смотреть еще одну Юзовку? Уже неоднократно писалось, что ничего экстраординарного в ней не было ни для русских, ни для британцев. Если посмотреть на фотографии быта и архитектуры родного для строителя Юзовского металлургического завода Джона Юза Южного Уэльса, то легко можно было бы спутать с Донбассом. Единственная разница – в наших палестинах все-таки степи.

Именно их и увидел в 1911 году Бардин. Он уже бывал здесь – на практике Киевского политехнического. Но теперь надо было устраиваться. Директором завода был харизматичный Адам Свицын, который привлек к сотрудничеству Михаила Курако. Неизвестному ему 28‑летнему здоровяку с опытом работы в Штатах он предложил было работу переводчика, но Бардин признался, что с техническим английским у него не очень. Тогда ему подыскали работу чертежника в конструкторском бюро. В то время на Юзовском заводе это было чистилище молодых талантов, откуда они могли (и стремились) попасть в доменный цех – к Курако! Бардин в этом преуспел, стараясь по примеру своего отца-мастерового побольше предлагать новшеств – авось заметят.

Вот как Бардин пишет об этом:

«Обычно днем или вечером быстрым и молодым шагом приходил в чертежную худощавый человек в высоких сапогах и синей куртке, поверх которой была надета кенгуровая шубка, с ушанкой в руках. Это был Михаил Константинович Курако. Он сразу оказывался в центре всех оживленных дебатов. Я очень хотел работать в группе конструкторов-доменщиков, и мне удалось туда перейти. Здесь первой моей работой была разработка газового клапана, конструкция которого и сейчас применяется большинством доменщиков».

Иван Бардин был у Курако сменным доменным инженером. Равно как и другой его любимец, грузинский инженер Георгий Николадзе, впоследствии ставший знаменитым геометром и основателем советского альпинизма, он был правой рукой доменщика-самородка. На этих двоих Курако мог положиться во всем. Их же он всегда брал с собой на новое место работы – на Енакиевский, например, завод, где всем заправляли бельгийцы. Их Курако, потребовавший при переходе от Свицына диктаторских полномочий в доменном цехе, уволил почти всех, заменив на своих «тигров».

В Енакиево на Петровском заводе Бардин пережил Первую мировую, революции семнадцатого года и Гражданскую войну. В 1916‑м стал главным инженером, а по сути – управителем завода. Правой рукой был Николадзе, заменивший его на посту начальника доменного цеха.

Революции и войны года привели к омертвению Донбасса. Заводы замирали без угля, руды, заказов, рабочих рук. Дольше других держался Енакиевский завод, национализированный советской властью. Но и ему не под силу было вынести бремя разрухи. Тот период в дневнике Николадзе отмечен в духе черного юмора в небольшой пьеске «На Большевистском заводе в Енакиево»:

Г л а в н ы й и н ж е н е р (Бардин)

Мартены, домны, бессемеры

Подвластны мне – я Главковерх,

Да только печи, все без меры,

Да только мрет за цехом цех…

Н а ч а л ь н и к д о м е н н о г о ц е х а (Николадзе)

Над домнами самим Правлением

Бродяга ставлен был бездомный,

И превратил своим Правленьем

«Цех доменный» он в «цех без домны».

В моих ушах звучит как эхо

До смеха странный созвук слов —

Начальник доменного цеха

И председатель «соколов».

Подтрунивая над собой, честные инженеры тянули производство до последнего – кто б ни был у власти в крае. Но в начале 1919 года Петровский завод начал загибаться. Когда Деникина выбили из Донбасса и Ростова, Бардин подался в Москву. Там подзадержался, а в 1923‑м съездил в вышеупомянутую командировку в Европу.

Из всего разнообразия впечатлений его приведем только одно – болью резанувшее по национальному чувству русского инженера. В Бельгии он встретился на одном из заводов с бывшими коллегами по Петровскому заводу. Иван Павлович занес в дневник:

«При осмотре цехов я видел много русских эмигрантов, работавших на заводе. На электростанции мне показали одного из них, усердно натиравшего блестящие части в машинном отделении. Говорили, что это полковник гвардии. Бельгийцы шутили: ниже полковника на работу никого не принимаем».

Европейцы не удивили Бардина. Интересно, а знали ли они, что к ним в Енакиево с Юзовского завода Бардин вынужден был перейти после того, как за издевательство над рабочим он чуть не сбросил в чан с жидким чугуном мастера-англичанина?

После возвращения из заграничной командировки Иван Павлович работал практически на всех заводах треста «Югосталь» – Енакиевском, Макеевском, Дружковском, Днепродзержинском. Мечтал поработать на реконструкции Керченского металлургического завода, но тут в его жизни произошла коренная смена декораций.

Он вспоминал:

«Под Новый год мы выехали в правление “Югостали”, чтобы приступить к составлению производственного плана. Там в один из вечеров в мой номер неожиданно вошел представитель так называемого Тельбесбюро некий Шигаев. Не успев еще закрыть за собой дверь, он обратился ко мне: “Товарищ Бардин! Я пришел к Вам с предложением. Не хотите ли поехать на строительство Кузнецкого завода, на должность главного инженера?” Я ответил, что в Кузнецк поехать согласен, если будет разрешение на перевод.

Обрадованный Шигаев наговорил мне массу любезностей и обещал, что постарается добиться перевода. Его словам я не придал большого значения, однако, говоря откровенно, это предложение меня сильно заинтересовало и, возвращаясь в Днепродзержинск, я думал о том, что было бы очень хорошо, если бы все случилось именно так».

Возведение в Южной Сибири, в Кузнецком бассейне (Кузбассе), мощного горно-металлургического комплекса бралось осуществить еще в 1917 году акционерное общество «КопиКуз». Строить его отправился Михаил Курако. Но в далеком краю он заболел и умер совсем молодым. Весной 1929 года Иван Бардин оставил свои новороссийские заботы и приехал в Москву. Его принял тогдашний руководитель тяжелой индустрии страны Валериан Куйбышев. Он сказал металлургу не без пафоса:

«Предстоит открыть новую страницу в истории Западной Сибири. Это глубокая разведка партии и рабочего класса в завтрашний день нашей страны. Это будет замечательное завтра. За вашей работой будут следить не только у нас, в Советском Союзе, но и за границей. Вы должны показать, на что способны большевики. И это очень почетная задача. Желаю вам успехов».

Бардин не подвел ожиданий Куйбышева. Старый дореволюционный проект Кузнецкого металлургического гиганта делали еще немцы и поляки. После них пришли американцы. Курако понравился американский проект, но он его переделал, улучшив по своему усмотрению. Прошло несколько лет. Снова пришли американцы, которых в конце двадцатых начали массово выписывать в СССР делать индустриализацию. Закупали пачками – от машинистов врубовых машин до чертежников и доменных инженеров, конструкторов тракторов и гидротехников. Новый план для стройки в Кузнецке делали американские специалисты. Бардин внимательно изучил проект и сказал: маловато будет. Американские инженеры проектировали завод на 400 тысяч тонн чугуна, Бардин перепроэктировал его на полтора миллиона.

Но на месте строительства его ждал шок.

«Проезжая по территории заводского поселка (так назывались четыре дома и конный двор, расположенные на верхнем крае будущей заводской площадки), – вспоминал Иван Павлович, – мы миновали какие-то лачуги, разбросанные в беспорядке. Не видно было ни малейших признаков организованности. Свое недоумение я не мог скрыть от старика-возницы.

– Что же это за места мы проезжаем, дед?

Почесав затылок, старик ответил:

– Да это город-сад.

– Ты что же, смеешься, дедушка?

– Зачем же смеяться, я всурьез говорю.

Оказывается, так называлось место предполагавшегося строительства города, к которому намечали приступить еще несколько лет назад. Но энергия строителей быстро иссякла, и ничто, кроме остатков бараков и землянок, не напоминало об их мечтаниях. В ту пору какой-то остряк назвал это место городом-садом, хотя ни города, ни сада там не было. Такое название настолько привилось, что даже Владимир Маяковский в своем стихотворении, посвященном строителям Кузнецкого завода, писал:

Через четыре

года

Здесь будет

город-сад!

Реальное строительство запустить удалось через год. Но всего за два года новый завод, подобного которому не было в Сибири прежде, обрел плоть и кровь. В 1931 году он дал первую плавку.

А через 10 лет здесь на базе и производственных площадках «Кузнецкстроя» были пущены эвакуированные предприятия, превратившие этот регион в важнейший для тяжелой индустрии СССР – Новокузнецкий алюминиевый завод и Кузнецкий завод ферросплавов; Кузнецкий металлургический комбинат выпускал военную продукцию, из стали КМК были сделаны боевые машины нескольких танковых соединений. О значении этого промышленного кластера говорит и тот факт, что в соответствии с первым послевоенным планом войны против СССР он был включен в число 20 объектов СССР, подлежавших атомной бомбардировке.

А в самом СССР ради развития Кузбасса пожертвовали Донбассом, перенаправив во второй половине 1970‑х большинство финансовых потоков из Донецка в Кемерово. И краеугольный камень в будущность этого края заложил Бардин в страшные и прекрасные тридцатые годы, в течение которых он и сам пережил очень много неприятных моментов. А еще усыновил 11 детей репрессированных коллег и друзей.

У него была завидная кончина, практически как у Григория Потемкина, – во время доклада в Госплане 7 января 1960 года у академика Ивана Павловича Бардина просто остановилось сердце.

Донецкий (Юзовский, потом и Сталинский) металлургический завод навсегда остался его первой любовью – местом, где он стал доменщиком, воплотил мечту. Донецкий краевед былых времен Алексей Ионов писал в одном из послевоенных очерков:

«1946, Москва, Колонный зал Дома Союзов. Знаменитый юзовский и енакиевский металлург, ученик самого Курако, Иван Павлович Бардин задерживает в своей руке руку директора Сталинского завода Павла Андреева.

День в истории. 24 сентября: первый в мире угольный комбайн убил своего создателя. В этот день в 1939 г. трагически погиб выдающийся изобретатель Алексей Иванович Бахмутский. Его детище – первая в мире машина, сочетавшая в себе набор функций по добыче угля, вывело добычу ископаемого топлива в СССР на новый уровень, но погубило собственного творца.

– Ну, как там поживает наш “старый Юз”?

“Старым Юзом”, “стариной Юзом” русские металлурги чуть не до 1950‑х годов звали завод у Кальмиуса. Традиция!

– Отлично поживает, – ответствовал Андреев, он мог позволить себе теперь немного и поблагодушествовать, – замечательно молодеет “старый Юз” и готовится встретить свое 75‑летие!»

Помнят его, так много сделавшего для металлургии края, и в Донбассе. Зайдя в один из центральных залов Донецкого республиканского художественного музея, можно обнаружить большой портрет Ивана Бардина работы Александра Лактионова («Письмо с фронта»). Он написал его в 1952 году, когда 79‑летний Бардин уже перешел в возраст патриархов. Умудренный опытом и битый жизнью человек сидит в кресле в полутьме и слегка лукаво смотрит на посетителей музея. Кажется, ему снова хочется узнать, как там все-таки «старый Юз»? Но на этот раз ответить нам ему нечего. Пока нечего.

* * *

– Господи, друзья, но когда же, когда, – я уже дождаться не могу, – кто-то из вас расскажет что-нибудь о Хрущеве, – патетически воскликнул Панас.

– В Донбассе к нему неоднозначно относятся, – нахмурилась Донна.

– Понимаю, – ответил Панас, – но ведь человек столько лет был, по сути, самым известным донбассовцем в мире!

– Что ж, – ответствовала Донна. – вы хочете песен? Их есть у меня!

История о самодуре в «антисемитке»

14 октября 1964 года случилось немыслимое в Стране Советов: тихо и почти мирно, без эксцессов и даже тюремного заключения со своего поста был смещен первый человек страны – Никита Сергеевич Хрущев.

Самый известный в мире донбассовец прозевал оппозицию в своем ближайшем окружении. Ведь это не просто пленум ЦК КПСС, спешно собранный заговорщиками с Леонидом Брежневым во главе, освободил его, спокойно почивавшего от дел державных в Пицунде, от должности первого секретаря ЦК КПСС «по состоянию здоровья», а люди, которых он считал соратниками, люди, которые шли с ним по дороге антисталинизма с середины пятидесятых годов. Они сделали все, чтобы остановить вал знаменитого хрущевского волюнтаризма.

Центральный комитет партии, а в первую голову самая его верхушка, пришли к мнению, что пора спасать от этого волюнтаризма и международный имидж страны, и ее экономику, армию, науку. На следующий день указом Президиума Верховного Совета СССР Никита Хрущев был освобожден и от должности главы советского правительства.

Были ли у Хрущева большие заслуги перед страной? Ну, кроме десталинизации, которая в его исполнении помимо процесса реабилитации невинно осужденных, запустила процесс уничижения новейшей истории страны, снизив пафос героики даже военных лет. Пожалуй, чисто управленческих – нет. Единственное, что можно смело записывать в его актив, – это отдельные шаги на международной арене, которые по сегодняшним травоядным временам кажутся скандально смелыми. Но в то время, когда еще не забылись безмерные тяготы Великой Отечественной, болели раны еще молодых ветеранов, люди умели мужественно смотреть в будущее. И ракетный ультиматум, который Хрущев от имени своего правительства выставил Франции с Великобританией, вторгшийся в 1956 году в Египет, был воспринят как однозначно правильный, более того – единственно верный и возможный шаг руководства СССР.

Правда, считается, что хрущевский демарш с ракетами на Кубе мог привести к атомной катастрофе. Но не стоит забывать, что закоперщиками в гонке вооружений, как всегда в современной истории человечества, были американские империалисты.

Вообще, Хрущеву, как и всякому русскому, видимо, были неинтересны мелкие, повседневные проблемы. Ему было тесно в рамках рутинной работы, составляющей, в общем-то, суть деятельности и жизни государственного мужа такого масштаба.

Кажется, вполне уместным будет привести здесь одну оценку его личности и дел. Ее дал выдающийся советский кинорежиссер Михаил Ромм, знавший Хрущева очень хорошо:

«Что-то было в нем очень человечное и даже приятное. Например, если бы он не был руководителем такой громадной страны и такой могущественной партии, то как собутыльник он был бы просто блестящий человек. Но вот в качестве хозяина страны он был, пожалуй, чересчур широк. Эдак, пожалуй, ведь и разорить целую Россию можно.

В какой-то момент отказали у него все тормоза, все решительно. Такая у него свобода наступила, такое отсутствие каких бы то ни было стеснений, что, очевидно, это состояние стало опасным – опасным для всего человечества, вероятно, уж больно свободен был Хрущев».

Это высказывание Михаила Ильича легко и просто сопрягается с определением русской свободы как воли, никем и ничем не ограничиваемой, высказанным в свое время философом Николаем Бердяевым. Налицо просто все признаки: космичность целей, простор действий, чисто народная, можно сказать, сельская, нетерпимость к возражениям и преградам, купеческая готовность жечь самые крупные купюры, прикуривая сигары, а то и вовсе для куража.

Простонародность вообще лезла из него везде и во всем. Это был первый и единственный лидер огромной империи, позволявший себе откровенную грубость, сальности и ненормативную лексику в публичном пространстве. Родившийся в российском селе Калиновка в Курской губернии, до 12 лет в нем росший, Никита Хрущев навсегда оставил при себе все замашки и представления типичного мужичка кулацкого типа. Среди прочего это проявилось и в его наплевательском отношении к вопросам идеологическим, а перво-наперво – к проблемам национальным.

Известно, что Хрущев любил носить украинские сорочки-вышиванки. Это не с руховцев 90‑х годов, а с него пошла мода носить вышиванку под пиджак. Многочисленные фотографии Хрущева в этой национальной одежде, его многолетнее руководство (до войны и после нее) Украинской республикой, его же указ о передаче Крымской области РСФСР в состав УССР сделали из него в массовом сознании, особенно российском, украинца, каковым он, как мы знаем, не был и не мог быть.

Но ведь именно при Хрущеве начал поднимать голову недобитый украинский национализм, при нем были помилованы и вернулись в Галичину вояки УПА[1], усилиями его правительства огромное количество бывших бандеровцев и членов их семей оказались в Донбассе, где, осев принудительно-добровольно на шахтах, вырастили антирусских детей и внуков, зигующих на футбольных стадионах.

Хрущевскую вышиванку в народе в 50—60-х годах прозвали «антисемиткой». Очень точно, надо сказать, ибо вражда украинцев (малороссов) с евреями описана в литературе очень давно, начиная с Николая Гоголя. В вышедшем в Берлине в 1923 году сборнике «Россия и евреи» Иосифа Бикермана прямо говорилось, что нет большего недруга у еврея среди славян, нежели украинский селянин, привыкший видеть в иудее врага с тех пор, как польские паны стали брать их в качестве управляющих в поместья.

К тому времени, когда Никита Хрущев из интернационального Донбасса выбрался на большую политическую дорогу, мало что изменилось в бытовом антисемитизме. Известный правый эсер, министр земледелия в правительстве Керенского Семен Маслов в своей по свежим следам, сразу после Гражданской войны написанной книге «Россия после четырех лет революции» (Париж, 1922) писал:

«О погромах, производимых повстанцами, мне рассказывали приезжавшие из губ. Харьковской, Полтавской, Екатеринославской. По всей Украйне, когда повстанцы нападают на поезда, по вагонам нередко раздается команда: “Коммунисты и евреи, выходи”. Отзывающихся на команду расстреливают тут же у вагонов, иногда даже на площадке вагона».

Но это крестьяне. Откуда украинофилия и антисемитизм взялись в Хрущеве? Об этом стоит задуматься. Известен рассказ диссидента Андрея Дикого о том, как в начале 1944 года в Киеве тогдашний глава Советской Украины Никита Хрущев беседовал с киевлянами.

«Одна еврейка Ружа Годес, – пишет Дикий, – которой удалось пережить оккупацию Киева немцами, пожаловалась Хрущеву, что ее не хотят принимать на службу, потому что она еврейка. На это Хрущев сказал следующее: “Я понимаю, что вы, как еврейка, рассматриваете этот вопрос с субъективной точки зрения. Но мы объективны: евреи в прошлом совершили немало грехов против украинского народа. Народ ненавидит их за это. На нашей Украине евреи нам не нужны. Ведь мы здесь на Украине… Понимаете ли вы? Здесь Украина. И мы не заинтересованы в том, чтобы украинский народ толковал возвращение советской власти как возвращение евреев”».

Но есть и супружеский фактор.

Вполне возможно, что все это – украинофилию и бытовой антисемитизм – в нем, кроме сельского характера, воспитала жизнь со второй женой. Нина Кухарчук была родом из Западной Украины. Почему бы нам не предположить, что Хрущев, поощряя национализм в киевской интеллигенции, надевая «антисемитку», просто продолжал на людях семейную жизнь, семейные разговоры?

В отечественной истории немало влиятельных жен мужей, занимающих высокие государственные посты: Александра Федоровна Романова, Нина Ивановна Кухарчук, Раиса Максимовна Горбачева. Так что мы не можем сбрасывать со счетов «супружеский фактор».

Заигрывание с националистически настроенной интеллигенцией Хрущев начал еще в Киеве. Во многом благодаря Никите Сергеевичу такие кадры встали во главе вузов, издательств, газет, партийных органов. По прямому указанию Хрущева первым секретарем ЦК КПУ был назначен известный своими «мягкими» националистическими взглядами Петр Шелест, от которого даже Брежнев смог избавиться лишь тогда, когда утвердил свою власть в Кремле.

Известно, что юный большевик Хрущев в пору своей юзовской юности примыкал сначала к меньшевикам, а потом к троцкистам. Уцелев в жерновах 1937 года, встав у руля СССР, он повел партию резко вправо, вернувшись к троцкистским забавам: уничтожению церкви и внедрению национализма в образование и литературу, с трудом в начале тридцатых остановленным Сталиным. И это тоже стало каплей, переполнившей чашу терпения партийных бонз со Старой площади.

У них со временем обнаружился другой перекос – омертвление идеологических процессов, но роль их они представляли себе лучше «украинца» Хрущева. Примечательно, что Брежнев со своим днепропетровским прошлым, писавший в графе «национальность» – «украинец», уже не воспринимался страной в качестве украинского выскочки на московском троне. Вот что значит правильно расставить акценты в публичном поведении.

Да, отставка Никиты Хрущева была громкой, но не роковой. Общество и партийцы навсегда связали его имя с эпохой оттепели, покорением целины и космоса, но не забыли ему разгрома армии, слома мировой коммунистической системы, кукурузы, расстрела Новочеркасска и вызывающей вышиванки под просторным серым пиджаком то ли Добчинского, то ли Бобчинского, то ли осатаневшего от всевластья Городничего.

В Большой России Никиту Хрущева часто называют украинцем. Из-за незнания его биографии, конечно. На самом деле Никита Сергеевич родом был из крестьян Курской губернии.

И знаете что? Хрущева отроком вывезли из деревни, но деревня из него никуда не ушла. Мы уже говорили о любви его к вышиванкам, но если бы речь шла только о них!

Иногда его жесты вызывали недоумение, смех и озабоченность одновременно. Привыкнув к чопорности Молотова и скромности Сталина, западный мир с изумлением взирал на нового советского руководителя. Кажется, первым и лучше всех разгадал натуру Хрущева лауреат Нобелевской премии по литературе Сол Беллоу. Может, потому, что настоящая фамилия его Белоус и семья приехала в Америку из России?

Как бы там ни было, в своем известном эссе «Литературные заметки о Хрущеве» Сол Беллоу блестяще описал поведение советского лидера во время его визита в США в 1959 году:

“Хрущев едет, этот малахольный”, – сказал мне в сентябре прошлого года работник гаража на Третьей авеню, когда мимо промчалась колонна советских “кадиллаков”. В этом году Хрущев явился непрошеным гостем. Мы не встречали его с распростертыми объятиями и не дарили ему своей любви, но это, похоже, мало его беспокоило. Как бы то ни было, он сумел стать главной фигурой на полосах наших газет, на наших телеэкранах, на ассамблее ООН и на городских улицах. Американец на его месте, ощутив себя нежеланным, хуже того – неприятным, визитером стушевался бы. Другое дело – Хрущев. Уж он-то разошелся вовсю: устраивал уличные пресс-конференции, пикировался с балкона со стоящей внизу толпой, распевал куплеты из “Интернационала” и показывал, как он свалит с ног апперкотом воображаемого гангстера.

Это искусство, друзья. Это также совершенно новый способ исторической аргументации, заключающийся в том, что лидер мирового марксизма физически, с помощью своей собственной фигуры порицает западную цивилизацию. Больше того, это театр. А все мы – завороженные зрители, порой вопреки своему желанию. Исполненный Хрущевым номер представляет собой то самое, что Джеймс Джойс называл эпифанией, то есть “богоявлением, суммирующим в себе или выражающим собой целую вселенную значений”».

Американский вояж пятьдесят девятого года, кстати говоря, стал апогеем хрущевского пиара. Более того, чтобы наскандалить, накуролесить в Америке, глава советской державы даже рискнул своей жизнью. В дальний путь за океан он отправился на новеньком огромном Ту-114, который можно было в то время именовать по любым параметрам только со словом «самый». И лайнер действительно поразил воображение американцев, любителей и ценителей всего гигантского. А если бы они еще к тому же знали, что мистер Хрущев прилетел на самолете, даже не проходившем эксплуатационные испытания… Да, прав был механик из гаража на Третьей авеню.

В этом был весь Хрущев! Ради минуты славы, ради красного словца, ради возможности сказать: «А вам слабо!» – он был готов на все. Так, он дважды поставил мир на грань третьей мировой войны (в 1956‑м и 1962‑м), засадил всю страну кукурузой, вспахал целину и практически уничтожил сухопутные Вооруженные силы СССР (зачем они, коль есть ракеты?), попытался снова уничтожить под корень религиозную жизнь, восстановленную было Сталиным, загнал в подполье творческую интеллигенцию, а самое главное – разрушил единство социалистического лагеря и сделал врагом гигантский коммунистический Китай.

В деле пропаганды он был полнейший профан и позер. Ни один из его прогнозов не исполнился. Он обещал людям, родившимся в 1963 году, что они увидят построенный в СССР коммунизм. Автор этих строк, родившийся как раз в том году, до сих пор не увидел. Грозился, что в 1980 году советские люди «увидят последнего попа». Тоже промашка вышла. И все его культурные планы рассыпались карточным домиком. Одной из последних хрущевских больших затей была реформа русского языка. Впрочем, вполне реформой ее можно и не называть. Но то, что пытались сделать с русским языком в начале шестидесятых, тянуло на подготовку к ней.

Впрочем, не будем по-хрущевски впадать в крайности. Нельзя сказать, что реформа не назрела вообще. Процесс реорганизации русского словаря, начавшийся еще в 60‑х годах XIX столетия, прошел несколько ступеней. Первая – 1917 год, слом старой орфографии, отказ в 1918 году от большого слоя архаичных слов и выражений, многие из которых, впрочем, выжили в недрах языка.

С 1951 по 1955 год академические и учебные заведения провели грандиозную работу по очищению русского языка как от архаики, так и от «новояза». В обоих случаях ученые-филологи и педагоги действовали предельно тактично. Потому что и по сей день можно спорить, как лучше для нас, носителей языка, говорить и писать: «итти» или «идти» – в ходу были обе нормы. В некоторых случаях приходилось идти на поводу у правила «как слышится, так и пишется», которым активно пользуются большинство славянских языков, и в первую очередь – словацкий, белорусский, украинский.

Русский язык – большой и сложный, в нем ничего нельзя делать волюнтаристским способом. Поэтому в пятидесятых все изменения много лет обсуждали сначала внутри ученых сообществ, потом на страницах газет и журналов. Хрущев свою реформу языка решил провести наскоком – так он любил, другого не понимал.

В чем была суть реформы?

Работа по созданию свода современного русского языка в пятидесятых завершилась логично – в СССР начал выходить «Орфографический словарь русского языка с приложением правил орфографии» (первое издание 1956 года) на 100 тысяч слов под редакцией Сергея Ожегова и Абрама Шапиро. Словарь, понятно, постоянно корректировался. Тем более что, создав первую в мире АЭС, спутники и пилотируемые космические аппараты, самые передовые по тем временам компьютеры, СССР дал толчок значительному изменению терминологической базы русского языка.

Реформу 1964 года можно было провести так же, как и мероприятия 1951–1956 годов. Тогда, возможно, мы сегодня знали бы иные правила правописания. Новаций и предложений в общем-то было не так и много. В самом общем виде их можно свести к таким основным:

– Оставить один разделительный знак ь: вьюга, адьютант, обьем.

– После ц писать всегда и: цирк, циган, огурци.

– После ж, ч, ш, щ, ц писать под ударением о, без ударения – е: жолтый, желтеть.

– После ж, ш, ч, щ не писать ь: настеж, слышиш, ноч, вещ.

– Отменить двойные согласные в иноязычных словах: тенис, корозия.

– Упростить написание н – нн в причастиях.

– Сочетания с пол– писать всегда через дефис.

– Изъять исключения и писать впредь: жури, брошура, парашут; заенька, паенька, баеньки; достоен, заец, заечий; деревяный, оловяный, стекляный.

* * *

– Однако, – вставил озадаченный Панас добавил почему-то на украинском: «Цэ – жах, цэ – дыкунство!»

– Просто екнутый, – выдал со своего места Палыч.

– Слушайте дальше, – учительским тоном прервала их Донна.

* * *

Обсуждение на страницах филологических и педагогических журналов начали загодя – в 1962 году. К делу привлекли не только теоретиков, но и практиков языка – писателей Твардовского, Леонова, Чуковского и ряд других. Трудно сказать, как все пошло бы, но Хрущев закусил удила – он не любил ждать, результат нужен был «еще вчера». К комиссии по реформе языка он приставил надсмотрщика от Коммунистической партии Ивана Протченко. При таком подходе и автор реформы Михаил Панов, и руководитель орфографической комиссии, директор Института русского языка АН СССР Виктор Виноградов оказались заложниками пресловутого плана, который, как вы понимаете, при работе с живым языком просто немыслим.

По инициативе Протченко (за которым стоял сам Хрущев) на головы ничего не подозревающих граждан обрушили новые предложения. Народ, который в массе своей консервативен, был недоволен, и в Москву хлынула лавина недовольства с мест. Была создана еще одна комиссия – разбираться с жалобами и предложениями, критическими замечаниями граждан. Живая работа увязла в болоте бюрократической рутины.

Реформу похоронили в декабре 1964 года. Ряд секций орфографической комиссии работал до 1970 года, но это уже детали. Проект рухнул вместе с прожектером Хрущевым, который был снят со всех своих постов и отправлен на пенсию в октябре 1964 года. Наступил брежневский «застой» – Леонид Ильич не любил резких телодвижений, поэтому язык решили не трогать: мол, лучшее – враг хорошего.

Быть другим у него не было шансов.

Оценивая эту историю с наших современных позиций, нельзя не увидеть в той реформе ряд полезных положений, которые бы облегчили язык, сделали его изучение более доступным прежде всего тем, для кого он не был родным. Для империи – очень важное дело. Английский вон в свое время для этого от системы падежей отказался.

Все, чем пытался увлечь советский народ Никита Хрущев, исправили. Армию вернули, кукурузу отменили, целину научились пахать агротехнически грамотно, с американцами помирились и даже затеяли процесс пресловутой разрядки. Великий «ломастер» русской, советской истории оставил по себе если не руины, то бреши в миропонимании собственного народа. А это уже печальней всех реформ и прожектов. В цитируемом нами эссе Сол Беллоу заметил: «Природа, история, русский марксизм и, вероятно, более всего то, что он пережил эпоху Сталина, сделали его таким, какой он есть, и другим он сделаться не мог».

Согласимся с этим. Великий путаник был этот курско-донецкий любитель вышиванок.

* * *

– Предлагаю прерваться на обед, – сказал Панас. – Эту веселуху еще переварить надо. А то после наших историй скоро даже у ИИ аппетит пропадет, байт с пикселем в рот не полезут.

* * *

Донна стояла в коридоре, отделявшим «беседку» от столовой и жилой зоны. На стенах висели давно поблекшие картинки с изображением севастопольских достопримечательностей. По большей части это были репринты (запрещенное ныне к употреблению слово, – подумала женщина, – теперь надо употреблять только русское – перепечатки) старинных видов города. Того, который не знали Нахимов с Корниловым, но знал Лев Толстой. Забавно, – подумала Донна, – в отличие от них, он знал и тот Севастополь, что погиб в Первую оборону, и тот, которого не знала ни она, ни Палыч. Например, тот город, что был убит при Второй обороне.

– Гостиница «Кист», – прокомментировал подошедший Палыч, – в ней обычно Лев Толстой останавливался.

Донна улыбнулась – повторялась вчерашняя ситуация.

– А еще кто?

– Многие. Пойдемте расскажу, пусть это будут очередные две истории.

История о белом одиночестве в Севастополе

В самый разгар эвакуации белой армии генерала Врангеля из Крыма, 12 ноября (30 октября по ст. стилю) 1920 года, ушел из жизни человек, который некоторое время был, можно сказать, если не иконой Белого дела на Юге России, как те же Корнилов и Дроздовский, то по крайней мере полковым знаменем честного и преданного общерусским идеям офицерства.

Надо сказать, что его личная порядочность (как и популярность в войсках) была столь очевидна, что именно генерал-лейтенант Владимир Зенонович Май-Маевский безо всяких рассуждений был выбран советскими литераторами и киношниками в 60‑х годах прошлого века для создания образа либерального и интеллигентного офицера из белых. Считается, что именно его имел в виду британский премьер Ллойд Джордж, когда сделал оговорку, ставшую впоследствии знаменитой, в перечислении русских военачальников вместе с адмиралом Колчаком и генералом Деникиным назвал «генерала Харькова». Ведь именно Владимир Май-Маевский отбил этот русский город у большевиков.

Известно, что Май-Маевский не ходил в любимцах у Антона Деникина, но пока в борьбе с Красной армией он со своей Добровольческой армией одерживал победу за победой, ему прощалось все, даже пьянство, к которому часто склонял генерала командир отряда кубанских казаков полковник Шкура, сменивший после революции отцовскую фамилию на Шкуранский, но ставший известным как Шкуро.

Его превосходительство «генерал Харьков»15 сентября 1867 года родился один из самых интересных полководцев Гражданской войны – Владимир Зенонович Май-Маевский. История совершенно незаслуженно отодвинула его на второй план, а кинематограф связал с ним образ, мало похожий на этого боевого генерала.

Однако все изменилось, когда успехи сменились поражениями.

Замещенный на своем посту Врангелем, отставленный от дела вчерашний командующий Доброармии пожелал поселиться в Севастополе. Ему оставили двух ординарцев и личного адъютанта. Того самого капитана Павла Макарова, который стал прототипом капитана Кольцова в «Адъютанте его превосходительства».

В городе русской военно-морской славы генерал поселился в любимой гостинице Льва Толстого – «Кiстъ». Она стоит у самого моря, прямо у Графской пристани, и по сей день. Все, кто идет на катер переправляться на Северную сторону, проходят мимо этого массивного трехэтажного здания, которое в Севастополе нынешнем известно как Дом Москвы.

О чем, интересно, думал Владимир Зенонович, глядя из окна своего номера на памятник Нахимову прямо у себя под окнами?

О том ли, что прославленный адмирал в отличие от него, грешного, был трезвенником? Можно легко себе представить, как генерал поднимал свое тучное тело из кресел, наливал рюмку можжевеловой, подходил к окну и мысленно поднимал тост: «За Россию-матушку, и спаси нас всех, Господи».

Едва ли боевого офицера, отправленного в опалу, радовала крымская действительность. Ведь ни привычного ему порядка, ни законности, ни экономических успехов в последнем пристанище не было.

Старый вояка хорошо знал ситуацию.

Ведь Врангель, сменив Деникина на посту белого вождя, призвал и его под свои знамена, доверив службу тыла фронта. Барон давно плюнул на неизлечимый алкоголизм своего бывшего предшественника в Доброармии – не до того было. У него оставалась последняя попытка отстоять хоть клочок бывшей империи от власти коммунистов, и тут каждый офицер был на счету. Тем паче что толковых-то почти уже и не оставалось.

Строевики старой императорской армии по большой части или лежали в земле Донбасса, Северного Кавказа и Слобожанщины или подались в Красную армию.

Но хуже того: было некем пополнять армию, которая таяла как снег под солнцем в боях с многократно превосходившими белых красными армиями. Да, на пару месяцев удалось занять Северную Таврию и даже часть Приднепровья и Донбасса. Но все эти успехи давались огромной кровью.

К осени 1920‑го Русская армия вернулась в Крым полностью обескровленная. Современник, видевший все в армии своими глазами, писал: «Население категорически отказывалось давать людей в армию, и насильно мобилизованные разбегались. Добровольцев в армию Крым уже не давал.

Генерал Кутепов доносил, что “армия состоит из прибывших из Новороссийска офицеров, казаков и взятых в плен красноармейцев. Крым не дает ни добровольцев, ни мобилизованных”.

Хлеб укрывался, лошади и скот угонялись в степь, с телег и повозок снимались колеса и прятались, чтобы не нести тяжелой, разоряющей население подводной повинности. (…) “Благодарное” население не давало даже рабочих тылу, и туда приходилось отправлять взятых в плен красноармейцев для работы в портах, отказываясь от единственного, совершенно надежного пополнения, на которое серьезно рассчитывали наши совершенно потерявшие голову стратеги».

Но не это больше всего огорчало Владимира Зеноновича.

Неприятней всего было, что и на скромном пространстве Крымского полуострова власть Врангеля распространялась лишь на прибрежные поселения и города, Симферополь и Керчь.

В горах Внутренней гряды, в татарских селах, в пустынных землях севера Крыма, в еврейских и немецких хуторах, армянских и болгарских селах власть белых была номинальной. Там жили по своим законам. И хорошо знал генерал, что татары, укрывающие продовольствие и скот от его фуражиров и продотрядов, с готовностью предоставляют все красно-зеленым отрядам – так тогда именовали прокоммунистических партизан.

Более того, Евпаторийская и Бахчисарайская округи, татарские аулы над Балаклавой, прежде всего самый крупный из них – Кадыкей, по воле старейшин дают по шесть человек в отряды красных, не считая проводников. Знает генерал, что Врангель пытался найти общий язык с муллами и представителями татарских партий, но тщетно: слишком хорошо они помнят политику Деникина, отрицавшего национальную автономию для них.

То ли дело красные, эти обещают все, что угодно, – прагматики. Он сам, еще будучи командующим армией, указывал Деникину и другим умникам из Особого совещания на необходимость земельной реформы, чтобы привлечь мужика на свою сторону. Вон Врангель теперь кинулся этим заниматься, а ведь допрежь того был куда как против!

Как прижмет нужда, так на все согласишься. И на союз с петлюровцами, и на польский гонор, и на любые условия вчерашних союзников, которые по ходу Гражданской войны показали себя прагматиками почище любых большевиков.

Все высшие офицеры ВСЮР знали и понимали суть квазигосударства («образцовой фермы»), которое пытался создать в Крыму Петр Врангель. Если бы Владимир Зенонович дожил до жизни в эмиграции, то смог бы прочесть в воспоминаниях своего старого боевого товарища, бывшего обер-квартирмейстера армии у Деникина, начальника штаба 1‑й армии у Врангеля, генерала Евгения Достовалова, такие строки:

«…на печальный закат русской контрреволюции была брошена тень крымской авантюры. На долю Врангеля, этого беспринципного авантюриста и честолюбца, выпала задача ценою тысячей жизней доказать еще раз бесплодность наших попыток воскресить в России умерший старый строй и окончательно на полях Северной Таврии и в болотах Перекопа похоронить нашу белую мечту.

И когда заодно с поляками, спасая их, презиравших нас, мы воевали с русским народом, превращая в развалины его достояние, когда, покровительствуемые французами, мы пропускали на фронт и в штабы для работы германских офицеров генерального штаба, обманывая и тех и других, и когда страшной работой контрразведок мы заливали кровью несчастного населения города и села Крыма и лицемерно кричали об ужасах красного чека, жгучая боль и отчаяние охватывали сердце, но еще не было силы уйти…

Бессмысленную и недалекую нетерпимость Деникина заменили в Крыму нечистоплотные и невероятные комбинации Врангеля. Для нас стали сразу приемлемы и желанны поляки, отнимавшие у нас исконно русские земли; Махно и десятки других атаманов разбойничьих шаек, которых мы снабжали деньгами и которые грабили и разоряли население, называя себя нашими союзниками; Петлюра и самостийные украинцы, с которыми мы вели переговоры и с которыми также нужно было расплачиваться Россией; наконец, французы и одновременно немцы. В Крыму только через мой штаб 1‑й армии по приказанию Врангеля были пропущены для работы на фронте и в тылу три офицера немецкого генерального штаба.

Политика Деникина была неумной, но все же лично он был честным человеком. Врангель не имел и этого последнего ореола в глазах широкой армейской массы. В самый тяжкий для армии момент отхода к Новороссийску из глубоких эгоистических и честолюбивых побуждений Врангель нанес Добровольческой армии предательский удар в спину, много способствовавший ее окончательному разложению, когда она еще держалась у Ростова».

Как относился к Врангелю Май-Маевский, который сам пал жертвой его интриг? Да понятно, что примерно как Достовалов.

В общем, невеселые мысли посещали Владимира Май-Маевского в последний год его жизни. Да и чему было радоваться? Любимая женщина уехала в Париж, доверенное лицо, личный адъютант Пашка Макаров, и тот, подлец, оказался красным христопродавцем.

– Кстати. Это ж тот самый – адъютант его превосходительства!

– О нем расскажу после Май-Маевского.

Еще бы! Через семь лет этот самый Макаров в книжке «Адъютант Май-Маевского» об этой поре генерала напишет:

«Жизнь Май-Маевского протекала спокойно; он посещал адмирала Нюнюкова, генерала Субботина; по-прежнему много пил и увлекался Диккенсом. По вызову Анны Петровны Май-Маевский уезжал на два дня в Ялту. Жмудские эвакуировались за границу, и Анна Петровна умоляла генерала ехать с ними; Май-Маевский тяжело вздыхал, но категорически отказался. Он трогательно распрощался с Анной Петровной и вернулся в Севастополь».

Владимир Зенонович по долгу службы часто наведывался в войска, где с горечью видел, что былого единоначалия давно нет.

Слащев и Орлов – слов нет, боевые офицеры – обзавелись не только верными себе частями, но и каждый собственной контрразведкой, кои лютуют в Крыму на страх местному обывателю и на радость красной пропаганде.

Пришел со своим отрядом с Кавказа Кутепов и решил их всех переплюнуть. Перво-наперво обзавелся своими контрразведчиками, да такого сброду уголовного туда набрал, что даже Слащевские вешатели морщились.

Каждую ночь он мог слышать сквозь чуткий старческий сон выстрелы: контрразведка в Лабораторной балке Севастополя расстреливала. А кого она расстреливала, со слов Достовалова Май-Маевский знал. Знал, что «главная» контрразведка ВСЮР расстреливала от 50 до 280 человек в неделю. Сколько расстреливали и вешали в пределах своих армейских «вотчин» Слащев, Орлов, Кутепов, не знал, разумеется, никто.

Все тот же Достовалов вспоминал в эмиграции:

«Помню одну телеграмму Деникина Май-Маевскому. В ней Деникин требовал предания суду “этих мерзавцев контрразведчиков Шкуро”. То, что сказал Деникин о них, можно смело сказать почти про всех контрразведчиков армии. Зверство, насилие и грабеж вошли в обиход жизни и никого не трогали. Слезы и мольбы расстреливаемых вызывали смех. В некоторых частях все рядовые офицеры по очереди назначались для приведения в исполнение приговора над большевиками. Повесить, расстрелять, вывести в расход – все это считалось обычным, будничным делом.

Когда Кутепов занял Симферополь, на улицах закачались на столбах первые повешенные. Среди них было несколько несовершеннолетних мальчиков-евреев и одна женщина в костюме сестры милосердия. Напрасно обращались к Кутепову различные делегации от города и земства с просьбой о помиловании несовершеннолетних, Кутепов был неумолим и искренне возмущался просьбой членов Городской Думы не производить публичной казни в городе, так как это зрелище тяжело отражается на психике детей и подрастающей молодежи. Конечно, просьбу эту Кутепов отклонил, и вскоре за первой партией последовали вторая, третья и так далее.

Так работала контрразведка в центрах и на глазах у всех. А то, что пришлось мне видеть и слышать по местечкам и деревням Крыма, далеко превосходит описанное. Население воистину начало задыхаться. Жуткий, животный ужас постепенно охватывал беззащитных жителей крымских деревень».

«Ноев ковчег» Крыма летел в бездну без руля и ветрил.

Страшно было генералу Май-Маевскому, страшно и тошно оттого, что и в области идеологической было скрутно (затруднительно. – Авт.) в Крыму. Сам-то он был убежденный монархист. И как было стыдно ему видеть в Крыму полный политический «Ноев ковчег». Кого только не было в Крыму в этот исторический отрезок времени: меньшевики, эсеры, энэсы, кадеты, октябристы, анархисты, националисты – русские, украинские, татарские.

Перестала быть надежной опорой и церковь, ее авторитет падал с каждым проигранным сражением, с каждым убитым в бою или расстрелянным. Вот уж поистине была радость врагу рода человеческого.

Капитан Павел Макаров рассказывал, как однажды забрел со своей красно-зеленой шайкой в Херсонесский монастырь. И там у него состоялась странная беседа с игуменом, узнавшим в «партизане» бывшего адъютанта:

«– А скажите, Павел Васильевич, Май-Маевский религиозный человек?

Я рассказал о том, как в Харькове, набравшись смелости, я спросил генерала:

– Ваше превосходительство, вы не верите ни во что, но почему же вы креститесь на парадах?

– Капитан, – ответил Май-Маевский, – вы слишком молоды и не понимаете, что для простого народа это необходимо».

Конечно, Макарову можно не верить. Можно считать, что он оболгал бывшего благодетеля. Да и вообще, историкам известны слова Врангеля в тот период: «Совершенно необходимо проведение ряда мер для повышения нравственного уровня в войсках, в том числе духовно-религиозного воспитания». С этой целью он утвердил в должности «епископа армии и флота» епископа Севастопольского Вениамина (Федченкова).

Однако же сам Вениамин в своих воспоминаниях с горечью пишет о другом:

«Авторитет Церкви вообще был слабый. Необходимо сознаться в этом. Голос наш дальше храмовых проповедей не слышался. Церковь, архиереи, попы, службы, молебны – все это для белых было лишь частью прошлого старого быта, неизжитой традиции…

Признаюсь: не очень я верил в их ревность по вере. Помню, как в Александровске при крестном ходе в штабе стояли офицеры за окном и небрежно курили, смотря на процессию с абсолютным равнодушием, думали, что их никто снаружи не замечает. А я отлично видел».

В эмиграции же падение нравов, подготовленное Гражданской войной, продолжилось с еще большей силой.

Белогвардейский казак Иван Лунченков описал, что случилось с церковными ценностями, которые «спасли от большевиков»:

«В 1922 году в Катарро прибыла группа американских миллионеров. Осмотрев ценности, они заявили, что в таком виде, боясь скандала и огласки, они их не купят – необходимо все обратить в лом. Для крушения ценностей была приглашена офицерская молодежь, всего около 40 человек.

Ломались траурные венки с гробниц исторических лиц, ризы с икон, вынимались камни, серебро дробилось в муку. По итогам работы, которая длилась 2 месяца, были уложены 700 ящиков по 15 пудов каждый, т. е. больше 10 тыс. пудов. От американцев были получены 50 млн франков. Деньги переданы лично Врангелю».

В монархическую идею к осени 1920 года верили отдельные люди вроде Май-Маевского. Верили, образно говоря, с пулей в сердце, которую давно приготовили для себя к роковой развязке в Крыму. Об этом свидетельствует и известный факт, что монархисты не были в чести у белоэмигрантов. Нет, убиенного императора и его семью чтили, исторических русских царей тоже, а вот в идею не верили. Ну, почти.

Да и сам Врангель, как написал о нем историк Вячеслав Зарубин, «будучи монархистом, не стремился возрождать монархию, прекрасно понимая ситуацию. Все его реформы были шагами вперед: и аграрная, и земская, и языковая. Ведь именно он пошел на то, что фактически дал статус украинскому языку в тех частях Северной Таврии, где находились его войска. Он вел переговоры с представителями украинского национального движения, был готов даже дружить с Махно».

Трудно описывать и суть внешней политики Врангеля. Она была крайне противоречива, как и у всякого политика, не имеющего за спиной крепкой и надежной ресурсной базы.

Надо сказать, что бывший выпускник Петербургского горного института инженер Петр Врангель хоть и стал военным, мыслил, конечно, технологически. Он был одним из немногих в окружении Деникина, кто призывал отказаться от самоубийственного похода белых армий на Москву.

Он считал, что первостепенной задачей является прорыв навстречу Колчаку, объединение всех белых сил, а уж потом, на базе природных ресурсов и производственных районов русской территории от Одессы до Сибири, следует начинать победоносный марш на Белокаменную.

В Крыму Врангелю пришлось изворачиваться всеми доступными методами. Он заигрывал с немцами, поляками, петлюровцами, грузинами, британцами, французами и греками. Он искал выходы на американцев. Беда его и остатков Белого движения, окопавшегося в Крыму, была в том, что им нечего было предложить Западу за поставки вооружений, продовольствия, техники. Разве что большую часть Родины.

В действиях белых крымского периода уже нет уверенности Деникина ростовско-харьковско-одесского периода наступления. Уловив ревность Франции к английским поползновениям на Кавказе, Врангель предложил бывшим союзникам обещания типа: когда я буду в Москве, вы получите все.

В ответ британская лейбористская газета «Дейли Геральд» опубликовала текст абсолютно кабального «секретного договора Врангеля с французским правительством». На публикацию тут же сослался Троцкий в своем обращении к врангелевским офицерам, а газету, главный редактор которой, социалист Джордж Ленсбери, в феврале 1920 года посетил Советскую Россию, встречался с Лениным, Дзержинским, Зиновьевым и другими лидерами большевиков, уличили в получении денег от III Интернационала.

Впрочем, всех этих подробностей Владимир Зенонович мог и не знать. Но известно, что он часто обедал в компании журналиста Георгия Немировича-Данченко, начальника отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России, а также трудившегося в этой самой печати прославленного русского писателя-сатирика Аркадия Аверченко.

Уж они-то могли рассказать, а то и показать генералу пропагандистский плакат красных, на котором прямо и без обиняков было написано:

«Врангель идет на нас! Черный разбойник-барон хочет захватить хлеб, уголь и нефть рабочих и крестьян!» Доходчиво. И, главное, попробуй работяге обратное доказать на фоне бесчинств той эпохи.

В довершение всего ближе к концу «черного барона» и его армии, к началу Великого русского исхода, в Крыму, где давно уже не было хлеба, завозившегося исторически с «материка», разыгрался голод. Он был так свиреп, что косил на ходу целые подразделения на фронте и в тылу, рабочих и «бывших» почти в равной степени. Хлеб стал золотом, дороже его.

Голод достался по наследству большевикам, и Красный Крым в 1921 году стал пустыней. Голод унес в разы больше жизней, чем действия карательных органов Советской России на полуострове.

Генерал, безусловно, получал паек, да и вообще, похоже, добрая выпивка давно ему была важнее. Но в октябре 1920 года она не могла уже спасти честного, отважного воина и просто порядочного человека.

Он мог уехать, его звали уехать. Но этот потомок обрусевших польских шляхтичей физически не мог отделить себя от родной земли. Он не мог решить ни одной из проблем Юга России, не имел возможности вернуть хоть кусочек прошлого, он не считал себя вправе быть счастливым или хотя бы устроенным за счет совести.

И в день, когда из Севастополя ушли пароходы с беженцами, он решил свою проблему в духе старого русского офицерства – пустил себе пулю в лоб.

Правда, по другой версии, его хватил инсульт, но подтверждений тому нет, поэтому я беру на веру первую версию, припомнив заодно один из разговоров Май-Маевского со своим адъютантом:

«– Все эти награды не имеют значения: когда будешь без армии и родины, ордена вызовут лишь скрытые насмешки наших союзников. Я, я этого не перенесу, – твердо сказал генерал, помолчал и добавил: – Я лучше предпочту кольт…»

За две недели до Май-Маевского ушел из жизни адмирал Михаил Саблин. Тот самый, что в 1918 году спас часть Черноморского флота от расстрела в Новороссийске. Его удостоили чести быть похороненным в «усыпальнице адмиралов» – Владимирском соборе на Адмиральской горке (центральном холме) Севастополя. Благодаря соседству с могилами Нахимова и Корнилова, уцелела и саблинская надгробная плита. А вот могила Владимира Зеноновича Май-Маевского утеряна для истории безвозвратно.

* * *

– Очень печально и поучительно, – раздался голос Панаса. Он потихоньку вошел в комнату и слушал историю.

– Идите к черту. – весело сказал Палыч, – все истории печальные и поучительные. Веселых историй не бывает, если они только не анекдоты. А теперь обещанный приз – Аверченко.

– Севастополец, король смеха, любимец женщин. Жуир и бонвиван, тончайший мыслитель, – заметил Панас.

– Да, все верно, – кивнул Палыч, – с таким набором качеств ему застрелиться как Май-Маевскому, но его ждало наказание для ерников и шутников – забвение и смерть от легочного удушья в пошловатой Праге.

История о том, как все «заверте…»

В июле 1919 года в Севастополе начала выходить газета «Юг» (позже – «Юг России»). Власть в Крыму тогда принадлежала генералу Деникину и его Добровольческой армии, а все газеты так или иначе выполняли «государственный заказ» ОСВАГ – пропагандистского управления белых сил.

Естественно, и «Юг» был заведомо агитационным расходным материалом в борьбе двух стихий Гражданской войны.

Козырным тузом газеты стал известный всей России «король смеха» – писатель Аркадий Аверченко, создатель и многолетний редактор знаменитого «Сатирикона». Об этом немедленно узнал весь город. Как же – приезжая знаменитость ведь родилась и до 16 лет росла в городе героической, тогда еще единственной, Обороны.

В наши дни иногда можно слышать вопрос, почему, дескать, в Севастополе до сей поры нет памятника знаменитому севастопольцу? Действительно, странно. Положим, понятно, почему не могло быть такого памятника при советской власти. Автору книги фельетонов «Дюжина ножей в спину революции», будь он хоть триста раз севастопольцем, не светила «всенародная любовь».

Тексты в книгу перешли из газеты, в которой с самого первого дня ее существования Аверченко делал то, что у него получалось лучше всего, – вел рубрику «Маленький фельетон». Да так удачно, что очень скоро продвинулся к руководству газетой – делу ему преотлично известному и любимому. Ответственным редактором газеты «Юг» Аркадий Тимофеевич стал через три месяца – в октябре девятнадцатого. Еще через полгода сменивший к тому времени Антона Деникина на посту вождя белых Петр Врангель разогнал ОСВАГ и закрыл газеты, выполнявшие осваговские директивы и задания. Дело было дрянь.

В то жестокое время в полуголодном Крыму остаться без заработка означало верную смерть от истощения. Аверченко отправился ходоком по начальству, добрался до самого Врангеля, и выпуск газеты возобновили. Под расширенным названием «Юг России». В общем, как писал герой одного из самых популярных аверченковских рассказов, «и все заверте…».

Из города детства осенью 1920 года Аркадий Аверченко отправился в изгнание. Россию увидеть ему было уже не суждено. Умер в Праге в 1925 году. Вспоминал ли он город, в котором появился на свет? По косвенным обмолвкам в некоторых рассказах эмигрантской поры, кажется, да. Но воспоминаний таких – истинные крохи. Тоже трудно объяснимый факт.

Аркадий Аверченко родился в семье севастопольского купца 2‑й гильдии Тимофея Аверченко 15 марта 1880 года. Надо учитывать это обстоятельство, чтобы понять, почему и в биографии писателя, и в его рассказах тема малой родины столь бледна. После героической Первой обороны Севастополь был поврежден практически весь. Конечно, не так, как во Вторую оборону, но тоже весьма и весьма значительно. До 1870 года России запрещено было иметь крепости и флот на Черном море. А нет флота – нет Севастополя.

Когда же начал возрождаться Черноморский флот, мало-помалу начал расстраиваться и город. Но по сути дела он мало отличался от того Севастополя, который описал в «Севастопольских рассказах» один из защитников «Русской Трои» граф Лев Толстой. Созданный для обороны Крыма, Юга России в качестве морской крепости, а затем и базы флота, Севастополь большую часть своей жизни являл собой скорей большой военный городок со всеми присущими такому городку атрибутами и недостатками.

В восьмидесятые годы девятнадцатого века империя решила сделать Севастополь обычным южным городом, торговым и портовым. Именно тогда здесь, похоже, появился полноценный рынок, где у Аверченко-старшего была лавка. Правда, этот торгово-урбанистический период севастопольской истории был по-военному краток. Чуя приближение военных невзгод, флотские настояли на том, чтобы Севастополь закрыли для свободного посещения. Стало быть, и торговля понесла убытки, и на нужды города денег стало отпускаться меньше. И без того неприглядный, напоминающий казарму на краю голой пустыни у моря, Севастополь остановился в градостроительном развитии.

Жила семья Аверченко недалеко – на улице с романтическим названием Ремесленная, расположившейся на склоне большого Одесского оврага. Улицы давно нет, на ее месте теперь большой парк и улица Одесская. Кто захочет пройтись, так сказать, по аверченковским местам, может спуститься с центральной Большой Морской на Одесскую, побродить по парку, подивиться тому обстоятельству, что вместо памятника Аверченко тут стоит вездесущий в советские времена «Ленин маленький с кудрявой головой», и попробовать представить себе маленького Аркадия Аверченко в этих же местах.

Хотя, конечно, Севастополя, в котором прошло детство писателя, давным-давно не существует стараниями гитлеровских солдат Манштейна, приложивших максимум усилий, чтобы приехавший в Крым на Ялтинскую конференцию президент США Рузвельт был до глубины души потрясен тем, что в городе уцелело всего 3 процента зданий. В 1944–1955 годах Севастополь был коренным образом перестроен и по большей части выстроен заново. Поэтому ни мы сегодня не можем представить Севастополь Аверченко иначе как по фотографиям, ни он не нашел бы знакомых домов и многих улиц.

Аверченко убежал от большевиков из Петрограда в родной город ранней весной девятнадцатого. Видел занятие города красными, продержавшимися у власти в Крыму 72 дня. Был свидетелем нарастания вала беженцев из материковой России, вступления на полуостров армии Деникина. В эпоху этого своего «сидения» Аркадий Тимофеевич, поселившийся в гостинице на Нахимовском проспекте, ходил проведывать мать Сусанну Павловну в родительском домике (отец к тому времени скончался), выдал замуж одну из четырех сестер. Примечательно, что избранником ее был красный комиссар, с коим она при приближении белых и исчезла из Севастополя. Вряд ли это обстоятельство могло понравиться бывшему редактору «Сатирикона», резко отрицательно относившемуся к большевистскому перевороту.

А работа в «Юге»… Она, конечно, давала столичной знаменитости, большому гедонисту, гурману, баловню судьбы и женщин некое оправдание его тогдашнего бытия – какая-никакая борьба за идеалы, но в большей мере это было выживание. Аверченко зарабатывал на том, что умел, – на журналистике, на бойком политическом фельетоне, на метком снайперском слове. Остается только пожалеть, что и этот период севастопольской жизни не оставил значительных следов в прозе писателя. Вот, например, у дружившего с ним Александра Вертинского в воспоминаниях есть строки о Севастополе того времени, а у Аверченко – нет. Хотя, конечно, он просто не дожил до мемуаров. А то и просто не любил их.

Ни судьбы, ни погоста он не мог выбирать.

Свою журналистскую чашу он испил до дна. Остроумные листовки авторства Аркадия Аверченко белые аэропланы еще сбрасывали на наступающие войска Красной армии, а он уже готовился к эвакуации. 13 ноября 1920 года писатель стоял на борту парохода, отчалившего не то от Графской пристани, не то от причальной стенки морского порта, и смотрел, как мимо него уходит в прошлое, практически в небытие, его родной город. За спиной осталась Южная бухта и доки Адмиралтейства, справа мелькнула пирамида с крестом Свято-Никольского храма на Братском кладбище, за ним ангары школы морской авиации, казематы Михайловской батареи, Константиновского равелина. Слева остались родная Артбухта и обрывы мыса Хрустальный, с которых сигали в воду в детстве он и его друзья.

Вот пароход вышел в открытое море, и только купола двух Владимирских соборов Севастополя – на Адмиральской горке, и в Херсонесе – все еще глядели ему в спину.

Донбасский счетовод, харьковский издатель, петербургский писатель, севастопольский журналист. Все эти ипостаси были у Аверченко теперь в прошлом. Тот, кто знаком с его творчеством, с невыразимо объемным старорусским языком, тот поймет, что вне России ему не было жизни. Может, оттого и прожил так мало на чужбине. Мне трудно представить Аркадия Аверченко, острослова, философа и любителя жизни в грязных эмигрантских забегаловках.

* * *

– Эмигрррантская история! – попугайским голосом воскликнул Панас. – А его воспоминания о работе счетоводом на Брянском Руднике в Донбассе читали? Нет? Так я вам… тут немного, ей-богу, вот:

«Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время – ниже.

И все обитатели этого места пили как сапожники, и я пил не хуже других. Население было такое небольшое, что одно лицо имело целую уйму должностей и занятий. Повар Кузьма был в то же время и подрядчиком и попечителем рудничной школы, фельдшер был акушеркой, а когда я впервые пришел к известнейшему в тех краях парикмахеру, жена его просила меня немного обождать, так как супруг ее пошел вставлять кому-то стекла, выбитые шахтерами в прошлую ночь.

Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи, большей частью, беглыми с каторги, паспортов они не имели, и отсутствие этой непременной принадлежности российского гражданина заливали с горестным видом и отчаянием в душе – целым морем водки.

Вся их жизнь имела такой вид, что рождались они для водки, работали и губили свое здоровье непосильной работой – ради водки и отправлялись на тот свет при ближайшем участии и помощи той же водки.

Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадались по двое, по трое через каждые двадцать шагов.

– Что это такое? – изумился я…

– А шахтеры, – улыбнулся сочувственно возница. – Горилку куповалы у селе. Для божьего праздничку.

– Ну?

– Тай не донесли. На мисти высмокталы. Ось как!

Так мы и ехали мимо целых залежей мертвецки пьяных людей, которые обладали, очевидно, настолько слабой волей, что не успевали даже добежать до дому, сдаваясь охватившей их глотки палящей жажде там, где эта жажда их застигала. И лежали они в снегу, с черными бессмысленными лицами, и если бы я не знал дороги до села, то нашел бы ее по этим гигантским черным камням, разбросанным гигантским мальчиком-с-пальчик на всем пути.

Народ это был, однако, по большей части крепкий, закаленный, и самые чудовищные эксперименты над своим телом обходились ему сравнительно дешево. Проламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смельчак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения – бутылка водки) съесть динамитный патрон. Проделав это, он в течение двух-трех дней, несмотря на сильную рвоту, пользовался самым бережливым и заботливым вниманием со стороны товарищей, которые все боялись, что он взорвется.

По миновании же этого странного карантина – был он жестоко избит.

Служащие конторы отличались от рабочих тем, что меньше дрались и больше пили. Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света.

Занесенные сюда гигантской метлой божьего произволения, все они махнули рукой на внешний мир и стали жить как бог на душу положит. Пили, играли в карты, ругались прежестокими отчаянными словами и во хмелю пели что-то настойчивое, тягучее и танцевали угрюмо-сосредоточенно, ломая каблуками полы и извергая из ослабевших уст целые потоки хулы на человечество.

В этом и состояла веселая сторона рудничной жизни. Темные ее стороны заключались в каторжной работе, шагании по глубочайшей грязи из конторы в колонию и обратно, а также в отсиживании в кордегардии по целому ряду диковинных протоколов, составленных пьяным урядником».

* * *

– Не судите его строго, братцы. Ведь Аверченко в Донбасс попал совсем пацаном – в 16 лет.

– Все-таки Аверченко – классик, его читать долго еще будут, он навсегда можно сказать, – промолвила Донна, отправляясь к буфету за скотчем. – А я вам предлагаю историю иного сорта. Назову ее эдак по-бабски. Есть прихоть такая.

История о том, что любовь может быть и взрывом метана, и внезапным выбросом

31 октября 1884 года в Париже умерла от туберкулеза девушка, которой Марина Цветаева посвятила свою первую книгу стихов. Звали ее Мария Башкирцева и была она дочерью скромного помещика Полтавской губернии.

С того самого трагического для нее дня в России и Франции нашлось немало особ женского пола, которые зачитывались изданным посмертно «Дневником» Марии Башкирцевой. Тут можно говорить уверенно – чтение совершенно не мужское, а вот женщинам там найдется над чем поплакать, о чем вздохнуть.

Слава Марии Константиновны была посмертной. И трудно сегодня сказать, что больше сыграло в этом роль – трагическая судьба молодой полтавчанки, ее талант художницы или ставшие добычей масс ее интимные признания. Впрочем, как явствует из ее дневника, она была совсем не против такого поворота событий. Но обо всем по порядку.

Мария выросла в живописнейшем уголке Малороссии, близ той самой Диканьки, которую прославил Гоголь, имение отца которого расположено было всего в восьми верстах от усадьбы Башкирцевых.

А сама Диканька – родовое гнездо знаменитых Кочубеев, один из которых, князь Сергей Викторович, стал одним из отцов-основателей промышленного Донбасса, удачно продав свою концессию на строительство рельсового завода на Кальмиусе англо-русской Новороссийской акционерной компании. Донбасс, как мы увидим позже, промелькнул и в судьбе Марии, хотя она сама и не подозревала об этом.

Муся росла любимицей всей семьи. Взрослые потакали всем ее желаниям. По обычаям дворянских семей того времени, у нее постоянно были две гувернантки, русская и француженка. Ее учили французскому, игре на рояле, рисованию. Сколько она себя помнила, все время рисовала. Любила рисовать на зеленом сукне ломберного столика, когда взрослые садились за карты.

Муся рисовала и мечтала. Девочка тяжело пережила развод родителей. Она рано стала давать всем окружающим понять, что не потерпит ничего некрасивого вокруг себя. С самых же юных лет ее изводило болезненное самолюбие – сначала детское, но такое показательное.

Каждый вечер, ложась спать, маленькая девочка шептала слова молитвы:

«Господи! Сделай так, чтобы у меня никогда не было оспы, чтобы я была хорошенькая, чтобы у меня был прекрасный голос, сделай так, чтобы у меня были кавалеры, которые ухаживали бы за мной… чтобы я была счастлива в семейной жизни, и чтобы мама жила как можно дольше!»

Когда ей было 12, семья, мать с сестрой, поехали в Баден-Баден, который был для «чистой публики» того времени тем, чем сегодня является Бали или Ибица. После Баден-Бадена была Ницца, где 14‑летня Маша впервые влюбилась. В английского аристократа герцога Гамильтона.

Вот запись из ее «Дневника», рассказывающая об этом, очень напоминающая песенку Кэт из «Д’Артаньяна и трех мушкетеров»: «Святая Катерина, пошли мне дворянина».

«Господи! Дай мне герцога Г., я буду любить его и сделаю счастливым, и сама буду счастлива и буду помогать бедным!..

Я люблю герцога Г. Я не могу сказать ему, что я его люблю, да если бы и сказала, он не обратил бы никакого внимания. Боже мой, я молю тебя… Когда он был здесь, у меня была цель, чтобы выходить, наряжаться, а теперь!.. Я выходила на террасу в надежде увидеть его издали хоть на одну секунду.

Господи, помоги мне в моем горе, я не могу просить большего, услышь же мою молитву. Твоя благость так бесконечна, Твое милосердие так велико, Ты так много сделал для меня!.. Мне тяжело не видеть его на прогулках. Его лицо так выделялось среди вульгарных лиц Ниццы».

Муся из Гавронцев рано повзрослела, в этом была часть вины матери, плохо за ней следившей, и особенного ее брата, «распутного», как тогда говорили, дяди Жоржа, не смущавшегося присутствием маленькой племянницы, читая вслух горничным неприличные книги.

Развод родителей, метания матери и тетки в поисках мужчин и покровителей, еще до отъезда за границу сформировали у нее специфичное понимание семейного счастья.

В той части «Дневника», которая до сих пор пылится рукописью во французских архивах, четырнадцатилетняя Маша писала о сокровенном:

«Пьянство – это тот порок, который я предпочитаю у мужчин. Я хотела бы, чтобы у моего мужа был именно этот порок, а не какой-нибудь другой. Пусть он напивается как свинья, лишь бы он любил меня и был мужчиной в тот момент, когда не пьян».

И еще, в те же дни:

«Если бы я была мужчиной, то провела бы жизнь в конюшне, на скачках, в тире, немного в салонах, под окнами возлюбленной и, наконец, у ее ног. Тысячи приключений, преград, невозможных вещей, схваток. Бог сделал меня женщиной, чтобы помешать мне делать те глупости, которые я хотела бы делать. Все женщины были бы влюблены в меня, а так как, в конце концов, я полюбила бы только одну, то я сделала бы несчастными очень многих».

Я же говорю – абсолютно женское чтение. Они, женщины, собственно, и вознесли Марию на вершину всемирной славы.

При этом, понятно, что одного дневника было мало, поэтому родилась талантливая художница Мария Башкирцева. Как это вышло?

Барышня и впрямь любила рисовать и рано обнаружила способности выше средних.

Несколько лет, проведенных за границей, девочка, превратившаяся уже в хорошенькую девушку, использовала сполна, чтобы наблюдать жизнь.

И она ей не понравилась. Тщеславие и самолюбие росли вместе с ней. Маша понимала, что из бедности (а ее семья всегда жила не по средствам и не вылезала из долгов и финансовых скандалов) можно выбраться, только став немыслимо известной, а значит, богатой.

У Бориса Акунина в сборнике «Нефритовые четки» есть рассказ «Из жизни щепок», в котором он ярко вывел Марию из-под Диканьки в образе Маши Сердюк, начинающей художницы, мечтающей о Париже. Дав своей героине малорусскую фамилию, Акунин даже уменьшительное имя Муся ей прилепил. Чтобы те, кто понимает, не сомневались.

Ради «столицы мира» и своей студии в мансарде Муся готова быть любезной с кем угодно. Цель оправдывает средства.

Описывая «трескотню» Муси Сердюк, писатель несомненно ориентировался на дневник Муси Башкирцевой.

Мария Сердюк говорит:

«…Я репродукцию видела – “Завтрак на траве” называется! Когда эту картину выставили напоказ, весь Париж был фраппирован. Одно дело – обнаженные нимфы или одалиски, а тут двое современных мужчин, скатерть с бутылками и рядом, как ни в чем не бывало, совершенно голая мадам, чуть подальше – еще одна. – Барышня схватила со стола первый попавшийся листок, перевернула и стала набрасывать карандашом расположение фигур. – Пикник за городом. А женщины, натурально, легкого поведения. Какой эпатаж!»

Самой девушке, конечно, не светила знаменитая Академия. Туда ханжеские французские нравы не позволяли поступать женщинам. Один из самых знающих биографов Башкирцевой Александр Александров по этому поводу сообщает:

«Академия Жулиана была единственным местом, куда принимали учиться живописи девушек и то отдельно от мужчин, которые занимались этажом ниже. Несмотря на это, в Академии Жулиана практически не было француженок, у него учились англичанки, швейцарки, норвежки, шведки, испанки, американки, и, как мы теперь знаем, русская девушка Мария Башкирцева».

Акунинская Маша Сердюк, безусловно, раскрывает облик своего знаменитого прототипа во всей глубине. Вот смотрите, Башкирцева записывает в 1877 году в дневнике:

«Я решила остаться в Париже, где буду учиться и откуда летом для развлечения буду ездить на воды. Все мои фантазии иссякли: Россия обманула меня, и я исправилась. Я чувствую, что наступило, наконец, время остановиться. С моими способностями в два года я нагоню потерянное время… Это решение не мимолетное, как многие другие, но окончательное».

А у Акунина так:

«– В Париже обстригу себе волосы – совсем коротко, как у вас, – жарко дыша, зачастила Мавра. – Стану носить мужскую шляпу и панталоны, буду курить сигары и переделаю имя на французский манер. Я уже придумала: Maurice Sieurduc. Вы знаете, что такое Sieurduc?

– Знаю, – с серьезным видом кивнул Эраст Петрович. – Это означает “Господин герцог”.

– Каково? Это вам не “Мавра Сердюк”».

Вот вам и герцог Гамильтон проклюнулся. Очень тщательно подошел к работе над образом господин Чхартишвили.

Не будем слишком уж увлекаться рассказом о том, как Маша Башкирцева училась в Париже, как творила. Скажем только, что за шесть с небольшим лет она нарисовала около 150 картин, большая часть которых пропала в огне Гражданской войны на Украине, оставшись в родовом поместье Башкирцевой.

Лично автору этих строк картины ее нравятся, но автор не специалист в живописи, и его мнение – не в счет.

Маше не повезло – туберкулез, чахотка, так тогда называли эту болезнь, была социальным бедствием, по сравнению с которым меркнет нынешняя пандемия коронавируса. Чахотка «сожгла» молодую, полную честолюбия и горячих мечтаний девушку за семь лет.

Первый раз она почувствовала свою болезнь после богомолья в Киево-Печерскую лавру. Думала простуда, оказалось – беда. Она скончалась промозглой парижской осенью. И, возможно, никто б не узнал ее имени, не приди ее семье в голову напечатать Мусин дневник, изрядно, при этом его, как говорят литературоведы, кастрировав и видоизменив.

«Дневник» попался на глаза лечившейся во Франции Любови Гуревич, дочери известнейшего российского педагога и просветителя. Приехав домой из Парижа, она в 1887 году пишет о Марии Башкирцевой статью и переводит отрывки из «Дневника».

Статья о М. Башкирцевой напечатана в «Русском богатстве» (1888, № 2).

Надо сказать, что Гуревич просто «заболела» судьбой несчастной художницы. На долгие годы она стала проводником ее «Дневника», ее картин, ее судьбы в российском женском обществе. И снова-таки подивимся разности восприятия женского и мужского одного и того же предмета.

Известный адвокат и писатель А.Ф. Кони отцу Любови Гуревич 1 августа 1887 года:

«…я читал отрывки из дневника Башкирцевой и жалею, что Любочка (которой я очень симпатизирую) переводит это больное, гнилое, страдающее преждевременным истощением произведение раздутой знаменитости. Наша литература ничего бы не проиграла от отсутствия этого перевода. Видите – я говорю не стесняясь, как подобает по дружбе».

Мы уже говорили, что Марина Цветаева восторженно отнеслась к Башкирцевой и ее истории. Сила таланта Цветаевой, пробивная способность и возможности Гуревич (ее дядя был комендантом Кремля) сделали первый шаг в раскрутке имени Башкирцевой.

В наши планы не входит судить, насколько они были правы.

Но трудно не согласиться с биографом Марии Башкирцевой, который утверждал со своей колокольни знатока темы:

«Она так и осталась автором фальсифицированного дневника, который, впрочем, читает уже не одно поколение, и автором нескольких картин, вполне эпигонского толка, притом эпигонкой она была третьестепенных художников Салона, вроде ее учителя Родольфа Жулиана, его приятеля Тони Робера-Флери или Жюля Бастьен-Лепажа.

Недавно во Франции повторили выставку картин, бывшую в 1900 году: большая часть известных в то время художников, попавших на эту престижную выставку, была никому теперь неизвестна. История искусства пошла другой дорогой, не будем здесь решать, правильной или неправильной, во всяком случае, не той, которой пыталась идти Мария Башкирцева; ее дорога, как и дорога ее учителей, была дорогой в тупик.

Кем бы она стала, если бы не бросила живопись вообще, удачно выйдя замуж, к чему она всегда стремилась, ясно показывает судьба ее соперницы по Академии Жулиана, бывшей всего на два года ее старше, Луизы-Катрин Бреслау.

Неоднократная участница Салона, получавшая там награды, она стала известной французской художницей академического направления и в XX веке, еще при своей жизни (она умерла в 1927 году), была благополучно забыта даже своими соотечественниками, хотя несколько ее картин хранятся в музеях мира.

Такова бы была судьба и Марии Башкирцевой, проживи она дольше. Имя Марии Башкирцевой сохранил для нас ее дневник, иначе о ней сейчас бы никто и не вспомнил».

Как бы там ни было, имя Марии Башкирцевой давно стало своеобразным культурным мемом, а история ее жизни достойна внимания кинематографа.

Но мы хотим рассказать и еще один крохотный эпизод, пусть и косвенно, но связанный с ее судьбой. И эпизод этот обрывается в Донбассе самым страшным образом. Его рассказал в конце пятидесятых годов в журнале «Донбасс» донецкий краевед-любитель, учитель одной из донецких школ Евгений Квитко.

В 1877 году в Гавронцы отъесться на тучных полтавских хлебах приехал молодой человек иудейского происхождения. Звали его Владимир Канторович и был он сыном помощника, управляющего поместьем Башкирцевых. Собственно, от его родственников Квитко и узнал эту печальную повесть.

У Владимира Львовича Канторовича впереди была довольно завидная для человека его рода-племени судьба. Он только недавно начал постигать горные науки в Штейгерской школе железнодорожного «короля» России Самуила Полякова, устроенной в Корсуни (Горловка) инженером Горловым. В это училище, кстати, в первую голову, особенно поначалу, брали детей из бедных еврейских семей. Самуил Поляков знал, что горное дело долго еще будет ремеслом надежным.

Ну и надо ж было с Марией встретиться нашему Владимиру. Натурально, он влюбился в экзальтированную барышню. Стал ее верным пажом, таскал этюдники на пленэры, сопровождал в поездках по окрестностям и в Киев, исполняя ее малейшую прихоть. Надо полагать, старый Лев Канторович с укоризной покачивал головой, глядя на любовную суету его мальчика.

Сказать, что у него не было шансов, – ничего не сказать. И ведь он не знал же, что двумя годами ранее предмет его обожаний записал в свой, еще не знаменитый дневник:

«У меня красивое тело, приятное лицо и достаточно знаний, чтобы знать, что мне надо. Я вся соткана из честолюбия. Этого достаточно, чтобы скатиться в небытие и чтобы подняться к небесам. У меня не будет ни того, ни другого, меня ждет нечто посредственное. Я люблю свою мать и, как мне кажется, люблю мужчину. Но любовь для меня только дополнение, каприз, времяпрепровождение, и я пожертвую всем ради честолюбия».

Все кончилось очень быстро. Маша уехала в Париж за своим честолюбием, а Владимир – в свое штейгерское училище. Семейная молва гласила, что влюбленный Канторович писал ей письма. Почти наверняка она не отвечала, даже если так.

А потом она умерла. А он узнал об этом. Похоже, что не сразу, а только когда Любовь Гуревич написала в «Русском богатстве» свою статью.

В 1887 году на шахте «Капитальная» (Макеевка) произошла крупная авария – одна из первых подобных в Донбассе. Шахты с развитием технологий уходили на глубину, а там, соответственно, газа метана больше. Макеевский исправник докладывал в своем рапорте, что скорее всего причиной взрыва в шахте послужил серьезный взрыв, устроенный в шахте то ли с умыслом, то ли по нечаянности штейгером Канторовичем.

Правда, у полицейского чина в документе почему-то фамилия немного изменена – на Кантарович. От него самого не осталось и следа, понятное дело, да и десяток шахтеров погибли и многие были серьезно ранены. В квартире Канторовича будто бы обнаружили записку: «Не могу жить».

Что это значило, никто объяснить не смог, но молва по обычаю того нехитрого времени, разумеется, все приписала несчастной любви. Кто его знает, может так оно и было?

Если б не школьный учитель и скромная заметка в провинциальном журнале, мы б никогда не узнали этой истории. Если б не статья Гуревич в столичном журнале, русская культура не имела бы в своем и без того богатом на живопись багаже еще и имени знаменитой художницы Марии Башкирцевой.

Как причудливо История тасует свою колоду.

* * *

– Ах, любовь, любовь, скажите пожалуйста, – дурашливым голосом промурлыкал Панас, – а давайте что-нибудь посерьезней найдем, ребята. А то у нашего рекордера уже файлы вянут от оценочных суждений и ваших чересчур человеческих эмоций.

Донна и Палыч переглянулись, после чего женщина сказала:

– Рассказала бы я, да очередь твоя.

Панас осклабился:

– Разве я могу вам в чем-нибудь отказать? Хотя… Знаете, как говорят: «Менделеев вам водку придумал, а вы все в интернете сидите». Давайте-ка выпьем за здоровье Дмитрия Ивановича.

Кружки «чокнулись» почти бесшумно – «по-матросски», – подмигнул Панас.

История о том, как Менделеев в Донбасс ездил

В первой половине марта 1869 года великий русский химик Дмитрий Иванович Менделеев открыл и обнародовал свой знаменитый Периодический закон. Уже 18 марта того же года в Русском физико-химическом обществе был прочтен его доклад «Соотношение свойств с атомным весом элементов».

Весь научный мир Старого и Нового Света узнал чеканную формулировку еще одного закона мироздания, открытого русским гением: «Свойства элементов, а потому и свойства образуемых ими простых и сложных тел стоят в периодической зависимости от их атомного веса».

По воле случая как раз в это время заканчивались последние приготовления к подписанию с российской стороны договора о разрешении императором Александром II создать британско-российское Новороссийское общество. Ему будет суждено построить в донецких степях ядро промышленного региона Донбасс – город Донецк с окрестностями. Через 9 лет после подписания царской бумаги и регистрации Новороссийского общества в Лондоне Дмитрий Менделеев приехал в Донбасс.

Случилось это в феврале 1888 года. Затем, в марте и апреле, профессор Менделеев приезжал еще два раза. И не с туристическими целями, естественно.

Поехать в Донбасс Дмитрию Ивановичу поручил царский министр государственных имуществ Михаил Николаевич Островский, младший брат великого русского драматурга. Менделеев был не только химик, но и прекрасный статистик, социолог, экономист, а говоря современным языком – еще и логистик, гидрограф, геолог и футуролог.

Наезжал в Донбасс Менделеев, судя по всему, из Харькова, где все-таки была цивилизация и удобства, а то и из своего имения Боблово в Подмосковье. Каждая из поездок длилась по 2–3 недели. По итогам вояжей в мае 1888 года Дмитрий Иванович начал писать на имя министра Островского подробный доклад, который стал основой для социолого-экономического очерка «Будущая сила, покоящаяся на берегах Донца», по свежим следам опубликованный журналом «Северный вестник», который по русскому обычаю старых времен литературой считал не только беллетристику.

Можно, конечно, ошибиться, но, наверное, все-таки нет в историографии Донбасса примеров большего пиара края. Столько говорить о пользе подземных богатств региона, лежащего вдоль берегов Северского Донца, сколько говорил Менделеев, никто не смог. При этом разговор велся вольный, но с цифрами и фактами, публицист Менделеев оставался все-таки прежде всего ученым.

Главная мысль и доклада министру, и очерка состоит в том, что уголь – это наше все. Проще говоря, Дмитрий Иванович утверждал, обращаясь и к властям, и к обществу, что процесс освоения угольных богатств России хотя и идет уже полным ходом, но должен приобрести масштабы общенациональной битвы за индустрию. По сути дела, многие положения экономической публицистики Менделеева были воплощены в государственном строительстве и протекционизме в эпоху сталинской индустриализации. Но во времена Менделеева не просто полезность, а историческую неизбежность массированной атаки на подземную кладовую у Донца еще приходилось доказывать, подчеркивать, что Донбасс – это единственная для России возможность прийти к энергетической безопасности страны.

Создатель периодической системы элементов объяснял: «Каменный уголь потому и получил свое современное значение, что проник уже во все стороны людской деятельности. Вот и эту книгу печатают, двигая станок углем и газом, из него получаемым, пользуясь металлом, на угле добытым и на угле приехавшим к месту назначения. В этой пушке, в этом станке, даже в моей возможности поехать на Донец, во всем так или иначе замешан уголь».

Во время всех трех поездок Менделеев старался охватить как можно больше сфер угольной и смежной тематики. Он объехал практически весь Донбасс в его тогдашних географических границах – от Славянска до Юзовки, от Лисичанска до Грушевска (город Шахты). В собрании сочинений Дмитрия Менделеева приводится ровно 100 населенных пунктов, которые он посетил за свою жизнь. Среди них 14 – в Донбассе.

Менделеева интересовало все. В Лисичанске он посетил старейшую в России школу штейгеров (горных мастеров), прочел там лекцию, после которой, по воспоминаниям очевидцев, учащиеся школы несли его на руках на вокзал.

Сам ученый написал после этой встречи: «В Лисичанске есть учрежденная правительством штейгерская школа. Хотя я сам видел ее, хотя я видел, что здесь готовят не баричей, не доктринеров, хотя я считаю вместе со всеми в крае школу эту отлично веденною, но, как натуралист, больше всего я ценю приговор действительности, а жизнь многих рудников, виденных мною, показала, что Лисичанская школа дает именно тот класс практических деятелей, каких вообще мало выпускают наши учебные заведения».

В Макеевке на шахтах генерала Иловайского Дмитрий Иванович вместе с начальником Донского горного округа Николаем Иоссой спустился под землю – к забою. Он ездил в Грушевск и Сулин – смотреть металлургический завод генерала Пастухова, и в Юзовку – оценить технологии выплавки чугуна на коксующихся углях. Качество и угольных пластов, и самих углей Берестовско-Кальмиуской низины впечатлило маститого химика. Рассуждая о том, что Пастухов, несмотря на все свои личные заслуги в металлургии, все-таки проигрывал Юзу именно из-за того, что взялся варить чугун на антраците, Менделеев настаивал на том, что Юзовскому металлургическому заводу успех способствовал именно из-за применения правильного кокса. Подводя черту под рассказом о том, как НРО и ее директор Юз достигли успеха в коксовании углей для металлургического производства, Дмитрий Иванович заметил: «Словом, недавняя пустыня ожила. Успех полный. Возможность доказана делом». Сто с лишним лет спустя эти слова написали на гербе Донецкой области.

Увиденное в Донбассе позволило Менделееву сделать ряд глубоких обобщений. В основном они касались того, как именно работать с полезными ископаемыми. Ученый не видел иного пути к упрочению могущества русского государства, кроме полного овладения угольными богатствами:

«Мне кажется, что сила России возрастет во много раз, если промышленность наша укрепится, обосновавшись на разработке каменного угля, что без этого есть даже много для нас опасности подчиниться внешнему экономическому давлению», – предупреждал Менделеев.

При этом он показывает себя не ксенофобом, не бездумным «квасным патриотом», он просто призывает к здравому смыслу в освоении Донецкого края: «Хотя я и не принадлежу к числу лиц, до забвения очевидности боящихся иностранцев, их участия в наших промышленных делах, хотя я убежден, что не только иностранные капиталы, но и сами иностранцы нам еще очень полезны, потому что люди и капиталы создают предприятия и идут на риск, к какому наши люди и капиталы мало привычны, тем не менее и мне, как всякому русскому, желательно, чтобы свои, русские, пользовались некоторым перевесом в делах, предстоящих в России… Но из-за боязни иностранных капиталов дело тормозить – считаю просто вздорным».

Менделеев обосновал использование в логистических целях судоходства по Северскому Донцу, обосновал выгоды от сети подъездных путей, показал, как правильно использовать таможенные и иные пошлины и сборы, чтобы привлечь предпринимательство в край новых горизонтов.

Продолжал начатое дело Дмитрий Иванович и покинув Донбасс уж навсегда. Он писал о выгоде угля, стали, ртути, соли и соды, железных и медных руд, гипсов и мергеля Донбасса – всего набора подаренных этому краю природой минеральных богатств. Слал письма министрам и трижды – императору Николаю II, публиковал статьи в русских и иностранных журналах.

Наконец, много рассказывал своему зятю, великому поэту Александру Блоку, который написал о Донецком крае стихотворение «Новая Америка»:

Черный уголь – подземный мессия,

Черный уголь – здесь царь и жених,

Но не страшен, невеста, Россия,

Голос каменных песен твоих!

Уголь стонет, и соль забелелась,

И железная воет руда…

То над степью пустой загорелась

Мне Америки новой звезда!

В своем более чем выдающемся очерке о Донбассе Менделеев показал себя не только знающим публицистом и острым полемистом, но и мастером слова. Некоторые из его описаний Донбасса и скрытых в его недрах богатств дышат подлинной поэзией. А еще они точно передают лицо народа края – людей предприимчивых, трудолюбивых, мечтающих. И знающих, как мечту перевести в звонкий металл и прочие удобства жизни. И наоборот:

«Таких людей уже немало в Донецком крае, не только в виде массы бывших слушателей Горного института, но и между живыми деятелями местности. Вот натуралист хочет охватить тайну из вещей, некогда свершившихся в крае, его приглашают сколачивать деньги со знанием природы, а он только выбивает ракушки из обнаженных пластов. Здесь технолог сел на фабрику природы. Тут доктор изучил горное дело, полюбил его больше лазаретов, и сделал на нем себе достаток. Там гусар и казак бросили седло, всю утеху нашли в горном деле, и с порывом, вскачь преследуют каменноугольные пласты. Здесь путеец проводит кратчайшие пути к добыче состояния на угле».

Привязанность к угольному краю у великого ученого осталась на всю жизнь. Болея за Россию, он не мог себе представить ее будущего без бурного и всестороннего развития промышленного Донбасса. И поощрял всяческое знакомство с ним полезных людей. Кстати, через два года после своей донбасской «экспедиции» Менделеев настойчиво советовал «съездить на Донец» молоденькому выпускнику физмата Московского университета Сергею Толстому, сыну великого писателя. Тот совету внял, съездил, побывал в нескольких шахтах, вернувшись, также написал очерк. Думается, Менделеев был доволен – еще один голос в пользу Донбасса.

* * *

– Академично, – оценил Палыч рассказ о Менделееве. – А еще есть про уголек-то?

– Может, лучше Донну спросить?

Донна сморщила носик:

– Вам не интересно будет…

– Просим, просим, – низко поклонился Панас.

История о том, как первый в мире угольный комбайн убил своего создателя

24 сентября 1939 года трагически погиб выдающийся изобретатель Алексей Иванович Бахмутский. Его детище – первая в мире машина, сочетавшая в себе набор функций по добыче угля, вывела добычу ископаемого топлива в СССР на новый уровень, но погубила собственного творца.

В 1959 году на шахте «Северная» в донецком городке Снежное раздавали награды за успешное испытание угольного комбайна «Донбасс». Машина вышла настолько успешной, что ее не нашли даже с чем сравнить. Кто-то вспомнил Алексея Ивановича Бахмутского, жившего совсем недалеко от Снежного, в Первомайске на Луганщине.

«Вот с чем можно сравнить наш “Донбасс”, – закивали инженеры-горняки из “Донгипромаша”. – Тем более что его комбайн был вообще уникальным во всем».

Изобретатель первого в мире угольного комбайна Алексей Бахмутский где-нибудь в Америке мог бы стать невероятно богатым человеком. Еще бы – не каждому выпадает сделать что-то такое первое в мире, что с ходу идет в массовое производство. Но он был обычным парнем из Донбасса, для которого изобретательство представляло смысл существования. Прочее его, простого шахтера, мало интересовало. В рабочих поселках Донецкого края всегда было много таких «кулибиных». На работе мысли и рук этих сотен тысяч любознательных людей держалась породившая их инженерно-технологическая цивилизация Донбасса.

Изобретатель увидел свет 17 марта 1893 года в забытом богом поселке Петро-Марьевке, выросшем со временем в город Первомайск Луганской области. Пара шахт и десяток кабаков – перспектива выбиться в люди у местных подростков была невелика. Но, если есть интерес к жизни, шансы повышаются.

Алексей попал на шахту по донецким меркам почти взрослым – в 13 лет, а в 16 лет он стал камеронщиком, то есть дежурил возле подземных насосов. Должность невелика, но ответственна и внушает некий пиетет к подземным машинам. В какой-то мере парню помогало образование – все-таки 5 классов местной церковно-приходской школы окончил. Конечно, не всем и учение помогает, но, как писал в свое время Михаил Булгаков, никакая школа ничему никого не учит, она лишь шнурует ум, если он есть, в высокий сапог.

Как бы там ни было, на шахте «Татьяна», где трудился юный Бахмутский, все знали, что Леха «повернут» на книжках, особливо технических. Присматривались к способному юноше и управляющие шахтой. Неожиданно для всех в поселке 18‑летний Бахмутский был поставлен мастером в электромеханические мастерские рудника. Удивительно было то, что столь молодой человек оказался на достаточно большой должности, которую десятилетиями традционно занимали иностранные специалисты.

Уважительное отношение к рационализаторским и организационным способностям молодого человека спасло и в 1914 году, когда Бахмутского призвали в армию чуть не сразу после начала Первой мировой. Составители книги «Русские инженеры», выходившей в советское время в серии «ЖЗЛ», сообщали:

«Летом 1914 года Алексея Бахмутского призвали в армию и, как опытного мастера, о чем указывалось в сопроводительном письме с шахты, определили в команду связистов, а оттуда направили на военный завод. Тут он проявил свои способности изобретателя и предложил телефонно-фонический вызов для телеграфных аппаратов. Изобретение оказалось настолько удачным, что вскоре стало применяться на всех военных телеграфах».

Революции и войны мало изменили Бахмутского. В 1920 году он вернулся на родину и поступил на родной рудник механиком.

В 1922–1923 годах специальная комиссия с профессорами Петроградского горного института и Екатеринославного горного училища во главе составила масштабный план восстановления и развития шахт Донецкого каменноугольного бассейна.

Лозунг «Донбасс – сердце России» родился именно в то время и подразумевал, что это «сердце» даст уголь – «кровь» промышленности. Но сердце нуждалось в починке, которую, забегая вперед, скажем, удалось завершить к 1929–1930 годам.

Починка велась одновременно со столь же масштабным развитием предприятий углепрома. Правительство СССР выделило сотни миллионов валютных рублей на покупки новой американской и немецкой техники. В первую очередь закупали врубовые машины, «врубовки», если по-простому. Без них нельзя было резко повысить производительность труда, без которой, в свою очередь, нечего было и думать о большой индустриализации и выходе страны на мировой уровень технологического развития.

Приехавший в Донбасс в 1924 году американский горняк-коммунист Пинтер вспоминал, с каким энтузиазмом ждали шахтеры новых машин. Он же рассказывал и о том, как мало было таких машин и умельцев, которые бы могли ею правильно пользоваться.

Как раз в это же время механик Бахмутский взялся внедрять у себя на шахте купленную за границей врубовую машину. Алексей Иванович сделал это с присущим ему изяществом и в скоростном темпе. Шахта немедленно рванула вперед, перевыполняя планы по добыче (в Донбассе говорят с ударением на букве «о») угля. Заслуженной наградой специалисту стало выдвижение его на должность главного механика Первомайского рудоуправления, объединявшего более десяти шахт.

Авторы «жэзээловского» очерка пишут с восторгом о том, как в это время же задержались с прибытием механики немецкой фирмы «Эйгофф», обязанные по договору смонтировать и пустить в лавах Первомайского рудоуправления пять врубовых машин – новинок горной техники. Бахмутский вызвался решить эту задачу вместо немецких механиков, с чем успешно справился, для чего привлек лучших механиков и слесарей с шахт управления.

Затем он, как говорится, не переведя духа, принялся совершенствовать подземные угольные конвейеры фирм «Фрейлих» и «Клюпфель». Немецкая техника была приспособлена для других горно-геологических условий, и Бахмутский наметанным глазом сразу увидел, где и как они будут ломаться, если их не переделать «под себя».

«Сделанные в мастерских Первомайского рудоуправления конвейеры оказались столь надежными, что их после опробования рекомендовали к повсеместному распространению», – пишут историки отечественного изобретательства.

К главному делу жизни Бахмутский пришел в начале тридцатых.

Тогда, с началом решительного индустриального рывка Страны Советов, были объявлены два всесоюзных отраслевых конкурса на создание горного комбайна. К 1932 году было предложено 50 конструкций комбайнов, 4 из них оказались серьезными проектами, но только машина Бахмутского реально отвечала абсолютно всем правилам добычи угля в Донбассе, особенно на проблемных пластах.

Комбайн Бахмутского был первой машиной в мире, одновременно выполнявшей зарубку, отбойку и навалку угля в забое. Ключевое слово тут «одновременно».

В возможность именно единовременного, синхронного выполнения таких подземных работ не верил никто в мире. Более того, еще и три года спустя после этого за границей находились люди, не верящие тому, что такую сложную и серьезную машину создал советский шахтер, который даже не был дипломированным инженером.

Тем не менее в конце августа 1932 года в шахту «Альберт» (старая шахта в Первомайске того времени) был помещен первый в мире угольный комбайн конструкции Бахмутского. Назывался он Б-1 и собран был за несколько месяцев энтузиастами механических мастерских тут же, в Первомайске. Он с ходу показал неслыханную производительность 20 т в час – в три раза больше, чем давал рабочий в лаве до того.

Показательно, что Бахмутский, при всех своих достоинствах, был не одинок в своих изобретательских усилиях не только в Донбассе, но и на родном предприятии. Буквально вслед за испытанием Б-1 в этом же тресте «Кадиевуголь» механики Яцких и Роменко предложили свою конструкцию – их комбайн назывался ЯР-1, и тоже был одобрен всесоюзной комиссией после испытаний.

А в самой Кадиевке спешили закрепить успех местного начинания.

В сентябре того же года Кадиевский горком партии рассмотрел информацию об испытаниях Б-1 и принял решение всеми силами помочь поскорее пустить такие машины в забои.

«Придавая огромное значение этому новому механизму в горном деле, обещающему большое будущее в деле социалистической механизации Донбасса, горпартком считает необходимым: поручить тресту “Кадиевуголь” поставить перед Наркомтяжпромом вопрос о выпуске первой серии комбайнов для развернутого применения их в нескольких шахтах».

Через несколько дней технический совет треста «Кадиевуголь» заслушал отчет Бахмутского. И здесь было отмечено, что проблема создания комбинированной машины, позволяющей одновременно производить зарубку, отбойку и навалку угля, с изобретением Бахмутского «принципиально и практически решена».

Первые пять штук угольных комбайнов, выпущенных в серию Горловским заводом им. Кирова, назывались «тип Б-6—39». До самой войны они отлично показывали себя на нескольких шахтах Донецкого бассейна.

Сам изобретатель, словно не замечая свалившейся на него славы, продолжал трудиться над новыми идеями. За семь лет он вместе со своими единомышленниками успел создать еще шесть моделей комбайна, конструктивные решения которых, к слову сказать, нашли применение во многих типах советских машин (например, «Донбасс» и «Горняк»).

Слава скромного кадиевского механика не померкла даже на фоне знаменитого земляка с шахты «Ирмино» Алексея Стаханова, который, между прочим, тоже освоил позже работу на комбайне Бахмутского. В январе 1939 года в числе первых горных инженеров страны Алексей Иванович Бахмутский был награжден орденом Ленина.

Гибель его была нелепой и как-то по-производственному неправильной.

Случилось все 24 сентября 1939 года. Бахмутский производил наладку своего нового комбайна С-24 под землей. Второпях нарушил технику безопасности – сам полез что-то там исправлять под ножи машины. Оттуда крикнул рабочему-ассистенту, чтобы подал инструмент. А тот не расслышал и завел комбайн.

Машина отрезала своему создателю руку. Пока подняли на поверхность, он потерял чересчур много крови и через сутки скончался.

* * *

– Экий блокбастер! – Палыч, похоже, уже был навеселе.

– А у вас что? – поинтересовался Панас.

– Словно захудалый попик, я придумал вам байопик, ха-ха-ха!

– Не могу сказать, что я в восторге, но валяйте ваш байопик.

– И снова-таки Донбасс, – выкрикнул Палыч.

Он глядел на Палыча, который покачивался в кресле-качалке и казался похожим на толстого взводного, у которого Палыч служил в начале войны. Как же там был его позывной? – Микки? Он пропал без вести при совершенно зверском ночном обстреле. И вот ожил. Палыч махнул рукой:

– Щас, Микки, щас, дорогой, потерпи.

История про специалиста по «козлам»

Донецкие краеведы отлично знают здание старинной юзовской гостиницы «Великобритания», в истории русской литературы оставшейся благодаря известному одноименному рассказу Константина Паустовского. Вписан этот скромный отель и в историю русской металлургии.

Отец советского нон-фикшн Александр Бек смачно описал, как 23 сентября 1913 года в «Великобритании» отмечал свой день рождения и прощание с Юзовкой сам Михаил Константинович Курако.

35‑летний инженер-самоучка, не имеющий диплома, но имеющий славу первого русского доменщика, он в тот день прощался не только с Юзовским металлургическим заводом, отмечал не только грядущее вступление в должность начальника доменного цеха на соперничавшем с Юзовским Петровским (Енакиевским) металлургическом заводе, нет, он прощался с юностью, молодостью, первой частью своей жизни, в которой состоялось его становление как главного авторитета в доменном деле не только в России, но и в сопредельных странах.

Гулянке предшествовало скандальное событие, которое отчасти и заставило Михаила Константиновича покинуть Юзовку, где он вырастил целую плеяду молодых инженеров и техников доменного цеха.

Ночью, наблюдая за розливом чугуна в изложницы, дежурный доменный инженер Иван Бардин (будущее светило советской металлургии, строитель «Магнитки») стал свидетелем безобразной сцены – славящийся в заводе своей силой и жестокостью сменный мастер-немец ударил за мелкую провинность русского рабочего с такой силой, что выбил ему зубы.

Обычно невероятно хладнокровный Бардин, не помня себя, подскочил к немцу. Будучи сам огромного росту, крестьянский сын Иван схватил фрица за шиворот и готов был сбросить его в ковш с раскаленным жидким чугуном. В последнюю секунду от душегубства спас его другой инженер-доменщик, горячий грузинский парень Георгий Николадзе (великий ученый-геометр, ставший в тридцатые годы еще и «родителем» советского альпинизма).

Свидетелей было много, дело дошло до управляющего заводом Адама Свицына (первый русский директор этого предприятия). Курако пытался выгораживать своих подопечных. Но все, что удалось сделать, – за большие откупные уговорить немца отказаться от претензий, а Бардина и Николадзе забрать с собой в Енакиево.

Все это и «обмывалось». Поводов для пьянки хватало. Выпив все шампанское в буфете «Великобритании», перешли через дорогу в трактир. Опустошив его запасы, пошли в следующий. В общем, долго помнили в Юзовке проводы Курако.

Он родился в зажиточной дворянской семье. Отец его был полковником и ветераном Обороны Севастополя. Дед – отставной генерал и типичный помещик-самодур – тип, неоднократно выведенный в русской литературе. Отец в отставке с головой ушел в железнодорожные спекуляции, мать большого влияния на сына, растущего в белорусской глубинке, не имела.

С раннего детства его компанией были крестьянские дети. Это пригодилось ему потом в жизни. Поэтому он чувствовал себя среди рабочих естественней и сочувствовал их нуждам куда больше, чем нуждам своего класса.

В 17 лет Михаила Курако отдали в Полоцкое кадетское училище. После первой же порки свободолюбивый юноша решил бежать. Но не в отеческий же дом!

Подбив сына своей кормилицы Максименко податься на юг, будущее светило доменной науки формулировал свои посулы так: там из нашего села многие работают, хорошую деньгу зарабатывают. Авось и мы прорвемся. И понеслось колесо Фортуны.

Юноши приехали в Екатеринослав осенью 1890 года. Толпы голодных крестьян, так называемых откупов из Орловской, Тамбовской, Смоленской, Могилевской и Витебской губерний, осаждали ворота построенного всего за три года до этого Брянцевского завода.

Найти постоянную работу было непросто. Брали ее с бою ватаги босяков, объединенных общим интересом или происхождением. Так называемые тигры. В ход шли плечи и кулаки, конкурентов оттесняли безжалостно. Щуплый, но жилистый, выносливый, волевой Михаил очень скоро возглавил одну их таких «тигриных» артелей.

Но что это была за работа! Подряжались «тигры» в основном работать «каталями» – так называли рабочих, таскавших по специальным подъемам к колошникам доменной печи специальную вагонетку с рудой. Называлась она «козой» и вмещала от 600 до 900 кг концентрата. Потолкай-ка такую целый день груженую.

Кстати, позже на эту аховую работенку наймется известный анархист и чекист, адъютант Батьки Махно юзовский еврей Левка Задов – человек былинного росту и силищи неимоверной.

Через два года Михаила нашел отец. Старик в шинели с крестами за Севастополь приехал умолять сына вернуться домой.

– Ехали б вы, папаша, – сказал ему Михаил, хмуро поглядывая в сторону удивленно разглядывающих барина приятелей, – незачем вам тут, люди не поймут.

Такой вот вышел у генеральского внука, полковничьего сына, дворянина Могилевской губернии, вероисповедания католического, как сказали бы сегодня, «дауншифтинг».

Впрочем, продолжался он недолго. Очень быстро схватывающий знания на лету паренек прикипел сердцем к чудесному видению извлечения металла из доменной печи. За год выучился на помощника горнового, потом на горнового, и начал удивлять доменщиков Юга России своими способностями и умениями. А еще огромным количеством рационализаторских предложений и изобретений. Благо в те годы доменное производство находилось в процессе становления.

Перепробовав работу на всех Екатеринославских заводах, Михаил Курако подался в Донбасс, где предприятий было больше, технологии разнообразнее, а человеку, влюбленному в металл, работы было невпроворот.

У него к тому времени сложился и свой круг интересов, и все они крутились вокруг доменного дела. «Танцевать от доменной печи» призывал он своих учеников уже в Юзовке и Енакиево. И это было искреннее чувство. Оно привело его для начала к американцам.

Братья Кеннеди построили в Мариуполе, на самом берегу моря огромный завод общества «Русский Провиданс». Он стал основанием ныне знаменитого металлургического комбината им. Ильича.

Курако попал на этот завод в 1898 году. Американцы того времени не тратили еще целого дня на собеседование, не требовали диплома, а просто просили показать на что способен. Молодой доменщик, кстати, с восторгом отнесшийся к американским доменным печам, большим и технологичным, с ходу указал хозяевам на «узкое место» в этих печах. Они были широки в основании, а значит, больше подвержены при малейшей ошибке с шихтой и температурой плавки образованию «козлов» – настылей из недоваренной руды.

Насколько эта проблема была серьезной для металлургов позапрошлого века, ясно хотя бы из того факта, что первый управляющий заводом Новороссийского общества в Юзовке Джон Юз вынужден был из-за «козла» снести первую поставленную им печь и начать все сызнова.

Американские мастера на нахального русского посмотрели с ухмылкой, которую, впрочем, очень скоро пришлось спрятать подальше, после того как он, играючи, расплавил «козла» в горне доменной печи завода «Русский Провиданс».

Умелому металлургу-самоучке немедленно выдали специальный аттестат, в котором, в частности, было отмечено:

«Выдано доменному мастеру Мариупольского завода Михаилу Константиновичу Курако в удостоверение того, что на заводе “Русский Провиданс” ему поручена была печь с “козлом” и благодаря его умению через три дня пошла нормально…»

После такого триумфа Михаила Константиновича переманили другие американцы – в Краматорск. Там его застала Первая русская революция. Стоит ли говорит, что Курако был со «своими» – с рабочими?

В условиях горячей повстанческой ситуации в Донбассе этот потомок белорусской шляхты поступил совсем в шляхетском стиле – продав имение (то самое, дедовское), он на все деньги закупил партию револьверов, кои передал на дело революции в Краматорске. Помогал он и с печатанием листовок, а также укрывал тех, кто скрывался от властей.

Удивительно, честно говоря, как его вообще не посадили за такие-то художества. Но, думается, промышленники попросили облегчить его участь. Вскоре после этого Курако с женой отправляется на три года в ссылку в Вологодскую область.

Революционность была свойственна его кипучей натуре. Он смело менял технологические процессы и добивался неслыханного в мире – сокращения ремонта домны в два раза. Придумывал институт сменных инженеров и прообраз социалистического соревнования в цеху. Он первым в российской металлургии сообразил, что взаимозаменяемость смежников может принести увеличение эффективности труда доменщиков.

Глубокие практические знания, неординарный подход к делу, простота в общении с людьми всех социальных слоев, стратегический взгляд на профессию – все это делало Курако всеобщим любимцем.

В 1909 году юзовский директор Свицын позвал его на свой завод, «купив» картиной масштабного технического перевооружения. Он выделил чете Курако двухэтажный особняк, но металлург практически в нем не жил, взяв себе комнатушку прямо в цеху. Как и все «люди возрождения», в быту он был довольно аскетичен. Точно так, как в Юзовке, вел себя он в Енакиево, где пережил не лучшие военные годы Первой мировой.

В конце 1916 года Михаил Константинович все-таки снова приехал в Юзовку. А в феврале следующего в России случилась Вторая революция, которую, понятное дело, Кураков принял с восторгом.

В июне того же года Юзовка получила статус города. Доменщики выбрали в горсовет двоих – Михаила Курако и Льва Задова, анархиста, вернувшегося с царской каторги за «экс» со стрельбой. Кураков должен был хорошо знать Левку – ведь до каторги этот двухметровый еврей работал у него в цеху каталем. Попробуй такого не заметь.

Но после революции дорожки все-таки разошлись. Анархист Задов стал начальником контразведки в одной из дивизий армии Нестора Махно. Беспартийный Курако принял предложение акционерного общества «Копикуз» («Копи Кузбасса») построить большущий металлургический завод «как у американцев» в Кузбассе.

И он отправился из Донбасса в Сибирь строить доменный цех мечты.

Томск, Кемерово, Новокузнецк стали свидетелями его неуемной энергии. Курако мечтал построить первый в России доменный цех с полной механизацией, без каталей, без чугунщиков и прочих квалификаций, присущих доменным цехам старой России.

В Томске, где под личным руководством Курако проектировался доменный цех Кузнецкого завода, полностью развернулся его конструкторский талант – талант опытного и непревзойденного доменщика. Работа проектного отдела была школой доменных конструкторов, доменных строителей.

В очерке о Курако, написанном Михаилом Кантором в 1948 году, замечено:

«Лучший доменщик России остался верен себе – прежде всего он думал о выращивании будущих конструкторов. В 1918 г. Курако приступил к составлению книги “Конструкции доменных печей”. Счастливое сочетание талантливого доменщика и остроумного конструктора, обогащенного громадным личным опытом, давало ему возможность написать ценнейший научный труд. Однако, когда книга почти была закончена, произошло несчастье, – его квартира была разграблена, а рукопись уничтожена».

Голод и холод Гражданской войны, нападения на завод местных бандитствующих царьков, годы неустроенной жизни – все это ослабило организм талантливого самородка. И он не выдержал. 8 февраля 1920 года Михаил Кураков скончался от сыпного тифа.

Его дело продолжил ученик – Иван Бардин, в 1929–1930 годах руководивший строительством металлургического гиганта в Новокузнецке.

А в большой стране осталась память о неистовом доменщике Курако. Возле центральной проходной Енакиевского металлургического завода стоит ему памятник – в брезентовой куртке и войлочной шляпе металлурга доменщик Курако пытливо вглядывается, наверное, в летку печи. Кажется, сейчас скажет: «А что, жизнь я прожил не зря – плавка удачная».

* * *

– Гвардии сержант… то есть Палыч, стрельбу закончил. А с тебя, братик, алаверды про Макарова.

– Да, да, – обещались! – сыграла каприз Донна.

– Я вам лучше про вашего земляка расскажу, – ответил Панас.

– А как же адъютант Май-Маевского?

– А у меня еще лучше, слушайте!

История о том, как азовский рыбак стал зятем Май-Маевских и ушел на Северный полюс

5 мая 1877 года в нищем рыбачьем хуторе Кривая Коса на побережье Азовского моря, между Таганрогом и станицей Новониколаевской, родился человек, которому суждено было войти в отечественную историю под именем «первого покорителя Северного полюса».

Классовое происхождение из самых низов сделало из Седова суперпопулярную фигуру уже при советской власти, но стоит признать – и это признавали многие знавшие его люди, – он был награжден невиданным упорством и волей. Потому что детство и отрочество вели его к банальной доле азовского рыбака.

Сегодня былая Кривая Коса зовется Седово. В честь полярника, разумеется. Но можно было бы и в честь самого богатого и мощного местного фамильного клана – чуть не две трети хуторян вели свою родословную от донского казака Седова, поставившего в свое время здесь рыбацкий домик.

Усмешка судьбы, однако, в том, что наш герой всем местным Седовым всего лишь однофамильцем приходится. Его отец приехал в эти края на заработки с Полтавщины, из Золотоноши. То есть Георгий Седов по крови еще и малоросс наполовину. Говорят, что, когда его мать собралась за полтавского Седова замуж, бабушка, донская казачка, в сердцах сказала дочке: «Нашла за кого, лучше б за еврея или грека вышла».

Но это байка, местная легенда. А реальность была такова, что батя хоть рыбак был исправный, но пьяница еще более мастеровитый. Часто пропивал последнее и подолгу уходил из дому. Иногда и год, и полтора отсутствовал. И тогда матери маленького Егора (в детстве так его звали) и его восьми братьям и сестрам приходилось совсем туго. Сама несчастная женщина нанималась рыбачить за еду, а детей постарше отдавала в услужение. Тоже за еду, разумеется.

Где только не жил в детстве Егор, даже обретался некоторое время в казачках у графа Иловайского, богатейшего донского помещика и составителя учебников по русской истории.

Когда Егору исполнилось 14, отец вернулся в семью навсегда, взялся за ум, жизнь пошла немного посправней. Но все равно, конечно, бедовали. Про таких в Приазовье говорят в селах: «Последнюю тараньку без соли доедают». А то и грубей.

Георгий впервые переступил порог четырехклассной школы. Увидел букварь и арифметику. Оказалось, у него недюжинный природный ум, отменная память, а главное – стальной характер. Возможно, фирменное украинское упрямство отца в его характере срослось с азартом донцов, доставшимся от матери.

Судьбоносной была встреча со шкипером небольшой шхуны, зашедшей к пристани Кривой косы набрать воды. Тот рассказал парню о морских походах, далеких странах и трудной, но уважаемой профессии моряка дальнего плавания. Георгий загорелся мечтой поступить в мореходные классы в Ростове-на-Дону, и начал копить деньги на это. Отец считал это блажью, но не мешал.

В итоге 17‑летнего Георгия приняли в классы, но с условием. Что он отходит три года на пароходах местных линий. Через два года паренек стал самым молодым помощником капитана парохода в Азовско-Черноморских линиях торгового флота.

Окончив классы, он без жалости оставил родной Азов и ушел в Черное море – ходить в малое каботажное плавание у берегов Кавказа и Крыма: Новороссийск, Геленджик, Поти, Сухум, Керчь, Феодосия – эти порты и воды вокруг них молодой Седов изучил досконально.

В 1899 году, сдав экзамены на звание штурмана дальнего плавания, он решает перейти во флот военный. Надо было становиться офицером. Без этого и думать о собственных экспедициях в полярных широтах нечего. А Седов мечтал о подвигах среди льдов и торосов. Мальчишеский энтузиазм не угас в этом уже опытном моряке.

Путь был несложный только на бумаге.

Сначала он завербовался вольноопределяющимся в Черноморский флот, и в 1901 году прошел обязательную практику на учебном корабле «Березань».

На этом корабле через два года предпримет попытку бунта матрос Афанасий Матюшенко. Попытка не удастся. Командир «Березани» капитан I ранга Евгений Голиков отделается легким испугом. Еще через два года Голиков столкнется с Матюшенко на броненосце «Потемкин», и эта встреча уже будет роковой для Голикова. Его похороны потрясут масштабом Севастополь.

Но памятник на могиле капитана Голикова в 1923 году будет разобран, мрамор с него пойдет на памятник соратнику Матюшенко по революционной борьбе, лейтенанту Шмидту, расстрелянному в том же 1905 году на острове Березань. Круг замкнулся.

Но Седова эта бурная история никак не коснулась. К тому времени, сдав экстерном экзамены на первый офицерский чин в Санкт-Петербурге, поручик Георгий Яковлевич Седов уже бороздит воды Амура, его назначили в дальнюю флотилию служить на время русско-японской войны.

А после нее он с головой окунается в исследование Арктики, временами отвлекаясь на служебные дела на Каспии и Арале. Там он маялся – зной востока не привлекал сына азовского рыбака.

В 1909‑м к нему приходит большая любовь, как и у всех цельных людей – одна-единственная. В июне 1910 года он женился на Вере Май-Маевской.

Ее родным дядей был будущий командующий Добровольческой армии Владимир Зенонович Май-Маевский, наибольших успехов добившийся на этом посту в 1919 году в родных для Седова местах – нынешнем Донбассе. Впрочем, и горчайшие поражения были у этого генерала там же.

Еще один круг замкнулся.

Седов загорелся идеей покорить Северный полюс в 1911 году.

Наступала эпоха спорта, когда путешественники соревновались друг с другом в дерзновенных планах постижения еще не изведанных мест планеты. Северный полюс в те годы был у всех на устах. К нему стремились норвежцы, русские и американцы – дети стран, претендующих на владение замогильным холодом Земли.

Первыми попытались американские путешественники Пири и Кук. Но о последнем говорили, что он никуда не дошел, а свой вояж выдумал, а про Пири даже глава Русского императорского географического общества знаменитый исследователь Азии Петр Семенов-Тян-Шанский говорил: «Черт его знает, был он, не был на полюсе, и вообще, где он был – дело мутное».

Поэтому Седов имел все шансы стать первым русским покорителем полюса.

Как мы знаем, это ему не удалось. Упорства, воли, желания оказалось мало. Георгия Яковлевича подвело полное отсутствие таланта администратора. Он должен был быть завхозом, директором, стоять на страже интересов экспедиции, а он отнесся к ней с огромным небрежением.

Для того чтобы узнать, чем закончилась экспедиция, необязательно читать специальные географические сочинения. Подойдет знаменитый роман Вениамина Каверина «Два капитана», в котором писатель вывел Седова под именем капитана Татаринова. Он дал ему почти седовскую биографию, поменяв только Кривую косу на Геническ.

Начать с того, что Седов не смог даже грамотно составить «бизнес-план» экспедиции.

Рассмотрев представленные Седовым наметки достижения Северного полюса, комиссия Главного Гидрографического управления его отвергла из-за его абсолютной фантастичности и нереальности и в выделении средств отказала, хотя в комиссию входили многие специалисты, очень благожелательно настроенные по отношению к Георгию Яковлевичу.

Тогда за дело взялась Русская национальная партия, а конкретно ее видный деятель, владелец популярнейшего «Нового времени» Михаил Суворин. По подписке, объявленной газетой, через патриотически настроенных купцов удалось наскрести денег на экспедицию.

Однако позже выяснилось, что подкладка патриотизма и разговоров о «русском старте в Арктике» скрывала банальное желание нажиться на крупном проекте.

Судно «Святой Фока» норвежской постройки было очень старым и немощным, 42‑летний корабль едва не погиб вместе с экспедицией в жутком шторме в самом начале пути.

Архангельские купцы всучили Седову гнилую солонину и столь же гнилую рыбу, под видом ездовых собак на «Св. Фоку», уже переименованного в честь благодетеля в «Михаила Суворина», привезли дворняг, отловленных на городских улицах. Часть собак, продуктов и оборудования смыл в море с палубы тот самый шторм.

Члены команды постоянно ссорились друг с другом, а на Новой Земле, где экспедиции довелось зимовать два сезона из-за непроходимых льдов, с корабля ушли сразу несколько моряков.

Гибель самого Седова была закономерным итогом отвратительной подготовки экспедиции, людей и корабля. Когда стало ясно, что цинга и недоедание просто убивают членов команды, уже серьезно больной Седов решил идти на собаках к полюсу в сопровождении матросов Линника и Пустошного.

Рывок к полюсу начался 15 февраля 1914 года. Сергей Марков в «Вечных следах», со слов Пустошного, с которым познакомился в 1932 году, так описал этот злосчастный поход:

«На девятые сутки у Седова снова начали пухнуть ноги. Утром он с усилием стащил меховые сапоги, и его спутники увидели на бледной коже черные пятна.

– Пройдет! – утешал Седова Григорий Линник.

Пустошный и Линник растерли ноги Седова спиртом. В тот же день начальник сел на переднюю нарту. Пустошный попеременно с Линником шли около нарты Седова. Он молчал, все время держа на ладони компас, как бы не доверяя ему. Но магнитная стрелка показывала на север. Нарты продвигались вперед по нескончаемому льду.

1 марта в сильную пургу Пустошный и Линник установили палатку в трех милях от мыса Бророк, на южной оконечности Земли Рудольфа. Стоял мороз в 60 градусов по Цельсию. У палатки замерзли четыре собаки. Седов лежал в спальном мешке в глубине палатки.

– Эх, эх… “Все пропало!” – еще в сознании говорил он.

Утром 5 марта 1914 года начальник попросил сварить ему бульон (примус горел в палатке все время, хотя запасы керосина истощались). Но когда бульон был готов, Седов отказался от обеда:

– Ешьте вы, а я подожду!

Пустошный и Линник взялись за ложки. В молчании они ели бульон и вдруг услышали странный, необычный хрип. В ужасе они повернулись к больному. Седов лежал, приподнявшись в спальном мешке, упершись головой в заднюю стенку палатки. Линник вскочил, бросил ложку.

– Георгий Яковлевич, что с вами? Что случилось? – закричал Линник и приподнял тело Седова.

Но Седов был уже мертв».

Спутники Седова чудом спаслись и смогли вернуться к судну. Летом по открывшейся воде они повернули на юг. Топливо кончилось, в топки шло все дерево, которое только могли найти, включая палубу и бимсы переборок судна.

Измученные, полуживые люди на обломке своего корабля пришли, наконец, к Кольскому полуострову. Два человека умерло позже от истощения.

Так завершилась героическая в своем безумном порыве первая попытка России покорить Северный полюс Земли. Вместе с Седовым отправились на полюс еще две экспедиции – Русанова и Брусилова. Обе сгинули во льдах. Кстати, седовцы на обратном пути ухитрились наткнуться на двух человек из экспедиции Брусилова. Для бедолаг «Михаил Суворин» был просто провидением Господним.

Но Седов все же побывал на «макушке планеты». В год 100‑летия азовского рыбака, ставшего офицером и путешественником, на Северный полюс пришла советская экспедиция на ледоколе «Георгий Седов».

В то время экспедиции в эту точку Земли стали делом обыденным.

* * *

Панас подвигал по столу какие-то бумаги, заглянул в электроблокнот и поднял глаза на Донну:

– Давайте посмотрим на первый ряд русской культуры. Нам известны те из деятелей культуры этого ряда, которые происходят из всех трех русских столиц. Но вот с Югом нам необходимы надежные сведения. Понятно, что мы не позитивисты какие-нибудь, чтобы брать фактаж и пускать его в научный оборот без проверки и уяснения всех нюансов и особенностей употребления этой информации. Скажу вам больше – именно поэтому наша группа и занимается тем, чем занимается. В это время десятки, если не сотни других групп предоставляют свои данные таким же кураторам, как я. Итак, чем продолжим?

Палыч тряхнул стриженой головой:

– Что ж, это нетрудно. Но предлагаю начать с рассмотрения «Слова о полку Игореве». Это тоже Донбасс или Дон и Приазовье.

– Это не совсем то, но давайте послушаем и запишем.

– Так и запишем: Главное правило полка Игорева – ни слова о полку Игореве!

История о том, как была разгадана тайна «Слова о полку Игореве»

Давным-давно, в армии, замполит предложил каждому из нас рассказать, чем знаменита его малая Родина. Рядом со мной сидели сослуживцы из Твери, Можайска, Москвы, Тольятти, Нижнего Новгорода. Ясно, что они заливались соловьями. Мне, тогда жителю городка Красный Лиман в Северном Донбассе, оставалось только выложить один-единственный козырь: «А в наших местах произошла битва князя Игоря с половцами. “Слово о полку Игореве” читали? Так вот – это про наши места».

Информацию об этом печатала местная газета моего городка, а газетам советский человек верил. То было время начало увлечения «Словом» многих людей, которым великий памятник русской культуры вернул своими книгами и статьями в семидесятых годах академик Дмитрий Лихачев. С тех пор у меня собралась достаточно большая библиотека по «Слову», я и знаю теперь, что никто за двести с лишним лет вывода повести из небытия графом Мусиным-Пушкиным так и не смог точно указать место битвы. Более того, даже путь к полю последней битвы, несмотря на жаркие споры историков и литераторов, отыскать за десятилетия не смогли. Дело дошло до того, что вновь, как и при Мусине-Пушкине, начали сомневаться в подлинности древнего произведения, пока, слава богу, недавно умерший гениальный русский лингвист Александр Зализняк не поставил точку в споре, доказав при помощи инструментов прикладной лингвистики, что спору такому нет места.

Впрочем, ряд военных историков, как, например, Вадим Каргалов, путем простых расчетов доказали, что первоначальный ход дружин новгород-северского князя Игоря и его брата, курского князя Всеволода мог быть только вдоль Северского Донца, что встреча братьев состоялась на границе Харьковской и Донецкой областей, в том месте, где в Северский Донец впадает Оскол – тамошние жители называют его Слиянием, неподалеку от Святогорска. Также выяснилось, что один день хода конной дружины от Слияния приводит нас опять-таки на берег Донца, но южнее – между Красным Лиманом и Славянском, в район села Райгородок, где в древности, на тогдашнем русле реки, на «старице», ныне оно поменяло расположение, был большой брод, «переволочна», где и могло произойти столкновение дружин братьев с отрядом половцев, охранявшим одно из стойбищ и обозы степняков. Там-то русичи и «помчали красных девок половецких», о судьбе которых «Слово» благоразумно умалчивает.

Чем дальше в степь – тем меньше следов.

Но что дальше: куда двинулось войско? Памятник литературы указывает нам туманно – на Юг, к морю, к Дону. Тут надо сказать, что для древнерусских читателей в таком указании особой туманности не было. Это нам, грамотеям, хорошо, мы карты географические с детства знаем. С младых ногтей нас учат точности в выборе направлений, расчетливости во всем, что касается географии. Для древних русичей достаточно было общего направления: юг, Дон, море. Все это от черниговской, да киевской, да курской стороны находилось далеко в степи пустынной, почти не существовало, где-то там на юге. Понятия юго-запад, скажем, или северо-восток не существовало. Сказано – в стране полуденной, значит, там и есть – на юге. Для тех же, кто ходил в походы да слушал рассказы бывалых, давались точные ориентиры – названия рек Каяла и Сююрли. Но поди сыщи их нынче, когда с тех пор прошло столько времени, по степям прошло столько народов, государств и правителей. Волны переселенцев в Новороссии с XVI по XX век почти полностью смели с лица земли, то есть, пардон, с карт названия скифские, половецкие, печенежские да старорусские вкупе с татарскими и турецкими. Правда, в тех краях, где Игорь предположительно бился с половцами, в донецких степях, поселились выведенные митрополитом Игнатием из Крыма греки, чей язык – урумский или греко-татарский, почти полностью основан на древней половецкой лексике, как и язык крымских татар, «одаривших» им покоренных в седую старину греков. Поэтому некоторые историки и географы давно пытались связать несчастливую для Игоря Святославича Каялу с донецкими реками Кальмиус, Калка и другими.

И тут свое слово сказал донецкий гидролог.

Существует множество версий того, где именно произошла главная битва князь Игоря со степняками. Куда только не тыкались карандаш и палец географа, историка, писателя, многочисленных любителей отечественной старины, несть им числа. Искали в излучине Дона, чуть не под Сталинградом, под Ростовом, северней Таганрога – у Матвеев Кургана, в Запорожской области. Но нашелся в Донецке человек, который назвал место, и обосновал свою убежденность научными методами.

Ученого секретаря Донецкого отдела Географического общества НАН Украины Александра Петровича Черныха называли «главным гидрологом Донбасса» – много лет он проработал главным специалистом в области гидрологии и разработки комплекса проектов водоснабжения Донбасса. В предисловии к своей книге «История сквозь призму звукосмысла» (2003), немедленно по выходу ставшей библиографической редкостью, Александр Петрович писал, что работа гидролога и предопределила для него переход от изучения современных рек, водных и земельных ресурсов края к исторической географии, к поиску местонахождения древних памятников и событий древности.

В своем труде гидрограф Черных неоднократно обращается к древнерусским литературным памятникам, как источникам – от летописей до «Слова». Поэтически написанная история похода новгород-северского князя же вообще стала и источником, и целью поисков. Черных обосновал рядом доказательство, что легендарная Каяла (кстати, русичи знали несколько рек с таким названием, но нас интересует приазовская) это известная в Донбассе река Кальмиус. Та самая, которая в начале своем течет через центр Донецка, где из скромного степного ручейка сделали Нижнекальмиусское водохранилище.

Можно было бы много рассказывать о том, как ученый расшифровывал старинные названия степных речек юго-востока Новороссии, привязывая их к нынешним именам, но нас интересует все-таки коренной вопрос – где же именно был разбит и пленен князь Игорь?

Александр Черных рассказывал в своей книге об этом так:

«Когда в Донецке готовили к постановке оперу Бородина “Князь Игорь” (фантастическая, надо сказать, была постановка – в Святых горах. – Авт.), исполнительский состав повезли в район заповедника Каменные могилы (часть его в Донецкой области, часть – в Запорожской. – Авт.), где, кстати, в 1223 году проходил драматический финал битвы “на Калках” с монголо-татарами. Повезли “подышать воздухом истории”, так как район битвы “на реке Каялы” 1185 г. с половцами не был достоверно установлен тогда. Но теперь, когда мы почти наверняка знаем это, хочется большего: увидеть то место, где в музыкальной интерпретации “Слова” могли возникнуть наяву и гениальные половецкие пляски, и знаменитая ария Игоря: “О, дайте, дайте мне свободу, – я мой позор сумею искупить: спасу я честь свою и славу, я Русь от недруга спасу!”»

Ученый-гидролог в своих поисках опирался и на рассказ о походе Игоря Святославича в Ипатьевской летописи. Именно обстоятельный рассказ летописца об обстоятельствах жизни Игоря в плену, о деталях побега из оного позволил значительно сузить район поиска кочевья «ялов Тарголове» – половецкого стана, места плена князя. Александр Петрович пишет: «Удалось установить, что место это находилось на правом берегу Каялы-Кальмиуса, в 3 километрах ниже брода у села Подгорное. Именно здесь “впадает” справа в Каялу-Кальмиус балка с загадочным, трудно поддающимся расшифровке названием “Велюб-Алем-Тарама” из летописи».

Черных уверен – переводить надо так – «Балка Большого Хана», то есть по половецким обычаям – «Балка Великого Князя». Великим князем Киевским Игорь Святославич стал только в 1198 году, но претензии на этот титул заявил именно в 1185 году. И в тех краях об этом тщеславном посыле князя знали все – и русичи, и степняки. Именно с этой целью, считают некоторые историки, Игорь и возглавил поход русских князей на половцев, с которыми всего годом ранее воевал в союзе против Киева. Надо сказать, половцы относились к пленному именно как к Большому хану: ездил, где хотел со своими пятью или шестью слугами, охотился с ястребом. А приставленные к нему 20 сторожей, включая пятерых сыновей ханских, слушались его беспрекословно, выполняли все его желания. Известно, что даже православного попа вытребовал Игорь к себе в донецкие степи. Ипатьевская летопись замечает: «Попа же бяшеть привел из Руси к себе со святою службою, не ведяшеть бо божия промысла, но творяшеться тамо и долго быти».

Прав ли Александр Черных, выпустивший в 2011 году еще и специальную книгу «Разгадка тайны реки Каялы»? Ведь его версия всего лишь версия. Одна из многих. Донецким, понятно, она нравится, но, сдается, последнего слова в этой истории пока еще не сказано, поиски продолжаются. Что, впрочем, и прекрасно. Ибо, как заметил писатель Паустовский: «Ожидание счастья иногда лучше самого счастья».

* * *

– Что ж, версия, как версия, но чем-то на «Новую хронологию» Фоменки похоже. Нет?

– Ну что ж, придется рассказать вам историю жизни человека, который был серьезным соперником Пушкину. Там уже одни факты.

История о жизненном пути одного русина от имперской столицы до места внезапной смерти российского императора

Нестор Васильевич Кукольник. Немного найдется в русской истории героев, столь прочно и незаслуженно забытых, как он. А между тем было время, когда своей славой на литературном небосклоне России он мог поспорить с Пушкиным.

Поэт, драматург, романист, сочинитель либретто к операм и недурной музыкант, общественный деятель, военный чиновник, человек крайностей и неуравновешенной натуры – это все о нем.

Нестор Кукольник был сыном известного русинского ученого родом из Подкарпатской Руси Василия Григорьевича Кукольника, который, будучи невероятно одаренным от природы, свои таланты применял в основном на поприще естествознания и педагогики. Его труды по химии, физике, геогностике (так при рождении именовали науку геологию), учебник по астрономии сыскали ему европейскую славу.

А поскольку Василий Григорьевич почти все свои труды издавал на родном русском языке (в те поры русинское наречие было очень близко к великорусскому, даже ближе, чем малороссийское), то естественно, что именитого ученого пригласили работать в Россию.

Старший Кукольник приехал в Петербург из городка Замосць в Восточной Галичине, когда жена была на сносях. Поэтому младший сын Нестор появился на свет в столице Российской империи и уже от рождения был подданным русского царя. Впрочем, в городе на Неве семейство Кукольников не задержалось, ибо его глава получил лестное предложение возглавить знаменитую Нежинскую гимназию высших наук имени князя Безбородко.

Надо сказать, что это она так только называлась, гимназия, а по статусу и уровню образования это был самый что ни на есть университет, с гигантской по тем временам библиотекой в 3000 томов.

Это с одной стороны. А с другой – Нежин и сегодня провинциальный городок, больше известный своими огурцами, а в начале позапрошлого века и вовсе был сельской глухоманью. Расположить в нем такое высококлассное учебное заведение во многом было данью заслугам малороссийского казачества и старшины в царствования Елизаветы Петровны и Екатерины Великой.

Даже созданный за четыре года до рождения нашего героя Харьковский университет и то воспринимался образованным, насквозь профранцуженным, русским обществом, как блажь государя. Но движение мысли государственных мужей было правильным – надо было воспитывать смену отечественной элите не только в Геттингене, Кенигсберге, Дерпте и других немецких университетах, не только в столичных Петербурге и Москве, но и на юге, огромном и богатом подбрюшье России и исторической ее пуповине.

Нежин, как и Харьков, был ближе морально и исторически русскому престолу той эпохи. В гимназии, как и в университете, училась вся Левобережная Украина. На противоположном берегу Днепра начиналась практически Польша – потому как Киевская, Подольская и Волынская губернии кишели поместьями «гордых ляхов».

К сожалению, первые годы Нестора в Нежине были омрачены таинственной смертью старшего Кукольника. По не разъясненным причинам, Василий Григорьевич в один совсем не прекрасный день выбросился из окна своего кабинета. Его вдова считала, что местная пьяная кумовская среда затравила ее мужа.

Как бы там ни было, Нестор временно оставил учебу, прожил пару лет в пожалованном отцу императором поместье под Вильной, а когда директором учебного заведения стал старый друг отца, тоже русин Иван Орлай, вернулся.

Наверное, учеба в гимназии была самым золотым временем в жизни Кукольника. Его друзьями на всю жизнь стали те люди, которые были цветом русской культуры малороссийского розлива. Первый друг – Никола Гоголь-Яновский, второй – Александр Данилевский, третий – Николай Прокопович, и, наконец, правда из младших товарищей – Евгений Гребенка, который остался в литературе под украинизированным прозвищем «Грэбинка». Все они, будучи людьми самыми разными по характеру и мировоззрению, остались верны юношеской дружбе. У большинства из них и карьера складывалась похоже: Нежин – Петербург – Малороссия или какое другое место Юга России.

Не стал исключением и Кукольник, хотя окончание учебы было омрачено скандалом, связанным с восстанием декабристов, вернее, с ложным следом, который узрели в речах и писаниях восторженных юношей-романтиков власти учебного округа.

Кукольник на допросе не снес поношения имени покойного отца одним из «свидетелей» и дал тому пощечину. Итог: вместо диплома справка о прохождении курса, звание чиновника XII ранга отобрано вместе с золотой медалью. Блестящая карьера в Министерстве иностранных дел (так его планировали распределить) ушла под лед. Нестор Кукольник на два года отправился в Вильну преподавать в тамошней гимназии.

Вильна, или, по-нынешнему, Вильнюс, всегда, а уж тогда тем паче была вместе со Львовом одним из форпостов польского мира на востоке Европы. Эти два города современными польскими националистами по сей день оплакиваются как краса и гордость былой Речи Посполитой, два места, где польская наука, литература, экономика, спорт проявили себя в новой истории даже в большей степени, чем на польском «материке».

В семье прикарпатских русинов Кукольников польский наряду с немецким был «домашним» языком. Поэтому работа с польскими отроками Нестору Васильевичу не доставляла проблем. Более того, унаследовав от отца любовь к учености, он за эти годы в Вильне исхитрился произвести небольшую «великодержавную диверсию» – составил русскую грамматику на польском языке, чем вызвал небольшое, но отчетливо слышное раздражение польской общины, и без того считавшей, что Петербург взялся русифицировать потомков шляхты.

Однако вредить Нестору поостереглись – его работа вызвала решительное одобрение со стороны Наместника Царства Польского великого князя Константина Павловича, старшего брата императора Николая I. Заметим, из-за которого разгорелся во многом весь сыр-бор с декабристами.

Однако же время и место, признаемся, для русско-польских филологических опытов было выбрано Кукольником не очень осмотрительно – всего через несколько месяцев после того, как свет увидел не только словарь, но и первая поэма Нестора «Торквато Тассо», в ноябре 1830 года вспыхнуло Первое Польское восстание. Кукольник и его старший брат и покровитель, Платон, отправились искать счастья в столицу России.

Судьба питомцев Нежинской гимназии высших наук из числа тех, кто был позднее назван литературоведами «гоголевским выпуском», близка судьбе первого выпуска Царскосельского лицея – ближайших друзей Александра Сергеевича Пушкина. Ну, все-таки эпоха, происхождение, нравы – все было общее.

Повальным было увлечение романтизмом и деятелями итальянского Возрождения. И если однокашник и близкий друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер писал в юные годы трагедию «Аргивяне», то ничего удивительного нет в том, что друг Нестора Кукольника Николай Гоголь-Яновский сочинил поэму «Ганс Кюхельгартен», впрочем, неудачную.

Нестор Васильевич своего «Торкватто Тассо» продал в 1832 году уже в столице, все-таки более выгодно – о молодом русине заговорили в литературных кругах. На поэму обратил внимание Пушкин. Правда, «солнце русской поэзии» младшего собрата по цеху недолюбливал, поэтому чаще всего о его опусах отзывался нелестно. Пушкин был еще та «язва». По поводу «Тассо» он заметил в письме к жене, что не знает, «есть ли талант у господина Кукольника, ибо осилил поэму только до половины».

16 мая (4 – по старому стилю) великий русский поэт Александр Пушкин был принят в масонскую ложу. Называлась она «Овидий» и распространяла свое влияние по Бессарабии до самой Одессы, где имела филиал. Впрочем, в Одессе, как и везде на Юге России, процветали собственные масонские ложи и филиалы более крупных – московских, петербургских и заграничных.

А вскоре случился в жизни выпускника Нежинской гимназии такой карамболь, что Пушкин и вовсе посоветовал ему при встрече все, что он не напишет – сжигать.

А все монаршая милость. В России она всегда накладывала на ее обладателей невидимую печать отверженности в глазах либеральной литературной богемы. Иной у нас, кажется, и не водилось.

Автору этих строк известны всего два имени литераторов из числа максималистов в отношении к власти со знаком плюс. То есть тех, кто считал возможным свое творческое эго гнуть по лекалу «правильной» власти. В двадцатых годах двадцатого столетия Владимир Маяковский сказал: «Если партия прикажет писать стихи ямбом, ну что ж, – буду писать ямбом». Почти за сто лет до него Нестор Кукольник заявил еще радикальней: «Если император поставит меня работать акушером, буду принимать роды».

В обоих случаях речь шла конечно же о том, что вместо нытья о несовершенстве человеческой природы и государства каждый гражданин должен на своем месте честно исполнять ту работу, которую ему поручили. В этом нет ничего удивительного, ведь русские, как известно, в силу привычки национального характера к крайностям, одновременно и самые лихие анархисты, отрицающие чье-либо право корректировать их личную волю, так и государственники, наученные сотнями лет жизни во враждебном окружении к тому, что только держава, аналог природной русской общины со старостой-царем во главе, способна защищать и обеспечивать права индивидуума. Отечественная история полна примеров, когда во имя общего интереса русский человек без колебаний шел на смерть.

Самым ярким примером русского народного анархизма, стремления к неограниченной личной воле является, если отвлечься от религиозной стороны дела, протопоп Аввакум Петров, не захотевший ради спасения жизни «поступиться и азом единым». Самый знаменитый государственник прошлых веков – Иван Сусанин. Образ костромского крестьянина, спасшего ценой своей головы жизнь первого царя из династии Романовых, Михаила, в эпоху литературного романтизма привлекал многих русских писателей, художников и композиторов.

Кстати, именно Нестор Кукольник подарил своему другу, великому русскому композитору Михаилу Глинке, название для оперы о подвиге Сусанина – «Жизнь за царя». И да, либретто для нее он тоже писал в соавторстве с бароном Егором Розеном.

А несколькими годами ранее Кукольник написал драму, принесшую ему славу и ненависть одновременно. Называется она громко и вычурно, но вполне в духе того времени – «Рука Всевышнего Отечество спасла». Молодой чиновник написал ее очень быстро и разобрал в ней известный эпизод русской истории – окончание Смуты, изгнание польских интервентов из Москвы.

Вещь, надо сказать, простенькая, но она наполнена большим количеством патриотических монологов и диалогов. В общем-то, обычное дело. И напиши автор эту драму исключительно для денег, по заказу, общество промолчало бы. Тем более что образы Минина и Пожарского впервые были представлены на сцене столь масштабно.

Современному человеку трудно правильно оценить «Руку Всевышнего…», ее пафос. Но и в 1834 году нашлось немало критиков «лозунгового» характера драмы г-на Кукольника. Появись она на подмостках Александринского театра лет на тридцать раньше, все вообще прошло бы без сучка и задоринки. В начале царствования Николая I так писать было уже не модно. Искренность уходила из числа общественных идеалов. Поэтому так остро была воспринята в обществе благосклонность, с которой приняла пьесу самодержавная власть.

Через полвека после появления драмы профессор Харьковского университета Иван Филевский писал:

«Мы часто обсуждаем неблагодарных России иностранцев. Но когда семья Кукольника, благодарная приютившей ее России, стала выражать свое преклонение перед Родиной и восторгаться чудными моментами Русской истории, мы не поверили в ее искренность и заклеймили Кукольника клеймом карьериста. Это – клевета, и притом глупая, потому что даровитый Кукольник не искал служебных почестей».

Примечательно, что само появление «Руки Всевышнего…» на сцене – каприз судьбы, случайность, в которой не последнюю роль сыграла и фамилия поэта.

Репертуарный отдел «Александринки» отказал Кукольнику – мол, исторические драмы не в чести у публики, а пьеса тяжела, перегружена затянутыми монологами, а театр лишних денег на эксперименты не имеет и т. д. Нестор Васильевич пошел ва-банк, решил встретиться со знаменитым актером Василием Каратыгиным и предложить ему драму для его бенефиса. Ему кто-то рассказал, что мастер сцены ищет что-то интересное как раз для этого случая, например, образ князя Дмитрия Пожарского.

Но как попасть в дом именитого актера, для которого бедный провинциал вообще никто? Выручил случай. Молодой автор зашел в дом Каратыгина, где намечался вечер для особо приглашенных. Слуга на дверях спросил, кто он и что ему надобно. Нестор в страшном волнении сказал: «Я – Кукольник». Лакей решил, что перед ним актер кукольного театра и пропустил его через «черный ход» в дом, где автор драмы неожиданно столкнулся с самим Каратыгиным. Тот после короткого разговора пообещал помочь с администрацией театра. И слово сдержал.

В итоге весной 1834 года «Рука Всевышнего спасает Отечество» была поставлена. На премьере присутствовал сам император Николай Павлович, которому верноподданический тон драмы понравился. Но не понравились бедные декорации. Немедленно было приказано автору и на декорации в общей сложности выделить 40 000 рублей.

Кукольник, что называется, «проснулся знаменитым». Жизнь и карьера его, казалось, были устроены. Театры наперебой предлагали ему свои сцены, издатели – страницы журналов и газет. Вдохновленный нежданно свалившейся на голову удачей, Нестор Васильевич с головой ушел в литературную работу. Количество рассказов, повестей, романов, пьес из русской истории, созданных им в течение последующих лет, огромно. Но никто не помнит сегодня ничего из них.

А ведь оригинальность стиля, глубина мыслей его произведений для молодежи глухой, «последекабристской» эпохи были живительным источником. Патриотизм Кукольника тоже был принят теми, кто думал так же, как он сам.

В «Бесах» его обессмертил упоминанием Достоевский: «Этот человек, двадцать лет нам пророчивший, наш проповедник, наставник, наш патриарх, Кукольник, так высоко и величественно державший себя над всеми нами, пред которым мы так от души преклонялись…»

Популярность Кукольника для людей сороковых годов той России была бесспорной. В условиях цензурной эпидемии того времени, она стояла выше пушкинской. Особую прелесть придавала его рассказам простонародная речь, которая мало кому тогда (да и сегодня) удавалась. Слышать ее правильно, передать на бумаге без перевирания и редакторской привычки все прилизывать, мало кому дано. Этим даром Кукольника восхищался Белинский – уж куда критик строже!

И в то же время Нестор Васильевич служил. Как было принято в то время – не за страх, а за совесть.

Он много лет был чиновником военного ведомства. И вы будете смеяться, возвышенный певец державных устоев, автор прочувствованных романсов и музыкальных шуток, которыми заслушивалась вся Россия (напомним здесь только о «Попутной песне» и всем знаменитом цикле Глинки «Прощание с Петербургом»), в служебной части ведал снабжением армейских частей. Говоря сегодняшним языком, он был чиновником службы тыла. В этой должности он побывал на печально знаменитой для России Восточной (Крымской) войне, где насмотрелся на воровство и мздоимство до такой степени, что навсегда разуверился в человечестве.

Вполне возможно, что он был свидетелем сцены, когда великий русский хирург Пирогов с болью в сердце рассказывал посетившему в октябре 1856 года Крымскую армию императору Александру II о том, как «дерибанилось» чуть не в открытую армейское имущество в Севастополе. «Ты врешь, Пирогов, – якобы сказал царь, – здесь я знаю только героев». На что Пирогов отвечал: «Они одной рукой подвиг совершают, а другой крадут». За «невежливость» Пирогов был пожалован личным выговором императора.

Последние десять лет жизни Нестор Кукольник провел в Таганроге, спасаясь от душившей его чахотки – профессиональной болезни петербургских литераторов.

В приморском городке, выросшем к тому времени в крупнейший центр торговли России, безраздельно властвовали греческие купцы и старшина Войска Донского. Административно город был подчинен Екатеринославской губернии, но управлялся непосредственно губернатором.

Поэт купил здесь хутор «Дубки» и развил просто сумасшедшую гражданскую активность. Журналы его потихоньку забывали, и он отдал все свои организаторские способности служению городу, его приютившему. Обустройство железной дороги для вывоза угля через таганрогский порт, строительство женской гимназии, окружного суда, оперного театра, устройство городской газеты, забота (едва ли не впервые в России) о защите окружающей среды, в первую очередь, Азовского моря – всем этим занимался сын русинского просветителя в последний период жизни.

Почти ничего из затеянного ему не суждено было увидеть. Многое появилось через год-другой по его кончине, которая последовала в декабре 1868 года. К тому времени уже умер любимый друг гимназических лет Николай Гоголь, покинули сей мир ближайшие друзья Карл Брюллов, Михаил Глинка и любимый старший брат Платон. В одном из последних писем друзьям Кукольник, имя которого уже стали забывать в столицах, писал: «Как-нибудь умрется, а пока – живется».

Смерть его была картинной, как и положено поэту. Собираясь на спектакль приезжей труппы, он подал жене коробку конфет и рухнул как расстрелянный – аневризма головного мозга.

В 1931 году неизвестные вандалы вскрыли могилы Нестора Васильевича и его жены в поисках поживы. А после войны и хутор, и могилы оказались на территории, отведенной заводу «Красный котельщик». Останки одного из самых известных и оригинальных русских писателей пушкинской поры оказались на свалке.

Мы не беремся судить, насколько творческое наследие Нестора Кукольника ценно для русской литературы, но убеждены в том, что в своем знаменитом сочинении, так блистательно поставленном великим Каратыгиным на петербургской сцене, верней, даже в его названии содержится мысль, которую Достоевский и счел пророческой – во многих немыслимых бедах далекой и близкой истории Отечество наше спасала лишь Рука Всевышнего через посредство многомилионной мозолистой руки русского народа, частью которого ощущал себя и русин Кукольник.

* * *

– Что скажете, Донна?

– Готовый сюжет для байопика серий на 16.

– Хм. Да уж. Драматичненько. Но для нужд идеологичненьких – самое то. Берем не глядя. А вот скажите мне… Ну, вот Кукольник, он все-таки человек из учебника по истории литературы. Знаете, такая главка черным петитом: «20–60‑е годы XIX столетия». Я о чем? Харьковщна, допустим, это Репин. А в Донбассе кто?

Донна пожала плечами:

– Известное дело – Прокофьев Сергей Сергеевич.

История о человеке, ухитрившимся умереть в один день со Сталиным

В 1891 году в селе Сонцовка Екатеринославской губернии родился один из величайших русских композиторов Сергей Прокофьев. Он появился на свет в имении приятеля своего отца, который там же и служил управляющим.

– Что характерно, – вставил Панас, – это случилось тоже в Донбассе, но на свежем воздухе.

– Не перебивайте, – строго сказала Донна.

Село с 1927 года стало именоваться Красным. Здесь же в год столетия Прокофьева (1991) открыли музей композитора – филиал Донецкого областного краеведческого музея.

До Донецка оттуда всего час езды на поезде (55 км), но никто из Прокофьевых никогда не был в столице Донбасса – в годы их жизни в тех краях Юзовка (родовое имя Донецка) была грязным, дымным заштатным местечком без признаков культуры, единственной достопримечательностью которого были многочисленные шахты и заводы.

Сергей Прокофьев действительно рос на свежем сельском воздухе, на приволье, впитывая всей душой звуки природы и звуки музыки, на которой его мать была буквально помешана. Даже будучи беременной, она играла своему ребенку по шести часов на фортепиано, надеясь, что это сделает дитя более музыкальным. Как в воду глядела.

Жили Прокофьевы в отданном им на попечение имении практически как в своем собственном. Композитор Глиэр, бывавший там, вспоминал позже «небольшой помещичий дом, окруженный веселой зеленью сада, дворовые постройки, амбары, клумбы с цветами, аккуратно расчищенные дорожки», постоянную занятость сурового и замкнутого Сергея Алексеевича, поездки к соседям в имения всегда «за двадцать, тридцать километров от Сонцовки», отличных ездовых лошадей, «дальние прогулки верхом», которыми маленький Сережа «очень увлекался».

Как и у многих музыкальных гениев, способности к занятиям музыкой пробудились у Сергея Прокофьева-младшего поразительно рано. Его мать писала в своих воспоминаниях:

«Проиграв учительнице то, что я выучила, я знакомилась с новыми пьесами под ее руководством и с этим запасом уезжала в деревню, где продолжала свои любимые занятия.

Бывало, утром играю свои урочные часы. А крошка Сергуша из своей детской, за пять комнат от гостиной, бежит ко мне одетый в детское платьице, картавя, трехлетний, говорит: “Эта песенка мне нлавится. Пусть она будет моей”. И снова бежит в свою детскую продолжать свои забавы. Иногда, окончив пьесу, я, к удивлению своему, вижу Сережу сидящим спокойно в кресле и слушающим мою музыку».

Прокофьев начал создавать музыку, едва научившись писать. Короткие музыкальные пьесы сопровождают все его ранее детство, а в отрочестве он уже был музыкальной диковинкой южной Руси и ездил учиться в Москву, Питер у знаменитых композиторов того времени.

Жизнь и творчество великого композитора многократно описаны в сотнях книг и журнально-газетных публикаций, подробно разобраны его ранние годы и творчество, отъезд за границу в 1918 году, который в отличие от многих других побегов от голода и культурной пустоты кровавых лет революции, не стал эмиграцией.

Не менее тщательно биографы разбирают советский период Прокофьева и даже его матримониальные дела, одновременно формальное и фактическое двоеженство, которое родило в советской юридической практике термин «казус Прокофьева».

К сожалению, не часто говорят о корнях авангардного начала музыки Прокофьева. Лишь у одного современного биографа попались такие строки:

«Соединение огромной человеческой и творческой дерзости с крепким стоянием на родной почве – качеств, в иных терминах, именуемых “авангардностью” и “патриотизмом”, шло у Прокофьева именно от ранних лет, проведенных на самом краю Дикого поля».

Это настолько точно, что впору говорить о «Синдроме Прокофьева» в психологии донбасских жителей, для которых Прокофьев давно стал иконой. В самом хорошем смысле слова.

Концертный зал филармонии в Донецке носит имя Сергея Прокофьева. Храм музыкального искусства знаменит тем, что в нем установлен был в 60‑е еще годы ХХ века уникальный старинный орган, на котором, говорят, в свои студенческие годы играл Чайковский. Не исключено, что и сам Прокофьев касался этих клавиш.

Хотя нет – клавиши могли за несколько больших ремонтов, которые инструмент перенес за полторы сотни лет существования, и сменить.

Принадлежность композитора к Донбассу всячески подчеркивается вот уже несколько десятилетий. С тех самых пор, как в Донецке и Луганске волею центральных властей была организована первая волна культурного преобразования региона.

С 1981 года в Донецке проводят музыкальный фестиваль «Прокофьевская весна».

О его уровне говорит то обстоятельство, что в разное время в фестивале участвовали такие знаменитые коллективы, как оркестр «Виртуозы Москвы» Владимира Спивакова, оркестр народных инструментов Николая Некрасова, оркестр московской филармонии «Московия», хор под управлением Владимира Минина, академическая капелла им. Александра Юрлова, Санкт-Петербургская хоровая капелла Владислава Чернушенко, хор имени Григория Веревки, ансамбль песни и пляски Павла Вирского.

На донецкой сцене в рамках фестиваля пели всемирно известные певцы Борис Штоколов, Елена Образцова, Дмитрий Хворостовский, Иосиф Кобзон и многие другие.

Имя Сергея Прокофьева было присвоено в 2012 году новенькому, только выстроенному к чемпионату Европы по футболу международному аэропорту. Классический портрет композитора встречал всех, кто входил в центральный холл аэровокзала.

Суперсовременный аэропорт был разрушен в ходе боев с украинской армией, которая и свое вторжение в Донецк 26 мая 2014 года начала с варварского обстрела «Прокофьева» с вертолетов и самолетов. Ныне это чудо архитектуры лежит в руинах, в которых держат оборону военнослужащие республики.

Сам Сергей Сергеевич был человеком в целом аполитичным, в жизни его интересовала только музыка. Но, образно говоря, великий человек принял на себя первый удар варваров.

С другой стороны, он мог бы, как Шаляпин, как Рахманинов, остаться на Западе, но не захотел. Он принадлежал к той породе русских людей, которым лучше живется в окружении русской речи, русской жизни, какого бы качества она ни была. Истинный сын донецкой земли, он был склонен мифологизировать творчество в том же духе, в котором донецкие шахтеры придумывали байки о подземных духах или разыгрывали, выписанных из-за рубежа «немцев».

Во многих крупных произведениях Прокофьева можно услышать эти возвышенные, суровые ноты, перебиваемые временами сардоническими нотками. И, чего там, не так уж трудно представить «Марш рыцарей» из «Ромео и Джульетты» в подземных выработках донецкой земли.

Мощь и гармония природы вперемешку с сильными страстями людей делали и делают музыку уроженца донецкой деревни Сонцовки привлекательной и соблазнительной для огромного количества любителей музыки. Их очень много во всем мире, но, клянусь, нигде их нет в таком количестве, как в Донецке.

А его музыка на хор «Вставайте, люди русские!» из знаменитой кинокартины «Александр Невский» могла бы стать настоящим гимном восставшего в 2014 году Донбасса.

Сергея Прокофьева всю его жизнь преследовали оригинальные обстоятельства личной жизни. Не пожелала быть иной и его кончина.

Он умер в один день с Иосифом Сталиным, который, кстати говоря, благоволил композитору и защищал его от чрезмерно рьяных советских культуртрегеров. В тени всенародной скорби по ушедшему вождю уход из жизни композитора остался мало заметен. Говорят, даже похоронить было его проблемой в той обстановке потерянности в Москве.

История отыграла обратный ход – такого уважительного отношения к земляку-композитору, которое показывает Донбасс, хватило бы на двух Прокофьевых.

В канун дня рождения композитора в Донецке устанавливали памятник другому уроженцу Екатеринославской губернии (в нее входила и Юзовка – будущий Донецк) – Антону Павловичу Чехову. Журналисты и культурная общественность, собравшаяся на это мероприятие, живо обсуждала проект еще одного памятника, который недурно было бы поставить у входа в республиканскую филармонию. Кому? Правильно – Сергею Сергеевичу Прокофьеву.

* * *

– Впечатлен, – проникновенно сказал Панас. – Но мыслями поделюсь уже завтра. Пора отдыхать. Мы и так с вами на износ работаем.

– На фронте и не такое переживали, – озлился Палыч. Словно его кто-то в чем-то обвинил.

– Палыч, господибожемой, да кто ж вас в чем хоть на граммулечку в чем подозревает или обвиняет?

– Панас, ты сам-то на войне бывал, в окопах

Панас набычился и во взгляде его, обращенном к Палычу, сверкнула уже какая-то искорка, губы уже поползли в сторону сказать резкость. Но он сдержался.

– Друже, я ж сразу сказал, что я из «обновленцев», а раз так – значит, с фронта и прибыл. Но я всегда готов послушать тебя, если тебе есть, что про фронт рассказать.

Палыч, успевший остыть, махнул рукой:

– Не, свежее бередить не хочу. Но перед сном расскажу из Великой Отечественной пару эпизодов. Может, поймешь, о чем я.

История о том, что страшней Ивана из Донбасса с винтовкой только Иван из Донбасса с топором

– Чудеса на войне случаются. И не всегда они являются капризом судьбы. Напротив, чаще всего они продукт воли, мужества, отваги и, безусловно, природной находчивости. Примерно так, наверное, рассуждало командование одной из частей Красной армии, представляя 31 августа 1941 года к высокой правительственной награде колхозника из Донбасса Ивана Середу.

Иван Павлович родился в Краматорске, а вырос под Донецком, в селе Галицыновка, которое, кстати, вместе с несколькими другими – Марьяновка, Максимилиановка, – было некогда опорным пунктом немецких колонистов в этом крае. На службу Середу призвали еще в 1939‑м и определили в повара. Так он и войну встретил. Воевал в 91‑м танковом полку 21‑го мехкорпуса на Северо-Западном фронте.

Свой первый и самый знаменитый подвиг красноармеец Иван Середа совершил в августе 1941 года под городом Двинском (не так давно латыши его Даугавпилсом звали).

Не ожидая никаких неприятностей, Иван куховарил, спеша к обеду, как вдруг услыхал звук танкового мотора. Опытный боец, служивший третий год, живо определил, что к нему на кухню прется фашистский танк. Перекинув через плечо свой карабин, повар для чего-то прихватил с собой и топор с кухни. Случайности, как говорится, не случайны – очень скоро выяснилось для чего.

Дальнейшее очень смачно описал один из сослуживцев Ивана в дивизионной газете.

За последнюю четверть века мы привыкли слышать, что 22 июня 1941‑го – это сплошные поражения Красной армии: отступление, куча пленных и разбитой техники. Все эти годы нам упорно вбивают в сознание, что в те трагические дни Красная армия никаких успешных действий не вела.

«В тот день немцы особенно сильно навалились, танки и самоходки подтянули. Варит Иван кашу, к стрельбе отдаленной прислушивается. И тут его словно что-то в бок толкнуло. Оглянулся и обмер. От дороги ползут в его сторону три фашистских танка. И откуда взялись? Раздумывать некогда – надо добро спасать. А как спасать, если до переднего танка уже метров двести осталось?

Быстренько распряг Иван лошадей и к леску, что неподалеку, направил, а сам за полевую кухню укрылся – авось фрицы не заметят. Может быть, прошел бы номер, да один танк прямо на кухню и выкатил. Танкисты кухню заметили, обрадовались. Решили, что русские ее бросили. Крышка люка открылась, и танкист высунулся. Здоровый такой, рыжий. Головой повертел да как загогочет торжествующе.

Тут Иван не выдержал, куда и страх делся. Схватил топор и прыг на танк. Рыжий, как его увидел, в люк прыгнул и крышку захлопнул. А Иван уже по броне топором стучит: “Хенде хох, гансики! Налетай, ребята, окружай, круши фрицев”. Немцы начали стрелять, а Иван, недолго думая, топором им ствол пулемета погнул – против лома нет приема. А чтобы фрицы особенно не хорохорились, своим халатом им и смотровую щель закрыл. Орет: “Гитлер капут, окружай их, ребята…” Топором, как кувалдой, орудует по броне. Что уж подумали немцы – не знаю. Только открывается люк и с поднятыми руками рыжий верзила показывается. Вспомнил тут Иван Середа про карабин за спиной, мигом его на фашиста направил. А за тем уже второй танкист лезет, третий. Иван еще громче орет, командует несуществующим бойцам “окружать” и “держать фрицев на мушке”. А сам пленных выстроил около кухни, заставил друг другу руки связать.

Когда после выполнения боевой задачи вернулись бойцы его взвода и увидели рядом с кухней немецкий танк, пленных фашистов и Ивана Середу с карабином наперевес – глазам своим не поверили. Хохоту было до слез!»

Подвиг повара из Донбасса, да еще такой оригинальный, в духе народных рассказок и прибауток, не мог пройти мимо внимания военной прессы, а значит, и пропагандистов. Недолго думая, командование корпуса представило Середу к званию Героя Советского Союза с вручением, как и положено этой награде по статусу, ордена Ленина.

После такого крутого поворота судьбы Иван Павлович решил, что кухни с него хватит, Герой Советского Союза должен быть на передовой.

Через полгода про него снова написала «дивизионка», а затем и «Красная Звезда».

К тому времени он стал уж разведчиком и однажды, будучи в тылу врага, его группа была обнаружена немцами. Уходили с боем. Середа, прикрывая отход, ловко подобрался к немецкому танку и связкой гранат обездвижил его. Группа начала отход, и в это время был убит пулеметчик. Заняв его место, Иван выиграл для своих ребят еще несколько драгоценных минут. Дело кончили благополучно – вернулись к своим и привели с собой три «языка».

Командование решило грамотного и инициативного паренька из Донбасса послать в сержантскую школу, а ближе к концу войны и вовсе – в Новочеркасское кавалерийское училище. Войну лихой обладатель топора завершил в звании старшего лейтенанта.

Герой вернулся в Донбасс. Но прожил недолго – в 1950 году скоропостижно скончался. На его могиле в Галицыновке местные поставили памятник с Золотой Звездой Героя и страшно гордились своим земляком.

С началом боевых действий в Донбассе в 2014 году идейные потомки нацистов, с которыми доблестно дрался Иван Павлович, попытались заретушировать звезду на памятнике Середе, покрасив ее в желто-голубой цвет. Земляки героя, дождавшись, пока националисты уедут из села, вернули статус-кво – Звезда Героя снова сияет золотом.

Надо сказать, что история Великой Отечественной изобилует примерами находчивого использования шанцевого инструмента рядовыми Иванами нашей армии, а вот историй с топором мы нашли две. И вторая выглядит еще фантастичней той, героем которой стал Иван Середа. И тоже – полная правда.

Кстати, герой ее, колхозник Дмитрий Овчаренко, тоже донбассовец, только с Луганщины, он родился в 1919 году в селе Троицкое. Образования имел всего пять классов, обычный трудяга, которого призвали в армию.

И дело ему дали столь же нехитрое, как и повару Середе – Овчаренко поставили ездовым. Он на своей повозке доставлял боеприпасы на передовую. И вот однажды он проявил себя. Да еще как.

Это тоже случилось в самом начале войны, в те же самые августовские дни, когда Иван Середа в Латвии захватывал свой танк.

И снова-таки обратимся к суконному языку военных документов, ибо они описывают подвиг красноармейца сурово и без прикрас – по существу. Сначала немцы захватили Овчаренко в плен, застав его врасплох, потом…

Вот что сказано в представлении Овчаренко к званию Героя Советского Союза:

«Выходя из машины, германский офицер скомандовал красноармейцу Овчаренко поднять руки вверх, выбил из его рук винтовку, начал учинять ему допрос. У красноармейца Овчаренко в повозке лежал топор. Взяв этот топор, красноармеец Овчаренко отрубил голову германскому офицеру, бросил три гранаты вблизи стоящей машины. 21 германский солдат был убит, остальные в панике бежали».

На руку Овчаренко сыграло то обстоятельство, что немецкие пехотинцы были уверены, что он «крючок» засады советских войск. Уж больно нагло работал топором и гранатами скромный ездовой. Потому и побежали. Уйти удалось не всем.

В представлении рассказывается об итоге схватки так:

«Топором тов. Овчаренко зарубил и второго офицера, а третий убежал. Овчаренко с топором в руках преследовал его в огородах местечка Песец (да, читатель, именно так назывался замечательный молдавский населенный пункт, где все и происходило. – Авт.), но был пойман и зарублен».

После этакой-то бойни наш донбассовец поступил совершенно хладнокровно:

«Тов. Овчаренко не растерялся, забрал у всех убитых документы, у офицеров карты, планшеты, схему, записи и представил их в штаб».

И да – «Повозку с боеприпасами и продуктами доставил вовремя своей роте».

В штабе полка, конечно, фантастической истории Овчаренко было не поверили. Осмотрели место боя – чудеса, да и только – все правда-истина. Героя молодцу! – решили комполка с комиссаром. Они же постановили – такого бойца грех на повозке ездовым держать.

Так Овчаренко стал пулеметчиком. Он доблестно прошел всю войну. Но 28 января 1945 года пал смертью храбрых в боях на венгерской земле.

Следующая боевая история и вовсе из области фантастики.

Она настолько невероятна, что невероятней только на войне бывает. А это была война невиданных масштабов. Когда мы собирали материал для этой статьи, то были приятно поражены, что и третий герой оказался из Донбасса. Тоже, знаете ли, фантастика.

Сорокалетний преподаватель немецкого языка из Кадиевки, той самой, где за шесть лет до начала войны Алексей Стаханов поставил свой знаменитый рекорд, Григорий Жидовский пошел на фронт добровольцем. Он рвался в бой, на передовую, но ему отказывали – куда, мол, сорокалетнему очкарику на передовую соваться? Да и переводчик в штабе на вес золота.

29 августа 1941 года красноармейцу Григорию Жидовскому отказали в очередной раз. Когда он вышел из штаба полка, немецкие пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» начали бомбить переправу, по которой отступали советские войска.

Григорий в сердцах, как и многие вокруг бойцы, разрядил обойму своей СВТ вслед низколетящему фашисту. «Да что ему пули, – пронеслось в голове у школьного учителя, – вот разве гранатой через ремень, как Давид Голиафа, а?» Это все, конечно, пронеслось в голове за доли секунды.

Григорий тут же сорвал свой брезентовый солдатский ремень, привязал гранату РГД-33 и, раскрутив свою импровизированную пращу, послал ее навстречу немецкому бомберу, выходящему из пике снизу от реки. Несколько секунд – взрыв! «Юнкерс» с поврежденным финтом «заколбасило», и он резко пошел вниз. Взрыв! – И не стало «штукаса». Многочисленные свидетели этой проделки стахановского учителя были в шоке – и так, оказывается, можно!

Позже выяснилось, что граната Жидовского взорвалась возле винта пикирующего бомбардировщика одного из асов Геринга – гауптмана Антона Кайля, одного из самых известных летчиков люфтваффе той поры.

Немцам, конечно, было обидно, что их аса сбили таким примитивным образом, поэтому они в своих книжках пишут, что самолет Кайля «был подбит советскими истребителями в районе г. Торопец, Тверская обл. Во время вынужденной посадки за линией фронта самолет перевернулся, и Кайль и его радист-стрелок фельдфебель Кнорф погибли».

К сожалению, немецкая брехня попала и в современные русские книжки. Но мы верим нашим военкорам и солдатам – свидетелям необычного подвига Григория Жидовского. Своим верить – оно надежней, как показывает история – и давняя, и современная.

Кстати, пращник древности посылал свой заряд на 400 метров. Сегодня любой мальчишка в Турции или Ливане, странах, где по сей день увлекаются пращами, закинет фунтовый камень (400 г) на 200–250 метров. Почему было Жидовскому не послать свою гранату на такое расстояние к летящему очень низко по выходу из пике фашисту?

Современный военный историк Андрей Терентьев, раскопавший эту историю, грустно написал:

«После этого случая Жидовский надеялся, что теперь уж его точно переведут в боевое подразделение, но командир корпуса генерал-майор Карманов так и не отпустил своего внештатного переводчика. Оба они – и генерал Иван Петрович Карманов, и красноармеец Григорий Осипович Жидовский пропали без вести в октябре 41‑го.

Историю же эту до нас донесла дивизионная газета «Боевое знамя», выходившая в 174‑й стрелковой дивизии, входившей в тот самый 62‑й стрелковый корпус».

А вот сын Жидовского, Виктор, прошел всю войну, дошел до Маньчжурии, вернулся в Кадиевку старшим лейтенантом.

Обо всех этих небывалых историях, неказистых с точки зрения современного человека, ослепленного стереотипами и картинками массовой культуры, хочется сказать еще несколько вот каких слов.

Во-первых, на войне, в условиях небывалой мобилизации организма, человек способен на невероятные вещи, в которые трудно поверить в обычной жизни. Летчики падали с трехкилометровой высоты и оставались живы, танкисты выживали при взрыве сдетонировавшего боезапаса, что вообще кажется невообразимым.

Вспоминается история одного летчика Северного флота, который, будучи подбит, сел на лед и начал ремонтировать машину. В это время к нему кинулся оголодавший не на шутку белый медведь. Летчик с ходу сиганул на крыло, то есть с места прыгнул на три метра.

Все возможно в особых условиях. Особенно если к делу подходит трудяга из Донбасса, где испокон веку в сознание вдалбливается самим ходом жизни и опасного труда аксиома «нет ничего невозможного». Уже приходилось как-то говорить, что донбасский русский отличается от других тем, что, когда утверждают, что нечто выполнить нельзя, он говорит: «А можно я все-таки попробую?»

Во-вторых, таких попыток – отчаянных, из последних сил, какие завершились победой у Ивана Середы, Дмитрия Овчаренко и Григория Жидовского, конечно, совершалось множество. Не всем повезло одолеть врага. Ну а те, кому удалось, вошли в историю. Навсегда.

* * *

– Все бывает на войне, все, – повторил прочитанное Палыч. – Или вот еще про шахтеров, которые голыми руками батальон румынский под Одессой уничтожили, не слыхал?

История о том, как сталинские шахтеры на подступах к Одессе шли на смерть, как на работу

Одесса стала первым крупным камнем преткновения для гитлеровского «блицкрига». Два с половиной месяца дрался город с вооруженными до зубов немецкими и румынскими войсками, отбил, обливаясь кровью, абсолютно все атаки и в полном порядке эвакуировал в Крым Приморскую армию, а в тыл – предприятия Одессы, одного из важнейших промышленных центров.

Во многом уверенная оборона Одессы стала возможной благодаря тому, что Южный фронт был хорошо подготовлен, и его командиры не колеблясь ответили на первый удар немецко-румынских войск, местами переходя в контрнаступление и захватывая населенные пункты на румынской территории.

Обнадеживающе начиналась и двухмесячная Тираспольско-Мелитопольская оборонительная операция Южного фронта, пока ошеломительные прорывы немецких армий в Белоруссии и под Киевом не сделали ее бессмысленной.

Сталин был недоволен командующим фронтом, старым буденновцем Иваном Тюленевым, заявив, что «он потерял две армии, как не теряют даже и полки». На помощь Тюленеву он отправил его былого командарма, маршала Семена Буденного, и ситуацию удалось несколько стабилизировать.

Но катастрофа в Белоруссии негативно повлияла на дела всех фронтов. Более всего – на обстановку на самом дальнем, наиболее сложном в смысле логистики – Южном.

С 22 июля начались ежедневные жестокие бомбардировки Одессы, прежде всего порта и заводов. Налеты велись как из румынской Констанцы, так и с территории захваченного Приднестровья и Южной Бессарабии. В первых числах августа 4‑я румынская и 11‑я немецкая армии (еще без Манштейна) окончательно прорвали оборону советских войск на левом берегу Днестра и 5 августа отрезали от остального Южного фронта части Приморской армии (созданной 19 июля для обороны Одесского направления).

Началась 73‑дневная героическая оборона Одессы, принесшая городу у моря неисчислимые страдания, вечную славу и Золотую Звезду Героя.

Надо сказать, что обороняться было неимоверно сложно хотя бы потому, что немецко-румынских войск было более чем в 10 раз больше – 340 тысяч против 32,5 тысячи Приморской армии. В течение двух месяцев ее пополняли силами Черноморского флота – корабли подвозили свежие войска и боеприпасы. Но все-равно число обороняющихся удалось довести только до 86 тысяч.

Помогало выгодное для обороны положение города.

Воспетые Утесовым «широкие лиманы», которыми окружена Одесса, давали надежду на длительную оборону, поскольку во многих случаях надо было строить оборону лишь на перешейках, отделяющих лиманы от моря.

8 августа 1941 года начальник гарнизона Одессы объявил в городе режим осадного положения.

Начались серьезные проблемы с продовольствием, боеприпасами, водоснабжением (а они в Одессе и так всегда были неслабые). Сидеть в осаде – великое искусство. И не только сугубо военное.

Весь август одесситы при помощи военных демонтировали самые важные предприятия, оборудование которых не должно было достаться врагу. Москва и сами осажденные не питали иллюзий, все понимали, что город будет сдан, но надо было продержаться как можно дольше, чтобы эвакуировать предприятия, рабочих, техников, инженеров.

Армия без топлива замрет, а поскольку немецкая армия была во многом моторизованной, вопрос перекрытия основной ее нефтяной артерии, румынской, был очевидно важным. Поэтому командование Черноморского флота приняло решение в ночь на 26 июня 1941 года провести массированный обстрел порта Констанца, одного из важнейших нефтяных транзитных узлов.

Противник это тоже понимал и предпринимал отчаянные попытки взять Южную Пальмиру как можно скорее. Август стал самым критичным временем обороны – помимо отражения атак, надо было решать эвакуационные задачи. К концу месяца гитлеровцы, атаковавшие прежде всего с северо-запада и запада (Днестровский лиман), потребовали от своих союзников быть гибче.

Румынская армия несла огромные потери, поэтому неохотно, но организовала новое наступление. Теперь с востока – со стороны Большого Аджалыкского лимана. Целью их атак была досаждающая им 412‑я артиллерийская батарея береговой обороны. Прорвавшись здесь, румыны очень легко прошли бы к станции Одесса-Сортировочная, что поставило бы оборону города в критическое положение.

Командующий 4‑й румынской армией генерал Николае Куперча стремился прорвать оборону на узком перешейке между лиманом и морем, но до него надо было пройти с десяток километров.

20 августа 1941 года немецко-румынские войска пошли на штурм города. Их продвижение было остановлено на оборонительных рубежах в 8—15 км от черты города. Но в какой-то момент сложилась ситуация, когда, кроме 412‑й батареи и ряда других, более мелких артиллерийских подразделений и их охранения, никого на пути врага больше не было.

Тут-то и случилась небывалая в истории войн атака смертников, благодаря которым в конце августа сорок первого Одессу удалось отстоять.

Положение, как мы говорили, было просто аховым. Но одесситы оставались одесситами даже в батареях, на пороге которых стояли враги.

В своих воспоминаниях контр-адмирал Кузьма Деревянко, бывший в те дни начальником штаба Одесской военно-морской базы, рассказывает, что однажды в те дни он дозвонился до находившейся на передовой батареи капитана Кузнецова. Телефонист, поднявший трубку, доложился по форме, а потом сказал: «Минуточку!» – и затих…

Деревянко услышал в трубке треск, шум и гвалт. Адмирал решил, что фашисты ворвались на КП батареи, стал кричать в трубку, звать телефониста, но ответом было молчание. И вдруг через некоторое время телефонист заговорил: «Извините, товарищ контр-адмирал отлучился в рукопашную…»

22 августа контрударом советских войск румыны были отброшены с потерями по всему практически фронту, но за Чабанкой остался узкий проход к Одессе, почти никем не прикрываемый. 412‑я оказалась в кольце. Все резервы были задействованы. Что делать?

И тут под рукой у командования оказалось пополнение, прибывшее из Сталино.

Так в этой истории появились сталинские шахтеры.

Верней сказать, их только утром доставили на военных кораблях из Севастополя. Это были 250 из 700 добровольцев, отобранных на шахтах Донбасса из числа передовиков труда. Им предстояло стать морскими пехотинцами в городе русской военно-морской славы, но Одесса на тот момент была важней, и их отправили в распоряжение 2‑го морского полка Приморской армии.

22 августа утром заместитель начальника штаба OOP капитан I ранга Николай Иванов сообщил командованию, что во 2‑м морском полку есть две только что прибывшие на пополнение невооруженные маршевые роты. Шахтеры рвались в бой, но вооружить их было нечем. У них были только саперные лопатки и у каждого по 5 гранат, которые, впрочем, в боевых условиях они еще не применяли.

Времени не было – дорога была каждая минута. Всех шахтеров переодели в тельняшки и объяснили суть задания – умереть, но врага не пропустить. Желающие могли от него отказаться. «Еще чего, – сказали горняки, – не страшней чем в шахте, давай гранаты, поехали! Готовьтесь умереть, парни!»

Дальнейшее журналисты описывали начиная с 60‑х годов по донесениям военных об итогах атаки.

Основным же источником сведений о последнем бое донбасских парней стали воспоминания политрука 2‑го морского полка Семена Ивановича Бондаренко. Вот его рассказ:

«Сначала собрали коммунистов. Объяснили задачу. Сказали: “Нужно выручать береговую батарею”.

“Если враги захватят батарею, – начал назначенный политруком шахтерской роты Иван Алексеевич Пронин, – они ее мощные морские орудия повернут на город. Вы понимаете?” – “Да нас без ружьев, как куропаток, перестреляют”, – перебил кто-то Пронина. “А ты уж и хвост поджал!” – дружно навалились товарищи на бросившего реплику.

Потом собрали всех. Было примерно то же. Кто-то нерешительно сказал: “Без оружия в бой – все равно, что в шахту без отбойного молотка…” – “А по сколько гранат дадут?” – спросил другой. “По шесть-восемь”, – ответил Пронин. “Ничего, – успокоил кто-то, – граната – тоже оружие”. – “Пора, что ли?” – сказал рослый шахтер. В казарме осталось двенадцать человек – раненые и больные. Им передавали наспех написанные письма, просили записать адреса.

По просьбе шахтеров всем выдали тельняшки, кроме гранат дали саперные лопатки. Командиром отряда был назначен старший лейтенант Силин, политруком – Пронин. Когда сели в машины, запели: “Слушай, рабочий, / Война началася, / Бросай свое дело, / В поход собирайся…”»

В ночь с 24 на 25 августа бойцы окруженной 412-й батареи услыхали взрывы гранат, автоматную стрельбу, крики «Ура!», потом молчание. Выглянув из казематов, одесситы увидели убегающих румын и утреннее поле возле батареи, усеянное трупами врага.

Когда рассвело, защитники батареи осторожно подошли к месту боя. То, что они увидели, потрясло их. Сержант-артиллерист Федор Задоя свидетельствовал позже:

«Перед дорогой, в траве, в кустах, лежали трупы румынских солдат с разрубленными головами, плечами, тела погибших наших бойцов в тельняшках, слышны были стоны раненых, ругань, призывы о помощи… Повсюду на земле валялись румынские винтовки. У наших погибших бойцов в руках были зажаты окровавленные саперные лопатки, ножи и те же румынские винтовки с разбитыми прикладами. На обочине дороги сидел старый, с бородкой, боец в мичманке, ему другой боец перевязывал плечо. На груди старика была татуировка – двуглавый орел держал в лапах якорь.

Старик попросил закурить, а потом сказал, что надо найти нового командира – шахтера, он где-то здесь лежит, может жив. Старый моряк был местным жителем, смотрителем какого-то маяка. Он подсел в селе, чтобы показать дорогу к 412‑й батарее, но тоже пошел в бой вместе со всеми. Так мы узнали, что спасителями нашими были шахтеры из города Сталино, которые ценой своей жизни спасли не только батарею, но и Одессу».

Из 250 горняков, пошедших в смертельный бой, выжили только несколько раненых, все умерли позже в госпитале.

В 2010 году дончане и одесситы вместе поставили в этом месте монумент в честь героев. До этого здесь лежала только простая памятная плита. Теперь здесь высится 5‑метровая чугунная фигура горняка, поставленная на постамент из мрамора.

Шахтер одет для работы под землей – на нем сапоги, на плечах – роба, на голове – классическая «шахтерка» того времени. Но в руках вместо отбойного молотка или обушка у героя длинный меч.

Надпись на постаменте извещает: «Здесь, в ночь на 25 августа 1941 года, 250 донецких шахтеров остановили наступление фашистов на Одессу и пали смертью храбрых».

Кстати, литераторы военных лет утверждали, что именно после обороны Одессы в германских и румынских войсках был будто бы издан приказ: «Моряков и шахтеров в плен не брать, а уничтожать немедленно». Что ж, в это совсем нетрудно поверить.

История о «железной» Насте, которая умела быть разной

29 октября 1875 года у крестьянина села Александровка Бахмутского уезда Екатеринославской губернии Алексея Камеристого родилась дочь Анастасия, Настенька, значит. Кто в большой крестьянской семье тогда мог подумать, что Настенька станет знаменитой революционеркой и государственной преступницей?

Время в донецкой степи в последней четверти железного девятнадцатого века было беспокойное – британский капитал, английские инженеры, русский размах привели в действие махину будущего – шахты, коксовые печи и главный вал ее – металлургический завод, прокат, рельсовое производство. Все это благолепие выстроилось в ряд в большом котловане у речушки Кальмиус в семи верстах от Александровки и называлось завод Новороссийского общества и поселок Юзовка.

Впрочем, к середине семидесятых годов XIX столетия, возможно, еще не было в ходу названия Юзовка. Чаще место сие звали Ливенским поселком, Ливенкой, а по-простецки – и вовсе «заводы». Александровские мужики поглядывали на заводы с опаской – шахты (мелкие, «дудки» по-местному) у них у самих в заводе были чуть не в каждой клуне, а вот домны и прочее тяжелое железо вызывало у крестьян озадаченность. Вербовщиков от завода «опчество» сельское развернуло в сторону дымов бурых, от которых те пришли, – не надобно! Земли в громаде были хоть и бедные, но негоже было крестьянское звание позорить.

Но завод – молох! Его так просто не проигнорируешь, он сам тебя так проигнорирует, что любо-дорого. И потянулись-таки александровские хозяева к заводской конторе. Но не наниматься, а сдавать в аренду волов. У справных хозяев Александровки, как и Григорьевки, Семеновки, Михайловки и других окрестных сел и деревень, имелись волы, у крестьян, что покрепче умом да норовом, – не одна упряжка. Еще бы – у нас не суглинки российские, у нас на лошади не попашешь. А британцам заводским в первые годы приходилось решать непростые задачки тогдашней логистики, и быки в этих транспортных теоремах были важной составляющей.

В целом, как пишут английские историки, Новороссийское общество держало 2600 волов для транспортных целей. Если вспомнить, что «чугунки» в те времена от центра Донецкого кряжа к порту Таганрога еще не протянули, то цифра вполне нормальная, только, конечно, не «держали» (где б завод держал и чем кормил такое фантастическое стадо), а «брали в аренду». Русские, украинские, греческие крестьяне вели своих круторогих к заводу в яме: платили хорошо, ибо нужда в перевозочных услугах была велика.

Мы точно не знаем, сколько волов было у Алексея Камеристого, какие подряды ему доставались в дирекции заводоуправления. Скорее всего, мужик он был оборотистый, потому как смог накопить достаточно деньжат для того, чтобы младшую дочь Анастасию отдать учиться не в народное даже училище, а в женскую гимназию, что по тем временам было делом редкостным – крестьянская дочь – и гимназия!

Если сопоставлять с нашим течением времени, то это можно сравнить с тем, как владелец трех арендных грузовиков отдает учить свое чадо в Прагу или Барселону.

Признаюсь, подробностей из жизни Анастасии Алексеевны Биценко, урожденной Камеристой, известно не так уж и много. Но недостающие фрагменты можно иногда восстановить по косвенным признакам.

Так, можно почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что Настя Камеристая по достижении 9‑летнего возраста была отдана в 1‑ю женскую гимназию Бахмута (нынче Артемовск), которая открылась как раз в год Настиного девятилетия – в 1884 году. В Юзовке тогда гимназий не было.

Видимо, Алексей Камеристый не жалел денег на обучение дочери, да и та радовала родительское сердце успехами. Нетрудно посчитать (1884 плюс 8 лет), что гимназию крестьянская дочь Анастасия окончила в 1892 году.

В Юзовке свирепствовала холера, приведшая тем летом к знаменитому «холерному бунту», наверняка болезнь прошлась и по ближним селам. Камеристый вздохнул свободнее, когда его любимица уехала учиться дальше – в Москву!

Ах эти столичные города – сплошные соблазны для молоденьких девушек! В Первопрестольной у нашей донецкой слушательницы педагогических курсов Общества воспитательниц и учительниц появилось два увлечения – революция и наследник купеческого дела из Саратова некто Биценко.

Они могли бы вечно конкурировать друг с другом в борьбе за Настино сердечко, но случилось следующее – в студенческом волнении на улицах Москвы была замечена Анастасия Камеристая. Полиция решила выслать ее из древней столицы и отправить в ссылку в Саратов. Биценко не мог упустить свой шанс, и Анастасия сделалась его женой.

Настя – жена

Семейная идиллия супругов Биценко длилась недолго, но разбилась их лодочка не о камни быта, а о зарождающийся вал нового революционного движения.

Именно в Саратове и именно в 1902 году родилась самая мощная и радикальная из социалистических партий России – Партия социалистов-революционеров, или, проще говоря, эсеров.

Настя Биценко с головой окунулась в деятельность новой партии. Муж был вскоре забыт, заброшен, а потом и вовсе получил отставку.

То-то горевал, если был еще жив к тому времени, донецкий крестьянин Камеристый – дочка в люди вышла, выучилась, за купца вышла, какая же нелегкая ее понесла прочь от семьи, богатства, уюта и благополучия?

Но впереди, впереди еще были главные испытания у Настиных родных – как на порыжелых брегах Кальмиуса, так и на волжских плесах…

Настя железная

От Анастасии Алексеевны, несмотря на то что она еще до революции вошла в топ-список эсеровской верхушки, несмотря на то что она входила в число 13 женщин, допущенных в святая святых партии СР – «Боевую организацию», мало что осталось – скромные воспоминания да несколько фотографий разных времен.

На всех карточках поражают глаза Анастасии: взгляд мягкий, спокойный, почти безразличный и очень властный одновременно. Такой взгляд бывает только у людей, безгранично уверенных в себе и в правоте своего дела.

Анастасия очень быстро доказала партийным лидерам, что ее организационным способностям, а также смелости и хладнокровности позавидует любой боевик-мужчина, и ее вскоре пустили «погулять».

Время было суровое – 1905 год. Для тех, кто не знает, – в стране бушевала Первая революция. Биценко в Москве участвует в вооруженном восстании, едва уходит из города, занятого гвардейскими полками, расстреливающими всех подозрительных на улицах древней столицы.

Крестьянские волнения охватывают Саратовскую губернию, во главе которой стоит сторонник жестких и даже жестоких мер, будущий премьер-министр Российской империи Петр Столыпин. Но и его методов оказалось недостаточно, чтобы подавить крестьянские волнения.

Для этого из Питера присылают недавнего министра внутренних дел, генерала Сахарова, известного своей склонностью к крайним мерам. Военный генерал-губернатор с неограниченными правами – вот его полномочия. Он поселяется в доме губернатора гражданского, и вместе со Столыпиным они из этого «штаба» строят планы кампании против восставших.

Призрак близкой Гражданской войны витал над головами двух усмирителей бунтов, двух губернаторов. Кровью и гарью смердела эпоха.

Надо ли говорить, что эсеры вынесли приговор карателю. Привести его в исполнение взялась наша дочь крестьянина из Александровки.

Как далеко, как страшно занесла ее судьба. Какой груз взвалила она на свои плечи. Красивая, решительная… Она зашла в дом Столыпина, записалась на прием к Сахарову, дождалась, пока тот выйдет в приемную, и преспокойно разрядила в него револьвер.

Тюремный каземат. Суд. Приговор. Смертную казнь заменили бессрочной каторгой…

Нерчинская женская каторга. Совсем рядом таскали некогда свои тачки декабристы. Теперь здесь содержали самых опасных государственных преступниц.

По воспоминаниям революционерок-каторжанок, Анастасия Биценко на каторге замкнулась. Она и раньше не пустословила, а здесь и вовсе превратилась в молчальницу. Кто его знает, что она передумала за эти годы. 11 лет на каторжных работах кого хочешь сломят. Ее не сломили.

Освобожденная Февральской революцией 1917 года товарищ Настя, железная Настя, спокойно и уверенно продолжала линию своей судьбы. Во время Октябрьского переворота она снова, как и в 1905‑м, на улицах Москвы. Здесь, в отличие от Петрограда, юнкера оказали сопротивление установлению новой власти. Товарищ Биценко ведет на них свой эсеровско-анархический отряд.

Надо сказать, что после каторги Биценко вошла в отколовшуюся от старых эсеров Партию левых социалистов-революционеров. В марте 1918 года она представляла свою политическую силу на переговорах Советов и Германии в Брест-Литовске.

Сидевший за столом переговоров аккурат напротив нее болгарский полковник Гавчев (Болгария в Первой мировой, впрочем, как и во Второй, была союзницей Германии) назвал ее «молчаливая мадам Биценко». Что ж, верно все подметил болгарин Гавчев.

Но Настя уже устала быть железной. Последний раз ее услугами эсеры воспользовались в июле 1918‑го, когда она передала бомбы известному боевику Блюмкину для убийства германского посла графа Мирбаха.

Осенью того же года она порвала с эсерами и вступила в ряды большевиков. Рекомендацию старой каторжанке дал Яков Свердлов.

Анастасия Биценко не вернулась к партийной работе. Преподавала, работала во многих советских учреждениях. В частности, в Госземе, где прославилась своей строгостью, честностью и ровным дружелюбным характером.

В 1938 году всех уцелевших эсеровских боевиков ликвидировали.

Перед арестом Анастасию Алексеевну исключили из партии, сняли с работы в институте, и в тюремных списках она числилась уже как работница швейной фабрики. Суд и приговор были скорыми и неумолимыми – как и ее пули, выпущенные некогда во врагов.

Так закончился земной путь одной из самых ярких женщин Великой революции, крестьянской дочери из села Александровка Бахмутского уезда Екатеринославской губернии Анастасии Алексеевны Биценко. Впрочем, к тому времени это был уже город Сталино.

* * *

Донна по-кошачьи потянулась в сторону бутылки с виски и сказала осипшим голосом:

– Не утерплю, если про Левку не добавлю. Уж куда дончанин знаменитей! Хрущеву конкуренцию составлял после того, как Алексей Толстой зачем-то сделал из него одессита и садиста. Но он был боевик-анархист. Тут все просто – анархисты до самого Октября были в Донбассе куда популярней и организованней большевиков. Да и эсеры с меньшевиками – тоже. Левкин отец и дядья в Донецке на Мушкетовском кладбище лежат. На еврейском участке. Как же промолчать о нем. Слушайте, и будем расходиться.

Донна от души плеснула в кружку пахучей односолодовой субстанции, одним глотком выпила, вытерла ладонью губы и продолжила.

«Я Лева Задов из Донецка, здрасьте!» История о самом известном юзовском еврее, который объегорил батьку Махно

Одно из самых громких имен в истории Новороссии и Донбасса могло бы остаться известным лишь узкому кругу историков Гражданской войны в России, если бы писатель Алексей Толстой не ввел в роман «Хождение по мукам» этакое колоритное мурло, типичного бандита-одессита.

«Я Лева Задов, со мной шутить не надо!» – эта фразочка пошла в народ после первой экранизации романа в 1959 году, но особенно известной стала после второй экранизации 1977 года. Писатель, конечно, имеет право на вымысел, но тут Толстой явно перестарался, ибо реальный анархист Задов-Зиньковский никогда не был одесситом, уголовником и тем более палачом, каковым его знают и по фильму, и по книге.

Тем не менее надо признать, что самым известным евреем Донбасса Задов стал именно благодаря искажению его облика писателем. Обрадовался бы он такой славе? Это вряд ли. Хотя бы потому, что при его работе огласка нужна была менее всего.

Помните, у Высоцкого: «А там на четверть наш народ»?

В 1917 году Временное правительство России наделило заводское местечко Юзовка в Бахмутском уезде статусом города. Сделать это надо было давно – 50‑тысячное население Юзовки характер жизни имело вполне городской, работало все больше на шахтах и заводах.

Любопытно, что достаточно большое количество заводских рабочих и ремесленников были евреями. Судите сами – согласно переписи 1917 года в наших палестинах проживало почти 10 тысяч «лиц иудейского вероисповедания». Это на сорок тысяч с хвостиком славян – русских, украинцев, белорусов и примкнувших к ним поляков. Почти каждый пятый житель новоиспеченного города был евреем.

Больше того – через десять лет, уже по переписи, проведенной советской властью, из ста тысяч жителей города Сталино почти двадцать пять в «пятой графе» проставили – «еврей».

Нетрудно представить себе, что вопреки сложившемуся мнению далеко не все они служили приказчиками в лавках, кабатчиками, официантами, врачами, инженерами. Это позже, в эпоху Хрущева или там Брежнева, еврейский мужчина у мартена или в шахте стал если не редкостью, то хотя бы нетипичным случаем. До революции же говорить о наличие еврейского пролетариата можно было без натяжки.

Одним из них и был тогда еще никому не известный Левка.

Никола Задов перебрался в Юзовку из еврейской сельхозколонии Веселая на Екатеринославщине в самом начале XX века.

Старшему из сыновей, Льву, досталось образование в два класса хедера – начальной еврейской школы. Для сына полунищего извозчика это еще и неплохо. Мы не знаем доподлинно, соответствовал ли Левкин родитель бабелевскому образу папаши-биндюжника. Думал ли он «об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде»? Наверное, думал.

В такой дыре, в такой зловонной яме, как Юзовка начала XX века, о чем еще можно было думать? Левка же Задов думал о жратве и новых ботинках. А это надо было работать, а это надо было пахать. Благо в чернорабочие на заводе Юзова прием шел круглый год.

И стал Левка каталем. Двухметрового роста, насмешливая физиономия, силы немереной! Куда ж его могли еще на заводе определить – только «козу гонять».

«Козой» звалась тачка для руды, которую каталь доставлял с рудного двора к доменной печи. Чтоб вы знали, работенка это адская и только жилистый, мускулистый от природы человек мог ее вынести в течение длительного времени. В тачку нагружали от 30 до 50 пудов руды (700–900 кг весу!).

«Не каждый может в течение смены нагрузить на “козы”, перевезти и разгрузить около 2000 пудов железной руды… – писал в своих воспоминаниях известный доменщик Макеевского завода Коробов, – за двенадцать и более часов работы на заводе платили 70–80 копеек – по копейке за “козу”, а на каждую “козу” грузили ни мало, ни много 25–30 пудов руды. Двор был весь в рытвинах, повороты узкие, колеи разбиты…»

Ему вторит Д. Пысев, в юные годы побывший недолгое время каталем на заводе в Юзовке: «Нагрузишь да подтянешь этак-то за смену тачек сорок и ни рук ни ног не чуешь…» Чтоб ни у кого не оставалось сомнений в природе этого «спорта» – так каждый день, месяцами, годами.

Задов выдержал два года. И выдержал бы кто знает сколько, ибо во всяком ремесле кроме мышц и сухожилий требуется и своя техника, прозываемая сноровкой, – авось не помер бы! Но на заводском дворе давно уже пустила всходы революционная пропаганда.

Революцию тогда делали многие партии – выбирай любую! Хошь в социал-демократы иди, хошь в эсеры, если совсем уж радикальный – в анархисты. К ним Лева Задов и подался.

У анархистов-коммунистов (а были еще и синдикалисты) паренька приметили. С такой статью и кулаками пудовыми только на «эксы» ходить, сиречь на налеты, под лозунгом «Экспроприируй экспроприированное!». Карьера идейного налетчика была недолгой. Во время очередного «экса» где-то там на Рутченково его повязали и быстренько упекли на каторгу. Восемь лет – такой относительно мягкий приговор ему нарисовали. Могли бы и повесить. Шел 1913 год.

В общем, проклятую империалистическую войну анархист Задов провел в местах не столь отдаленных, как говорится.

А в буревом 17‑м наступило его время. Амнистия, возвращение в Юзовку, снова тачку каталя в мозолистые руки (а чем он еще мог заработать на жизнь?), избрание в Юзовский совет от доменного цеха. Вместе с прославленным доменщиком Михаилом Курако, между прочим, тоже вернувшимся на завод.

Ирония судьбы и знамение времени – в депутатах бывший начальник цеха и самый низший по производственной иерархии того же цеха рабочий. Но вот дальше дорожки их разошлись кардинально.

Курако через короткое время рванул строить будущий металлургический гигант в сибирском Кузнецке, а Лева, как пелось в старой советской песне, «за рабочее дело пошел воевать». Сперва красноармейцем, потом младшим командиром в полку анархистов. В ряду других частей этот полк последним уходил из Донбасса, когда в край пришли немцы. Чуть позже часть Задова доблестно билась с деникинцами под Царицыным, во время первой обороны города.

И вот с этого момента в биографии Левы Задова, взявшего партийный псевдоним Зиньковский, ставший затем и его официальной фамилией, начинаются пробелы, порой настолько явные и сделанные сознательно, что впору только строить догадки и эвристически («по такой-то и такой-то причине возможно») выстраивать вероятную линию Левкиной судьбы.

Да, верных документов исследователи его жизни пока не разыскали, но можно с большой вероятностью предположить, что Задов получил задание – дезертировать из Красной армии и попасть в стан селянской армии в Гуляйполе.

В те годы безвестных агентов ЧК и армейской контрразведки РККА было так много, менять их штаты в силу слабой профпригодности приходилось так часто, что никто не пытался отслеживать их карьерный рост именно в те годы. Известность получили выжившие. Одних засылали к «белым» в тыл диверсии устраивать, других отправляли к классово близким атаманам типа Нестора Махно или, скажем, Григорьева. Присматривать.

У того же Махно, к примеру, кроме Задова, служил видный анархист Сидоров – тоже юзовский металлург, вместе с Левкой ходивший на заседания городского совета. Кстати, Сидоров впоследствии будет утверждать, что он вербовал своего дружка работать на чекистов. Куда там, ни в какую! К слову сказать, самого Сидорова Лева и сосватал в анархисты в свое время.

По исторической литературе, а больше по мемуарной, известно, что многие герои, командовавшие в Повстанческой армии Махно полками, бригадами и дивизиями, были по совместительству агентами тайной советской службы.

Но Задов, видимо, имел куда более глубокий уровень конспирации и задание такой важности и секретности, что о нем чекист Задов даже перед расстрелом не рассказал на следствии в НКВД.

Это, конечно, только версия, но она с точки зрения эвристики (доказательства от возможного) ничем не хуже других. Тем более что впоследствии Задов и его брат не только не понесли наказания, но и были награждены должностями и орденами. Такое в те времена давали за успешное выполнение задания.

Задов, вопреки распространенному мнению, никогда не занимал особо приметных должностей в штабе Махно.

Заместитель начальника контрразведки одного из корпусов – это да, было. Адъютант, приближенный к батьке в пору его бегства за кордон, в Румынию – вершина махновской карьеры бывшего юзовского металлурга.

И, судя по всему, отталкиваясь от того, что произошло позже, это и было главным заданием Задова – в критический момент втереться в доверие, стать человеком, которому доверяет не только Нестор Иванович, но и семья его. И это у него вышло блестяще.

В эмиграции Махно и семья его практически нищенствовали, что и свело в могилу вождя народных армий – начался скоротечный туберкулез. Задов был рядом, но скоро пришло время прощаться.

К 1924 году, когда родная Левкина Юзовка стала носить имя Сталина, советской власти стало ясно, что Нестор Махно – политический труп. За ним не стояла никакая партия, на него не ставили белоэмигрантские круги, для которых он был такой же враг, как и большевики. За ним не было вооруженной силы на Украине или в Новороссии. Одним словом, советская власть его больше не боялась, а значит, пригляд можно было снимать. Задов засобирался домой.

Те скромные сведения, что сохранились об этом эпизоде, повествуют о том, что отряд бывших махновцев во главе с Задовым, будучи заброшен сигуранцей, румынской секретной службой, в СССР, сдался, едва ступил на советский берег Днестра.

Болтали всякое, и болтовня эта дожила до наших дней. Будто бы за тайну махновских кладов Задов и его младший брат, бывший с ним неотступно все годы, были помилованы.

Я лично ясно вижу другое. Ночь, плеск речной волны, в сарай лодочника входит, пригнув голову, крупный мужчина двухметрового почти что росту. За столом, слабо освещенным каганцем (или чем там еще, да?) – сухощавый, средней комплекции человек. Он вглядывается в усталое, плохо выбритое лицо гиганта, поднимается с места и делает шаг навстречу:

– Ну, здравствуй, Лев Николаевич…

– Приветствую, Дмитрий Николаич.

– Работать можешь?

– Могу. Хорошо работать могу, Дмитрий Николаич.

Удивительно, но почему-то всеми, кто пишет об этом, опускается многозначительный факт: на границе Задова и его отряд ждал сам Дмитрий Медведев – чекист экстра-класса, которому советская власть поручала самые серьезные и тайные дела. Кстати, тоже помечен донецким кряжем – служил в Бахмуте и Юзовке, гонялся за махновцами под Старобельском.

Далее – совсем уж белыми нитками: после полугодового карантина и отдыха, братья Задовы были поставлены на крупные посты в Одесской губЧК-ОГПУ. Заметим – в родные края его не вернули, но для работы с румынской резидентурой оставили.

Кстати, агентурная сеть, которую курировал на территории королевства Румыния старший уполномоченный Одесского ОГПУ Лев Зиньковский, носила название «скрипачи» – «скрипали» по-украински. В наши дни это просто находка для конспирологов.

Лев Николаевич Задов-Зиньковский и его брат были арестованы и расстреляны без суда в 1938 году. Дмитрий Николаевич Медведев уцелел, с началом Великой Отечественной возглавил знаменитый отряд «Победители», действовавший на Галичине. Козырным тузом отряда стал знаменитый разведчик Николай Кузнецов.

Медведев удостоился мемориальной доски на одном из донецких зданий. Задова же, как и многих других, погибших в годы Большого террора, реабилитировали лишь в 1956 году.

* * *

Окончив чтение, Донна выключила электроблокнот, повторила операцию бутылка-виски-кружка-рот-рука-выдох.

– Ну, что, довольны, вы, обновленец? – сказала она в сторону окна, возле которого, уже откровенно зевая, маялся Панас.

– Все проходит, друзья мои, на высочайшем идейно-художественном уровне.

– Надо же, – деланно удивился Палыч, – и партийно-хозяйственную лексику знаешь!

– Ноблес оближ!

– Да? Ну ладно! «Тогда буэнас ночес а тодос», – сказал Палыч и отправился к себе, напевая под нос: – «Не умели Иваны сидеть за столом…»

Донна ушла молча.

* * *

Утро выдалось тихим. Море за окном сверкало зеркалом заправского озера. Не то что волны – малейшей ряби не было на его поверхности.

«После девяти начнет муреть это самое морько-морько», – подумал Палыч, взяв порцию спецкофе на кухне. Он вспомнил, что бабушка, обожавшая море, именно так его и называла – «морько-морько». Бабушка говорила, что дед больше любил степи, в которых вырос. «Степи с террилиевыми горами», – говорила бабка. И доставала с заветной книжной полки темно-синий томик «Птицы террилиевых гор» – все, что у нее осталось после совсем не добровольных перемещений по территории Российской империи.

Палыч взял второй кофе и посмотрел на московский хронометр «El Vuelo» – такие выдавались морпехам-кунниковцам. Стрелки говорили о том, что и Панас, и Донна запаздывали. И хорошо так запаздывали.

Палыч вспомнил, что он, как и все в его роду мужчины, деда не знал – не видал. Только на маленькой карточке в старой газете. Вздохнул мысленно и потянулся за электроблокнотом. Закладка стояла на том тексте, который в числе прочих должен был читать. Он знал его наизусть. Много раз правил программой «Мыслекорректор» и все-таки решил от нечего делать пройтись по старой заметке еще раз.

История о «теневом императоре», которому Россия обязана своей индустрией

Шеф русского флота, председатель Государственного совета, чья строгая и мощная фигура угадывалась за любым важным решением императора Александра II, включая судьбоносное для России освобождение крестьян из крепостного ига. В эпоху Александра Освободителя для него не было ничего невозможного.

Официальная биография великого князя Константина Николаевича Романова хорошо известна. Углубляться в нее мы не будем. Скажем только, что везением и для него самого, и для всей России было назначение его воспитателем прославленного мореплавателя и полярного исследователя адмирала Федора Литке, известного своим твердым характером и высокими нравственными качествами.

Он сумел дисциплинировать и зашнуровать в «испанский сапог» ум своего воспитанника, который от рождения был существом пылким и гневливым. Эти качества будут сопровождать великого князя всю жизнь, а литкинское воспитание – их нейтрализовать.

Отец, император Николай I, видел Константина главой русского флота, и он стал им. В 23 года он сменил на посту главы морского ведомства князя Александра Меншикова, будущего неудачливого командующего русской армией в Крыму.

Константин Романов, равно как и жена его младшего брата Михаила, великая княжна Елена Павловна, проявил себя как самый горячий поборник прогресса и реформ для России в августейшем семействе.

Именно они помогли великому русскому врачу Пирогову открыть госпиталь в осажденном Севастополе, а сами с помощью знаменитого медика организовали первую в мире санитарную службу при войсках.

В то время как в английской армии в Крыму прославилась уходом за ранеными одна лишь мисс Найтингейл, в русской армии прообразом Красного Креста явилась Крестовоздвиженская община, давшая армии десятки медицинских сестер.

Не вдаваясь в подробности, заметим, что покровительство Пирогову Константин Николаевич оказывал всю жизнь, размещая, в частности, в основанном им «Морском сборнике» не только специализированные статьи, но и ключевые педагогические работы Пирогова.

В начале 1856 года императором вместо скончавшегося Николая I стал Александр, получивший порядковый номер два, а со временем прозванный Освободителем. И, конечно, давно уже забыто, что настоящим идеологом прощания России с крепостничеством был младший брат царя.

Еще в 1855 году он способствовал освобождению крестьян, которые находились под опекой морского министерства, и горячо убеждал старшего брата, что по восшествию на престол ему необходимо решить первым делом именно крестьянский вопрос, – без этого он, прогрессист, не видел движения России вперед.

Известны слова его в письме к кн. Барятинскому: «…необходимо изыскать новые и притом колоссальные источники народного богатства, дабы Россия сравнялась в этом отношении с другими государствами, ибо мы не должны далее себя обманывать, что мы слабее и беднее первостепенных держав и что при этом не только беднее материальными способами, но и силами умственными, особенно в делах администрации».

Это было сказано 1857 году, когда император Александр было заколебался под давлением заматерелых крепостников. Даже зачаточный вариант реформы, пилотный проект ее, проводимый в Литве, был под угрозой прикрытия.

Великий князь Константин срочно прервал заграничную поездку, в ходе которой он знакомился с новыми веяниями на флотах Англии и Франции и примчался в Россию.

Следствием бурного разговора с братом стало придание Секретному комитету по подготовке крестьянского освобождения статуса главного. В 1860‑м его глава князь Орлов отправлен в отставку, на его место император назначил брата Константина. Дело реформы пошло веселей, оно локомотивом потянуло за собой и другие преобразования.

Сам император Александр II в День объявления воли писал брату: «Я не забуду, и со мной, конечно, вся Россия не забудет, как способствовали в сем важном деле Ваше императорское высочество». И два десятка лет спустя император называл младшего брата «первым своим помощником в крестьянском деле».

О роли великого князя Константина в великих реформах 60‑х годов можно (да, наверное, и нужно) писать книгу. Здесь же заметим только то, что, например, судебную реформу, важнейшую после крестьянской, начала реформа правовых отношений на флоте.

Константин вообще всегда так делал – будучи самодержцем в морских делах, он проводил реформу или нововведение в своем ведомстве, а затем, как-то так получалось, все министерства хотели провести у себя те же положения.

Введение в русском флоте судебного военно-морского устава, составленного по образцу французского, потянуло за собой реформу права в стране вообще.

На флоте же эта мера привела к полной отмене телесных наказаний (шеф русского флота был горячим их противником, считая, что они «рушат дисциплину и рвут живую связь офицера с нижними чинами») и резкому повышению окладов офицерам, что вернуло статус званию морского офицера.

Константин Николаевич в своем ведомстве первым ввел гласность и свободу слова. Основанный им «Морской сборник» стал площадкой для высказывания свободных и смелых суждений, не все из которых могли понравиться тогдашнему обществу.

Адмирал-генерал русского флота Константин Николаевич оказался незаменим для русской истории.

Потерпев поражение в Восточной войне 1853–1856 годов, Россия согласилась с уничтожением Черноморского флота и крепостей в этом регионе. Деятельность главы флота по возрождению (или, как говорили в те времена, воссозданию) флота была беспрецедентной.

Усилиями великого князя и его сотрудников был построен масштабный торговый флот на Черном море, со временем ставший основой будущего военного.

К тому же, справедливо полагая, что флоту на Черном море все равно быть, Константин Николаевич приказал строить канонерки и фрегаты на других морях. Он же настоял, чтобы специальным рескриптом императора Александра был заложен будущий броненосный флот России.

Операция «Донбасс» тоже его рук дело.

С восстановлением морского могущества России на юге связано и развитие старых флотских баз в Одессе, Николаеве, Херсоне.

Но, что еще важнее, видя нужды флота и Севастополя, великий князь Константин Николаевич разработал и блестяще реализовал план постройки английскими руками мощной индустриальной базы.

Эта база сегодня называется Донбассом. И в том, что во всех последующих войнах и научно-технических революциях у нашей страны было могучее топливное сердце и металлургические руки, заслуга шефа русского флота, брата императора Александра.

Это была поистине детективная история.

Константин отдавал себе отчет в том, что самой могучей промышленной державой мира является Британская империя, в просторечии – Англия. Надо у них учиться, надо привлекать их инженеров, их ученых, их капиталы в Россию. Но как это сделать?

Ведь в обеих странах еще не остыли страсти Крымской войны.

Были созданы две комиссии. Одна инженерная под руководством прославленного военного инженера Эдуарда Тотлебена, вторая военно-морская, которую возглавил один из пионеров строительства подводных лодок в России Оттомар фон Герн.

Они совершили несколько вояжей в Англию, где убеждали тамошних бизнесменов, что лучшего поля для применения талантов и капиталов, чем Россия, им не найти. Надо только в степях донецких, там, где много угля и железная руда, и доломиты водятся, построить крупный завод по производству рельсов. Рельсы же нам надобны, джентльмены, чтобы развивать свою огромную страну. А вам уже и строить «железки» негде. Так что по рукам?

В 1869 году в Лондоне было зарегистрировано британско-российсское «Новороссийское акционерное общество» (НРО), в котором через подставных лиц, к слову говоря, поучаствовала и августейшая фамилия.

Осенью 1870 года британцы начали на берегу Кальмиуса (в том самом месте, где потом вырос миллионный город Донецк) строительство завода, а в 1873 году НРО начало выпуск рельсов, которые легли в колею стратегической дороги Харьков – Севастополь (1875). Металл и уголь Донбасса помогли дешево и быстро возродить Черноморский флот и крепости на побережье.

Но еще важнее, что эта дипломатически-промышленная операция стала основой для короткого, но плодотворного периода сближения Великобритании и России, которая получила и инженеров, и инвестиции, и период мира.

«Большая игра», соперничество двух империй, затормозилась, а когда возобновилась, Лондон уже не мог диктовать Петербургу свои условия с прежней спесивостью и бесцеремонностью.

Великий князь Константин самовластно правил Морским ведомством почти тридцать лет – с 1853 по 1881 год. С 1863‑го он возглавлял законосовещательный орган империи – Государственный совет. И, если бы можно было так говорить о схеме монархической власти, у империи в это время было два императора – один на троне, другой – за его плечом.

У Константина никогда не было цезаристских поползновений даже в мыслях. Себя он видел опорой трона, надежным помощником брата.

Племянник Александр, ставший императором после убийства Александра II, отправил дядю в отставку. Говорили, что он не мог терпеть известную всему свету любвеобильность главного моряка России. Но, думается, что на самом деле, будучи человеком невероятной властности, Александр III просто не хотел терпеть рядом с собой столь же властного родственника. Да еще с такими заслугами перед империей.

Константин Николаевич скончался в 1892 году. Память его и вся Россия, и Черноморский флот, и Донбасс могли бы почтить и более глубоко. Ведь модернизация страны в духе и масштабах вполне петровских – дело рук этого русского принца.

* * *

Палыч перелистнул электронную страницу. Там стояла махонькая помета: «К этому + встав. и след. текст. Это дополн. или переделать».

История о первом годе Юзовки

Осенью 1870 года пароходы из Европы в Таганрог ходили исправно. Поэтому появление здесь в середине сентября нескольких судов под сенью «юнион джека» никого не удивило. Между тем зафиксировать событие, наверное, стоило бы – ведь на землю Российской империи сошли две с половиной сотни британцев во главе с 55‑летним валлийцем Джоном Юзом.

Этим людям будет суждено стать основателями города, сменившего за первые девяносто лет жизни имя трижды – Юзовка превратилась в Сталино, а тот, в свою очередь, был сменен Донецком.

Но тогда этого никто, разумеется, и предположить не мог. Как и того, что завод, который начнет строить в дикой донецкой степи эта горстка британцев, среди которых преобладали валлийцы и шотландцы, через какие-то двадцать лет станет основой огромного индустриального края, «Новой Америкой» по крылатому выражению Александра Блока, промышленным «сердцем России». И уж никто и помыслить не мог, что на этих землях, большая часть из которых принадлежала казачьему Всевеликому войску Донскому, а меньшая была их тех пустошей, на которых российские императоры позволили селиться в XVII веке свои новым малороссийским подданным, возникнет государственное образование с диким для того времени именем Украина.

А пока две с половиной тысячи волов, которых к Таганрогу согнали чуть не с половины Екатеринославской и Харьковской губерний британский консул Джон Хьюм и поверенный в делах свежеиспеченного Новороссийского общества (НРО) Александр Кэмерон, с удивлением поглядывали на небывалую поклажу, которую им предстояло тянуть полторы сотни миль – стальные кожуха доменной печи, котлы, балки, тросы, цепи, кирпич. В низине у никому не известной даже в России речки Кальмиус, на земле остзейского дворянина князя Ливена, ничего не было, кроме угля. Но это обстоятельство решило судьбу этого места – только так тогда и строили, поближе к главному источнику энергии.

К слову сказать, волов Новороссийская компания нанимала и содержала еще добрых четверть века, несмотря на то что через пять лет из Харькова к Юзовке была протянута железная дорога. Паровоз паровозом, а волы, знаете ли, тоже тяга надежная. Известно, что к 90‑м годам компания использовала около 6000 голов. На деньги, полученные от поставок Юзам волов, крестьянин соседнего с Юзовкой села Александровка Алексей Камеристый выучил в бахмутской женской гимназии дочку Настю. Эта самая Настя, став эсеркой, в 1902 году пристрелит в саратовской квартире тамошнего губернатора Петра Столыпина генерала Сахарова, а в 1918‑м будет членом советской делегации, подписавшей «похабный» Брестский мир с Германией.

За год с небольшим до мирной высадки англичан в Таганроге, 4 июля 1869 года в Лондоне была зарегистрирована Новороссийская компания, основанная рядом видных бизнесменов и инженеров, близких к Адмиралтейству. России нужны были рельсы, Англия умела их делать и не знала к тому времени куда их девать, протянув стальные магистрали по всей Европе, Индии и частично Америке.

Компанию составили быстро, в нее вошли 19 основных акционеров. По большей части с британской стороны. Финансовый интерес августейшей фамилии Романовых представлял обер-гофмейстер Дмитрий Нессельроде.

Никаких препятствий для устройства очередной «фактории» (так назывались промышленные островки британского мира в любой точке мира) островитяне не видели. Вопросы логистики, как мы видели, решались решительно и просто.

Среди акционеров, коих смело можно называть отцами-основателями Донецка, были люди вроде Томаса Брасси, инженера и негоцианта. Он был одним из тех, кто строил железную дорогу от Балаклавы до английских позиций под Севастополем. Возможно, именно он предложил для скорейшего устроения заводского поселка привезти в степь над Кальмиусом разборные дощатые домики, которые англичане купили во время осады Севастополя у хозяйственных французов. Во всяком случае, Александр Кэмерон в своих воспоминаниях намекает на такую возможность, называя домики «французскими». А что? Всего-то 15 лет прошло, лежали себе в пакгаузах Бристоля, ждали верного часа.

Как бы там ни было, домну «шотландского типа» начали ставить над вырытой заранее громадной ямой, закурились десятки маленьких коксовых печей. На черные работы, хотя и не очень охотно, пришли крестьяне окрестных сел – Александровки, Григорьевки, Семеновки.

Домики мистера Камерона становились в линию, заводской двор принимал очертания. И 30 декабря 1870 года священник из Григорьевки освятил новый заводской поселок, называвшийся поначалу Ливенским – по имени хозяина арендованных обществом земель.

Эта дата могла бы считаться датой основания Донецка. И считалась. По крайней мере, еще в 1945 году 30 декабря и отмечали День города по свидетельству известного донецкого краеведа Михаила Альтера. Затем дату приспустили на год назад в силу каких-то неведомых нам партийных игрищ. Возможно, кто-то не захотел отмечать 100‑летие Донецка в один год со столетием В.И. Ленина в 1970‑м?

Нам здесь важно другое, первые 164 рабочих и почти сотня техников инженеров – прокатчики, металлурги, горняки, химики, инженеры гражданские и военные, железнодорожники, геодезисты, геологи, – новый 1870‑й встречали в заснеженной промороженной насквозь степи. Сугробы в несколько метров, морозы под сорок и выше – вот, что ждало сынов Альбиона, поверивших посулам господ акционеров НРО.

В марте 1872 года на заседании Российского императорского технического общества адъютант шефа русского флота великого князя Константина Николаевича, бывшего мотором всей этой русско-британской затеи, лейтенант Леонид Павлович Семечкин докладывал результаты своей инспекционной поездки в Юзовку.

В дискуссию с ним по ряду вопросов вступил представитель самого знаменитого железнодорожного короля России Соломона Полякова инженер Петр Горлов, строивший железную дорогу и шахты в Донбассе. Тот самый, именем которого назван крупный город в ДНР, разбиваемый ныне уж пятый год подряд артиллерией ВСУ. В данном случае важно, что именно со слов Горлова мы знаем – в зиму 1870/71 года в центральном Донбассе почти четыре месяца подряд выли метели. Неудивительно, что около половины всех британцев слегло с разного рода болезнями, а то и просто умерли. Большая часть юзовских контрактников, этих первых дончан, предпочла бросить высокооплачиваемую работу в России и вернуться на родину.

Едва ли у сегодняшнего человека, живущего среди благ прогресса, есть право осуждать их слабость. Ведь сугробы и морозы были не единственными «неудобствами», как сказали бы склонные к «understatmen» британцы. Сейчас среди зелени донецких парков и пригородных рощ трудно представить себе, что тогда здесь не было ни деревца, ни кустика. Почти не было воды. Кальмиус – жалкая речушка, особенно в здешних палестинах. Ее воды не хватало на нужды завода, что уж говорить о нуждах людей.

Кстати, так будет еще очень долго. Американский романист Теодор Драйзер, посетивший Юзовку, ставшую к тому времени городом Сталино, в 1927 году с изумлением смотрел, как люди дрались в очереди за водой у немногих колонок и пунктов выдачи. Только вначале тридцатых город получит надежный водопровод.

Кроме того, британцам было невыносимо скучно и психологически невыносимо жить. Развлечений никаких, даже кабаков почти не было к тому времени. Языка не знали, физиономии сослуживцев примелькались, болезни косят одного за другим. Да еще с домной нелады.

Вообще-то изначально императорское правительство, соглашаясь на деятельность НРО в России, требовало начать выпуск рельсов к осени 1870 года. Но, как мы знаем, сроки пришлось корректировать.

Выпуск продукции должен был начаться в сентябре 1872 года. Поэтому домну ставили поистине стахановскими темпами, с дичайшими нарушениями технологий. Плюс погодка выдалась та еще – строителям в помощь. К тому же домну купили и привезли устаревшей конструкции, на Островах такие уже не ставили. И сам исполнительный директор Джон Юз мало понимал в металлургическом производстве. По профессии он был чистый прокатчик. Богато одаренный управленческими талантами, он был на удивление мало образован. Знавший его близко британский агент Баддели свидетельствовал – старик едва разбирал крупный шрифт заголовков газет.

Неудивительно, что, задув доменную печь 24 апреля 1871 года, британцы не смогли удержать нужную температуру, к тому же футеровка печи была выложена из бог знает какого кирпича, сделанного из бог весть какой глины. В итоге – «козел» – огромный ком застывшего недоваренного чугуна.

Позор? – Крах! Дело провалено, люди бегут, свои бегут, соотечественники. Это уже никуда не годится. После всех трудностей зимы, после этих проклятых русских морозов и казенного равнодушия! С кем? С кем работать?

Надо сказать, что положение директора Новороссийского общества Юза было отчаянным. Русские акционеры, прослышав о беде, прислали одного из авторов проекта по привлечению британцев к русскому рельсопрокатному делу – генерал-майора Оттомара Герна, англичане – Александра Огилви. Оба – с деловой хваткой. Оба – инженеры: Огилви – гражданский, Герн – военный, фортификатор и изобретатель первых русских подлодок.

Именно склонность к поиску нестандартных технических решений помогла Герну найти выход – под домной выкопали огромную яму, разобрали дно печки и в этой яме похоронили «козла». Теперь можно было строить рядом новую домну. Оставалось только дождаться новых техников и квалифицированных рабочих из Уэльса, материалов и денег.

А тем временем в будущую Юзовку тоненькими ручейками начали стекаться чернорабочие, которых оказалось надобно куда больше запланированного Юзом со товарищи еще в Англии. И были это мужики из русской глубинки.

Так начиналась Юзовка – Сталино – Донецк. На британский фундамент пришла русская деревня. Орловские, смоленские, тамбовские, курские да рязанские с казанскими мужиками подняли огромное дело. Оно стоило многих жизней и трудов. Но оно того стоило. Россия получила свое индустриальное сердце, которое позволило ей выстоять в кровавых перипетиях ХХ века.

* * *

Палыч собирался уже взять третий кофе. И с вожделением осматривал на початую бутылку виски Донны, представляя, каким может быть его вкус, смешанный с горячим раствором кофейных зерен. И тут в комнату не вплыла величественно и просто, как она делала это в два предыдущие дня, а вошла, чуть не вбежала, Донна.

– Палыч! Если хотите – плесните себе в кофе мой виски, и мне, si no es difícil, то же самое сделайте, как себе, в общем.

– Habla usted Español?

– Un poco. Не удивляйтесь, у меня много талантов. Хорошо, нам надо объясниться накоротке.

– Панаса ждать не станем? – Палыч уже понимал, что опять и опять, в который и который раз подступает то, что покойный Равилька называл «сменой декораций».

– Да куда он денется, – отмахнулась женщина, – без успешного завершения этой миссии он не сможет заниматься ничем, кроме сидения в изоляторе для националистов-рецидивистов. Но вот прямо сейчас. Пока его нет. Я хочу доверить вам одну вещь. Не спрашивайте ничего, но, прошу вас, примите это серьезно: с Панасом надо держать ухо востро. Совсем скоро, думаю, он себя проявит.

– Я смогу вам поверить. Если вы мне скажете, кто вы такая?

– Тут все просто – «СМЕРШ 2.0». Старший контроллер по Югу России.

– И не Донна?

– И не Донна. Хотя можете звать меня этим дурацким псевдонимом.

– Хорошо. Что делаем дальше?

– Как что – Декамерон наш донбасский уже надоел? – Читаем дальше, товарищ, не расслабляемся. Когда надо будет сменить пластинку – я «маякну».

Дверь неслышно отворилась и в проеме возник Панас. Он широко улыбался:

– Бойтесь данайцев, дары приносящих.

– Это вы о чем? – синхронно спросили Донна и Палыч.

– О подарках, мои противоречивые собеседники. Вот, послушайте. Слушайте, слушайте. Ведь для этого мы здесь.

История о самых известных донбасских подарках Москве

Начнем с самого известного, с кремлевских звезд. В тридцатых годах вместо царских двуглавых орлов было решено на шпили кремлевских башен установить звезды. Сначала их сделали просто из уральских самоцветов, которым позже на смену, в духе прогресса, пришло специальное рубиновое стекло. Проект предусматривал их подсветку мощнейшими электролампами в 5000–6000 ватт. А это значит, что стекло должно быть небывалой крепости. Где взять такое?

Для инженеров того времени ответ был очевиден – в Светлограде. Так иногда неформально именовали город Константиновку в 60 километрах на север от Сталино (прежнее название Донецка). Там еще до революции был создан, как сказали бы сегодня, кластер стекольной промышленности. При советской власти он был развит невероятно. И вот на заводе, который чуть позже стал называться «Автостекло», было сварено такое непростое стекло. Добавим, раз уж речь зашла об этом, что на «Автостекле» в советскую эпоху изготавливали каждое третье триплексное стекло для подводных лодок, танков и бронетранспортеров. Треть последних, к слову сказать, была построена в Жданове (так назывался Мариуполь), на «Ждановтяжмаше».

Так что, первые красные звезды сияли с башен Кремля константиновским светом. В годы Великой Отечественной они были значительно повреждены, и после войны их стали менять на сделанные в близком к Москве Клину.

Не так просто уйти в Кремле от Константиновки. Потому что номер два в нашем рейтинге тоже сделан в этом городе химиков, имевшем ранее неблагополучную экологическую репутацию. В год там выпадало из атмосферы до 19 кг свинца. В Европе он занимает второе место по загрязненности почвы. До сих пор, несмотря на то что уникальные заводы Украина благополучно угробила.

Так вот, кроме кремлевских звезд константиновские мастера трижды изготавливали сапфировые саркофаги для Мавзолея Владимира Ильича Ленина. В 1938, 1960 и 1972 годах. Каждый раз делали новый, потому что ученые-оптики улучшали качество зрительной функции саркофага.

Вдогонку к саркофагу Мавзолея добавим и гигантские стекла для Кремлевского дворца съездов, для перевозки которых из Донбасса в Москву строили спецавтомобили с огромными негабаритными платформами.

Крымский мост – наверное, самый популярный и известный из московских. Чего только с ним не связано – от привязки ориентиров на Выставочный зал Третьяковки и парка Горького до громких автомобильных аварий с участием мажоров.

А если серьезно, то этот шедевр инженерной мысли имеет множество преференций перед собратьями в Европе и мире. Первое, что приходит в голову – это самый стальной мост в мире, ни в одном из других доля использования стали не доходит до таких параметров – тонна на квадратный метр.

Сделан был мост в донбасском городе Краматорск, который с тридцатых годов слыл одним из главнейших центров советского машиностроения. На здешних гигантах, главным из которых является Новокраматорский машиностроительный завод (НКМЗ), чего только не делали и делают до сих пор – от шагающих экскаваторов для всех угольных и рудных разрезов России и ближнего зарубежья до отдельных узлов ледоколов.

Крымский мост был изготовлен из 10 000 тонн донецкой стали. Ее в Донбассе варили, из нее в Донбассе сделали все конструкции моста. Донецкий человек, когда идет по нему, должен помнить, что под ногами у него 668 метров малой родины, созданных во славу столицы.

Четвертый донецкий артефакт в столице России был мало известен и мало заметен, но на нем, образно говоря, держалось все советское, да и постсоветское телевидение.

Стальные канаты, державшие уникальное сооружение – телевизионную Останкинскую башню, были изготовлены тоже в Донбассе, в небольшом городе Харцызск, на тамошнем, я извиняюсь за мой донецкий, сталепроволочноканатном заводе. В годы украинской власти он стал называться «Силур», много раз был перепродан, разворован. Сейчас былую славу его возрождают власти ДНР.

Что такое Останкинская башня? Это 540 метров бетона и стали, взметнувшихся в московское небо. Архитектор этого чуда Николай Никитин придумал систему из 149 стальных канатов под напряжением. Они и были сделаны в 1960–1967 годах. Стояли бы и до сей поры, но пожар 2000 года повредил большую часть из них. Нынешние уже не донецкие.

Бонус – харцызские стальные канаты использовались при строительстве гигантской статуи «Родина-мать» в Сталинграде, строившейся в те же годы, что и башня в Москве. Кроме того, их по сей день можно видеть на вантовых мостах Риги и Киева.

Самый незаметный, но при этом очень весомый вклад в дело (а то и «тело») Москвы внес Ясиноватский машиностроительный завод. Вообще-то Ясиноватая – крупнейший железнодорожный узел не только Донбасса, но и всего бывшего Советского Союза. Четыре года назад туда пришла война, и железная дорога почти намертво встала.

А вот ЯМЗ работает, несмотря ни на что, и выпускает проходческие комплексы и угледобывающие комбайны для шахт Кузбасса. Но мы о Москве. Как уже можно догадаться – Ясиноватая поставляла столице проходческие комплексы для метростроя. Они, вообще-то, изначально для проходки угольных пород предназначались. Но принцип работы один, поэтому здесь научились делать комплексы для метростроя. Более того, как утверждают на предприятии, разработка и производство механизированных щитовых комплексов типа «КТ» и «ТЩБ» коренным образом изменили технологию проходки тоннелей и строительства метрополитенов.

Так что многие московские станции метро начиная с 60‑х годов, а также сотни километров перегонов между ними построены при непосредственном участии ясиноватских машиностроителей. Конечно, не в одной Москве, но в Ленинграде/Петербурге, Киеве, Праге на метрострое работали ясиноватские комплексы. Но только в Первопрестольной их вклад столь заметен.

Если Урал местные историки зовут «горнозаводской цивилизацией», то Донбасс правильно было бы называть цивилизацией инженерной мысли. Ни в одном регионе, созданном русским гением, потом, кровью, нет и не было такой немыслимой концентрации предприятий практически всех видов промышленности, сотен многопрофильных и узкоспециализированных научных и проектных институтов. Никогда в России больше не было рождено такого количества ремесленных и инженерных династий.

Многое из того, что за полтора века было создано в Донецких степях Россией для России, для Союза, украинская власть погубила за четверть века своего «незалежного» правления. Теперь она пришла добивать остатки былого величия Донбасса. Неужто мы видим закат донецкой инженерной цивилизации и лицезреть ее достижения сможем только в Москве?

* * *

Донна постучала по оконному стеклу ногтем. Палыч давно заметил, что маникюра эти руки не знали давно.

– Какая теперь разница, была или нет эта донецкая цивилизация, – сдавленным голосом произнесла она. – Теперь на небесах только и говорят, что о нашей цивилизации. А мы им, такие гордые, – да. Это мы из адского котла в преисподней выпрыгнули, пустите в рай.

– Ладно, ладно, – затараторил Панас, – прочитаю вам еще на эту же тему. Пусть пишется все, что у нас есть. Так Донна?

Женщина посмотрела на него с непонятным для Палыча смыслом и ответила медленно:

– Такт, так, Панасэ…

– Что это вас на суржик потянуло? Чудненько. Слушаем дали…

История о «плавильном котле» Донбасса: русская руда и всероссийские добавки

Как только не пытаются обосновать свое право на земли Донбасса украинские националисты, но все их потуги оказываются напрасными, сталкиваясь с укоренившимся в краю русским интернационализмом

Факт, хорошо известный любому мужчине, побывавшему в Донбассе, а уж тем более в его столице, – после первого же своего приезда туда уезжать не хочется. Ведь нигде больше в мире нет такого количества безумно красивых женщин и девушек на квадратный километр. Лично знаю людей, менявших под влиянием этого фактора идеологические предпочтения. Ученые утверждают, что виною всему – особая генетика, смешение сотен кровей в крае за очень короткое время – чуть больше века.

Поэтому любые попытки украинских националистов посеять рознь между людьми Донбасса на национальной, религиозной и даже экономической основе обречены изначально. Слишком много корней переплелось в этой благословенной земле, которой, по словам «донецкого Бернса» Павла Беспощадного, «нет на свете вдохновенней».

Последняя книга Павла Григорьевича Беспощадного «Каменная лира» вышла в свет ровно пятьдесят лет назад. «Паровозом» по терминологии тех лет в ней, то есть стихотворением, которое идейно тянет за собой всю книгу, была знаменитая «Клятва», написанная в жутко трудном 1942 году, когда советские войска оставили и восточный Донбасс, отступая к Сталинграду. Из него пошла гулять строчка, ставшая крылатой фразой, – «Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано».

На чем была основана уверенность в силе Донбассе поэта Беспощадного, пришедшего пацаном со Смоленщины? Да на том же, на чем и у пацанов-ополченцев, отдающих жизни за эту трудную землю сегодня. Это очень простая мысль: никто ни перед кем не имеет никаких преимуществ, кроме тех, которые он заработал своим горбом. Эта мысль, между прочим, отразилась и в девизе Донецкой области, взятой у великого Дмитрий Менделеева: «Возможность доказана делом».

Остальные игрушки не имеют силы. Ни происхождение, ни партийная, ни клановая принадлежность, даже физическая сила и владение оружием.

Донбасс – идеал русской воли.

Да, русский язык, русская культура, русский менталитет, русский образ жизни укоренены в Донбассе более других, и на то есть причины: русские первыми пришли в этот край, стали его фундаментом. В Донбассе стало системным представление русского человека о свободе. Это, по Николаю Бердяеву, не куцая законопослушность европейцев перед лицом бессмысленно жестокого закона. Нет, русский человек понимает свободу, как никем и ничем не ограниченную волю. Его личную волю.

Это понимание стало основой для донецкого правила: на работе (опасной почти всегда), в армии, на службе могут и должны быть дисциплина и иерархическое подчинение. Но за пределами оных, в семье, между товарищами, на гулянке, никто не имеет права вмешиваться в его действия другого.

К слову сказать, это очень похоже на заботу о «прайвэси» у американских пионеров и русских первопроходцев. Но и то сказать – ведь русское крестьянство пришло в Донбасс именно как первопроходцы. Шли от родимой тощей земли открывать новую жизнь, новый труд, новые возможности. Не потому ли Александр Блок назвал Донбасс «Новой Америкой»?

У нынешнего Донбасса короткая история и запутанные отношения с географией и этнографией. Без понимания того, как завязывался этот узел, не обойтись, все будем сваливаться то в национализм, то в спекулятивную социологию.

До Великой Октябрьской социалистической революции проблема так остро не стояла, ведь не было никакой Украины, да и Российская империя была государством сословным, а не национальным. Кроя бывшие имперские губернии по своему усмотрению, большевики нарезали новые административные единицы, никак не сообразуясь с тем, как эти земли выглядели ранее.

В итоге после территориально-административной реформы 1932 года в составе УССР появилась огромная Сталинская область, от которой шестью годами позже отпочковалась Ворошиловоградская (Луганская) область.

Донецкую область слепили из Мариупольского, Бахмутского, Славяносербского уездов Екатеринославской, части Изюмского и Купянского уездов Харьковской губернии и земель Области Войска Донского. В начале двадцатых в ведение Донбасса (Донецкой губернии) попали и Таганрог с Шахтами и Миллерово, но потом их перевели в РСФСР. Можно только попытаться представить, какая это дикая была мешанина народов, интересов и культурно-бытовых предпочтений.

В упрощенном виде: это был слоенный пирог. Север – с преобладанием малороссийского населения, центр – великороссы, евреи, татары, юг – греки и опять-таки малороссы. Что в общем-то соответствовало историческому заселению края.

Россия начала осваивать эти земли в конце XVI века. В 1571 году был основан город Бахмут (с 1924 года – Артемовск), с 1644 по 1676-й появились будущие Славянск, Красный Лиман.

После Восстания Богдана Хмельницкого, сюда массово бегут от польских карателей крестьяне с Правобережной Украины, в основном с Подолии, которым царское правительство разрешило здесь поселиться. Одновременно с востока расширяли свои владения донские казаки, граница с ними позже прошла по реке Кальмиус, ныне в центре Донецка.

Вторая волна русских народов (великороссов и малороссов преимущественно) пришла в Донбасс в 20–30 годах XIX века, когда новороссийские помещики начали переселять сюда целыми селами своих крепостных из той же Подолии, Слободы, Полтавщины, Курщины и Орловщины.

Но самая мощная волна пришла с началом развития капитализма в России. По мере того как рос и развивался индустриальный регион, сюда уже своей волей приходили курские, тамбовские, рязанские, смоленские, орловские, брянские крестьяне. На донских землях их называли «иногородними», они составили большинство населения – более 60 процентов в Области Войска Донского.

Каждый этап восстановления Донбасса после войн (1922–1928), (1943–1949), а также периоды индустриального роста в тридцатых и пятидесятых-шестидесятых приводил сюда новых переселенцев. Характерно, что на шахтах и заводах Донбасса украинские крестьяне долго не решались работать, просто какое-то табу у них было на это.

Еще в шестидесятых годах прошлого века в городах и поселках центрального Донбасса хорошо знали народную поговорку, которая в облагороженном виде звучит примерно так: «В шахте много кого увидишь, кроме цыган, евреев и украинцев». Украинизация Донбасса, в основном восточного, началась в пятидесятых, когда западноукраинскую молодежь по «оргнабору» почти силком гнали на шахты, где не хватало рабочих рук.

В Донбассе все есть, и греки тоже.

Юг Донецкой области был заселен и освоен отатарившимися, но сохранившими православную веру крымскими греками, которых вывел с полуострова святитель Игнатий. Они основали Мариуполь (Марьямполь) и другие населенные пункты с греческими именами, скопировав их с тех, что были оставлены на старой родине – Керменчик, Бугаз, Сартана, Янисоль, Бешево, Мангуш, Урзуф, Ялта. Со временем к урумам или греко-татарам добавились румеи или греко-эллины, переселившиеся в Приазовье из Эллады под влиянием освободительных войн против турок.

Между многочисленными греческими селами доброй половины бывшей Донецкой области УССР расположились россыпи немецких, болгарских, армянских сел и даже еврейских сельскохозяйственных колоний. В одной такой колонии родился будущий герой Гражданской войны, знаменитый анархист Лева Зодов, чью фамилию, равно как и биографию, и происхождение писатель Алексей Толстой перекрутил в Задова.

Вокруг Луганска, Старобельска и Родаково с конца XVIII века появляются села сербов и хорватов. Даже уезд назывался Славяносербским. Правда, центром его стал Луганск.

Вместе с капитализмом в Донбассе появляются волжские татары. Много было казанских, много было пензенских и нижегородских мишарей. Татар на шахтах любили – народ в основном трезвый, работящий, со своей внутренней организацией. Татары, как и русские, приходили на работу в Донбасс в несколько волн. Немало их и сегодня в Донецке, Макеевке, Снежном, Енакиево.

В тридцатых и пятидесятых годах прошлого века в Донбассе появляются выходцы с северного Кавказа. Серьезные общины образовались у грузин и азербайджанцев.

А еще в жилах жителей Донбасса течет английская, валлийская, шотландская, польская, финская, узбекская, таджикская кровь. В Донецке не редкость такая семья: глава наполовину украинец по матери-полтавчанке, наполовину аварец – по отцу, жена его полурусская-полуеврейка, иногда с примесью греческой или татарской крови. Кто, спрашивается, по национальности их дети?

«Мы – русские», – говорят они.

В советское время все были советские, но и тогда, указывая в паспорте этническое происхождение, донбассовцы уверенно заявляли – мы русские. Наш язык общения в семье и на работе – русский, русская культура нам ближе других. И столица наша Москва. А национальные языки, блюда, обычаи мы свято храним, как хранят в старых книгах цветы и листья, привезенные издалека.

В индустриальном степном краю давно живут и трудятся представители 104 народов и народностей. Русские из Донбасса – так они себя называют. И в обратном их никто не переубедит.

* * *

Панас нервно провел рукой по лицу:

– Устал я от этого пафоса. Но прочту еще одну штуку. Чтобы уже не возвращаться к теме.

История, рассказывающая о том, что Донбасс – родина бонз и «богов»

Бывает так – Бог одаривает отдельно взятого человека с такой щедростью, которой хватило бы на сто. И поди объясни это. Так же бывает со странами и областями, городами. И это называют гением места. Гении, правда, бывают разные – и со знаком плюс, и отрицательные. А в случае с Донбассом – и тех и других хватило с лихвой, где-то даже с перебором.

Донбасс дал России, миру множество замечательных талантов. Перечислим только самых знаменитых и статусных: великий композитор Сергей Прокофьев, героический полярник Георгий Седов, новаторы производства Алексей Стаханов, Паша Ангелина, Петр Кривонос, Макар Мазай, герои-молодогвардейцы, космонавты Георгий Береговой, Леонид Кизим, Александр Волков, великие голоса России Анатолий Соловьяненко и Иосиф Кобзон, артисты Николай Гриценко, Леонид Быков, Майя Булгакова, знаменитые на весь мир спортсмены Полина Астахова, Александр Ягубкин, Илья Матэ, Сергей Бубка, Руслан Пономарев. Но за ними, конечно, миллионы простых работяг-донбассовцев, донецкий да луганский народ, который и породил славную плеяду.

Однако этот же край дал миру и людей не столь однозначно оцененных. В чем тут дело – разобраться не так просто. В конце 90‑х годов недолго жившая газета «Русский курьер» пыталась разобраться в этом феномене, проведя свой небольшой социологический опрос, дабы составить портрет края. Наибольшим успехом у журналистов пользовалась, в связи с этим фраза своего же собственного ответственного секретаря, видного донецкого журналиста Сергея Голохи: «Донбасс – край бонз и “богов”».

Этим он, видимо, хотел подчеркнуть своеобычность своей малой родины, буквально начиненной харизматическими личностями с уклоном, скажем так, в собственную исключительность.

Взять хотя бы «бонз». Словечко это, впервые употребленное в русском языке, кажется, Александром Куприным в названии рассказа, давно уже стало нарицательным для обозначения важного человека, политика или представителя олигархии. В вокабулярии нашем утвердилось оно во времена засилья советского агитпропа.

Много ли таких персонажей было в Донбассе? Ну, это вообще-то штучный товар. Судите сами.

Никита Хрущев, советский лидер, пришедший к власти после Иосифа Виссарионовича Сталина, смолоду успел и на шахте в Юзовке, и на заводе там же потрудиться. Крестьянское происхождение и пролетарская юность не помешали ему стать самым узнаваемым донбассовцем в истории.

В бывшем СССР и нынче часто его поминают (в книгах, кино, на ТВ), да и на Западе, кажется, не спешат забывать. Кто хвалит за «оттепель», кто клянет за ХХ съезд, но девать его уже некуда – был! И был, кстати, невероятно тщеславным человеком. Возможно, это свойство характера толкнуло его сначала к анархистам, а потом к троцкистам. И ведь чудом спасся в 1937 году. Поручился перед Сталиным за него «железный нарком» Лазарь Каганович, который, вот ведь судьба, тоже в Юзовке работал в канун Великой Октябрьской, но подпольно – под фамилией Кошерович.

Никита Хрущев, конечно, типичный советский бонза. Это ведь его слова: «Власть – слаще денег, слаще водки, слаще женщин, слаще всего на свете». Судьба и власть с его памятью распорядились по-свойски. Дом-музей Хрущева в Донецке был снесен вместе со всей экспозицией бульдозером в одну ночь – сразу после смещения Никиты Сергеевича брежневцами со всех постов в октябре 1964 года.

В хрущевские времена в Донбассе к власти пришли и два харизматика регионального масштаба. Один из них, Владимир Дегтярев, был первым секретарем обкома партии в Донецке. После него в столице Донбасса остались стадионы, теннисные корты, благоустроенные жилмассивы. Его именем назвали площадь, ему самому поставили памятник.

Ворошиловградскому (луганскому) его коллеге Владимиру Шевченко повезло меньше. Хотя и он понастроил в своей вотчине немало полезного. Кроме того, он был участником войны, партизанил в Донбассе, имел невообразимо шикарный партийный послужной список. Но его погубила страсть к футболу.

Не мог он смириться с тем, что лавры союзного чемпионата достаются столичным командам да киевлянам. Всеми правдами и неправдами стал «покупать» футболистов, тренеров, говорят, и судей. И своего добился – в 1972 году ворошиловградская «Заря» стала первым нестоличным клубом, выигравшим «золото» союзного первенства.

Но Шевченко поплатился за страсть креслом. Республиканская прокуратура УССР устроила проверку, вскрыла вопиющие факты финансовых поборов в пользу команды «Заря». Будь у Шевченко меньше заслуг, неизвестно еще как сложилась бы его судьба. Прокуроры жаждали крови. Но Брежнев приказал спустить дело на тормозах, и любитель футбола и родного Донбасса отправился всего лишь горным инспектором в Горловку. Владимир Васильевич умер в 1997 году и еще успел увидеть, как команда, ради которой он сломал свою карьеру, превратилась в ничто на спортивном олимпе.

Кого назовем ровней этим двум в новейшее время? Конечно, дончанина Рината Ахметова и уроженца Енакиево Виктора Януковича. Не будем говорить здесь о них много. Всем и так все известно. Донбасс поминает их сегодня не лучшим образом. Заметим только, что в обоих случаях кроме банальной жажды обогащения не обошлось без тщеславия – оба-то вышли из самых что ни на есть низов пролетарских. И комплекс бонзы явно помешал обоим принять в нужные дни верные решения. Оба переоценили свою роль в жизни Донбасса. Ни история, ни Донбасс такого не прощают.

Кстати, об истории. Есть у нас еще один персонаж для этих заметок. Небезызвестный академик Анатолий Фоменко. Уроженец Сталино (Донецк), сын горного инженера, он рос в Луганске. Действительно, без дураков, выдающийся русский математик современности. Заслуги его перед наукой многообразны и велики, он абсолютно правильный академик. Какая муха укусила его, не понять никому. А только в 90‑х вместе с коллегой по кафедре на матфаке МГУ Носовским он изобрел и стал проповедовать печально известную «Новую хронологию», которая ничтоже сумняшеся объявила, что ничего из того, что преподают историки в школах и вузах, никогда не было в действительности.

Поведение этого сына Донбасса осталось загадкой для коллег-ученых. Степень растерянности от появления «Новой хронологии» столь велика, что описать ее можно разве что словами выдающегося русского лингвиста Александра Зализняка: «Признаюсь, я сам не могу до конца отделаться от мысли, что для А.Т. Фоменко его сочинения на гуманитарные темы – это забавный, хотя и изрядно затянутый, фарс, мефистофелевская насмешка математика над простофилями гуманитариями, наука которых так беспомощна, что они не в состоянии отличить пародию от научной теории. Если это так, то главные кролики этого изысканного эксперимента – его (А.Т.Ф.) последователи».

Ну и наконец, о «богах». Тут с нашей стороны есть определенное лукавство, потому что «богом» объявляла себя только донецкая журналистка Марина Цвигун. Помните «Белое братство» и Марию Дэви-Христос? Шум тогда стоял невероятный по всему бывшему СССР.

Началась эта история в 1990 году, а завершилась в 1993‑м, когда «Белое братство» попыталось захватить и сжечь Софийский собор в Киеве. Как скромной журналистке из многотиражки донецкой фабрики удалось стать единственным светом в окошке для десятков тысяч адептов по всей стране – это большая загадка. Долго еще будет Марина символом внезапного помешательства масс. А может, она и вовсе предтеча многих себе подобных «богов» и «богинь». То Донбассу неведомо, эту дамочку он забыл.

Еще больше хотел бы забыть трудовой край тот факт, что на его территории в селе Благодатное в семье шахтера родился чуть не девяносто лет назад великий грешник и раскольник русского православия, так называемый киевский патриарх Филарет.

И у него было два пути. Ведь мог остаться в истории как один из столпов обновленной Русской православной церкви. Авторитет у него был бешеный. Судите сами. В 1958–1960 годах был ректором Киевской духовной академии, с 1966 по 1990 год – митрополит Киевский и Галицкий, Патриарший экзарх всея Украины, затем – предстоятель Украинской православной церкви. В мае-июне 1990 года был местоблюстителем Патриаршего престола Русской православной церкви. Являлся одним из кандидатов на патриарший престол в ходе избрания патриарха на Поместном соборе в июне 1990 года.

И вдруг в одночасье лишился всего, восстав против церкви, которая не его на патриарший трон поставила: лишен сана, отлучен, предан анафеме, подобно Мазепе. Казалось бы, полный крах на самом краю жизни. Ведь отлучен от церкви, которой до того служил 60 лет (Филарет был на пороге 70‑летия). Как бы не так – в ответ заблудший оперся на националистов, повел раскол в Украинской православной церкви, объявив себя Киевским патриархом, и вот, как мы видим, одной ногой стоя в могиле, упорно пытается устроить религиозную войну.

Как нам оценивать донецких бонз и «богов»? Конечно, кроме прямого осуждения всех тех нелепостей или прямых преступлений против Бога или людей мы можем говорить, что налицо – свойственная всем донецким боевитость. Кроме того, в каждом (или каждом втором) из донецких с детства сидит свойство характера, заложенное историей и ходом русской цивилизации вообще и местной инженерно-технологической, горно-металлургической цивилизации в частности. Оно, это свойство, было точно формулировано одним из донецких журналистов уже после начала войны с киевским режимом: «Когда все уже согласятся с тем, что цель недостижима, что ничего не поделать, что надо успокоиться, смириться и т. д., донецкий человек все-таки обязательно спросит: “Можно, я все-таки попробую?”»

Эта нацеленность на непременное (имя, карьера, здоровье, жизнь могут не приниматься в расчет) выполнение задачи, работы, учебы коренится в крестьянской первооснове, принесенной из внутренних районов России на юг и здесь многократно усиленной в ходе войн и научно-технических революций. Доказательство – в судьбах тех, кем Донбасс вместе со всей страной гордится. Судьбы же бонз и «богов», приведенные в этом очерке, дают возможность понять, до какой степени внутренней свободы и небрежения общинным интересом может дойти человек, рожденный и воспитанный в подобной среде.

Понимание этого приводит нас к необходимости серьезной научной работы по осознанию феномена донбасского психотипа и попытке практического его применения на всеобщее благо. Знание – сила.

* * *

После обеда долго совещались, сколько надо читать еще. Панас, ссылаясь на инструкции и свой статус, говорил, что читать надо по максимуму. У Палыча сложилось впечатление, что он готов сидеть на печальном крымском берегу до конца жизни. Донна говорила, что, несмотря на все приказы, полученные ею и Палычем, бессмысленно тащить все в нору, уподобляясь жукам навозникам. Кажется, ей хотелось что-то где-то расставить по своим местам. И поскорей. Теперь, когда она открылась Палычу, он старался увидеть в ее словах и действиях тайный смысл, но постичь его пока не мог. Что ж, он прервал спорящих и прочел на свой выбор еще одну старую историю.

История появления Артема-на-Горах

Настоящее искусство почти всегда выше обыденной жизни. Гигантский памятник товарищу Артему в Святогорье – парит не только над долиной Северского Донца, но и над тщетными попытками вынести его за скобки повседневности.

Поезд еще только выходит с предыдущей перед Святогорском станции, а меловая гора и монумент над ней уже белеют над зеленым морем соснового леса. И так уже больше 90 лет – с того момента, как выдающийся украинский советский скульптор Иван Кавалеридзе поставил Артема над Святыми горами. Полсотни метров – высота самой большой скалы, да плюс 28 метров монумента с основанием. Немудрено, что Артем в Святых горах по праву называется самым высоким памятником в стиле кубизм. У него еще много рекордов. Он и самый массивный в своем роде – 800 тонн бетона, и единственный светский памятник, довлеющий над культовым сооружением, – на соседней скале и под ней раскинулись храмы и службы Святогорского мужского монастыря, ставшего в начале века пятой русской лаврой – Свято-Успенской.

В этой связи, конечно, можно было бы сказать, что советская власть намеренно выбрала место под гигантский памятник одному из самых харизматических своих героев над святым местом. Но конспирология тут не проходит. Тогдашний главный по УССР Георгий Петровский (в честь которого назван Днепропетровск) собирался поступить скромнее – поставить небольшой памятник Артему у создаваемого вместо монастыря санатория для шахтеров. По смете выделили 4000 рублей на него. Но поставивший уже один посмертный памятник Артему в Бахмуте скульптор Иван Кавалеридзе воспротивился казенному подходу. Он явился к Петровскому на прием и с ходу заявил, что так дело не пойдет – такой мощной фигуре, как товарищ Артем, надобно ставить подобающий памятник. Чтобы все отовсюду видели и помнили. Художник! Он так видел.

Петровский спросил: сколько надо денег? Кавалеридзе ответствовал, что 9000 рубликов. Петровский сказал, что есть только четыре. Хорошо, парировал скульптор, остальные доложу свои. Настолько мастер был влюблен в личность Артема.

Не восхищаться Федором Сергеевым, получившим известность под партийным псевдонимом Артем, было трудно. Для донецких, донбасских жителей всех времен и народов он еще при жизни стал иконой. Создатель и первый глава Донецко-Криворожской республики, талантливый управленец и журналист, он был образцовым революционером. Мужик резкий и крутой, справедливый и с замечательным чувством народного юмора. Солдаты и рабочие в Донбассе в 1918 году его боготворили.

Это был своего рода Че Гевара русских равнин, только Че далеко до главы Донецко-Криворожской республики. Хотя бы потому, что все эти его походы по джунглям Кубы и Боливии – милые шалости по сравнению с побегом Артема с каторги, многосоткилометровым переходом по тайге, переездом, незамеченным полицией, в Шанхай, а затем и вовсе на край света – в Австралию.

Там он последовательно основал первую на «Зеленом континенте» социал-демократическую партию, профсоюз горнорабочих, открыл в городке Брисбен социалистическую газету «Эхо Австралии», выходящую, кстати, по сей день. Паренек с рабочей окраины, конечно, был не прост и явно обладал тем, что позже, при его внуках, назовут харизмой. А проще говоря – железной волей, самоорганизованностью и личным обаянием. Ну и не стоит забывать, что сей выходец из крестьянской семьи сумел же как-то поступить в МВТУ и проучиться там пару курсов…

Эти качества и знание оргработы привели его в начале 1918 года на пост руководителя Донецко-Криворожской республики – лимитрофного советского образования, созданного на руинах индустриальных синдикатов канувшей в Лету Российской империи, мечтаний Съезда горнопромышленников и нескольких бывших губерний. С идеологической точки зрения это был выверенный, но дерзкий проект по выводу промышленного региона из зоны влияния националистической Украинской Народной Республики и ее германских хозяев, вознамерившихся заглотить русскую территорию чуть ли не до Урала. Позже, когда германский штык заблестел на Дону и в портах Северного Кавказа, у советского правительства был в запасе повод не соглашаться с полной оккупацией ДКР.

Артем в расцвете сил, в 38 лет, погиб в дикой катастрофе – при испытании аэровагона вместе с профсоюзными деятелями из Европы в 1921 году.

Надо сказать, что Иван Кавалеридзе был и сам харизматиком, человеком совершенно ренессансного типа. Он ведь только начинал скульптором, а завершил свою карьеру режиссером, и успешным! При этом по всей бывшей УССР стоят его памятники. И многим повезло остаться «в живых».

Умел сам работать стахановскими темпами и других убеждать. Говорят, что всего за четыре дня плотники сделали лекала для секций памятника, их везли на подводе наверх, где постоянные партнеры Кавалеридзе, семья потомственных бетонщиков Орленко, делали отливку, потом при помощи примитивного крана секцию ставили на место. Так все 800 (!) тонн и поставили. Всего за три месяца. При почти полном отсутствии строительных машин, транспорта. Придумав особую формулу бетона.

Кстати сказать, у семьи Орленко были свои фирменные рецепты изготовления бетона, которые они никому не передавали. Бывший директор Святогорского историко-архивного заповедника Владимир Дедов рассказывал автору этих строк, что из-за этой секретности приходится туго сегодняшним реставраторам – современный бетон не желает «приживаться» к бетону Орленко и через время отпадает, что глубоко расстраивает местных музейных работников.

Сказать, что у Ивана Петровича вышел шедевр, – ничего не сказать. На цоколе постамента высечена фраза товарища Артема: «Зрелище неорганизованных масс для меня невыносимо!» – и подпись – «А».

Старая, еще послевоенных времен легенда гласит, что с кулака Артема косил из пулемета гитлеровцев неизвестный красноармеец, а когда Красная армия гнала их из Сталинграда, там же сидел немецкий корректировщик огня. Или наоборот? Кто теперь скажет? На то она и легенда, чтобы разночтения позволять.

На самом деле, в этом районе наши войска под огнем немцев переправлялись на левый берег Донца. По некоторым данным, за три дня в августе 1943 года здесь полегла дивизия. Практически вся – 11 000 человек. Артему, ясно, тоже досталось, второй раз уже за войну. Но ничего, уцелел. Пока. Потому что объявленный Украиной объектом культурного наследия в 2003 году памятник стал объектом ненависти украинских националистов.

К началу очередной волны «декоммунизации» в 2015 году украинские националисты снесли все памятники Артему – в Артемовске, Харькове, Кривом Роге, Днепропетровске, Киеве. Личность Федора Сергеева вызывала у них не меньшую, если не большую ненависть, чем личность Владимира Ульянова (Ленина). Снос памятников Ленину вписывался хотя бы в общий постсоветский антикоммунистический дискурс, а к Артему у нацистов был свой счет, ведь он на дух не выносил их племя, даже в советском варианте. Делал все в годы Гражданской войны, чтобы Донбасс остался в составе Советской России. Увы, безуспешно, но позиция его была принципиальной: Донецк, Харьков, Кривой Рог – это Россия.

Так вот, в августе 2015 года желто-голубые активисты подступились к гиганту на Святых горах – как бы его свалить? Но так и не придумали, что с этакой махиной сделать. Восемьсот тонн бетона – это не шутка! Столкнуть вниз со скалы нельзя – погребет под собой монастырские и городские постройки. Да и как это осуществить, если даже немцы отказались от такого шага. Ох и прозорлив же был Иван Петрович Кавалеридзе, возводя столь масштабное сооружение.

Ничего лучше не придумав, нацисты символически «расстреляли» холостыми патронами тов. Артема, а после огородили его забором, запретив проход на смотровую площадку – дескать, она в аварийном состоянии. Понятно, что и это оскорбительно для Донбасса, понятно, что и опасность очередного покушения остается. Хотя, возможно, нынче националистам не до гиганта.

Памятник, безусловно, давно стал одной из визитных карточек Донбасса. Его необходимо изучать, писать о нем монографии, повести, рассказы и стихи, возить специальные экскурсии «на Артема». Одним словом, пиарить его, гордиться им, беречь его, как творение титана искусства в честь титана дела, титана русского духа.

* * *

– Скучно, – зевнул Панас. – Заезженная не то что тема – пластинка!

Как ни странно, его поддержала Донна:

– Правда, правда, нет ли у нас в запасе чего-нибудь более интригующего?

– Интригующего? Посмотрим… А! Вот!

История о каменных болванах Донецкой степи

У индустриального Донбасса с экологией всегда были непростые отношения. Что тут поделать: промышленность – естественный антагонист природы, радетели индустрии – антагонисты экологов. Так было всегда, но с некоторых пор общество потребовало у промышленников хотя бы элементарно убирать за собой.

Тем это, понятное дело, не нравилось – расходы! Но неумолимая логика прогресса общественных отношений заставляла руководителей предприятий и регионов поворачиваться лицом к экологическим проблемам. Правда, застарелый остеохондроз властности позволял делать это крайне медленно, со скрипом и весьма болезненно.

Сегодня у нас в сознание людей вбиты намертво – клещами не оторвать – две прямо противоположные точки зрения: а) советская власть делала все для защиты природы; б) советская власть делала все против защиты природы. И проистекает такой дуализм из самой сути действий партийного аппарата КПСС, который одной рукой подписывал требования провести природоохранные мероприятия, а другой давал отмашку на уничтожение заповедных зон.

Достаточно привести весьма характерный пример со всемирно знаменитым заповедником – одним из четырех международных биосферных – Аскания-Нова. Потратив на него в первые 25 лет власти сотни миллионов рублей, коммунисты затем с конца 40‑х и вплоть до 70‑х годов попустительствовали сокращению в Аскании заповедного фонда целинных земель чуть не вдвое.

Донецкие партийно-хозяйственные руководители в отношении природоохранных мероприятий и заповедного дела четко шли в фарватере определенной наверху политики. Политика же поражала нестабильностью: скажут завтра вековое рубить – срубим! Потому что дисциплина была без экивоков – железная.

Сталинская свобода слова была такой.

В Донецкой области несколько уникальных природных зон, сохранивших дух той самой дикой Половецкой степи (Дешт-и-Кыпчак), которая так романтично описана во многих произведениях классической литературы. Самые значительные из них, пожалуй, Хомутовская степь (в 30 км от районного центра Новоазовска) и Каменные могилы в Володарском районе.

Причем Хомутовская степь является местом сращивания Донбасса с Россией – во всех смыслах. Когда-то это была земля Всевеликого войска Донского, а теперь здесь проходит граница РФ и ДНР. Тут все общее – даже крупные пожары. Например, в 1995 и 2007 годах в Хомутовскую степь огонь приходил по глубокой Оболонской балке из России. Любителям символизма есть где разгуляться.

В мае 1947 года в областной газете «Социалистический Донбасс» была опубликована статья работников Мариупольского краеведческого музея М. Клименко и Е. Четенова «Почему “Каменные Могилы” перестали быть заповедными?». Авторы писали: «Теперь этот замечательный памятник природы перестал быть заповедником. Старший землеустроитель Володарского района тов. Колюх, вопреки здравому смыслу и законам о заповедниках, разделил при проведении землеустройства территорию “Каменных Могил” между колхозами “Труженик” и им. Буденного (…). Сейчас на территории заповедника производится массовый выпас скота, подъем целины под пахоту».

Благодаря активности донецких энтузиастов, поддержке прессы и начальника Главка заповедников при Совмине УССР Л. Мартынюка 4 августа 1948 года Сталинский облисполком принял постановление «О восстановлении, охране и упорядочении заповедников Сталинской области», которым был восстановлен заповедник местного значения Каменные Могилы.

Но радоваться было рано. 29 августа 1951 года председатель Совета Министров СССР Иосиф Сталин подписал постановление № 3192 «О заповедниках». В документе говорилось: «Совет Министров устанавливает, что в ряде районов необоснованно разрослась сеть заповедников по охране природы».

Кто первым поднял руку на заповедники Донбасса?

Сигнал был дан, и партия поняла его правильно. Председатель Сталинского (Донецкого) облисполкома Д. Адамец и секретарь Сталинского обкома КПУ И. Дядык подняли в июле 1955 года вопрос о передаче части заповедника Хомутовская степь колхозам Буденновского района, мол, научная работа в заповеднике не ведется и его территория никак не используется.

И доказать им обратное было очень трудно, просто невозможно.

Ведь этические и утилитарные аргументы никогда не смогут опровергнуть друг друга, ибо указывают на разные стороны предмета. В декабре 1955 года президиум АН УССР утвердил положение о заповедниках Стрельцовская степь и Хомутовская степь. Согласно этому документу, заповедник Каменные Могилы вошел как филиал в состав заповедника Хомутовская степь.

Адамец и Дядык были первыми дончанами, покусившимися на непаханую заповедную землю Хомутовской степи (до революции здесь было конское пастбище, «толока», Войска Донского) и реликтовые растения Каменных Могил.

Следующим был Дмитрий Гридасов, председатель Донецкого областного исполнительного комитета в середине 60‑х. Любопытно, что в будущем, оставшись без больших постов, Гридасов возглавил комиссию по охране природы Совета национальностей Верховного Совета СССР и Донецкую облорганизацию Украинского общества охраны природы. А в октябре 1966 года Дмитрий Матвеевич занимался прямо противоположным делом. Именно у него нашел поддержку соседствующий с заповедником колхоз им. Дзержинского Володарского района, который начал строительство пруда на территории заповедника. АН УССР подняла шум. На место выехала комиссия, которая подтвердила нарушение заповедного режима.

История сохранила для нас ответ будущего главы Донецкой областной организации защитников природы: «Никаких интересов строительство плотины не нарушает, академики не видели и не знают этого строительства и поднимают шум необоснованно».

Налицо было нарушение закона «Об охране природы УССР» и сразу нескольких правительственных постановлений. В частности, без разрешения правительства УССР никто не имел права изменять площадь заповедников. Однако ни директор колхоза, ни патронирующий его председатель Донецкого облисполкома Гридасов не были наказаны. Почти через год, в конце марта 1967 года, задним числом, Совмин УССР, чтобы разрешить неправовую ситуацию, специальным распоряжением отдал колхозу им. Дзержинского 8,75 гектара заповедной земли. Той земли, которую колхоз, пользуясь правом сильного, уже отобрал у заповедника. В виде компенсации заповеднику передали 16 гектаров колхозных «непригодных земель».

Отступить пришлось и всесильному Дегтяреву.

Мало-помалу росло самосознание советского общества. Но с партийными кадрами по-прежнему дела обстояли сложно. В 70‑х им так же трудно, как и пару десятков лет назад, было доказать, что существование заповедников – отнюдь не каприз академиков-ботаников, а всенародное дело.

Вот и знаменитому Владимиру Дегтяреву, бывшему в 1963–1976 годах первым секретарем Донецкого обкома КПУ, тоже бесполезно было это доказывать. Мало того, что он сумел себя в Донбассе поставить практически самодержцем, так у него от природы была, как у хорошо дрессированного питбуля, «натасканность» на выполнение плановых заданий. А планы партии – планы народа, как известно. Поэтому Владимир Иванович Дегтярев с досадой, конечно, воспринимал помехи, встающие на пути решения тех или иных партийных заданий. В большинстве случаев эта досада приводила к правильным выводам, но конечно же не всегда.

Вот, скажем, к середине 70‑х обнаружилось, что Донецк и окрестности испытывают почему-то дефицит овощей. С картошкой и морковкой-луком как-то еще справлялись колхозы. А вот с капустой не получалось. «Почему?!» – следовал грозный рык из здания на площади Ленина в столице Донбасса. Председатели колхозов разводили руками: землицы не хватает. Вон сколько ее гуляет попусту под всякими заповедниками, а толку с них, – разве что водки поехать выпить на воздухе, на травочке…

Но Хомутовская степь к тому времени уже нарастила броню в виде статуса подчиненности Академии наук УССР. К тому же начались 70‑е годы на Украине со статьи в «Рабочей газете» Б. Рябинина и Л. Леонова «Заповедный – значит неприкосновенный». Опубликованная в августе 1970 года, она, наверное, единственная, где о проблемах заповедников говорилось довольно прямо и честно.

Несмотря на последовавшие затем в отношении редакции репрессии со стороны ЦК КПУ, материал имел огромный резонанс и стимулировал создание новых охраняемых природных территорий. Что могло смутить в такой ситуации Дегтярева? Да ничего его не могло смутить. Он первый секретарь, он в своей области царь и бог. И все же трогать Хомутовскую степь напрямую, без санкции было нельзя. Санкция? Будет вам санкция!

Бывший донецкий журналист, а затем киевский эколог Владимир Борейко в своей книге «История охраны природы Украины» приводит поразительное свидетельство академика Константина Сытника, того самого основателя инженерной ботаники и будущего главу ВР УССР.

Дело было в 1975 году. Сытник в компании с президентом АН УССР академиком Борисом Патоном (Борис Евгеньевич, которому сейчас 100 лет, и поныне возглавляет теперь уже Национальную академию наук Украины. – Ред.) приехал в Донецк. Киевские гости, наносившие в общем-то обычный, чуть ли не плановый визит в физико-технический институт Донецкого академцентра, были поражены радушием, гостеприимством донецких властей. По нынешним временам так звезд принимают.

Причина открылась скоро – первый секретарь просил академиков дать добро на распашку Хомутовской степи. Дескать, рабочему классу негде капусту выращивать, а ваши очкарики там ерундой какой-то занимаются. Дегтярев уговаривал ученых долго и основательно. Те, естественно, категорически ни в какую – да вы понимаете, батенька, что предлагаете?! Нам же в приличном обществе руки не подадут. Нет, нет и еще раз нет!

Дегтярев, не привыкший к отказам, настаивал. Ему, с его непростым, взрывным характером, пришлось взять себя в руки, чтобы не потерять лица. Но уперлись академики – ни в какую! После Отечественной войны советский человек умел стоять насмерть.

И Хомутовская степь осталась жить и радовать нас своей уникальной броской красотой. Одна «пивония» чего стоит – это местные так называют массовое цветение по весне диких пионов. Гигантские территории покрываются огненно-красным ковром. И расстилается он на площади 200–300 квадратных метров ежегодно.

Хорошо, что не посадили здесь капусту.

* * *

– Да уж. Хорошо, что не посадили, – сказала Донна. – Хотя то, что потом там во время войны случилось, все на нет свело.

– О тщета человеческая! О суета сует! Твоя, Господи, воля! – проговорил как бы ерничая Панас. Но было видно, что он серьезен. – Я из своего электроблокнота вот такое выбрал. Читаю!

История Пятой лавры земли русской как пример воли Господней

Главная православная святыня Донбасса сегодня, как и другие храмы и монастыри УПЦ МП, оказалась под угрозой захвата и неминуемого запустения. Однако за годы существования Свято-Успенско Святогорской лавры такое случалось с монастырем не раз, но всякий раз он переживал возрождение.

В 1931 году старый путейский рабочий из Славянска, что в Донбассе, Сергей Иванович Кудиенко, узнал, что в СССР вернулся знаменитый писатель Максим Горький. Ветеран разволновался и послал открытку бывшему волжскому босяку, с которым сорок лет назад работал на станции Славянск дорожным рабочим. Купил что было под рукой в станционном ларьке – вид Святогорья.

Горький откликнулся быстро, прислал письмо, в котором растроганно вспоминал: «Узнал и Донец, и меловые скалы, и монастырь, и даже дерево, под которым спал тогда…»

Правда, самого монастыря знаменитой на всю Россию Святогорской обители, которую посетили в разные годы практически все известные писатели империи, не только Горький, к тому времени уже не было – новая власть закрыла монастырь в меловых пещерах еще 10 лет назад.

В конце жизни Горького и Кудиенко в монастырских кельях и храмах расположились санаторий для горняков Донбасса и вспомогательные службы для него. Только через 70 лет началось восстановление и новый период жизни древнего монастыря.

Точной даты основания Свято-Успенского мужского монастыря на Большом перевозе через Северский Донец не знает никто.

Достоверно известно, что первое известное нам упоминание о нем, которое можно отнести к периоду между 1517 и 1526 годами, встречается в известных «Записках о московских делах» австрийского дипломата барона Герберштайна. Посланник австрийского цесаря писал: «…воины, которых Государь по обычаю держит там на карауле с целью разведок и удержания татарских набегов… сидели около устья малого Танаида, в четырех днях пути от Азова, возле места Великий Перевоз, у Святых Гор…»

20 сентября в Новороссии создана православная епархия. В этот день в 1775 году был издан именной указ императрицы Екатерины II синоду «Об учреждении в Новороссийской и Азовской губерниях Епархии под названием Славянская и Херсонская». Всего через несколько месяцев после окончания войны с Турцией завоеванные земли обретали надлежащее церковное устройство. Но дело было не только в религии.

Впрочем, под «Святыми Горами» не обязательно могли иметь в виду монастырь. Несмотря на то что весь шестнадцатый век летописи писали о Святых горах (Львовская, например, под 1547 годом, Никоновская – под 1555 годом) как месте, откуда «татарский царь перелезал через Донец» и «шел к тульским да рязанским украинам», все-таки многие историки склонны считать, что монастырское общежитие со своим уставом появилось здесь в семнадцатом веке.

Понятно, что у церковных деятелей было свое мнение и, например, еще в 1851 году настоятель Святогорского монастыря архимандрит Арсений уже заявлял, что первые насельники в пещерах, вырубленных в меловых горах, взметнувшихся высоко над Донцом, появились сразу после татарского нашествия, и пришли они из Киева. «Мы не можем сомневаться, что выходцы Лавры Печерской основали нашу обитель…» – утверждал он.

Арсения можно было понять – Святогорский монастырь в конце царствия Екатерины Великой неожиданно попал в список закрывавшихся в ходе затеянного императрицей отъема монастырских имуществ в разоренную войнами российскую казну.

Возродился он только в сороковых годах позапрошлого века. И монастырю необходимо было упрочить свое положение, в том числе и за счет привязки к самой почитаемой в православном мире лавре.

Без Потемкиных ничего бы и не было.

Первый раз Свято-Успенский монастырь в Святых Горах был восстановлен стараниями знаменитой семьи Потемкиных. И по сей день остатки их имения «Святые Горы» можно видеть чуть в стороне от памятника Артему. Вид оттуда сказочный.

Хозяйке имения, набожной благотворительнице Татьяне Потемкиной, и принадлежит заслуга возрождения древнего русского монастыря. Надо сказать, что попытки сделать это предпринимались и ранее, но только Потемкина подошла к делу по-хозяйски и пристрастно, с желанием.

Два года подряд (1842–1843) Татьяна Борисовна, что называется, «ходила по инстанциям». И добилась своего – 15 января 1844 года император Николай I высочайше утвердил доклад Священного синода «О восстановлении Святогорского монастыря с именованием Святогорской Успенской общежительной пустыни по уставу Софрониевской и Глинской пустыней Курской епархии».

В Глинской пустыни же в лице иеромонаха Арсения нашли и наместника обители. Руку к делу приложил и харьковский архиепископ Иннокентий. Напомним, что Святые Горы до двадцатых годов прошлого века располагались на территории Харьковской губернии, той ее южной части, что стала севером Донецкой области УССР.

С Арсением в новую обитель перешли 12 монахов Глинской пустыни, и в августе 1844 года монастырь был открыт. 15 августа «радостная весть о восстановлении Святогорской обители разнеслаcь повсюду, и со всех окрестных и отдаленных стран притекло несметное количество народа и дворянства. Одних карет насчитано до четырехсот». Так писал в письме знакомому брат Татьяны Потемкиной князь Николай Голицын, которому суждено было найти последний приют в монастырской усыпальнице.

Святогорский монастырь быстро пошел в гору. В 1861 году его посетила августейшая семья и сам Александр II. Обитель возглавил энергичнейший игумен Герман, который оказался талантливым хозяйственником. Богатства монастыря начались с отписанных ему Татьяной Потемкиной 300 десятин земли и 10 000 рублей.

Монастырь быстро строился: в считаные годы были возведены настоятельский, братский, палатный и трапезный корпуса, приличная гостиница для приезжающих, описание которой встречаем и у Аверченко с Чеховым, и у многих других знаменитостей, посетивших обитель.

Богатства ее росли особенно быстро после реформ Александра II, и не последнюю роль в этом сыграло освобождение крестьян от крепостной кабалы.

Выпукло и очень емко связь между монастырем и его работниками описана знаменитым до революции писателем Василием Немировичем-Данченко, братом основателя Московского художественного театра. Вообще, его книжка «Святые Горы» – не только кладезь тонких психологических наблюдений, но и очерк быта и экономики монастыря. Причем очерк не всегда лицеприятный.

В декабре 1787 года в Екатеринославской и Таврической епархиях был создан Корсунский мужской старообрядческий монастырь. Его учреждение стало важным этапом деятельности Григория Потемкина по хозяйственному освоению Новороссии, а также по преодолению последствий русского церковного раскола XVII века.

Вот как Немирович-Данченко описывает начало своего путешествия в монастырь. Он сразу берет быка за рога:

«– Это все монашеское! – махнул рукою кругом мой спутник, когда мы отъехали верст десять от Славянска.

– И поля, и луга?

– Да… Прежде иноки хлебопашеством сами занимались, ну а как пошли неурожаи, они и сдали крестьянам… У нас крестьяне малоземельные, бедные. Промыслов скудость. Соляной едва-едва кормит только… Да и тот для горожан. У нас случается, что с крестьянина сходит податей и всяких оброков больше, чем он зарабатывает в год!

– Кто же выручает?

– Обитель. Ей выгодно помогать. Вся окрестная местность потому в ее руках. И землю арендуют у монахов. Монастырю лучше и желать нельзя. Посев крестьянский, а треть урожая – обители…

– Это много.

– Да ведь куда денешься… К жиду идти – еще хуже».

От «церковных туристов» отбою не было.

Достаток монастыря базировался не только на аренде земли, конечно, но и на многочисленных ремеслах, освоенных его насельниками, но в основном – на деньгах богомольцев, которые в Святые Горы шли и специально, и возвращаясь из той же Киево-Печерской лавры.

Природа этих мест, река, лес, меловые горы – все это делало Святогорье еще более привлекательным для богомольцев.

Официальная история самого монастыря тот период его жизни описывает так: «В окрестных селах (Голая Долина, Банное и Пришиб) были заведены школы, в которых святогорцы преподавали грамоту, церковное пение, прикладное искусство и прочее. Число учеников в них превышало 300 человек.

Много способствовали процветанию обители странноприимство и гостеприимство, которые привлекали благочестивых верующих людей всякого сословия: монастырь кормил и поил бесплатно, принимая всех, кто бы ни посещал его.

Обычаи и порядки были так прекрасны, что среди местного населения ходила поговорка: “Хорошо, как в Святых Горах”. Церковное богослужение и устав были взяты из Глинской пустыни и отличались чинностью, продолжительностью служб, а братский хор славился древними напевами и отборным качеством голосов».

Но все-таки для верующих людей главным в обителях всегда было то, что в них жили особые люди – старцы, люди непорочной святой жизни, порой удивлявшие окружающих не только благочестием и мудростью, но и чудесами. Для Святогорского Свято-Успенского монастыря таким человеком был преподобный Иоанн Затворник. Семнадцать лет он провел в затворе, в сердце меловой скалы.

Современник описывал его подвиг так:

«Представьте себе, читатель, тесную и низкую келию, своды которой не выше роста человеческого, иссеченную в мелу, свет в которую проникает через узкую скважину, пробуравленную наружу скалы на довольно большом расстоянии. Атмосфера келии резко холодная и сырая, напоминает собою ледник: она как бы колет вас и возбуждает в теле озноб лихорадочный. Все убранство келии составляет деревянный открытый гроб с большим надмогильным деревянным крестом у изголовья, на котором написан распятый Господь; в гробе немного соломы и возглавие, и в таком виде служил он ложем успокоения затворнику».

Иоанн скончался в 1867 году, но с тех пор на его могиле в монастыре и рядом с ней стали происходить чудеса исцеления. В 1995 году Украинская православная церковь причислила Иоанна Затворника к лику святых. Неординарная его личность и явленные на мощах его чудеса и позволили в свой час дать монастырю звание лавры.

В 1922 году советская власть закрыла монастырь. Поводом послужил эпизод компании по изъятию церковных ценностей, шедшей по всей Советской России весной. Архимандрит Трифон добровольно сдавать ценности отказался, заявив: «Вы сила и власть, берите сами, но мы добровольно ничего не сдадим».

Выводы власть сделала. Как лапидарно замечает официальная история монастыря, «с этого момента монастырь прекратил свое существование. Бывшие монастырские здания начали осваиваться Домом отдыха».

О том, что делалось на территории монастыря в годы советской власти, можно написать отдельный рассказ, равно как и о том, как монастырь восстанавливали. Случилось это в 1992 году, в самом начале года, когда епископ Донецкий и Славянский Алипий на Крещение провел на берегу Донца первое после 70‑летнего перерыва богослужение.

Бывший директор Славяногорского историко-архитектурного заповедника Владимир Дедов вспоминал в свое время: с 1996 года санаторий им. Артема начал уступать вновь организованному (в третий раз за свою историю) монастырю землю и корпуса. В 1999 году были переданы 8 памятников архитектуры XVII–XIX веков, включая пещерный комплекс меловой скалы. Окончательно процесс возрождения монастыря завершился в 2003 году. А на следующий год Синод УПЦ МП даровал монастырю (теперь это комплекс из более чем 40 зданий) статус лавры.

Так на Русской земле появилась пятая по счету лавра – Святогорская.

Сегодня она переживает не самые легкие времена.

Раскольники, затеявшие при попустительстве официального Киева создание фальшивой Единой поместной украинской церкви, полны агрессивных планов. На Киево-Печерскую лавру они уже зарятся. В осаде Почаевская, что на Тернопольщине. Ясно, что не оставят в покое и Святогорскую.

И тут у монастыря надежда только на Господа да на поддержку верных православию людей. Монастырь перенес многие беды, два закрытия и поругание святынь. Но выстоял и дважды вернулся к своему состоянию, вдохновленному свыше. Нет сомнения, что переживет он и нынешний беспорядок, и разор в государстве.

История о самом молодом гроссмейстере из Донбасса

23 января 2002 года в холле московской гостиницы «Метрополь», известной тем, что в ней в 1925 году проходил первый для СССР международный шахматный турнир с участием таких звезд того времени, как Хосе-Рауль Капабланка и Эмиль Ласкер, завершился финальный матч за звание чемпиона мира по классическим шахматам. Примечательно, что в финале сошлись два международных гроссмейстера с Украины – галичанин Василий Иванчук и донбассовец Руслан Пономарев, которому и досталось 16‑е звание чемпиона мира.

Сыну инженера и учительницы из угольной Горловки было на тот момент всего 18 лет. Впервые в истории мировых шахмат чемпионом стал столь молодой игрок. Этот возрастной рекорд держится по сей день.

Руслан стал чемпионом мира в сложный, переходный для шахмат период, когда шла к концу «великая замятня», устроенная Гарри Каспаровым и Найджелом Шортом. В 1993 году они заявили, что будут играть вне юрисдикции Всемирной шахматной федерации (ФИДЕ), для чего организовали альтернативную организацию, Профессиональную шахматную ассоциацию (ПША). Их начинание поддержали некоторые видные гроссмейстеры.

Правда, уже через четыре года компания INTEL, бывшая главным спонсором ПША, отказалась финансировать и ее деятельность, и ее турниры, придя к справедливому выводу, что выгоды от альтернативы гораздо меньше, чем проблем. Тем не менее фронда Каспарова против ФИДЕ продлилась до 2006 года, приведя к тому, что в истории шахмат появились параллельные чемпионы мира – от ФИДЕ и от ПША.

К моменту финального сражения за чемпионскую корону 2002 года идеологи ПША начали с сближаться с ФИДЕ, но разговор больше велся между «маститыми», новые игроки могли помещать этому процессу. Поэтому влиятельный в шахматных кругах Гарри Каспаров, неоднократный чемпион мира, пытался интриговать против гроссмейстера из Донбасса. Ему ближе был известный еще с советских времен Иванчук, с которым они вместе сражались в рядах сборной СССР. Львовянин мало того что к тому времени уже лет десять-двенадцать входил в закрытый клуб мировой шахматной элиты, так еще и блистал действительно мощным аналитическим умом, который помог ему не раз добыть чемпионство в турнирах по быстрым шахматам (в том числе и в прошлом году, уже в возрасте под пятьдесят. – Авт.).

К началу XXI века он был, как говорят на Западе, «молодой надеждой» мирового шахматного истеблишмента. Тем более что уже начало нарастать напряжение между Старым Светом, Штатами и Россией, а значит, к политике начали подтягивать шоу-бизнес и спорт.

«Солидные дяди» должны были разграничить влияние в шахматном мире между собой. А тут какой-то нескладный юноша из Донбасса. Самый молодой международный гроссмейстер (о ужас, даже не из областного центра) вознамерился стать чемпионом мира. Впрочем, большинство игроков шахматного рынка на Пономарева ставки не делали.

Шахматы всегда были в почете в Донбассе. Ничего удивительного – мощнейший индустриальный регион сначала императорской России, потом СССР, с огромным числом «технарей» – инженеров, конструкторов, техников, механиков, рабочей аристократии – был наводнен шахматными секциями, кружками, спортсменами низших категорий. В шахматы играли по дворам не только взрослые, но и дети. Десятилетиями в Донбассе шахматы были народной игрой.

Возможно, именно массовость привела к тому, что в крае долго не было организованной школы. Но были города, в которых игру ценили и любили больше других. И мы говорим не о Донецке, а о спутнике областного центра, 400‑тысячной Макеевке и о 200‑тысячном Краматорске в 100 километрах северней, о полумиллионной Горловке. Там еще в 70‑х годах была создана благоприятная среда для развития самого интеллектуального вида спорта.

Именно в Краматорск отправился во второй половине 80‑х один из виднейших организаторов шахматного дела в Донбассе, однофамилец Руслана Михаил Никитович Пономарев. Он был, что называется, фанатик шахмат, в хорошем смысле слова. Проработав полжизни на стройках Севера, он львиную часть заработанных денег отдал на развитие шахмат. Осев в столице Донбасса, долгое время носился с идеей сделать Донецк шахматной столицей Советского Союза. Не вышло. Но нашлись единомышленники в Краматорске, и Михаил Никитович переехал туда со всей семьей, купив маленький домик.

А в 1989 году создал первый в стране шахматный хозрасчетный клуб, основной заботой которого почитал поиск и выращивание талантов с младых ногтей.

Способного 10‑летнего однофамильца ему показал тренер из Горловки Игорь Шепелев, впечатленный игрой мальчишки на детских турнирах. Сосредоточенность, нацеленность на победу, творческий подход к игре в столь юном возрасте показывали, что у парня крепкие задатки будущего гроссмейстера. Михаил Никитович предложил родителям Руслана взять мальчика на полное обеспечение в Краматорске, чтобы он жил, учился и играл в шахматном клубе в одном городе. Трудней всего, понятное дело, было уговорить мать. Но отец ей сказал: «Представь себе, что он как бы в суворовском училище».

Восемь лет прожил в семье Михаила Пономарева Руслан Пономарев. У него в этом доме было все, включая персонального тренера – им стал старший сын Михаила Пономарева, Борис. К концу 90‑х клуб Пономарева был взят под опеку энтузиастом шахмат, крупным донецким бизнесменом Сергеем Момотом и получил название «ДАНКО» им. Александра Момота, в честь фирмы и брата предпринимателя, ее основавшего. К тому времени Руслан одержал такое количество побед на разных уровнях, что стало ясно: никак нельзя упустить шанс сделать из него чемпиона мира.

Честолюбивые планы краматорского шахматного клуба базировались не на пустом месте. Инвестиции в развитие проекта сделали свое дело – и прежде солидный подход к делу стал всеобъемлющим. Проект вышел на всеукраинский масштаб. Это очень донецкий подход, технологичный.

Краматорск стал главным шахматным городом Донбасса и соседних регионов. В период, о котором мы говорим, сюда приехали учиться: Захар Ефименко из Ужгорода, Александр Арещенко из Луганска, Антон Коробов и Анна Ушенина из Харькова, Екатерина Лагно из Львова, Сергей Карякин из Симферополя. Последние двое стали надеждой украинских шахмат, а затем перешли в сборную Российской Федерации. И гражданство сменили.

Но если Карякин сделал это в 2009 году (его приняли в российское гражданство по указу президента РФ Дмитрия Медведева), то Лагно успела, как говорится, в последний вагон – стала россиянкой в июне 2014‑го. Так что сегодня мы можем смело говорить, что шахматная слава России ковалась в Донбассе, в Краматорске.

В 2001 году 17‑летний Руслан, который к тому времени уже три года являлся международным гроссмейстером (тогда это был рекорд), был выдвинут своим клубом на передний край сражения за главный трофей шахматного мира. Почему он? У него был просто бешеный рейтинг (в иные годы он рос по 200 процентов), Руслан обладал творческим взглядом на шахматы (догматика ему чужда) и крепчайшей психикой. Хорошо известно, что половина успеха шахматиста – его память. У Руслана Пономарева она уникальна даже по шахматным меркам. Все это давало серьезную надежду на успех.

И надежда оправдалась. Не без потерь пройдя отборочный цикл в финале, как уже было сказано, он встретился с Василием Иванчуком. Львовянин был фаворитом, но практически с первой игры матча стало понятно, что на этот раз маститый игрок столкнулся с незаурядным интеллектом, превосходящим его собственный. Победа досталась Руслану Пономареву со счетом 4,5 на 2,5.

Маленькая деталь – в качестве секунданта на поединок с 32‑летним Иванчуком 18‑летний краматорчанин Пономарев пригласил 12‑летнего симферопольца Карякина, тогда уже чемпиона мира в своей возрастной группе.

Надо сказать, что у галичанина не получилось спокойно и спортивно перенести поражение от донбасского гроссмейстера, да еще столь молодого. Сразу после матча он стал распространять слухи, мол, его сопернику подсуживали, что если бы не досадная случайность, то он бы… Но после драки кулаками махать смысла нет.

Баталии в московском «Метрополе», кроме всего прочего, показали, что донбасская школа шахмат бьет другие, даже более опытные. Кто-то скажет, что в данном случае дисциплина бьет мастерство. Но разве кому-то в голову придет оспаривать чемпионство, например, Греции в чемпионате Европы по футболу – 2004, хотя именно старательность, дисциплина и глубокое знание своего вида спорта помогли тогда грекам одолеть самых мастеровитых и именитых визави.

Михаил Никитович Пономарев увидел триумф своей школы и своего любимого ученика. Увы, он умер в том же, 2002 году.

Руслану же не суждено было повторить тот успех. Пока не суждено. Ему ведь на сегодня всего лишь 34 года.

А шахматная школа в Краматорске живет и работает. Проводит множество турниров, взрастила за 20 лет своего существования немало спортсменов разного калибра. Она воспитывает характер, учит выдержке, способности думать здраво, а также тому главному, что принесла древняя игра в мир людей, – пониманию, что побеждать друг друга лучше на шахматной доске, чем на полях кровопролитных сражений.

* * *

– Я вам скажу, что не все донецкие рождаются в Донбассе. Это ведь, по старому анекдоту, не национальность, а призвание и судьба. Можно было бы поставить знак равенства между словами «русский» и «донецкий», но последнее понятие все-таки шире, а сужать совсем не хочется, – сказал Палыч.

– Вам придется пояснить, – вскинулся Панас. – А то ведь каждый кулик…

– Да нет, орнитология ваша ни при чем. Просто есть такие места в «Русском поле», где при известных обстоятельствах с любым человеком, ну, то есть, я хотел сказать, с тем, который подготовлен, с ним происходит трансформация. В Донбассе в том числе. После этой трансформации человек не может быть… хуже, что ли, нет, не так – не может уже упрощаться и давать себе поблажку.

– А где кроме Донбасса вы видите такие места? – спросила Донна.

– Урал, Кавказ, Юго-Запад, русский Север. Я могу свою мысль пояснить на примере очередной истории, давшей начало дивной судьбе и карьере одного туляка.

История про Завенягина Принципиального

В 1920 году постановлением Высшего Совета народного хозяйства РСФСР в Харькове было создано Центральное правление каменноугольной промышленности (ЦПКП). Иногда можно встретить утверждение, что произошло это в Бахмуте (ныне Артемовск), но это не так.

На самом деле в бывшем уездном центре расположился орган непосредственного управления угольной промышленностью Донбасса – Управление каменноугольной промышленности.

Мысль о создании специального органа власти, который бы выступил регулятором и контроллером в отношениях между угольщиками и государством, угольщиками и смежниками, подал на одном из совещаний ВСНХ известный горный инженер Василий Бажанов, который, став большевиком еще в вузе, работал в Донбассе с дореволюционных времен.

Правление ЦПКП возглавил поначалу один из создателей и руководителей Донецко-Криворожской республики Моисей Рухимович. Впрочем, в должности этой он пробыл недолго, ибо и самому учреждению, и Рухимовичу пришлось оставлять вскоре и Бахмут, и Харьков.

Идея централизации управления угольной промышленностью Советской России была более чем своевременной: за первое полугодие Гражданской войны добыча угля, который в то время был, напомним, практически монопольным источником энергии, упала сразу на 16 процентов.

Процесс стал практически обвальным в конце декабря 1918 – начале 1919 года, когда Донбасс был занят белыми армиями. В январе 1919‑го Красной армии удалось потеснить противника из края, но до середины апреля ожесточенные бои шли в самом сердце угольного Донбасса – между Горловкой и Дебальцево, северней нынешних Донецка и Макеевки. Шахты не просто переходили из рук в руки вместе с населенными пунктами, но и терпели убытки в снабжении и вывозе продукции.

Понимая это, Москва выделила из своей более чем скудной казны миллиард рублей для снабжения всем необходимым шахтеров Донбасса. Прежде всего, конечно, речь шла о продовольствии и одежде. О том, какое значение центральный аппарат молодого советского государства придавал этой работе, говорит тот факт, что усилия Центрального правления каменноугольной промышленности по снабжению направлял лично глава ЦИК Михаил Калинин, который для этого неоднократно выезжал со спецпоездами в Бахмут и Горловку, где даже спускался в шахту.

В кипении боев Гражданской войны сделать много было нельзя. Поэтому и харьковский центральный аппарат, и управление ЦПКП в Бахмуте, расположившееся, что знаменательно, в здании бывшей Бахмутской земской уездной управы, в основном старались поддержать на плаву те шахты, которые могли контролировать.

Опорные пункты Управления каменноугольной промышлености бахмутская администрация устроила на шахтах «Веровка» и «Софиевка» в окрестностях Енакиева и «Государев Байрак» в Горловке. Любопытно, что именно в многочисленных поселках на мелких шахтенках и заводиках вокруг Байрака чуть позже Добровольческая армия генерала Май-Маевского мобилизовала с роту пролетариев, которые в воспоминаниях известного дроздовца Антона Туркула названы «хорошими шахтерскими ребятами».

Кроме кадрового и продовольственного вопроса и Харькову, и Бахмуту в Донбассе приходилось решать один из самых важных вопросов – снабжение шахт крепежным лесом. Его отсутствие делало бессмысленной работу горнодобывающего предприятия. Всего в 1919 году (с марта по май и в ноябре-декабре) на шахты региона было отправлено 8 тысяч вагонов леса. Это примерно 200 поездов по нормам погрузки того времени.

Как известно, в мае-июне успешное контрнаступление Май-Маевского вынудило красные армии покинуть не только Донбасс, но и Слобожанщину (Харьковщину), и Гетманщину (Киев с Полтавой). Только после полного и окончательного разгрома деникинского марша на Москву, в конце осени 1919 года Правление каменноугольной промышлености вернулось в Харьков, а управление – в Бахмут.

Угольное хозяйство было разрушено почти до основания.

80 процентов шахт были или разрушены, или остановлены и затоплены естественным образом или специально. Все 1920 и 1921 годы правление пыталось наладить, с одной стороны, хоть какое-то снабжение углем центральных районов России, а с другой – подготовиться к восстановлению шахт Донбасса.

Именно тогда стала известной фраза Владимира Ильича Ленина, которую и нынче можно прочесть на пилоне возле памятника ему в Донецке: «Донбасс – это район, без которого социалистическое строительство останется простым добрым пожеланием».

Впрочем, восстановлением угольного региона займутся уже другие организации.

К началу 1922 года стало ясно, что управление промышленностью требует еще большей централизации. Кроме того, разразился один из тех внутренних скандалов, которые так замечательно быстро губят любую бюрократию, возомнившую себя солью земли.

Это случилось в Юзовке морозной январской ночью 1922 года.

Постовой милиционер написал рапорт о безобразиях, которые творили местные партийцы, разъезжая на авто в пьяном виде, горланя песни и выкрикивая похабщину. Не с них ли, кстати, списали сценки с участием Адама Козлевича и его верного «Лорен-Дитриха» в пьянках «совбуров» Ильф и Петров?

Дело, возможно, замяли бы, но, на беду, в машине присутствовал глава Бахмутского управления каменноугольной промышленности тов. Чугурин – фигура более чем приметная. Это обстоятельство могло как помочь погасить конфликт, так и раздуть его.

К несчастью для Чугурина, секретарем Юзовского окружного комитета ВКП(б) незадолго до того неожиданно поставили 21‑летнего сына паровозного кочегара из-под Тулы Авраамия Завенягина. Молодость в те времена не была недостатком, кроме того, вступив в партию в 17 лет, Завенягин успел побыть комиссаром политотдела стрелковой дивизии и предревкома в Старобельске, успешно отразив набег самого Махно.

И Завенягин, человек жесточайших моральных и деловых принципов, которые затем помогут ему и в строительстве Норильска и никелевого комбината, и в работе над атомным проектом в качестве куратора от наркома Берии, решает поставить вопрос ребром: за моральное разложение исключить тов. Чугурина из рядов партии Ленина.

Можно себе представить изумление главы ЦПКП тов. Пятакова Георгия Леонидовича, когда он у себя в кабинете читал документы из Юзовки. Мальчишка, без году неделя в партии, требует исключить из ее рядов самого Ивана Чугурина! Сормовского рабочего, члена партии с 1902 года, «искровца», одного из авторов большевистских манифестов февраля 1917 года, человека, вручившего партбилет самому Ильичу на Финляндском вокзале в Петрограде в апреле того же года. Исключить из партии человека, которого в то время называли не иначе как Хозяин Донецкого каменноугольного бассейна.

В общем, Пятаков приложил все силы, чтобы из партии убрали как раз Завенягина – за наветы на заслуженного партийца.

Но не тут-то было. Пьяная выходка заслуженного товарища запротоколирована, решение Юзовского окружкома партии есть, ВЧК заключение дал. Да и вообще Авраамий Завенягин – тоже «не грек с бугра», как говорят в Донбассе, а член Всеукраинского ЦИК.

Дело решили так. Чугурина потихоньку услали в родное Сормово руководить судостроительной верфью, вынеся «строгача» в личное дело. Завенягин был отправлен на учебу в Московскую горную академию, откуда началась его стремительная промышленная карьера. А Пятакова просто сняли с должности – за недогляд. А там и реформа угольной промышленности подоспела.

В 1923 году в рамках децентрализации управления предприятиями отрасли по всей стране стали образовывать специализированные тресты. Бахмутское управление большую часть кадров передало в трест «Донуголь», а Правление было преобразовано в Управление государственной каменноугольной промышленности (УГКП). Но это, как говорится, немного другая история.

* * *

– Народы, народы! Ох, Донбасс, Донбасс, – проскрипел от окна Панас. – Когда бы вы знали из какого сора слагается Донбасс. Извините, Донна.

Но у меня тут вот затерялась на эту тему история. Как вы там говорите: в Донбассе коренными бывают только зубы? И в этом есть своя сермяжная правда.

– Она же домотканая, посконная, и какая-то там еще, – пробормотал Палыч.

– Вижу, вижу, что вы советскую классику знаете. Но послушайте мою сказку.

История о великом переселении народов в Донбасс

Когда украинские националисты пытаются доказать историческую принадлежность Донбасса своей державе, они вынуждены жульничать. Потому что по-честному объяснить, как индустриальный край, почти целиком созданный выходцами из центральных Российских губерний, в одночасье вошел в некую украинскую историю, очень и очень трудно. Просто невозможно.

Современные «историки» из Киева пользуются еще и тем, что большинство людей вообще не знают историю создания Донецкой и Луганской областей УССР, ставших именоваться Донбассом, хотя нюансов хватает. Попробуем в них разобраться.

Начать с того, что Донецкая, например, область была склеена советской властью из кусков Екатеринославской губернии Российской империи с добавкой земель области Войска Донского и пары фрагментов Харьковской губернии (отсюда в область попали Святогорье, Славянск, Красный Лиман, Краматорск).

Процесс этот был непростой. В двадцатых годах территориальное реформирование земель, входивших в юго-восточные губернии и области былой империи, проводили несколько раз.

Города и села то становились частью Донецко-Криворожской республики, то входили в округа на экономической основе с учетом традиционных исторических связей местностей, то входили в состав Донецкой губернии. Наконец, в 1932 году была создана большая Донецкая область, в которой Луганск, например, был только райцентром. Впрочем, такое положение дел длилось недолго – уже через шесть лет правительство СССР приняло решение об разукрупнении областей. Так на карте Донбасса появилось две области – Сталинская и Ворошиловградская. А вместо огромной Харьковской – Харьковская и Сумская. И так далее.

Таким образом, как видим, под единое и довольно-таки жесткое административное управление попали регионы с разным историческим прошлым, разнородным этническим составом и где-то даже с разными социальными укладами.

Мы вспомним, как все начиналось.

Все руководители Донбасса любили говорить о том, что в крае мирно живут представители более чем ста национальностей и народов. И это истинная правда. Но другая правда состоит в том, что национальный состав Донецкой области время от времени менялся, оставляя постоянной величиной только преобладание великороссов и других русских народностей, то есть малороссов и белорусов. Кстати, именно так они и обозначены в первой Всероссийской переписи – русские.

Но за сто лет до переписи этой донецкие степи были практически пустынны, не говоря уже о более давних сроках. Гуляли по ним и татары с ногаями, и донцы, и запорожцы, и все, кого Бог пошлет.

Решающим стал восемнадцатый век.

С севера на юг, к Азову, который при Петре Великом стал русским аванпостом в Северном Причерноморье и Северном Кавказе, неумолимо двигалась линия русских сел и городов. Процесс начался еще в последней четверти шестнадцатого столетия, когда центром сторожевых слобод стал городок Бахмут, основанный в 1571 году. Дело пошло веселее, когда царское правительство разрешило селиться на землях, названных Слобожанщиной, малороссам, массово, селами да хуторами, бежавших от гнета польских панов в эпоху так называемой Руины – жуткого периода в жизни Южной Руси, последовавшего после Освободительной войны Богдана Хмельницкого.

После первого разгрома Крыма (1736) стало ясно, что плодороднейшие земли Новороссии пора заселять пахарями. Екатерина Великая уничтожила Крымское ханство и стала одаривать обширными земельными наделами дворян, отличившихся в войнах и на гражданской службе. Начали появляться села в здешних местах. Это была первая крупная волна поселенцев, состоящих из крепостных, ввезенных в будущий Донбасс из Великороссии. В основном в данном случае мы говорим о севере Донецкой области Украины.

Если же говорить о Луганщине, где сельскохозяйственные районы севера были переданы из состава бывшей Харьковской губернии, то там в конце XVIII века помимо крепостных людей были и вольные. Это были борцы с османами с Балкан – по большей части сербы с хорватами. Один из городов той части Донбасса так и называется по сей день – Славяносербск. Примечательно, что, даже вынырнув из турецкой неволи в российскую безопасность, два главных югославских народа начали немедленно грызться друг с другом, доводя дело до смертоубийства. По этой, видимо, причине южные славяне усидели на донбасской земле недолго, частью рассеявшись по всей империи, частью растворившись в местной русской среде.

Приазовье в конце XVIII века было почти пустынным, за исключением разве что береговой полосы Азовского моря.

В Донбассе есть все. И греки тоже.

За пять лет до окончательного завоевания и присоединения Крыма к России митрополит Игнатий вывел по призыву русского правительства 33 тысячи православных греков в район современного Мариуполя. Из Крыма вышли как румеи (носители средневекового эллинского диалекта, непонятного современным грекам), так и урумы – греки, перенявшие тюркское наречие (кыпчакский вариант – язык половцев) своих завоевателей. В донецкие степи (которые к тому времени были, признаемся, еще не такими уж и донецкими, ибо и термина Донбасс – Донецкий бассейн еще не существовало) греки принесли названия своих крымских сел. Бугаз, Сартана, Ялта, Бешево, Урзуф – эти топонимы вы встретите и на Крымском полуострове. Да и Мариуполь практически тождествен Мариамполю – селу на окраине Бахчисарая, возле Свято-Успенского пещерного монастыря.

Вслед за крымскими греками в Донбасс перебрались понтийские греки из Малой Азии. Их потомки и по сей день живут в окрестностях села Анадоль (от второго названия большей части полуострова Малая Азия, который турки называют Анадолу). От Мангуша до Старобешева, от Сартаны до Великоновоселовки – большая часть юга Донецкой области была заселена греками. Некоторые из них добивались больших успехов в жизни. Как, например, трактористка Паша Ангелина из Старобешева или главный конструктор двигателей танка Т-34 Константин Челпан из Чердаклы.

Сегодня греческое население Приазовья вымывается, почти не осталось чисто греческих сел, а «язык межнационального общения», ну, который русский, по всеукраинской переписи населения назвали родным 70 тысяч греков из 77. Смешно, но нашлись 4 тысячи потомков крымских переселенцев, назвавших родным украинский.

А рядом с ними в первой четверти века девятнадцатого появились многочисленные малороссийские села. Полтавские, черниговские крестьяне осваивали непривычную природу степей для своих помещиков. На севере нынешней Донецкой области села устраивались из крестьян преимущественно Подольской губернии вперемешку с курянами. Впоследствии они между собой все перемешались, но во времена советской власти там пытались найти компромисс между двумя ветвями русского народа. Получалось иногда и вовсе коряво: в украинском селе устраивали десятилетку с русским языком обучения, в соседнем «русском» – украинскую восьмилетку.

Но Донбасс знаменит, конечно, не селами и не сельским хозяйством, хотя оно у него всегда было отменным. Донбасс как место русской силы родился из геологического термина – Донецкий (вдоль реки Донец) каменноугольный бассейн. Уголь родил кокс и металл, потянул за собой все, что стало гордостью Донбасса. А началось все это полтора столетия назад. В истории края есть четыре совершенно судьбоносные даты, отталкиваясь от которых, можно говорить о рождении именно того региона, который сегодня известен под именем Донбасс.

150 лет назад царское правительство утвердило договор на создание британско-российского акционерного «Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производства и общества железнодорожной ветки от Харьковско-Азовской линии», а 4 июля того же года королевскими нотариусами в Лондоне это общество было зарегистрировано и начало жить. Год спустя с хвостиком акционеры общества отправили в Таганрог восемь пароходов, на борту которых находились доменная печь в разобранном виде и директор общества в компании с двумя с половиной сотнями рабочих и техников.

Им будет суждено построить город, названный в честь первого директора Юзовкой, потом Сталино и, наконец, Донецком. А в январе 1872 года первую удачную плавку чугуна произведет завод, который и по сей день стоит совсем рядом с центром столицы Донецкой Народной Республики.

Сотни тысяч русских рук понадобились для создания индустриального «Сердца России».

На строительство металлургических заводов в Юзовке, Макеевке, Дружковке, Мариуполе, Краматорске и тысяч шахт по всему Большому Донбассу – от Лисичанска до Шахтерска и Угледара, от Павлограда до Ровеньков – устремились освобожденные от крепостной неволи русские мужики. Историки не могут назвать точного числа тех пассионариев, которые, покинув родные поля, отправились становиться рабочим классом и создавать «сердце России». Но, по некоторым данным, за первые 50 лет индустрия края пропустила через себя не менее 2 миллионов рабочих рук.

Конечно, никто не вел статистики, но самыми активными, по источникам «устной истории» и журналистики, были в то время тамбовские, рязанские, смоленские и пензенские мужики, а также татарские общины Поволжья. Позже накатила вторая большая волна, она пришлась на двадцатые-тридцатые годы прошлого века. Это были орловские, курские, брянские крестьяне, много в это время в Донбасс пришло белорусов. Третья российская волна была уже в основном организованной: в 50–60‑е годы в Донбасс приезжали по оргнабору рабочие и специалисты из Поволжья, Сибири.

Вторая и третья российские волны совпали по времени с массовым появлением на шахтах украинцев. В первые послевоенные годы особо много было «добровольно-принудительных» наборов из Западной Украины и Закарпатья, в пятидесятых-шестидесятых на шахты охотно приезжают полтавчане и харьковчане.

Так сложился пестрый этнический ковер Донбасса. Вскользь упомянем, что в советское время в регионе появились солидные общины грузин и азербайджанцев, представителей дагестанских народов и других республик Северного Кавказа. В разные времена в крае жили англичане, бельгийцы, поляки, немцы, болгары, валлийцы и шотландцы. Сегодня эти нации практически отсутствуют на групповом портрете региона. В годы войны нацисты резко сократили численность еврейской общины Донбасса, а ведь в той же Юзовке, например, евреев жило больше, чем украинцев и белорусов вместе взятых. А советская власть выселила из региона немцев, проживших рядом с греками почти сто лет.

Все народы связала великая русская культура и общее дело. На тяжелых и опасных производствах национальность не так важна, как личные рабочие и деловые качества. И нужен язык, который объединяет и понятен всем. В Донбассе это русский.

* * *

– Это все? – Палыч собрался показать, что он слегка разочарован, чтобы не давать повода Панасу задирать нос.

– Отнюдь. Ведь есть еще столь любимый всеми русскими народами образ соли. А я что? – А вы не пейте, как говорили в моем селе. Слушайте же, патриоты!

История о добыче соли земли донецкой

После Великой Отечественной многие люди постарше долгие годы, десятилетия хранили где-нибудь в запечье или на чердаке небольшой запас соли – на случай войны. Житейский опыт подсказывал им, что этот продукт в горячих обстоятельствах исчезает первым и становится просто на вес золота.

По этой причине любое месторождение поваренной соли во все времена становилось предметом раздора. Известна одна из версий знаменитого по советским учебникам истории «крестьянского восстания Булавина»: начиналось все со спора донских, запорожских и слободских казаков за право обладать соляными варницами Бахмута и Славянска. Последние в семнадцатом и восемнадцатом веке становились причиной не только конфликтов, но и переселения целых сел и исчезновения лесных массивов в Донбассе.

Запасы соли в Донбассе – поистине гигантские. В отличие от естественно-природных разработок сего минерала в Нижнем Повольжье или на Урале, промышленная добыча соли экстра-класса в окрестностях донбасского Артемовска еще с прошлого века ведется в шахтах, в огромных масштабах. Но самое главное – донецкая соль невероятно чиста химически. Именно это ее свойство делало экспорт в РФ столь важным.

Долгое время на озерах Славянска и Бахмутской округи соль выпаривали, «варили», как и в большинстве других соляных «клондайков». Но только в позапрошлом веке, с развитием геологии как науки, люди стали задумываться: откуда все-таки берется эта самая соль и нельзя ли прогнозировать и районы ее залегания, и закладку промышленных шахт? Первым в этом деле был один из отцов отечественной геологии, ученый, введший в научный оборот термин «Донецкий каменноугольный бассейн – Донбасс», Евграф Ковалевский. Исследовав Славянско-Бахмутский регион, он писал в своем докладе на высочайшее имя: «Можно ли столь важные признаки, подающие надежду на открытие в сих местах каменной соли, оставить без внимания?»

Работы Ковалевского по геологии Донецкого кряжа посвящены в первую очередь разведке каменного угля, но и соли тоже. После Ковалевского серьезно поисками соли в Донбассе занимался профессор Харьковского университета Никифор Борисяк, но честь точного целеуказания принадлежит знаменитому русскому геологу Александру Карпинскому. В тот год, когда валлиец Джон Юз собирал корабли, технику, имущество и людей для отправки в донецкие степи, где нанявшее его Новороссийское общество собиралось строить завод по производству рельсов, Карпинский при поддержке Борисяка провел точные изыскания на местности, после которых было предложено бурить разведочные скважины в Бахмутском уезде, вблизи нынешнего городка Соледар, носившего в советское время трудно выговариваемое название Карло-Либкнехтовск.

В 1871 году на свой страх и риск решился вложиться в разведку соли в Бахмуте таганрогский купец грек Иван Скараманг. Опыт бурения двух скважин был удачным: геологи, нанятые купцом, подтвердили – скорее всего, найдено огромное месторождение соли. Скараманг стал первым промышленным заводчиком по соли в Донбассе, но свое дело он все-таки вел все больше по старинке, настоящий рудник ему построить не удалось.

Только в 1881 году промышленник, бывший генерал Летуновский построил в тамошних краях первую настоящую соляную шахту – «Брянцевскую копь». С этого времени ведет свою историю самое знаменитое некогда в СССР и на постсоветском пространстве производственное объединение «Артемсоль». О важности этого предприятия говорит не только отношение людей к соли, но и тот факт, что при всех президентах и правительствах Украины никто так и не решился отдать в приватизацию стратегически важный источник валюты. Правда, Украина все же сумела развалить соляную промышленность, но об этом чуть позже.

Вслед за Летуновским в соляной край за прибылью потянулись многие. Каждый год открывались новые шахты и шахтенки, иногда просто в огороде крестьянского хозяйства. Наиболее крупные составили соляную славу России. Хотя пять самых крупных и выкупили французские предприниматели, снимавшие сливки с русской соли с 1884 по 1917 год.

Соляной бум в Донбассе был следствием внимательного изучения природных богатств этого края, который, конечно, в первую очередь ассоциировался с углем. Но именно разведка угля потянула за собой разведку соли, а чуть позже – гипсов, ртути, мергеля (минерал для производства цемента), железных и урановых руд. Интерес к Донбассу породил интерес к Кривбассу и к ряду других интересных в геологическом смысле регионов. Но именно Донбасс стал в 70–90 годы XIX века «сердцем России». И если на первом месте в иерархии ценностей края стоял уголь, то на втором – соль. До Октябрьской революции 1917 года в районе Бахмута и Славянска было добыто почти 4 миллиона тонн соли. В районе работали российские, французские, бельгийские предприниматели. А самой образцовой компанией была голландская, построившая знаменитый соляной рудник «Петр Великий».

Голландцы, которых уговаривал начать дело в России знаменитый русский металлург и изобретатель Дмитрий Чернов, создали по-настоящему семейное, почти социалистического типа предприятие. Имя руднику было дано в честь российского царя-реформатора, который всей душой любил научившую его плотницкому и флотскому ремеслу Голландию, которая в свою очередь весьма гордилась этим фактом и чтила память Петра I.

В 2013 году в Нидерландах вышла книга «Ступки и голландская соляная шахта “Петр Великий”» (составители Ариетт, Ханнеке и Ольга ван ден Мейзенберг), рассказывающая об истории этой неординарной шахты. Представьте себе, потомки тех старых голландцев не забывают о деле предков.

Они рассказывают: «4 декабря 1884 года в конторе нотариуса Якобуса де Конинга в Дордрехте встретилась группа энтузиастов – голландских предпринимателей, чтобы документально оформить основание “Голландского общества для разработки каменной соли в России” (HMZER, Hollandsche Maatschappij voor Zout-Exploitatie in Rusland) (далee – “Голландского общества”. – Примеч. переводчика). Это предприятие было создано для разработки месторождений каменной соли на юге России, сейчас находящихся на территории Украины. В скором времени партнеры приступили к работе. Ранее проведенные Д.К. Черновым в 1882–1884 годах разведывательные работы показали наличие промышленных запасов каменной соли в Ступках. Второе исследование, проведенное по заказу “Голландского общества” горным специалистом из Вены инженером Паулем, подтвердило выводы, полученные ранее. Результаты исследований придали разработчикам уверенности, столь необходимой для скорого претворения этих планов в жизнь».

И вот в 1885 году у деревни Ильиновка, близ станции Ступки, работа на месте будущей шахты закипела.

Современники свидетельствовали – голландская шахта была самой передовой не только по производственному оборудованию и технологиям добычи соли, но и по архитектуре, и по отношению к рабочим. Редкость и для Донбасса, и для России того времени в целом.

«Большинство зданий вокруг шахты были построены в стиле Dutch Waterstaat, для которого характерна строгая кирпичная кладка с декоративными карнизами и башенками. В отличие от них два дома для директоров были построены под влиянием архитектуры русского помещичьего дома. Ко времени, когда шахта была построена, в Голландии было популярным в промышленных проектах уделять больше внимания условиям проживания рабочих. В результате в Ступках были построены дома для семей рабочих и школа для русских детей, а также налажены еженедельные поездки домохозяек из Ступок на рынок в близлежащий Бахмут», – пишут потомки создателей соляного рудника «Петр Великий».

В 1920 году голландцы (большинство из них уже покинули Россию) поняли, что вести бизнес в Ступках больше нельзя. Было принято решение – уступить все права на шахту советской власти за один рубль. Поведение голландцев выгодно смотрелось на фоне других владельцев соляных шахт, не пожелавших оформить свой уход юридически, хотя бы как чисто символический шаг.

Лет 12–13 «Петр Великий», ставший «Солерудником № 1», работал на старом багаже, но потом начался упадок. Главной проблемой стали плохие геологические условия разработки шахты. Было принято решение закрыть ее и затопить. Во время войны, в 1944 году, оба ствола шахты рухнули, провалились под землю и многие прекрасные постройки. Руины были разобраны на кирпич. Начиная с 50‑х годов на месте красавицы-шахты начал зарастать осокой небольшой пруд. Так иногда исчезают с поверхности земли дела людские.

Но большинство крупных шахт Бахмута вошли в созданное при советской власти государственное предприятие «Артемсоль». Включая и самую первую шахту – «Брянцевскую копь».

Артемовские солянники с тех пор прошли большой путь. К сегодняшнему дню здесь добыто около 260 миллионов тонн соли, запасы которой неисчерпаемы – всего более миллиарда тонн. Хватит, говорят специалисты, на 1000 лет. В советское время артемовская соль составляла 40 % добычи соли в СССР и 88 % – в УССР. Производственную мощность рудников довели к 1991 году до 7 миллионов тонн в год, но Украина едва-едва вытягивала 3,5–4 миллиона.

Украина привычно убила и эту отрасль.

При таких запасах и потребностях не было нужды разрабатывать пласты по всей длине залегания, поэтому проходили только центральную часть, создавая под землей гигантские залы в 50 метров высотой и еще большей ширины. Отработанные производственные площади служили самым разнообразным нуждам – здесь впервые в мире под землей на глубине почти 300 метров играл симфонический оркестр, летал воздушный шар. В соляных полостях земли Донбасской строили подземные церкви и санатории для астматиков. Словом, соляные копи Артемовска были еще одной видной приметой Донбасса.

Увы, ныне все не так. Еще до начала конфликта с Россией украинские власти придумали хитрый, демонстрирующий жадность трюк – послали в РФ около 400 тысяч тонн так называемой грязной соли – технического брака, скопившегося на складах. Россия этого шага не поняла, и «Ростехнадзор» приостановил ввоз артемовской соли в страну.

После 2014 года в дело начала вмешиваться политика и война в Донбассе. С переменным успехом поставки артемовской соли в Россию возобновлялись и снова останавливались, пока процесс не застопорился намертво.

* * *

– А потом Артемовск просто вернулся в империю, – вставила слово Донна.

– Да, вернулся. Кстати, вы знаете, с чего началось знаменитое восстание Кондратия Булавина в правление Петра Великого? Нет? А ведь ему памятники сов. власть понаставила, ух! Да с войны за соль бахмутскую между казачеством слободским и казачеством донским.

– Ладно. «Куда свернем», – спросил Палыч.

– А куда угодно. У вас же все равно везде Донбасс, – ответил Панас.

– Что вы этим хотите… – начала Донна.

– Ничего я не хочу, – замахал руками Панас, – кроме одного – поскорей завершить нашу работу. Ее, знаете ли, ждут.

– Тогда, – Палыч потянулся в кресле всем телом, – ох, надоело сидеть – слушайте…

История послевоенного огорода на Луне

В июне 1949 года известный донецкий (тогда – сталинский) писатель-краевед Алексей Ионов опубликовал в «Огоньке» материал о четвертьвековом юбилее переименования старой Юзовки в Сталино. Главным в заметке было то, как успел преобразиться город за это время.

Но на дворе был суровый сорок девятый год, поэтому еще главней было то, как восстанавливается «сердце России» – Донбасс.

Об этом же тогда, понятное дело, писали донецкие газеты, в первую голову – «Социалистический Донбасс» и интеллектуальный очаг индустриального края – журнал «Литературный Донбасс». Лейтмотивом выступлений было то, что всего за пять лет удалось полностью восстановить Донбасс угольный – тогда основу энергетической безопасности большой страны, разоренной войной.

Донбасс был полностью освобожден в сентябре 1943 года. С тех пор 8 сентября – один из главных донецких праздников. Взорам бойцов, входивших в край с боями, предстала поистине ужасная картина. Чтобы представить ее хотя бы отчасти, вспомните фотографии жутких руин Сталинграда. Так вот: вся Сталинская (позже – Донецкая) область была тогда одним огромным Сталинградом. Триста километров с севера на юг и около двухсот с востока на запад. Промышленность была стерта с лица земли. Тем, кто возвращался домой из эвакуации, поверить в это было нестерпимо больно.

Очевидец вспоминал, как со своими помощниками ехал на попутках в освобожденный Сталино знаменитый директор «Старого Юза», как традиционно называли русские металлурги Сталинский металлургический завод, Павел Андреев: «В Енакиево металлургам дали грузовик. В степи под самым Сталино встретили «виллис» наркома черной металлургии СССР Ивана Тевосяна. Андреев соскочил с грузовика, поспешил навстречу своему однокашнику по Горной академии.

“Я был у тебя”, – сказал Тевосян.

“Ну что? – взволнованно спросил Андреев. – Пострадал? Сильно пострадал?”

“Сильно, – сказал Тевосян и не стал больше распространяться. Ему, видимо, не хотелось огорчать Андреева. – Сильно, – повторил он и мягко добавил: – Поезжай, посмотри. Посмотри и подумай”».

Эксперты союзников, посетившие Донбасс в то же самое время, считали, что он на долгие годы, может быть даже десятилетия, потерян для СССР. Вывод этот не был голословным. Особенно тяжким был урон, который понесли угольная промышленность, энергетика и железнодорожное хозяйство.

Историки советского времени писали: «Оккупанты нанесли хозяйству бассейна колоссальный ущерб, исчисляемый около 50 млрд руб., в том числе только прямой ущерб угольной промышленности составил 6,3 млрд руб. в довоенных ценах. Все 882 шахты Донбасса, в том числе 324 основных и 31 шахта-новостройка, были разрушены и затоплены. Завалено, затоплено и повреждено более 2100 км основных горных выработок. Полностью или частично были выведены из строя 92 % подшахтных промышленных зданий и сооружений, 98 % сортировок и подъемных машин, 95 % котельных и погрузочных бункеров, были разрушены поверхностные и подземные электроподстанции, широко разветвленная кабельная сеть шахт, большое количество электрических машин и аппаратов. В Донбассе были выведены из строя все крупные электростанции, а также подавляющая часть районных подстанций. Уничтожена сложная система водоснабжения, взорваны земляные плотины. Почти полностью были разрушены все заводы, подсобные предприятия по производству строительных материалов. Уничтожена вся сеть связи бассейна и разветвленная сеть железных дорог».

Так что специалисты союзников имели все основания делать пессимистические прогнозы. И все-таки они ошиблись. Почему?

Начать с того, что еще в октябре 1942 года, когда вовсю кипели бои в Сталинграде, а немцы были уверены в том, что сбросят армии русских в Волгу, проектные институты угольной, металлургической, химической промышленности и электроэнергетики получили правительственное задание – начать разработку проектов восстановления индустрии Донбасса. К лету сорок третьего целым рядом правительственных постановлений готовые проектные работы были утверждены. Никто не сомневался в том, что враг будет разбит, и мы вернемся в Донбасс. И все-таки – действительность оказалось совсем незавидной. Особенно неподъемной казалась работа по восстановлению шахт – ведь выкачать надо было, без преувеличений, океан воды. При этом ряд выработок и шахтных стволов были забиты грудами искореженного металла. Некоторые с сорок первого года, когда взрывали то, что могли взорвать, наши, другие – с сорок третьего, когда уходили из Донбасса уже немцы.

При этом в Центральной комиссии по восстановлению Донбасса, созданной еще летом сорок второго, полным-полно было специалистов, которым предстоящие труды не казались невыполнимыми. Просто у них уже был опыт, которого не было ни у кого в мире. Ведь с 1943 по 1947 год главным инженером и первым заместителем начальника Бюро по составлению генерального плана восстановления угольной промышленности Донбасса работал великий русский горный инженер, академик Александр Терпигорев. За двадцать лет до этого ему уже приходилось решать подобную задачу.

Европейская слава и авторитет в мире горной науки у Терпигорева были непререкаемыми настолько, что его никто и никогда, до самой кончины его в 1959 году, не попрекнул биографией времен Гражданской войны. А в тридцатые без следа пропадали люди куда более спокойных анкетных данных. Судите сами: весной – летом 1919 года был первым, выборным при советской власти, ректором Екатеринославского горного института. Но уже в октябре того же года Александр Митрофанович принимает приглашение Антона Деникина занять должность начальника горно-топливного отдела Управления торговли и промышленности в Ростове-на-Дону. Не отказал он и Врангелю, занимая ту же самую должность в Севастополе в 1920 году. А вскоре после освобождения Крыма от белых Терпигорев становится заведующим горно-топливным отделом Севастопольского уездного отдела народного хозяйства. И возвращается в Екатеринослав. Ни малейших признаков репрессий или неудовольствия со стороны советской власти. В Терпигореве нуждались все.

По окончании Гражданской войны углепром Советской России, сосредоточенный тогда исключительно в Донбассе, лежал мертвым. Не хуже, чем после фашистов. Для сравнения. Тогдашние газеты писали, что угольный бассейн Северной Франции, уничтоженный кайзеровскими войсками, оживет не скоро. На одну только откачку воды из затопленных шахт специалисты отводили 10 лет. Французские горняки именно за 10 лет и справились. В Донбассе площади и объемы затопления горных предприятий были в два раза больше. В 1922–1923 годах Терпигорев возглавил специальную комиссию, которая обследовала более 200 шахт региона и по каждой дала подробные рекомендации к восстановлению. Это позволило справиться с восстановлением шахт менее чем за пять лет – к 1928 году.

Опыт двадцатых Терпигорев и его сотрудники и положили в основание новой программы восстановления. За дело взялись на следующий день после ухода немцев из Сталино.

Донбасский писатель Борис Горбатов, вошедший в город вместе с советскими войсками, свидетельствовал: «Через несколько часов после освобождения Сталино на единственном уцелевшем в центре города большом здании уже висел плакат: «Комбинат “Сталиноуголь” объявляет прием рабочих. Тут уже толпятся сотни людей».

Главное для начала было – получить электроэнергию. И в январе сорок четвертого в Донбассе невероятными трудами запустили Зуевскую ГРЭС. Еще раньше заработали несколько мартеновских печей в Сталино, Макеевке, Енакиево. Пошел местный металл. Ученые и специалисты горного дела ехали со всей страны. Горный инженер Виктор Гейер придумал новые схемы откачки воды и специальные насосы – эрлифты.

Но нужны были рабочие руки, много мужских рук. А мужчины были на фронте. И тогда на шахты пошли женщины. В горняцких поселках, в общем-то, женщиной на вспомогательных работах в руднике никого не удивишь. Но тогда матерям, сестрам и женам воевавших довелось и опускаться в добычную лаву, в забой, и работать и лебедчиками, и на сортировке угля. До конца 1946 года до 48 % рабочих в шахте составляли именно боевые наши женщины. И все равно рук не хватало. Под землю стали опускать военнопленных – немецких, румынских, венгерских вояк. В сорок шестом с Дальнего Востока пригнали даже строительный батальон из пленных японцев.

Дело пошло веселее. Работали не щадя сил. Иногда просто не выходили на поверхность, а, передохнув, начинали работу заново. На шахтах Енакиева, Горловки, Макеевки обычным делом стало, что на каждого горняка приходилось по 144–151 тонне добычи угля в сутки. И это на одном отбойном молотке и лопате!

К середине 1949 года в целом Донбасс вернулся к довоенным объемам добычи угля. А на следующий год превзошел их. А за два года до этого, в сентябре 1947-го, Верховный Совет СССР опубликовал Указ об учреждении медали «За восстановление угольных шахт Донбасса». Она приравнивалась к боевым наградам. Получили ее почти 50 тысяч человек. Одновременно с ней была учреждена медаль «За восстановление предприятий черной металлургии Юга».

В чем исторический смысл этой великой восстановительной эпопеи? Она не дала осуществиться мечтам врагов Советской России, которые были уверены, что уж теперь-то, когда индустрию поднимать придется чуть не с нуля, при колоссальнейших человеческих потерях, нашей стране не сдюжить. Так и ставился вопрос целым рядом политиков Запада – мол, угрохали мы германский сумрачный гений, а он смертельно ранил русских скифов. Не сбылись их мечты и планы.

В очередной раз русский народ в содружестве с другими народами Союза доказал, что только титанические задачи бытия и даны в услужение русскому духу. Кто-то однажды в адрес этого народа сказал, что, мол, для себя, любимого, огород разбить русскому неинтересно, а вот устроить огород на Луне – любо-дорого. Что ж, спорить с этим незачем. События 1943–1949 годов ярко показали, что, по словам поэта, «другие страны созданы для тех, кому быть русским не под силу».

* * *

– Кстати, – вскинулся Панас, – мне тут одна книжка попалась занятная печатная. Там, но я вам лучше в виде истории перескажу, как правильно партизанить в Крыму.

История о двух лицах партизанщины в Крыму

Сто лет назад, в июне 1919 года, в Крыму, который заняли белые армии генерала Деникина, началась массовая партизанская война, организованная на полуострове советским подпольем. Итоги этой войны во многом предрешили судьбу белого воинства.

После потрясающих успехов лета и половины осени, так и не дойдя до Москвы, белые откатились на юг, закрепившись в том самом Крыму, где к тому времени действовала партизанская повстанческая армия Алексея Мокроусова.

Деникин и Врангель ничего не смогли сделать с советскими партизанами по той же самой причине, по которой не сможет с ними справиться в 1941–1942 годах германский фельдмаршал Манштейн – в условиях ожесточенных боев каждая боеспособная часть на счету.

Вообще-то партизанские боестолкновения с белыми начались еще в марте-апреле 1919‑го.

Дело в том, что Добровольческая армия устояла на Керченском полуострове после возвращения красных в Крым в апреле. Помочь своей армии попытались партизанские отряды, действовавшие из-под земли – несколько рабочих отрядов обосновались в Старо-Карантинских и Аджимушкайских каменоломнях под Керчью. У Деникина на них, конечно, тоже не хватало войск, но еще больше недоставало вооружений и боеприпасов – переводить на неприятные, но малочисленные отряды драгоценные артиллерийские снаряды и взрывчатку белые не могли.

Впрочем, после того, как началось большое контрнаступление на Дону, в Донбассе, на Украине и в Крыму, командованию белой армии удалось нанести красным партизанам ощутимые удары, вынудив их свернуть активные действия и в целом уйти из подземных укрытий.

Партизаны и часть подполья Керчи ушли в горы Эчки-Дага и предгорий. Как раз туда, где чекисты собирали организованную партизанскую армию. И ВЧК, и полевой штаб РВС Советской России понимали, что партизаны могут стать тем пластырем, который оттянет на себя часть и войск, и военного снабжения армии Деникина. К тому времени тактика организации крупных партизанских отрядов уже оправдала себя на Урале. Горный Крым и его предгорья идеально подходили для отработки схемы.

К концу июня красные окончательно были выбиты из Крыма. Реввоенсовет республики дал отмашку – партизанская война началась.

Но это только сказать так просто – началась. Проще было только на бумаге у партийных чиновников, которые годы спустя пытались представить свои успехи как само собой разумеющееся предприятие военно-политического свойства. На деле все было гораздо сложней. Нам же, помимо прочего, интересно, каким образом опыт ведения партизанской войны в тылу белых помог и помешал такой же войне в тылах гитлеровцев в том же самом Крыму.

Хорошо известно, что наиболее успешными партизанскими отрядами (а затем и соединениями) Великой Отечественной были те, которые родились из заброшенных в тыл немцам отрядов спецназначения. Если говорить об Отечественной войне 1812 года, то и там эффективными партизанами были в первую очередь армейские отряды Денисова, Сеславина.

Гражданская война в России не была исключением. Самыми известными партизанами у белых были армейские налетчики Мамонтова и Чернецова, у красных – отряды Котовского, Блюхера. Партизанили на первом этапе войны Буденный, Думенко, Миронов – организаторы конных армий. В Крыму, во время Гражданской войны, исключений из этого правила тоже не было.

Множество мелких отрядов, называвших себя партизанскими, бродили по лесам крымских гор. Но на самом деле единственным, что отличало их от обычных уголовных банд, были лозунги, близкие к коммунистическим. Они все-таки были привлекательны даже для татарской бедноты в то время. Организовать их в настоящее повстанческое соединение удалось только самому известному крымскому партизану Алексею Мокроусову, присланному для этого специально с «большой земли» в компании с будущим героем Арктики Папаниным.

Но на первом этапе все попытки московских чекистов наладить организованные выступления партизан натыкались на отсутствие дисциплины и уголовщину. Одним из первых, кому удалось сделать хоть что-нибудь в этом направлении, стал знаменитый Павел Макаров. Тот, кого миллионы советских людей узнали под именем Павла Кольцова в исполнении Юрия Соломина.

Сериал «Адъютант его превосходительства», принесший Соломину прочную славу, кстати, был создан не случайными людьми. Один из авторов одноименного романа и сценария по нему, Игорь Болгарин, был профессиональным писателем и сценаристом. А вот Георгий Северский в литературу пришел из командиров партизанских отрядов Крыма прошлой войны. Он лично знал Павла Макарова, который и во время Великой Отечественной партизанил в Крыму.

Сам Павел Васильевич, судя по тому, что мы о нем знаем сегодня, был отчаянным авантюристом, в котором легко можно узнать черты барона Мюнхгаузена, агента 007 Джеймса Бонда и самого известного афериста дореволюционной России корнета Савина.

Убедиться в этом может любой, кто прочтет книгу Макарова, названную им не без претензий «Адъютант Май-Маевского». Книга, изданная в 1927 году, не содержит никаких стилистических изысков, местами просто безграмотна, однако же выдержала за два года сразу пять изданий. В том числе и потому, что была невероятно занимательна – рассказчик бывший адъютант командующего Добровольческой армией Май-Маевского был превосходный. Вся книга – сплошной экшн, автор не дает читателю ни минуты передышки.

Но нам здесь, конечно, недосуг ни пересказывать ее содержание, ни обсуждать личность автора. Книга является ценным источником, рассказом о нравах партизан Крыма того времени.

К слову сказать, в то время слово «партизан» не было популярным в массах, тогда больше говорили «красно-зеленые», или, просто, «зеленые».

Это выражение мелькает не только в книге Макарова, но и в вышедшей в том же году, например, книге М. Бунегина «Революция и Гражданская война в Крыму» и в увидевшей свет годом позже «Революции в Крыму».

В те благословенные времена о бывших врагах еще можно было писать с уважением (Макаров, например, на каждом шагу подчеркивает личное мужество и даже рыцарство того или иного белого офицера), а зеленые не обязательно почитались за бандитов. И то сказать – ведь большинство атаманов и «батек» были обычными мужицкими вожаками разинско-пугачевского типа. Их скорее можно было отнести к «борцам за народное дело».

Макаров в своей книге описывает, как после побега из камеры смертников Севастопольской крепости он попадает в одну из таких зеленых шаек.

Мужички сидели в лесу над селом Мангуш под Бахчисараем, время от времени спускались в долину добыть продуктов. Остальное время резались в карты, пьянствовали и лишь изредка по наущению красных подпольщиков исполняли разовую акцию. Могли, например, отбить стадо коров у тыловиков деникинской армии.

Макаров рассказывает, как долго и нудно приходилось ему создавать из этой шайки подобие партизанского отряда. Дезертиры и уголовники, например, часто оставляли расположение отряда, ряды «красных повстанцев» кишели агентами белой контрразведки. Уровень подготовки последних, впрочем, был столь слаб, что вычисляли их быстро и «отправляли к Колчаку», как называл расстрелы Макаров.

К осени 1919 года Москва сумела через сеть подполья создать все-таки в Крыму несколько десятков мелких, но боеспособных отрядов. Налеты красных партизан на тыловые базы и небольшие гарнизоны, на склады боеприпасов стали вызывать у командования белой армии серьезное беспокойство.

Против красно-зеленых были отряжены несколько кавалерийских и пехотных полков, артиллерия и даже бронепоезд. Больших успехов добиться им не удалось, в основном эти силы выполняли роль конвоев.

К такой же тактике против партизанских командиров в итоге вынуждены были обратиться в 1942 году и гитлеровцы.

У зеленых под красными знаменами не было бы шансов на успех, если бы им не помогало местное население.

В горных районах большинство составляли татары. В самом начале Гражданской войны лидеры националистов попытались использовать ситуацию междувластия в России для воссоздания если не Крымского ханства, то татарского национального государства. Но народ местный в целом остался глух к этим идеям. Им куда больше импонировали идеи «левых» всех мастей того времени.

Если же говорить о национальных устремлениях татар Крыма, то после того, как деникинские власти стали преследовать местных националистов и дали однозначно понять, что в их представлении Россия возможна в будущем только «единой и неделимой», а автономистские настроения крайне нежелательны даже тут, в Крыму, стало ясно, что рассчитывать можно разве что на большевиков, обещавших краевую национальную автономию. Кстати, они обещания сдержали. Правда, на свой лад, но это другая история.

Как бы там ни было, воспоминания партизан Крыма того периода пестрят рассказами о том, как татарские деревни привечали «красно-зеленых», помогали укрыться от белых карателей, охотно вступали в отряды, обеспечивали продуктами, давали проводников и даже создавали коммуны.

Это было настолько массовым явлением, доброжелательность татар Крыма по отношению к красным партизанам и подпольщикам была настолько привычной, что ее со временем стали считать самоочевидной. И Мокроусов, и Макаров, и другие партизанские командиры, вернувшиеся в леса и горы своей боевой молодости с приходом немецких оккупантов, были уверены, что у советских партизан Великой Отечественной не возникнет проблем с местным населением.

И каким же горьким разочарованием стало обратное.

Во-первых, начиная с 1941 года многие татары (не они одни, конечно) пошли служить во вспомогательные батальоны и роты на немецкой службе. Во-вторых, в некоторые чисто татарские села стало опасно даже заходить, не то что рассчитывать на поддержку их жителей. Дело доходило до немыслимого.

Например, когда советское командование прислало группу спецназа в Алушту, чтобы вывезти из Крыма семью советского аса, будущего дважды Героя Советского Союза Амет-Хана Султана, его брат Имран, служивший во вспомогательном татарском батальоне, пригрозил сдать их немцам и посоветовал убираться восвояси.

Историки до сих пор размышляют над этим феноменом.

Ведь между татарами, которые активно помогали красным партизанам в Гражданскую, и их сыновьями и братьями, враждебно смотревшими на советских в Великую Отечественную, лежали всего двадцать лет, причем это были годы безраздельного властвования советской пропаганды.

Когда Мокроусов в 1942 году обратил внимание советского командования и партийного руководства на факты татарского коллаборационизма, осложнившие жизнь и борьбу партизанам, ему не поверили и сняли его с поста командующего партизанской армией в Крыму.

Год спустя в специальной записке в ЦК ВКП(б) Алексей Васильевич пытался разобраться в проблеме. Он считал, что во всем виновата слабая постановка воспитательного процесса в татарской среде в предвоенные годы. И он был не так уж не прав. Но не во всем, конечно.

На наш взгляд, все сложней.

Во-первых, советская власть одной рукой устраивала «коренизацию» в Крыму, переводя документацию и названия на татарский язык (в то время еще не знали этнонима «крымский татарин»), а другой пускала под нож в буквальном смысле слова националистическую партию татар «Милли Фирка», пошедшую в 1920 году на сотрудничество с советской властью. Процентов восемьдесят ее активистов, несколько десятков человек, были расстреляны в конце 20‑х годов. В черный для советской интеллигенции 1937‑й год полетели головы многих татарских учителей, врачей, организаторов колхозов, стахановцев.

Это все не добавляло симпатии к русским, которые в сознании татарского народа были советскими и наоборот.

Не стоит забывать, что татары в Российской империи были народом, покоренным силой оружия и мусульманским. В 1919–1920 годах татары поверили, что красные принесут им не только социальное, но и национальное освобождение. А вместо этого в 30‑е годы получили уничтожение религиозных деятелей и закрытие мечетей. Проще говоря, в годы Гражданской войны большевики воспринимались татарами как борцы против «единой и неделимой», а в Великую Отечественную – теми, кто на этой позиции в известной мере заменил Деникина и Врангеля.

Кроме того, как доказали современные историки, немецкие спецслужбы и пропаганда провели потрясающих объемов и целеустремленности работу с татарским населением, привлекая его на свою сторону. Конечно, многие татары Крыма сражались в партизанских отрядах, их руководителями часто и густо были люди татарского происхождения. Но все-таки вспомогательные части оккупационной власти из истории не вычеркнуть.

Ошибка в оценке ситуации, небрежение интересами целой нации, нежелание партийных работников Крыма разбираться в проблемах татарского населения, привычка красных командиров Гражданской войны почивать на лаврах, хвалясь прошлыми заслугами, привели к тому, что партизанское движение Крыма в 1941–1944 годах понесло немалые потери, которых можно было избежать.

Политическая близорукость Советов в Крыму аукнулась и татарскому народу полуострова – за грехи 20 000 земляков, так или иначе помогавших оккупантам, весь четвертьмиллионный народ был отправлен в ссылку, вернуться из которой смог только полвека спустя.

* * *

– Уф! – Панас взял бокал «риохи» и демонстративно прополоскал горло, прежде чем проглотил. – Ну, расскажите что-нибудь теперь вы, Донна. Что-нибудь зажигательно историческое.

– Сейчас, не выключайте аппаратуру. Пишем? Поехали, – сказала женщина.

История о том, как британцев в донецкие степи заманили

4 июля 1869 года в лондонском Сити королевский нотариус подписал все необходимые документы по созданию новой акционерной компании – «Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производств».

Еще раньше, 18 апреля, в Санкт-Петербурге будущие акционеры получили разрешение императора Александра II на создание общества с российской стороны. Через год с небольшим, в начале осени 1870‑го, в Таганрог прибыли 8 кораблей с разобранной на части доменной печью, двумя с половиной сотнями британских техников и рабочих. Началось строительство завода и поселка возле него, который сегодня, 149 лет спустя, мы называем Донецком.

На самом деле событие более чем ординарное. Оно знаменовало собой успешное окончание большой политико-экономической игры, затеянной братом императора, шефом русского флота, великим князем Константином Николаевичем. Целью игры было создание на Юге России мощной промышленной базы, способной возродить Черноморский флот, потерянный в Крымскую кампанию, провести железные дороги к базам флота в Севастополь, Херсон, Николаев, Одессу.

Шеф русского флота, председатель Государственного совета, чья строгая и мощная фигура угадывалась за любым важным решением императора Александра II, включая судьбоносное для России освобождение крестьян из крепостного ига. В эпоху Александра Освободителя для него не было ничего невозможного.

Константин Николаевич слыл в России англоманом. Но он прекрасно понимал, что Великобритания – передовая технологическая и промышленная страна, тягаться с которой России рановато. А вот позаимствовать ее опыт, ее специалистов, ее капиталы можно и нужно. Более того, брат царя и его окружение составили поистине иезуитский (в хорошем смысле слова) план, призванный заставить английскую корону, английских промышленников захотеть включиться в дело возрождения мощи России.

Сыграно было блестяще. Для начала по инициативе великого князя в России был принят закон, разрешающий создание акционерных обществ с иностранным и смешанным капиталом. Потом были проведены поправки к закону от 1845 года о концессии в горной промышленности. И только после этого царское правительство выставило на торги список концессий, который мог купить любой, кто находил деньги и силы в короткий срок выполнить их условия. Одним из самых лакомых кусков была концессия на строительство рельсового завода в донецких степях – в тех местах, где высококачественный уголь сам шел в руки, выходя на поверхность земли.

Концессия досталась младшему сыну бывшего канцлера Российской империи князя Виктора Кочубея Сергею. Советская, да и нынешняя историография рисует его легкомысленным аристократом, бездарно профукавшим легко ему доставшуюся концессию.

С давних пор по непонятной причине густая тень недомолвок, недосказанности лежит на личности князя Сергея Викторовича Кочубея – потомка того самого гетманского генерального судьи и царева стольника, казненного Мазепой в канун Полтавской виктории Петра Великого.

Посмотрим внимательней.

Из сыновей старого канцлера самый ушлый был третий – Михаил. От рождения у него была коммерческая жилка. Он слыл природным бизнесменом и известным благотворителем. Как и у всякого выпускника привилегированного Пажеского корпуса, у князя Михаила были связи повсюду. Будучи помножены на недюжинные организаторские способности, они приносили немалый доход.

Известно, что он одним из первых в России основал в 1852 году акционерную золотопромышленную компанию «с целью производства золотого промысла в Восточной и Западной Сибири, в Оренбургской губернии». Именно он и подсказал самому младшему в семье – Сергею – идею игры на рынке концессий.

Князь Сергей был выпускником физико-математического факультета Петербургского университета, специализировался на углеводородах. Первым местом службы его было Кавказское наместничество, которое в ту пору переживало период экономического подъема. Молодого чиновника определили заниматься изыскательскими работами.

Математический ум, широкие знания, природная инженерная хватка, умение прислушиваться к советам специалистов – все эти качества сделали из молодого Кочубея отменного руководителя многочисленными поисковыми работами. И хотя специального горного образования он не получил, у него была редкая возможность учиться у корифеев практической геологии. На Кавказе судьба свела его с известным горным инженером Александром Иваницким.

Именно Иваницкий рассказал Сергею Кочубею о несметных угольных и рудных сокровищах, таящихся в недрах Донецкого кряжа. Наверняка он познакомил его с трудами Евграфа Ковалевского, который совсем недавно, в 1827 году, ввел в научный, экономический и бытовой оборот словосочетание «Донецкий бассейн» (Донбасс).

Надо сказать, что в царствование императора Николая I правительство поощряло по преимуществу те геологические исследования, которые имели практическое значение и отвечали потребностям развивающегося горного дела. Неудивительно поэтому, что за службу на Кавказе Александр Иваницкий был пожалован орденом Св. Владимира I степени, а князь Сергей Кочубей – отличием II степени.

После семилетней кочевой жизни на Кавказе Сергей Викторович возвращается в столицу, где становится чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел.

Здесь хочется привести еще одну деталь, выпукло рисующую характер князя, – в 1849 году он становится членом Императорского Санкт-Петербургского яхт-клуба. Приобретает яхту, ходит под парусом по Балтике, а уже через год одним из первых русских спортсменов (первым был лейтенант флота Атрыганьев) совершает одиночное плавание вокруг Европы из Санкт-Петербурга в Николаев.

Итак, образ изнеженного аристократа, князя «хохлацких кровей», лениво перебирающего жирными пальцами дармовые червонцы, бездельника, получающего жизненные блага едино лишь по преимуществу высокого рождения и титула, испаряется. Мы видим в конце 50‑х – начале 60‑х годов XIX века зрелого государственного человека, прилежного труженика, пусть и не большого, но самобытного ученого, прирожденного управленца, недюжинного спортсмена.

У нас только одно объяснение тому, что такой человек, как светлейший князь Кочубей, «не смог» найти финансирования своему проекту нигде в Европе и вот так запросто передал свою концессию Новороссийскому обществу: он был сотрудником Константина Николаевича Романова, одной из ведущих пружин тайной игры.

Сыграв простачка, князь в дальнейшем вместе с доверенным адъютантом великого князя лейтенантом Семечкиным занялся разработкой соляных курортов Славянска. Там было все проще.

С началом Больших реформ Александра II Освободителя русское правительство предприняло целый ряд шагов, направленных на вывод страны из международной изоляции, последовавшей за поражением в Крымской войне.

Справедливо полагая, что краеугольным камнем политических игр является большая экономика, в 1861 году правительство Его Императорского Величества подписало сразу несколько специальных конвенций – с Французской, Британской и Австрийской (через семь лет она станет Австро-Венгерской) империями, королевствами Бельгия и Италия. Конвенции оговаривали право иностранных компаний «пользоваться в России всеми их правами, сообразуясь с законами Империи». Понятно, что Австрия, Бельгия и Италия попали в «клуб приглашенных варягов» из дипломатической вежливости. Основное внимание было обращено на британцев и французов, а чуть позже и германцев.

Оставалось только найти «слабое звено» в цепи коллективной европейской экономической политики. Вряд ли кто-то сомневался, что это будет империя королевы Виктории. А тут еще и грандиозный экономический кризис подоспел на подмогу.

Он разразился в 1857 году и ударил по национальным экономикам Британии, Франции, Германии, Австрии, Швеции, Нидерландов. Но ударил с разной силой.

Известнейший экономический журналист XIX века Макс Вирт в книге «Торговые мировые кризисы» особо подчеркивал, что, несмотря на колоссальные для Франции потери в Крымской войне (около 100 тыс. человек) и ущерб в миллиард франков, империя Наполеона III в целом пострадала от кризиса 1857 года куда меньше империи королевы Виктории.

И все из-за финансовых махинаций, которые за 20 лет четырежды приводили английскую промышленность в состояние полного ступора (1836, 1839, 1847 и 1857 годы). Но кризис 57‑го года нанес существенный ущерб именно железоделательной индустрии. Как в наши дни, во всем виноваты были ничем не ограниченные кредиты и безумный рост акционерных обществ.

Британский закон 1844 года, ограничивающий размер уставного капитала и акционеров акционерных обществ, не принес успокоения бизнесу империи. Как засвидетельствовал тот же Макс Вирт, по улицам английских городов ходило одних только банковских клерков 15 000 в поисках работы. Сокращение штатов прошлось ураганом по всем металлургическим предприятиям. Прокатчиков выручал и обогащал железнодорожный бум. Он прокатился по Британским островам в 40–50‑х годах, затем перекинулся на континент.

Естественно, Франция, Германия, Австрия и даже Соединенные Штаты и Аргентина пользовались услугами английских инженеров: локомотивщиков, путейцев, мостостроителей. Но американцы со свойственным им прагматизмом в считанные годы вырастили целую плеяду своих специалистов, а в Старом Свете масштабы для британцев были уже не те, да и рабочая сила стоила дорого. Естественный ход вещей толкал британский бизнес в объятия Российской империи.

Так родился Донецк.

Доверенные агенты Российской империи, от посланника Филиппа Бруннова до героя Севастополя Эдуарда фон Тотлебена, обрабатывали промышленные и политические круги Британии, указывая на немыслимые щедроты, кои перепадут британцам, если они осмелятся строить в России. Среди тех, кого уговаривали, были, кстати, и люди, которые строили уже железную дорогу в России – в Крыму, от базы в Балаклавской бухте до английских позиций под Севастополем.

В итоге в 1868 году составилась компания из 19 человек. Одиннадцать британцев и 8 русских. Среди последних обращает на себя внимание фигура князя Ливена, отдавшего компании в аренду свою землю под строительство завода (позже НРО ее выкупит у наследников) и гофмаршала императорского двора Дмитрия Нессельроде. Судя по количеству полученных им привилегированных акций класса «А», он представлял финансовый интерес августейшего семейства, что, кстати, по всей видимости, служило своеобразной гарантией со стороны государства безопасности иностранных вложений.

Акционеры наняли исполнительного директора компании – 55‑летнего Джона Юза, бывшего лиректора. Ему положили хорошее жалованье, примерно столько получал командир полка, отправлявшийся в Индию. А вот акции ему достались непривилегированные, класса Б. Невелика птица – директор, да еще валлиец, пусть и за это будет благодарен.

Мир и Россия, конечно, не сразу поняли, что на их глазах явился образ будущего «сердца России» – промышленного Донбасса, которому будет суждено перекроить историю России и Европы самым решительным образом. Но уже через 10–15 лет это стало понятно решительно всем – Юзовские заводы и шахты превратились в миллионный город, один из самых развитых на всем пространстве бывшей Российской империи.

А Новороссийское общество прекратило свою деятельность в 1918 году. На бумаге же в юридическом смысле все продолжалось до 1970 года. Кстати, в тридцатых годах номинальным директором общества был одно время полковник Кристи – муж всемирно известной Агаты. Но этот факт знаменитая писательница в своих детективных романах никак не использовала.

* * *

– Минуту, – окончив читать текст, сказала Донна. – Пару глотков виски, и поедем дальше.

– «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» – прогнусавил Панас и нажал кнопку записи.

История о том, как Донецк имена менял

В 1924 году промышленный центр Юга России, город Юзовка, был переименован. Первый раз. Но не последний. Новое имя его было – Сталино, или Сталин. До сих пор никто не знает, почему в те годы в газетах встречаются оба варианта. По всей видимости, газетчики того времени (часто люди мелкого совершенно образования) позволяли себе вольности.

Примерно так было и с Юзовкой. В первые десятилетия именовали ее и Юзовкой, и Юзово. Впрочем, последний вариант в итоге пристал к городской станции Екатерининской железной дороги.

Будущий Донецк трижды получал разные имена, став одним из чемпионов по переименованию. Вспомним хотя бы Царицын, который был в один год с Юзовкой переименован в Сталинград, а затем в один день со Сталино – в Волгоград. Со многими городами случилась эта история при переименовании. Не всегда это связано с большевиками. Взять тот же Питер – Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград – Санкт-Петербург.

В пределах УССР Донецк можно было бы назвать лидером, но тут его уже переплюнул соседний город-миллионник: Екатеринослав – Новороссийск – Екатеринослав – Днепропетровск – Днепр.

Что касается прототипа Донецка, то Юзовкой по имени валлийца Джона Юза, первого директора металлургического завода Новороссийского общества, строившего завод у Кальмиуса, город тоже стал не сразу. Когда осенью 1870 года начали строить завод, то поселок для рабочих и техников так и называли первое время – поселок завода Новороссийского общества. Затем начало встречаться название «Ливенский поселок». Дело в том, что завод и многие шахты, ему принадлежащие, строились на земле, арендованной у прибалтийского графа Ливена, которому по этой причине учредители НРО отвалили аж 400 привилегированных акций класса «А», то есть максимум из возможного среди акционеров.

Отголоски графского имени еще долго слышны были в Донецке, а нынче даже еще видны. Например, болельщики постарше помнят знаменитый давным-давно закрытый, но не срытый по сей день террикон шахты «Ливенки», нависающий над стадионом «Шахтер». С него в былые годы безбилетники любовались молодецкой игрой команды «Шахтер» (Донецк).

В 1917 году Юзовка получила официальный статус города. А вместе с ним и окончательно официальное имя. Но через семь лет его довелось резко сменить.

Игры с образами

Странным образом совпало это событие с кончиной основателя советского государства Владимира Ильича Ленина в 1924 году. Именно с этим фактом связана… легенда не легенда, но одно известие такого рода неправдоподобия, что до сих пор вызывает у историков известную оторопь, споры и разногласия.

Потому что совершенно картонным языком на заседании Юзовского окружного совета 8 марта 1924 года, на котором было решено переименовать Юзовку в Сталин, а Юзовский округ соответственно в Сталинский, председатель окружного исполкома тов. Шкадинов обосновал это таким образом: «…В исполком поступила масса заявлений от рабочих, работниц и селян с предложением так увековечить память тов. Ленина. По условиям нашего округа, где преобладает стальная промышленность, а сама революция, изображавшая, по словам тов. Ленина, локомотив, сделанный из стали, на котором был машинистом тов. Ленин, исполком считает, что символом, характеризующим нашего великого вождя тов. Ленина, будет “Сталь”, и решил именовать г. Юзовку городом Сталиным, а округ и завод – Сталинскими».

Такой вот революционный стиль и порыв. И конечно, вставший у руля государства Иосиф Сталин здесь ну просто никаким боком… Смущает только одно обстоятельство: если имя города не было никак связано с «кремлевским горцем», для чего 37 лет спустя «Сталино» поменяли на «Донецк»?

Понятно, что ни для кого в городе, где «преобладала», кстати, не «стальная» промышленность (странная вообще терминология, трудно предположить, что тов. Шкадинов не знал слова «металлургия), а вовсе угольная, не было секретом, в честь кого переименован их город. Так же как и некоторые другие города – Сталинабад (Душанбе), Сталинири (Цхинвал), Сталинск (Новокузнецк), Сталинварош (Дунайварош), Сталингруд (Катовице), Сталин (Варна).

Все они лишились своих «сталинских» имен в ходе начавшейся после XX съезда КПСС десталинизации в СССР и его сателлитах. Более того, начиная с 1925 года уже постоянно встречаешь словосочетание «город Сталина», «город, носящий имя Вождя», «город, чье имя Сталин» и тому подобные. Сталин плавно перешел в Сталино, а область, созданная в 1932 году в составе УССР, стала называться Сталинской. Уже больше никто не упоминал ни о каких локомотивах, не пояснял трудящимся («по просьбе» которых наименование было и произведено, конечно), что паровозы делают из стали, а не из глины или пластилина.

Откуда же взялось выступление тов. Шкадинова, чем его объяснить? Почему о нем после 8 марта 1924 года старались не вспоминать?

У автора этих строк есть только одно объяснение. Вот оно. Дело в том, что большевики и до революции-то не были в Донбассе, Донецке самой массовой и популярной партией. Куда больше здесь было анархистов и эсеров. А среди социал-демократов на рудниках и заводах преобладали меньшевики с их понятной и привлекательной для рабочего человека программой борьбы за экономические права трудового класса. Многие из сторонников меньшевиков после революции и Гражданской войны стали троцкистами. Это было обычным делом. Самый известный дончанин Никита Хрущев, например, тоже прошел этот путь. В тридцатых ему припомнили и колебания в сторону меньшевизма, и горячую поддержку Троцкого. Спасло его только заступничество «железного» наркома Кагановича, который в канун Октябрьской революции жил и работал в юзовском подполье и дружил с Никитой Сергеевичем.

В 1924 году троцкистов, тогда еще активно боровшихся со сталинцами, было немало. Это потом многие из них погибли, попав под нож репрессий 1937‑го. А в год смерти Ленина юзовские большевики-троцкисты искренне считали, что их вождь должен занять место руководителя государства, что Сталин не имеет на это никакого права. Можно допустить, что Москва решила этим переименованием укрепить свои позиции в крупнейшем индустриальном центре страны, а заодно, говоря современным языком, потроллить троцкистов, спровоцировать их на выказывание недовольства, на нарушение партийной дисциплины.

Именно поэтому руководителю Юзовского окружкома Николаю Ивановичу Шкадинову пришлось лавировать, хитрить, придумывать несусветную нелепицу, объясняя переименование не личностью Сталина, а личностью Ленина, чей авторитет объединял всех большевиков. Как только в 1925–1927 годах троцкисты были разбиты, Сталин превратился в Сталино уже полноправно, нужда вилять перед товарищами отпала.

Третье имя

Имя Сталина исчезло с карты СССР в ночь с 9 на 10 ноября 1961 года. Одновременно с ним на Волге вместо Сталинграда возник Волгоград. За 10 дней до этого тело Сталина было вынесено из Мавзолея Ленина в Москве. Десталинизация завершалась, став по сути первым шагом к грядущей декоммунизации в Союзных республиках после развала СССР.

Но, разумеется, партийные товарищи в Москве, Киеве и Сталино задолго до этих событий знали, что имя Сталина будет вычеркиваться со всех абсолютно исторических и географических скрижалей. И примерно за месяц до переименования сталинским партийным руководителям предложили подумать о новом имени для города и области.

По устойчивой донбасской легенде, город Донецк обязан своим именем тогдашнему начальнику Донецкой железной дороги Якову Кривенко. Он заступил на свой пост в 1953 году, когда слили воедино исторические магистрали края – Северо-Донецкую (управление в Артемовске) и Южно-Донецкую (управление в Ясиноватой). Кривенко якобы и доказал коллегам и бюро Сталинского обкома и горкома, что раз существует Донецкая дорога, то логично будет, что город, в котором расположено ее управление, будет называться Донецк. В противном же случае придется переделывать массу документов, а на таком сложном хозяйстве, каковым является железная дорога, лучше, друзья, не экспериментировать. Всем идея понравилась. Предложение послали в Москву. Там пришли в восторг и дали «добро». Так, после пятидесяти четырех лет бытия в образе Юзовки и сорока семи лет существования под именем Сталина город стал Донецком.

С тех пор прошло уже много лет. И предположить новое переименование столицы ДНР не представляется реальным.

* * *

– Кстати, предлагаю сюда же пристроить историю о столетнем юбилее Донецка, не выключайтесь, – сказала Донна и начала читать.

История о том, как отмечали 100‑летие Донецка

Круглые даты имеют свою магию. Особенно столетние юбилеи в городах, у которых, собственно, вся история ненамного и больше цифры 100. Донецк, который в нынешнем году отмечает полтора века своего существования, уже немного подзабыл первую значительную официальную дату. Предлагаем вспомнить, как все тогда было.

Немного предыстории

К юбилею в 1969 году Донецк не менее десяти лет отмечал в качестве даты основания города 18 апреля 1869 года, когда правительство императора всероссийского официально согласилось на создание британско-российского «Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового» (НРО).

Переговоры о его создании велись с лета предыдущего 1868 года. Основой для них явилось желание британских акционеров (они были главными в обществе) приобрести у князя Сергея Кочубея концессию на строительство в Бахмутском уезде металлургического завода для выпуска рельсов. Поводом к этому послужила необходимость быстрейшего проведения железнодорожной ветки от Харькова к Севастополю, возрождаемому после жестокого поражения в Восточной войне (1853–1856).

Правда, царская бумага с печатью могла так и остаться всего лишь образчиком бюрократической документации. Был такой шанс, потому что решалась судьба будущей компании все-таки в Лондоне, где 4 июля 1869 года королевским нотариусом было зарегистрировано акционерное общество «New Russia Company Ltd.». Акционеры к тому моменту уже определили человека, который возьмется за реализацию проекта в донецких степях. Им был 55‑летний валлиец, специалист в металлопрокате Джон Юз.

Автор книги о нем и его компании «The Iron Tsar», британский историк и публицист Родерик Хизер меланхолично написал в соответствующей главе:

«В последние дни августа 1870 года Юз на восьми кораблях с оборудованием, необходимым для строительства железоделательного производства, и чуть более сотней рабочих, большинство из которых составляли уроженцы Южного Уэльса, на восьми кораблях отправился в русский порт Таганрог».

Мы уже писали о начале этого дела. Заметим здесь только то, что будущий юзовский завод начали строить на берегу Кальмиуса в октябре 1870‑го, а вместе с ним появился здесь и рабочий поселок, который, по некоторым свидетельствам, православный священник из Александровки освятил в последние дни года.

То есть на самом деле, если придерживаться фактов, Донецк должен был бы отметить свое 150‑летие примерно 30 декабря 2020 года. Почему же он отмечает его сегодня?

Повесть о двух датах

Прежде, в те времена, когда русские металлурги сталинский (позже донецкий) металлургический завод им. Ленина называли не иначе как Старый Юз («Ну, как там наш Старый Юз, дымит еще?»), так и делали.

Многое сломала война, но 75‑летие города на заводе и в столице Сталинской области отметили в 1945 году по старинке, имея в виду события конца 1870 года. После этого следует почти пятнадцатилетнее молчание. Пока, наконец, в 1959 году не решают отмечать 90 лет города, основываясь на том самом царском указе от 18 апреля 1869 года.

Кто так решил, каковы были причины сдвига даты основания города на год назад, сегодня, наверное, никто и не скажет. В конце концов, не очень это и важно, а такой город, как Донецк, достоин и двух дней рождения.

А если серьезно, то самым логичным выглядит такое объяснение. Партийные чиновники при Хрущеве стали придавать большое значение датам. А 1870‑й – это не только год начала строительства Донецка, но и год рождения Владимира Ленина, основателя Советского государства.

Кому-то, видимо, показалось, что юбилейные даты надо развести. А то с одной стороны – тов. Ленин, а с другой – проклятые британские империалисты с Юзом наперевес вмешиваются в нашу историю.

Как бы там ни было, но первое столетие Донецка отметили в 1969 году. И подошли к этому событию так, как любил тогдашний хозяин области, первый секретарь обкома партии Владимир Дегтярев – по-богатому.

Естественно, ни о каких там англичанах, валлийцах и прочих британцах речи не могло быть. Все было подано под соусом горячей любви к рабочему классу. Возможно, оно и верно.

А то ведь нынче в другую крайность Донецк ударился – дескать, без Юза тут бы вообще ничего не было. Точка зрения, которая, в общем-то, повторяет коммунистическую, только с другой стороны.

С началом нового, 1969 года газеты Донецка (их, собственно, тогда всего три было – «Социалистический Донбасс», «Радянська Донэччина» («Советская Донетчина») и «Комсомолец Донбасса») украсились новым гербом Донецка, созданным за полгода до этого известным донецким скульптором Леонидом Бринем специально к столетию города.

На пятигранном щите, разделенном на два поля – черное (уголь) и серебристое (металлургия), изображена была могучая рабочая рука с молотком, зажатым в кулаке. И звездочка в уголке – символ советской власти.

Говорят, что когда герб впервые увидел «серый кардинал» советской идеологии Михаил Суслов, он недовольно-испуганно спросил: «А кому это вы угрожаете?» Народная молва ему ответила, сочинив шутку: шахтер, дескать, жене из-под земли угрожает: «Я те погуляю!»

Лозунги «Сто лет юности», «К столетию рабочего города» само собой, сыпались как из рога изобилия. Но вот первым мероприятием, которым столица Донбасса отметила свой первый юбилей, стал джазовый фестиваль «Донецк-100».

Говорят, музыку, которую так ненавидел дончанин Никита Хрущев, очень уж любил тогдашний первый комсомолец города Петр Симоненко, будущий глава Компартии Украины, столь бездарно проспавший фашистский переворот в Киеве в 2014 году.

Молодой да ранний знаток аппаратных игр, он знал, что к такой круглой дате можно протащить все что угодно, даже джаз. И ведь получилось!

15—16 февраля Донецк слушал совсем недавно полузапрещенную музыку, которую самозабвенно играли джазмены Киева, Саратова, Днепропетровска, Харькова, Воронежа, Таганрога, Ростова-на-Дону. Донецк, разумеется, выставил своих – джаз-клуб «Донбасс-67» и трио Евгения Ксенофонтова. Кто б тогда мог подумать, что фестиваль настолько приживется, что и в двадцать первом веке будет собирать музыкантов со всего мира под свои знамена!

Конечно, на юбилейный год пришлось много удачных сдач в эксплуатацию популярных объектов.

Например, после реконструкции открыл двери своих залов кинотеатр им. Шевченко – в них теперь были установлены кондиционеры и новые звуковые системы. Газеты сообщали о новой Донецкой фабрике игрушек, крупнейшей в Союзе, горняки и рабочие заводов посвящали, как водится, столетию города свои трудовые подвиги и трудовые вахты. В конце июня на бульваре Пушкина (главное прогулочное место Донецка) открыли памятник «нашему всему» Александру Сергеевичу.

Но апофеозом парада новинок стало открытие Донецкого цирка, одного из самых крупных, между прочим, в той стране. Он и по сей день является одной из архитектурных доминант Ленинского проспекта города, а тогда и подавно был предметом невероятной гордости жителей.

Знаток истории Донецка, журналист Анатолий Жаров описал это так: «Под звуки гимнов СССР и УССР была открыта памятная доска с надписью “Здание государственного цирка построено в 1969 г. в честь столетия Донецка”»…

Как и сегодня, венчали торжества праздничные концерты. Конечно, имена и песни звучали иные. Они стоят простого перечисления: Евгения Мирошниченко, Юрий Гуляев, Людмила Зыкина, Клавдия Шульженко, Анатолий Соловьяненко, Иосиф Кобзон, Тамара Миансарова, Валерий Ободзинский, Николай Крючков, Людмила Хитяева, Петр Глебов, Лариса Голубкина.

Делегаций в те августовские дни в горняцкую столицу нагрянуло немало. И зарубежные, и представители союзных республик и областей.

Из Ставрополя приехал, например, первый секретарь крайкома Михаил Сергеевич Горбачев с супругой. Звонкой фразой он тогда еще не блистал, что говорил о столетнем юбилее Донецка, неизвестно. Но только в Донбассе с ним приключился памятный казус, о котором покойный ныне донецкий журналист Леонид Санин рассказывал, вкладывая историю в уста тогдашнего второго человека области, председателя облисполкома Дмитрия Гридасова.

Он живописал, как земляк Горбачева, тоже ставрополец, Владимир Дегтярев отвез дорого гостя на тройную уху с выпивкой к Азовскому морю. После обеда затеяли морскую прогулку.

Гридасов вспоминал о ней так:

«Рванул катер. Понесся в море. Как всегда, быстро, ходко. Всем весело, кто на катере. Всем приятно, Михаилу Сергеевичу, нашему будущему генсеку, тоже. Правда, мы не подозревали, что катаем такую в будущем важную птицу. А моторист знай дает газ.

Отбежали на порядочное расстояние от берега. Не видно его стало, так, маячит что-то вдали. Можно и назад возвращаться. Дали мотористу команду: крути штурвал на норд. Тот мотнул головой в знак согласия. Да, видать, сам был под изрядным газом, набрался на берегу, очевидно.

Заложил такой лихой вираж, что неожиданно для всех катер перевернулся. Все оказываются выброшенными из него на волны. Тут уже надо на себя надеяться. Плавай, держись на воде, чтобы не пойти ко дну.

Вдруг мы все почувствовали что-то наподобие остолбенения. Михаил наш дорогой Сергеевич беспорядочно машет руками, барахтается в воде и, по всему заметно, пловец он неважный, если вообще когда-либо плавал. Обомлели мы и подумали, как велел Суворов своим солдатам: сам погибай, а товарища выручай. Тем более секретаря Ставропольского крайкома. Никто же не знал, что он станет генсеком, затеет перестройку…

Все предприняли, чтобы доставить нашего дорогого гостя на берег в целости и сохранности и в полном здравии. Слава Богу, благополучно добрались до берега. Мы кинулись утешать его, говорить примирительные слова. Он их не особенно и слушал, наспех попрощался, сел в машину и укатил в свой Ставрополь. Если бы знали, кто чуть-чуть у нас не утонул в Азовском море…»

Добавим, в Донецк Горбачев вернулся через 20 лет уже генсеком КПСС. А тогда… Ну что, посмеялись и забыли – юбилей отгуляли на славу, через полвека повторим!

* * *

– А ведь в Донбассе кто только в честь себя города не именовал, – задумчиво сказал Панас.

– Только достойные люди, – бросила Донна, – Артем, Сталин, Либкнехт, Жданов…

– А этот луганский слесарь, как его?

– Ворошилов? Хотите его историю услышать? Есть у меня в загашниках. Ща.

История о том, как луганский слесарь новую Турцию помогал создавать

Летом 1934 года в СССР был создан Народный комиссариат обороны и возглавил его, вполне ожидаемо, один из героев Гражданской войны, «первый красный офицер» и бывший луганский слесарь Климент Ворошилов, которого вся страна именовала не иначе как Клим.

А почти за год до этого в столице Турции Стамбуле он появился на параде в честь 10‑летия провозглашения Республики. Ворошилов и по сей день стоит на площади Таксим – одной из фигур монумента «Республика»: за левым плечом основателя республики Мустафы Кемаля Ататюрка можно спокойно рассмотреть его каменное лицо.

Чем же заслужил Климент Ефремович такую честь – быть увековеченным в числе отцов-основателей Турецкой республики?

Биография Клима Ворошилова – одна из самых изученных, если говорить о ближайших сталинских сподвижниках. Более того, она в свое время настолько тесно соседствовала с официальными идеологическими канонами и мифами Страны Советов, что и сама стала частью официальной истории той страны. И все-таки несколько слов сказать надо – все-таки почти тридцать лет, как канул в небытие и Союз, и интерес к его вождям.

Главным человеческим качеством Ворошилова – и об этом всегда говорили и друзья первого маршала СССР, и его враги – была смелость. Его личное мужество было такого редкого качества, которое говорит о том, что сила воли и расчет на пару помогают чувству долга.

Своим психологическим преимуществом перед другими людьми Ворошилов не кичился. Чем, кстати говоря, снискал себе доброе расположение всех, кто с ним работал. Сам же в отношениях со старшими, начальством или теми, от кого зависел, Клим бывал резок, строптив, неуступчив.

Даже в тяжелые для Сталина (ставшего после смерти Ленина главой советской страны) годы Ворошилов иногда позволял себе идти против генеральной линии своего старого друга и прямого начальника. Известно, что в критические моменты борьбы сталинцев с троцкистами и так называемой рабочей оппозицией Вячеслав Молотов обращал внимание Сталина на то, что «Ворошилов доходит до огульного охаивания вашего руководства за последние 2 года».

При этом все ему сходило с рук. Сталин, прекрасно разбиравшийся в людях, понимал, что прямой, как строительный отвес, Клим не только верит безоговорочно в его таланты, его звезду, но и пойдет за ним в любом деле до конца. А то, что он бесстрашно возражает по некоторым вопросам вождю, – так это даже хорошо, к чему вокруг себя держать лизоблюдов и льстецов?

Именно поэтому Ворошилова миновала горькая судьба многих видных социал-демократов с дореволюционным стажем. Никто не ставил ему в упрек даже его меньшевистское прошлое (в Донбассе-то, вопреки позднейшим переписываниям партийной истории, большевики были менее популярны). Точно так же, как никому в голову не пришло бы попрекать Дзержинского принадлежностью к левым троцкистам.

По той же самой причине Ворошилову, доказавшему в годы Гражданской войны, что он не только отважен, но и обладает недюжинным талантом организатора, способного «без нервов», спокойно и деловито выполнять любую, самую тяжелую и неприятную работу, доверяли нестандартные, сложные поручения.

Весной двадцатого года, когда Красная армия, разгромив наголову Деникина, собиралась с силами, чтобы добить Врангеля в Крыму, начала складываться любопытная политическая ситуация на крайнем юго-западе Европы и в Закавказье.

26 апреля глава Советской России Владимир Ильич Ленин получил личное послание от лидера младотурков, турецкого полковника Мустафы Кемаля, возглавившего движение за создание новой, республиканской Турции. Он просил помощи у обновленной России.

В частности, Кемаль писал: «Турция обязуется бороться совместно с Советской Россией против империалистических правительств для освобождения всех угнетенных, изъявляет готовность участвовать в борьбе против империалистов на Кавказе и надеется на содействие Советской России для борьбы против напавших на Турцию империалистических врагов».

Надо ли говорить, что Советская Россия немедленно оказала всю возможную для нее помощь Турции. Исторические обиды, споры и дюжина русско-турецких войн были на время забыты – обе страны нуждались в друг в друге. Обе были не признаны Европой и Америкой.

В июне советские дипломаты наладили каналы связи со Стамбулом и передали согласие Москвы на установление дружеских, чтобы не сказать союзнических, отношений. В это же время обострились отношения между кемалистами и армянскими националистами-дашнаками, вставшими у руля власти в Армении после распада Российской империи. Напомним, в ходе Первой мировой войны турки устроили массовые этнические чистки армянского населения на своей территории, обвинив в обратном армянских боевиков.

Как бы там ни было, Москва пыталась быть посредником, уговаривая Ереван и Стамбул согласится со старыми границами, установившимися после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Обе стороны игнорировали эти усилия.

Турки заняли спорную пограничную область, армяне, подзуживаемые американцами, обещавшими помощь и материальную поддержку, объявили Турции войну, которая ожидаемо окончилась катастрофой – за два месяца Армения практически перестала существовать, турецкие войска оккупировали практически всю ее территорию.

В этих условиях большевики сделали ход конем – советские войска вошли в Армению и Грузию, объявив создание в этих странах национальных социалистических республик. Туркам пришлось с этим согласиться, удовлетворившись занятием «под гром аплодисментов», как писал очевидец, Батумской области.

Новый статус-кво был зафиксирован в Московском договоре, подписанным между Турцией и Россией в марте 1921 года. Национальные и этнические вопросы были в нем старательно обойдены. В духе времени больше говорилось о новых социальных реалиях.

Стороны отмечали «постоянные сердечные взаимоотношения и неразрывную искреннюю дружбу», основанные на признании права народов на самоопределение и взаимных интересах обеих сторон.

Советская Россия и кемалистская Турция не признавали «никаких мирных договоров или иных международных актов», к принятию которых любая из сторон принуждалась бы силой. Обе стороны, констатируя «соприкосновение между национальным и освободительным движением народов Востока и борьбой трудящихся России за новый социальный строй», признавали право народов каждой страны на свободу, независимость и свободное избрание формы правления.

Надо учитывать, что все эти события происходили на фоне второй Греко-турецкой войны (1919–1922), начавшейся с того, что Греция, бывшая одной из стран-победительниц в Первой мировой, оккупировала значительную часть Малой Азии, стараясь воссоздать древний эллинский пояс городов на побережье Анатолии.

Разумеется, турки не согласились с этим. В конце лета – начале осени 1921 года война вступила в решающую фазу. Греческая армия, одержав ряд побед и подступив было к Стамбулу, была обескровлена, нуждалась в боеприпасах и провианте, которых не было от слова «совсем». В том же самом нуждались и солдаты Мустафы Кемаля. Но он-то, в отличие от греческого короля Константина, знал, куда обращаться за помощью.

Преобразования, которыми Мустафа Кемаль занялся в Турции, были похожи на дела советские. Это давало надежду на то, что впервые за последние триста лет юг России будет прикрыт дружественной страной. Характерно, что впервые во взаимоотношениях двух стран не стояли две главные преграды: разность религий и экспансионистские устремления прежних империй.

Вот тут-то, после затяжного, но крайне необходимого для понимания ситуации отступления, мы снова возвращаемся к фигуре Ворошилова.

После победы в Гражданской войне Климент Ефремович был назначен командующим ключевым в то время Северо-Кавказским военным округом. В Ростове в заместители легендарный «первый офицер» получил не менее легендарного командарма Первой конной Семена Михайловича Буденного. Именно эта пара лихих советских краскомов занималась военными и политическими контактами с турецкой стороной.

В сентябре 1921 года перед решающей битвой с греками под Сакарье турецкая армия получила первый груз военных поставок из РСФСР (СССР еще не был создан). Советские эмиссары через каналы в Закавказье переправили в Турцию 3387 винтовок, 3623 ящика с боеприпасами и примерно 3000 штыков. В основном винтовки были трофейными германскими – такими же, что состояли на вооружении турецкой армии.

Эти поставки в дальнейшем только росли. Всего к концу 1923 года, по официальным турецким данным, Советская Россия поставила кемалистам 37 812 винтовок, 324 пулемета, 44 587 ящиков патронов, 66 штук орудий и 141 173 снаряда к ним. Подчеркнем, это только официальные данные.

Ворошилов и его подчиненные готовили разведданные обо всем регионе, а на их основе – доклады для ЦК ВКП(б). Чем-то делились с турками, чем-то турки делились с ними.

Все годы пребывания на посту командующего Северо-Кавказским округом Ворошилов, разумеется, осуществлял прежде всего политическое руководство, готовил стратегические решения.

Осуществлением тайных контактов занимался и другой видный большевик с дореволюционным стажем Семен Аралов – создатель и первый руководитель советской разведки. С 1922 года он был первым полномочным представителем Советской России в Стамбуле, стал свидетелем того, как в октябре 1923 года окончательно умерла Османская империя – была провозглашена Турецкая республика.

Роль Аралова тоже была по достоинству оценена – его фигура в скульптурной группе «Республика» видна рядом с фигурой Ворошилова. Ошибочно иногда Аралова принимают за Фрунзе, который пару месяцев тоже провел в Турции в конце 1921 года, помогая турецким товарищам строить военное дело по советскому образцу.

Мустафа Кемаль, до самой своей смерти остававшийся президентом Турецкой республики, к 10‑летию ее провозглашения пригласил на празднества большую группу советских функционеров.

Возглавил ее, разумеется, Ворошилов. А кроме него, в Стамбул отправились нарком просвещения Андрей Бубнов, его заместитель, академик Глеб Кржижановский, заместитель наркома по иностранным делам СССР Лев Карахан и инспектор кавалерии РККА Семен Буденный.

Советские гости стояли на трибуне рядом с главой Турции, принимая торжественный парад войск. Потом были многочисленные приемы и балы, а на прощание Мустафа подарил другу Климу золотые часы с выгравированными инициалами «КВ» – впоследствии ставшие именем грозного советского танка. Сын Климента Ефремовича Петр, рассказывая об этом случае луганским краеведам, говорил:

«Вручая их отцу, президент Турции сказал: “Если вы еще раз попадете в нашу страну, вам стоит только показать эти часы, как для вас в любой час дня и ночи будут открыты все двери к сердцу Турции”». Да, любят восточные владыки цветастые речи.

Тогда же Ворошилов мог полюбоваться на свое изображение на площади Таксим. Монумент «Республика» был поставлен там итальянским скульптором Пьетро Каноникой в 1928 году.

В следующем, 1934 году Климент Ворошилов был назначен наркомом обороны СССР, а турецкий парламент присвоил Мустафе Кемалю почетную фамилию Ататюрк, что означает «отец турок».

Мустафа скончался через 4 года, Клим прожил еще 35. Великий турок создал новую Турцию, выдающийся сын Донбасса – помог ему в этом. Интересно, что они были одногодками, родившимися с разницей в месяц в 1881 году.

* * *

– Отличный рассказ, – сказал Палыч, – а про Жданов, который Мариуполь, у нас есть в загашниках?

– Сейчас. – Донна сосредоточенно полистала электроблокнот. – Н-нет, кажется, только вот это, я вам сброшу. А вы прочтите, устала.

– Оʼкей, – сказал Палыч, – моя очередь.

История о том, как был заново рожден Мариупольский морской порт

В 1889 году начал работать Мариупольский морской порт, ставший со временем международным. Сразу же, при рождении своем, он стал серьезным фактом новой экономической политики России в Причерноморье и Приазовье.

Достаточно указать на то, что буквально через десять лет на Азовском море и в Крыму ему не было равных ни по оснащенности, ни по объему перевалки грузов. Для иностранных же контрагентов российских торговых и промышленных предприятий резко уменьшилось значение портов Скадовска, Геническа, Бердянска, Таганрога и Новороссийска. В какой-то мере это касалось и Херсонского морского порта.

К началу двадцатого века Мариупольский порт по объемам инвестиций и отправлению грузов стал третьим в Российской империи. Сразу после Петербургского и Одесского.

При греках все и началось.

Вообще-то морской порт в Мариуполе, построенном вокруг деревушки Мариамполь, основанной в 1778 году крымскими греками-урумами, существовал с 1808 года. И кой-какое торговое движение в нем наблюдалось.

Совершенно деревянный порт был выстроен в устье речушки Кальмиус, известной тем, что в начале своем она стремительным ручьем и водохранилищами проносится через Донецк. Мариупольцы старых времен, недовольные быстрым возвышением Донецка в статусе областного центра, шутили, что Кальмиус – это единственное, что два города объединяет.

В порт этот ходили преимущественно небольшие торговые суда местного малого каботажа – «дубки» с арбузами, рыбацкие шаланды, небольшие пароходики. На большее его не хватало – в том месте трудно было сделать стабильный канал для прохода крупных судов. Да, честно говоря, особой нужды в этом и не испытывала экономика малонаселенного аграрного края, времен крепостнической России Николая I.

Описание жизни того «Кальмиуского» порта можно найти в романе порядком забытого сегодня писателя-орловца Ивана Новикова «Пушкин на юге»:

«Мариуполь и Таганрог – приморские города в окружении мачт и парусов. Рядом с кирпичными зданиями – простые дома, прикрытые прошлогодней соломой: деревня. Торгуют по преимуществу хлебом, скотом. Море неглубоко, пристаней нет, и телеги въезжают в самое море. По вечерам харчевни полны матросами, грузчиками, мелкими комиссионерами из местных жителей – греков».

В мае 1855 года англо-французская эскадра, с погромом пробежавшая по всему Азову от Керчи до Таганрога, три с половиной часа обстреливала Мариуполь и порт. В истории последнего на то время это была самая яркая страница.

Капиталы требовали новый порт.

После начала реформ Александра II оживилось сельское хозяйство и, разумеется, торговля хлебом. Морские порты Юга России приобрели стратегическое значение. В них строятся хлебные гавани и громадные склады зерна.

К 1867 году местные купцы поняли, что старый порт в новых условиях уже становится камнем на шее, а не помощником. И они начали бомбить царское правительство прошениями о постройке нового порта. Оно было дано через девять лет, а затем начался выбор архитекторов, инженеров и подрядчиков.

Изыскательские исследования в Зинцевой балке у самого города начались в 1884–1885 годах. Тогда же строительство было освящено и через год начались масштабные работы. Проект порта был рассчитан на возведение его в 1886–1893 годах. Затем срок сократили до пяти лет.

Но к тому времени хлебная торговля в России стала чем-то вроде сегодняшней торговли нефтью и газом. И финансово-торговый капитал нажал на правительство по своим каналам. Сроку дали три года. И через 38 месяцев порт был готов.

Пресса того времени сообщала о том, как все было:

«“Аполлон” прибыл в Мариуполь 31 августа (по старому стилю. – Примеч. авт.) 1889 года. Всего лишь десять дней назад состоялись здесь торжества по случаю открытия нового порта у Зинцевой балки. Под гром оркестра многотысячная толпа горожан, затаив дыхание, наблюдала, как пароход “Медведица” подошел к причалу и принял в свои трюмы 18 вагонов первоклассного донецкого угля».

Впрочем, в тот день никто не обольщался – это только начало. Предстояли масштабные дноуглубительные работы, чтобы к причалам и пристаням был свободный доступ большегрузных морских кораблей, которые пока что, как и прежде, в основном ходили на разгрузку в Таганрог.

Тем не менее главное было сделано – шахты Донбасса получили прямой морской выход для своей продукции, а хлеб из России через Мариупольский порт пошел сплошной волной на экспорт.

Работы по углублению фарватерного канала начались в 1899 году. Руководил ими талантливый инженер Юлий Рего. Канал для проводки судов в порт углубили в полтора раза – до семи метров с половиной. Эпоха малого каботажа – прибрежного плавания и средних судов кончилась.

За окончанием работ с профессиональным любопытством наблюдал молодой 33‑летний помощник начальника порта Дмитрий Лухманов. Но это он помощник был молодой, а моряк уже бывалый, исходивший на судах под разным флагом полмира.

Сегодня мы знаем Лухманова как одного из самых выдающихся русских писателей-маринистов. А тогда его литературная деятельность только начиналась. И старт был дан в Мариуполе, где помощник начальника порта напечатал в 1911 году первый свой сборник стихов «На море и на суше».

Стихи, прямо скажем, не выдающиеся, в духе молодой романтики, все-таки морская проза моряку давалась куда лучше, интересней. Но сборник привлекает внимание историка тем, что в нем есть стихотворение, посвященное Юлию Рего и работам по дноуглублению.

Чтобы никто не сомневался насчет темы, вирш был обозначен так – «Юлию Эдуардовичу Рего по случаю окончания землечерпательных работ по доведению Мариупольского порта и подходного к нему канала до 24‑х фут. глубины».

Рифмованные строчки живописуют итог большого дела:

Ряды железных черпаков

Упорно дно морское рыли,

И, вырыв миллион кубов,

Нам порт глубокий подарили.

«Сюда, по чуждым им волнам

Пришли все флаги в гости к нам»:

Француз веселый, хмурный швед,

Германец, грек и итальянец,

Австриец, – хитрый наш сосед, —

И старый волк морской – британец.

От берегов своей земли

Шлют к нам за грузом корабли.

И вот – плод вашего труда:

В порту былом для каботажа

Свободно грузятся суда

Полумилльонного тоннажа.

Не нужно обладать особой литературоведческой квалификацией, чтобы разглядеть здесь заметное влияние бессмертных строф об Одессе и ее порте из пушкинского «Путешествия Онегина».

К тому времени главным грузом Мариупольского порта стала продукция созданных в самом конце XIX века предприятий металлургического комплекса, из которых до сегодняшнего дня дожили и комбинат им. Ильича, и коксохимический завод, и аглофабрика.

Вывоз металла с заводов, которыми владели американцы и немцы, требовал крупных судов и специальной оснастки. В том числе и при погрузочно-разгрузочных работах. Экономить на этом металлурги не собирались. И к 1917 году порт Мариуполь был одним из самых оснащенных высококлассным импортным оборудованием портов России. Собственно, по этому показателю он уступал только главному порту страны – Петроградскому.

Современный (во всех смыслах) вид порт получил уже при советской власти. Именно его наличие сыграло роль в том, что на противоположном берегу бухты был построен металлургический комбинат «Азовсталь». Его поставили здесь из соображений логистики – к нему вел самый короткий путь с керченских рудных месторождений.

Позже стало невероятно выгодно морем везти в Мариуполь из Грузии никель, кадмий и марганец – решающие легирующие металлы оборонной промышленности. На них была выиграна Великая Отечественная.

К концу советской власти Мариупольский морской международный морской торговый порт, бывший базовым предприятием Азовского морского пароходства, проданного Украиной за гроши на металлолом после банкротства, представлял собой сложнейший технический и финансовый организм.

Справочное издание информирует: «Акватория порта включает в себя внутренний и внешний рейды, а также подходные каналы Угольной гавани и порта “Азовсталь”.

Внутренний рейд состоит из аванпорта, Угольной, Хлебной и Западной гаваней. На внешнем рейде имеются три района якорных стоянок судов. Входить в порт можно только по каналам, главным из которых является подходной канал Угольной гавани.

Порт способен принимать суда длиной до 240 м. Паспортная глубина акватории порта и подходного канала Угольной гавани составляет соответственно 9,75 м и 9,15 м. Однако вследствие постоянного заиливания реальная глубина меньше – 7,5–7,7 метра».

* * *

– Знаете, как-то у нас мало приближения к человеку, бытовщинки хотелось бы, – задумчиво сказал Панас. – Но у нас такая история, что не так ее и много. Ну разве что вот это…

История о том, как в Крыму был заложен уникальный тираж шампанского

Осенью 1944 года, в разрушенном чуть не до основания, обезлюдевшем Крыму происходили самые настоящие чудеса – в подвалы знаменитого винодельческого предприятия «Новый Свет» заложили первый после освобождения от оккупантов тираж шампанского вина – по разным данным – от 131 до 144 тысячи бутылок

Самым удивительным в этой истории было то, что она вообще каким-то образом случилась. Ведь немецкие захватчики, пытавшиеся, кстати, безуспешно восстановить производство новосветовского шампанского и массандровских вин в Крыму, перед отступлением с полуострова взорвали часть многокилометровых штолен в поселке Новом Свете и уничтожили все оборудование. Кроме того, по понятным причинам, виноделам пришлось столкнуться с дефицитом виноматериалов, ведь вырастить урожай 1944 года было ой как непросто.

В 1949 году увидел свет роман Петра Павленко «Счастье», в котором показаны те времена и невероятные труды. Главный герой сходит с парохода на берег вместе с людьми, которых соблазнил хорошими подъемными и лечебным климатом перебраться в пустеющие колхозы и совхозы местного винпрома. По понятным причинам не все приметы трудного года, последовавшего за освобождением Крыма, в нем названы. Читатель мог недоумевать – почему переселенцы приезжали практически в пустые села? Сегодня-то мы знаем, что в конце мая 1944 года все двести с лишним тысяч татар, живших в Крыму, были переселены в Среднюю Азию. Поэтому и ехали на освободившиеся места колхозники Кубани – знакомые с винодельческим трудом. Большинство из них, кстати, не задержалось на полуострове, предпочтя вернуться на родные пепелища. После них в Крым и были завезены орловские, тамбовские да рязанские крестьяне. Но это уже другая история.

А тем летом и осенью кубанцы вместе с уцелевшими в оккупацию крымскими русскими и украинцами сделали невозможное – не дали массово погибнуть лозе, собрали нормальный урожай, которого хватило на тот самый первый тираж шампанского Нового Света и крепленных вин Массандры.

Хотя, если уж совсем начистоту, была в этом деле одна хитрость. И называлась она предусмотрительностью советской власти. Когда летом 1941 года стало ясно, что германец может скоро дойти до Крыма, было решено эвакуировать с полуострова и виноматериалы, и оборудование, и огромные коллекции еще времен родителя новосветовского шампанского – князя Голицына.

Куда вывозить винотеки и прочее, вопроса не было – на Кавказ. «Массандре» отдали мощности и винные подвалы совхоза под Баку, а «Новый Свет» обосновался в Тбилиси и Кутаиси.

Под немецкими бомбами корабли и подводные лодки Черноморского флота вывозили и прошлое, и будущее русского виноделия в эвакуацию. Были спасены почти сто тысяч бутылок винных коллекций и десятки тысяч литров молодого вина. Они-то и стали «коронными» в коллекции 1944 года.

В архивах сохранились командировочные предписания, выдаваемые крымским инженерам-виноделам весной 1942 года: «Предлагается вам с открытием навигации выехать из Казани на пароходе через Астрахань в Баку и дальше в Тбилиси. В Баку надлежит вам проверить состояние находящихся там в эвакуации вин и назначить соответствующий технологический уход. Оттуда проедете в Тбилиси».

В свою очередь, к освобождению Крыма подоспел отчет знаменитого винодела Егорова, который писал о состоянии эвакуированных вин: «…Прилагаю протокол дегустации этих вин (эвакуированных), проведенной главным инженером-виноделом “Главвино” т. Герасимовым М.А. Все вино сохранило все свои достоинства, за исключением одной бочки, где утеряно лицо марки, но как купажный материал вполне удовлетворительный».

То есть виноматериал к осени 1944 года из эвакуации привезли и он был в прекрасном состоянии. И тоже внес свою лепту в возрождение крымского виноделия.

Как известно, русское крымское шампанское ведет свой род от того, что было впервые произведено в Новом Свете князем Львом Голицыным. Мы знаем, что оно было превосходного качества и в 1899 году на всемирной винодельческой выставке в Париже било классом вино из Шампани. Но в ХХ веке у новосветовского имения Голицына и у всего производства вин начались экономические и некоторые технологические проблемы.

Тогда-то последний русский царь Николай II «милостиво соизволить повелел приобрести имение “Новый Свет” и всю винотеку также». Став царской собственностью, подвалы Нового Света не то чтобы захирели, но и не процветали. А там – Первая мировая, Гражданская войны… Врангель не смог вывести винотеки из Крыма, хотя зачем-то вывез всю артиллерию.

А большевики начали все дело заново. В 1936 году вся Россия впервые в своей истории увидела на бутылках слово «водка», а также надпись «Советское шампанское». Государство взялось за алкоголь всерьез и надолго.

Индустриализация в СССР – это не только тяжелая промышленность. Она дотянулась и до сельского хозяйства, и до виноделия, резко увеличив роль машин и машинных технологий. Западные виноделы только в 80–90‑х годах прошлого века стали массово переходить на громадные оцинкованные емкости для выдержки шампанских и других вин. В Крыму же этот процесс стал необратим еще до Великой Отечественной, сделав возможным удовлетворение массового спроса на игристые вина. Именно поэтому так много виноматериала вывезли в сорок первом на Кавказ, именно поэтому стал возможен быстрый и качественный тираж «Советского шампанского» из подвалов Нового Света в сорок четвертом.

Спасибо, предки!

Позже «Новый Свет» стал сверхпопулярной маркой по всему Союзу. И сегодня это шампанское наряду с артемовским из Донбасса и кубанским «Абрау-Дюрсо» является одним из любимейших на праздничных столах всего бывшего советского государства.

* * *

Панас устало потер глаза:

– Заметили, как у нас темы прыгают. Это я специально подстроил, чтобы не скучно было. А пока вы соглашаетесь с этим про себя, я читаю дальше.

История о взлете и падении проекта «белой РФ»

Лето и первая половина осени 1919 года были временем наибольших успехов белых сил на Юге России. До середины октября, когда был сломлен наступательный порыв армий Деникина, стремившихся любой ценой взять красную Москву, более-менее логично складывалась и административно-управленческая система территорий, которые контролировали белогвардейцы.

Начали даже прорисовываться контуры возможных федеративных границ потенциального государства на руинах Российской империи.

Для того чтобы понять, что это были за территории, стоить кратко вспомнить победные реляции штаба Деникина.

Выбитые из Донбасса и Крыма зимой и ранней весной того года, белые перешли к контрнаступательным действиям уже в конце марта и первых числах апреля.

Армии Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) быстро и методично принялись громить Южный фронт Красной армии. К концу июня успехи белых на фронте нарастают лавинообразно.

В мае – июне красные оставили Донбасс, Крым, 24 июня – Харьков, 27 июня – Екатеринослав, 30 июня – Царицын. Были разгромлены три советские армии. Несмотря на то что летом 1919‑го не были достигнуты основные политические цели войны – создание общего фронта с Колчаком, которого большевики успешно громили все в то же лето, – ВСЮР продолжали развивать успех.

Сто лет назад, 31 августа 1919 года, части Добровольческой армии взяли Киев. Причем в этом случае они были не освободителями, как в Харькове, не завоевателями, как в Полтаве, а одними из нескольких возможных соискателей на право владеть Матерью городов русских. А «перемога» другого соискателя закономерно превратилась в «ганьбу».

24 августа Добровольческая армия взяла Одессу, 31 августа вошла в Киев, а 20 сентября овладела Курском и устремилась на Орел, Воронеж, Тулу, Брянск.

Что дальше, господа?

В этих условиях, когда до Москвы белому воинству было ближе уже, чем до Ростова, многим не только в ставке Деникина или Май-Маевского, но и вообще на занятых территориях Юга России стало казаться, что крах большевизма – дело решенное, пора активней заниматься государственным строительством.

Еще в начале года деникинские власти придумали систему территориального устройства современной России в виде областей. Она, эта система, разумеется, не могла иметь хоть сколько-нибудь законченный вид, пока шла война.

Но поскольку административные функции в управлении экономикой, социальной структурой, правоохранителями присущи более гражданской власти, нежели военной, приходилось делегировать часть прав военной диктатуры вновь создаваемым органам.

Так возникла система областей Юга России.

Главной проблемой Белого движения в вопросе устройства территориально-административного управления была его разобщенность, политическая многофакторность и неуверенность в собственных силах в отсутствии надежной социальной базы.

Действительно, Колчак в Омске, Миллер в Архангельске, Деникин в Ростове-на-Дону или Юденич в Ревеле имели абсолютно разные возможности. В войсках и в том слое возле него, который с натяжкой можно назвать гражданским обществом, соседствовали люди с прямо противоположными целями, партийной принадлежностью, политическими взглядами на устройство России.

И когда современные авторы пишут, что всех белых командиров и политиков объединяло стремление к приведению к власти Учредительного собрания, то они преувеличивают. Закрепи белые свой успех взятием Москвы, еще неизвестно, какие амбиции и чьи интересы полезли бы из всех щелей.

Все это было видно и понятно уже в событиях первого года Гражданской войны, начиная с активной ее фазы, наступившей в июне 1918 года. Чуть не полное игнорирование взаимных интересов разных групп в лагере белых и в войсках привели к тому, что к началу решающего года Гражданской войны Юг России все еще не имел стройной и логичной системы государственного управления. В отличие от своего противника, который такую систему строить начал еще до прихода к власти в октябре 1917 года.

Как известно, главнокомандующий Вооруженными силами России генерал Антон Деникин был категорическим «единонеделимцем» – он видел свою Родину исключительно унитарным государством.

Глава его правительства – Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России – генерал Александр Лукомский, хоть и был умеренным монархистом, склонялся к более гибкой и либеральной позиции генерала Петра Врангеля, которую можно назвать для белого дела реформаторской и запоздалой.

Ведь в разгар успехов белых армий летом 1919 года на полном серьезе рассматривался возврат в состав будущей России если не Польши, то хотя бы Финляндии. Что уж говорить об Украине, которую иначе как Малороссией у белых не называли. И национальные движения в них одними репрессиями убрать не удалось бы.

По ходу вовлечения в состав ВСЮР новых территорий они становились частью «областного» проекта, затеянного еще в марте 1919 года. Он мог остаться на бумаге, мог быть признан в одной лишь Северокавказской области, базе добровольцев и Донской армии. Но пал красный Донбасс, Таврия, весь Новороссийский край, Гетманщина и Слобожанщина перешли под власть белых армий. Так возникли еще три области.

20 августа 1919 года газета «Киевлянин» сообщила, что «Особое совещание приняло решение образовать на территории, подконтрольной ВСЮР (без Кубани и Донской области), четыре области:

Новороссийскую в составе Херсонской губернии, Крыма и Балтского уезда Подольской губернии (центр в Одессе);

Харьковскую (Горнопромышленную) в составе Харьковской, Екатеринославской, некоторых уездов Курской, Полтавской и Воронежской губерний (центр в Харькове);

Киевскую (или Малороссийскую), включающую Киевскую, Подольскую, Волынскую, большую часть Черниговской и Полтавской губерний (центр в Киеве);

Терско-Дагестанскую в составе земель терского казачества и горских округов (центр – Кизляр). Черноморская губерния оставалась отдельной административной единицей на правах области».

В ходе наступления на Москву предполагалось образование Московской и Приволжской областей. Но, как мы знаем, этому не было суждено случиться.

В то же время всем сторонникам «Единой и неделимой России» пришлось столкнуться, а затем и смириться с новыми реалиями. В частности, с национальными проблемами.

Для разработки вопросов, связанных с будущей реформой и устройством местного управления во вновь завоеванных национальных областях, была образована специальная комиссия Особого совещания, возглавляемая сначала одним из самых известных русских монархистов Василием Шульгиным.

При том что унитарность будущей России не подвергалась ранее сомнению, Деникин и его правительство не отрицали местной специфики и Главнокомандующий ВСЮР обратился к населению Малороссии с воззванием, в котором обещал, что «в основу устроения областей Юга России будет положено начало самоуправления и децентрализации при непременном уважении к жизненным особенностям местного быта». Украинцам гарантировалось вольное и полное развитие национального языка при одном государственном – русском.

Современные историки Евгений Богуславский и Владимир Кулаков в своих работах о том периоде времени отмечают:

«Разделение всей Украины на три области было первым шагом административной реформы. Суть ее заключалась в децентрализации государственного управления и создании крупных самоуправляющихся территорий, включающих в себя несколько губерний и областей, при сохранении сильного государственного центра. Деление на автономные области проводилось с учетом этнографических, географических и экономических особенностей (но не национальных)».

Вслед за Украиной на путь автономизации вступили области донских и кубанских казаков.

Можно сказать, что их твердая областническая позиция, а также восстания в тылу белых войск чеченцев, ингушей, а особенно дагестанцев, постоянные набеги на русские земли грузинских войск привели к тому, что Особое совещание и его эксперты пришли к осени 1919 года к необходимости соглашаться на множество автономий.

Это влекло за собой автоматическое признание федеральной модели существования России в случае победы над большевиками.

Особо остро стоял вопрос на Кубани. Здесь были сильны «самостийные» настроения. Казаки пытались объединиться на коренной основе, создать совместный с добровольцами орган власти и принять самое непосредственное участие в управлении своими территориями.

Еще за год до наступления на Москву, 26 октября 1918-го, на согласительном совещании глава кубанского правительства Лука Быч настаивал на образовании Союзного совета как верховной власти на Юге России, который, облеченный полномочиями правительства, назначит командование и определит организацию самой армии на началах воинской повинности.

До конца войны пытались отложить и вопросы устройства национальной жизни народов Северного Кавказа. И только наступление чеченцев на села Терской казачьей области и выступление на стороне красных 70‑тысячной армии дагестанских горцев заставили руководство ВСЮР пересмотреть и смягчить свою позицию в вопросе о возможном самоуправлении северокавказских народов.

Решить вопрос областей, их статуса, их места и роли в будущей России должны были первые органы законодательной власти, избранные на свободных началах. Но атмосфера Гражданской войны, всеобщего взаимного террора, голода, бандитизма, эпидемии свели мечтания сторонников конституционализма к нулю. Компания по выборам в городские думы провалилась.

Выборы, проходившие в октябре-ноябре 1919 года, продемонстрировали крайне низкую активность избирателей. В Новороссийске к урнам для голосования явилось только 8 % избирателей, а в Кизляре (Терско-Дагестанской области) – даже 2 %. Максимальный показатель – 25 % – наблюдался в Одессе. Наименьшую активность проявили жители пригородов и рабочих кварталов. В Харькове, где общий показатель явки составил 15,6 % (в 1917 году – 91 %), в рабочем районе в выборах участвовали 10,8 % избирателей.

Создать крепкую основу самоуправления, которое, в свою очередь, должно было дать толчок к обсуждению и строительству федеративного государства (другого, судя по всему, не вышло бы все равно), не удалось.

А вскоре стало вообще не до того.

После разгрома передовых корпусов добровольческих сил под Орлом, Воронежем и Касторной началось отступление белых, очень скоро принявшее вид повального бегства. В октябре и ноябре на подступах к Донбассу и в нем самом были уничтожены лучшие кадровые офицерские части (от Марковской дивизии за один день боя осталось в строю бойцов самое большее на полк).

Началась агония Белого движения, лишь на время задержанная новым главой ВСЮР генералом Петром Врангелем в Крыму.

К слову сказать, он был одним из немногих, кто сделал выводы не только из провала военной кампании 1919 года, но и из неудач государственного строительства. В Крыму он решительно провел ряд основополагающих экономических и управленческих реформ, но было и поздно и бесполезно вводить их в жизнь.

Красная Россия победила белую. Но что интересно – тоже построила федеративное государство. Только на иных социальных и геополитических принципах.

* * *

– Любопытно, – подал голос Палыч, – что все это могло столкнуться не с красной Россией. А с «зеленой», верней, красно-зеленой, махновской Малороссией. Кто сейчас батьку этого, бешеного, вспоминает? То-то!

– Только те, кто его сокровища ищет, – сказала Донна.

– Чужие, заметьте, сокровища, чужие, – усмехнулся Панас. – Есть у нас и на эту тему. Есть, только немного странное, донецкое. Вот, смотрите.

История о том, как правильно хранить махновские клады

Тема махновских кладов, как и кладов вообще, – неисчерпаема. О них написаны книги и бесчисленные газетные статьи, сняты фильмы. Даже сегодня, 100 лет спустя после разгрома махновской армии, очень многих людей имя легендарного батьки интересует в первую очередь не в связи с тем, как он воевал, но именно из-за кладов.

Такие деньги и он ни при чем?

Нестор Махно, по всей видимости, был человеком искренним. Этот степной кондотьер, нанимавшийся периодически к красным в качестве вспомогательного Наполеона Юга России, еще на царской каторге заслужил от товарищей по несчастью прозвище Скромный, и оно было ему к лицу. Остались бесчисленные свидетельства того, как равнодушно относился «батька» к материальным благам, которые для него (и большинства его соратников) были всего лишь топливом для борьбы. Но ведь не все на свете бессребреники, не все жили и боролись за идею. Потому нашлось немало людей, которым трудно было поверить, что налет махновцев на Мариуполь, ставший, по сути, громадным «эксом», после которого из государственного банка было вынесено несколько миллионов рублей, никак не обогатил лично Нестора Ивановича.

Среди кладоискателей прошлого и нынешнего века считается аксиомой, что лихой атаман накопил немалые средства, которые по замечательной русской привычке имел обыкновение держать не в ассигнациях, а в звонкой монете, достоинством не ниже николаевского империала. Как же – ведь все русские атаманы именно так и поступали.

Еще при рассуждениях о махновской сокровищнице припоминают брутальные бруски металла, похожего на золото или серебро. А также – и это главное – считается, что наш харизматик имел привычку, которой гордится буквально каждый селянин – припрятывать кое-что на черный день. Будто бы Нестор Иванович закапывал свои кубышки, где только имел возможность, как пес бродячий зарывает косточки на будущее, темное и неприглядное. Неприглядное по определению.

Единственный большой клад батьки Махно был найден где-то под Запорожьем еще в далеком 1923 году, когда сам обладатель ордена Красного Знамени № 4 шил тапочки на продажу в темном парижском подвале и, по меткому замечанию Остапа Бендера, находил утешение в пошлой пословице «бедность – не порок».

Были ли другие клады? Было ли вообще «золото Махно», подобное пресловутому «золоту партии»? Современные кладоискатели безапелляционно заявляют: было! Его, дескать, не могло не быть, грабил же как человек! С размахом «гулял» – от Тавриды до Старобельска, от Лозовой до Мариуполя. Не может быть, чтобы он все промотал! Надо искать. Некто, называющий себя последним потомком Махно, со своей стороны уверен, что золото, нажитое его предком грабежами, давно преспокойно лежит в японских банках.

Почему японских, правда, не поясняет. Надо полагать, страна Ниппон в его географических представлениях – настоящий край света, где удобней всего прятать сокровища от нескромных взоров.

Есть еще одна точка зрения. Якобы легендарный юзовский анархист Лева Задов, в качестве адъютанта последовавший с Махно за кордон, обменял спрятанные клады в свое время на свободу и высокое положение в системе ОГПУ-НКВД.

Часть современных искателей махновских кладов на интернет-форумах соглашается – да, мог Задов так поступить, но не мог же он знать обо всех кладах. А Нестор Иванович, дескать, их столько оставил, что только успевай лопатой махать.

Тут есть несколько любопытных зацепок. Во-первых, стоустая молва давно называет местом самого вероятного хранения махновских богатств городишко Старобельск на территории ЛНР, где батька Нестор будто бы намеревался создать новую анархическую республику взамен утраченной гуляйпольской. Там-то и копают наиболее усердно много лет современные Джоны Сильверы и Джимы Хокинсы.

Кстати, Лева Задов, конечно, был в Старобельске с Махно. Медведеву те места тоже хорошо известны. Он там руководил ЧК, и ему же принадлежит замечательная фраза о тех местах того времени (1920): «Советская власть в Старобельском уезде существует на расстоянии выстрела из орудия бронепоезда».

Ну и что? Все это забавные совпадения, делать из которых выводы нельзя. Никакие. А вот насчет Юзовки, которая в год ареста Левы Задова Дмитрием Медведевым стала городом Сталино, а еще через 37 лет – Донецком, можно поговорить подробнее. Ибо след мифического махновского золота обнаруживается и в нашей столице шахтерского края. След не менее мутный и смутный, чем старобельский или там гуляйпольский. Но след, который почему-то упорно затушевывается и краеведами, и официальной исторической наукой, и даже теми частными лицами, которые некогда автору помогли увериться в том, что не все чисто в этой истории.

Говоря о поисках махновских кладов в Донецке, стоит заметить, что у нас точных свидетельств на сей счет нет. То есть мы не можем утверждать однозначно, что кладоискатели были. Но мы утверждаем уверенно, что следов таких поисков в свое время хватало.

С географической точки зрения бывшая Юзовка (Сталино и Донецк) располагалась в те времена просто идеально для стратегических планов Махно. Почти посредине между родными для батьки местами и крайней точкой его территориальных притязаний – Старобельском.

Гений этого места так распорядился его судьбой, что практически никто из тех джентльменов, которые обращали на него внимание, не мог сделать правильных выводов из этнической, социальной, экономической и культурной парадигмы будущей столицы шахтерского края. Как-то само собой всегда разумелось, что пролетарский характер Юзовки не располагает к неорганизованной деятельности. Еще бы, ведь первый президент Криворожско-Донецкой республики Сергеев и по сей день втолковывает посетившим его монумент на Святых горах: «Зрелище неорганизованных масс для меня невыносимо!» Какая уж тут анархия!

Идеологическая сущность юзовского гегемона всем рисовалась абсолютно однозначной – монолит, рожденный побеждать в классовых боях на стороне РКП(б). Он и побеждал, конечно, в этих самых классовых боях, но порой не на той стороне. Сегодня мы знаем, что шахтерские полки воевали не только в «железных» донецких дивизиях, но и во вполне белых дроздовских соединениях. В великом множестве горняки, металлурги, химики, железнодорожники были рассеяны по различным бандам и бандочкам, об этом убедительно писал в своей «России, кровью умытой» Артем Веселый. Не побрезговали и махновской повстанческой армией. Или вам пример профессионального рабочего Задова недостаточно убедителен?

А как махновцы хранили деньги?

Тут мы подходим к тому, что партизанский характер действий повстанцев батьки Махно рождал у его соратников партизанский же менталитет. Быт банды хорошо изучен в специальных исследованиях (заказанных, кстати, еще ОГПУ в 20‑е годы). Он был весьма непритязателен, и естественно, что все было на виду. В том числе и казна. Так называемая казна.

И документальные свидетельства бывших махновцев и красных соратников, к ним присылаемых, и художественные произведения едины в том, что казна Махно представляла собой некий сундук (сундуки?), возимый на тачанке. По-другому и быть не могло – не в банк же за деньгами при каждой надобности ходить! Тем более что «идейный анархист» Махно не признавал ассигнаций. Если шутки ради и выпускал свои собственные, то выглядели они так: лист из обычной школьной тетрадки, на котором деревянным клише отпечатывалась картинка – хата под стрехой, танцующая дивчина, а из-за тына за ней подглядывает казачок. Цифра, обозначающая номинал, и слоган – «Гэй, кумэ, нэ журысь, в Махна гроши завэлысь».

Пожалуй, первым, кто описал махновскую казну, был Алексей Толстой. Сделал он это в 1924 году в романе «Ибикус, или Похождения Невзорова». «Красный граф» водил дружбу с чекистами, обеспечившими его возвращение в Советскую Россию из эмиграции двумя годами раньше, поэтому есть все основания предполагать хорошее знание предмета Алексеем Николаевичем. Вспомним, как герой романа Невзоров попал к атаману Ангелу (под этим именем выведен Махно):

«Семен Иванович сделался бухгалтером при разбойничьей казне. В тот же день его посадили на тачанку, рядом с двумя дюжими казаками и кованым сундуком, набитым деньгами и золотом, и опять – атаман в кресле на ковре впереди, за ним пятьдесят троек – залились в степь».

Вот из этого кованого сундука и платилось за все – оружие, продовольствие, информацию. Оттуда брались деньги на оплату войска. Странно было бы думать, что банду можно держать исключительно «на проценте» – сколько награбишь, мол, все твое. Нет, деньги выдавались время от времени из казны. И господа разбойнички умели их сплавить в один момент. Толстой и об этом написал:

«…атаманцы, рослые, широкие, почерневшие от непогоды и спирта, – в тех самых шинелях и картузах, в которых еще так недавно угрюмо шагали по Невскому под вой флейт, – шли на фронт, на убой, – те самые, знакомые, бородатые, сидят теперь у телег на войлочных кошмах под осенними звездами. Режутся в карты, в девятку, кидают толстыми пачками деньги».

Надо помнить еще, что банды Махно не были единым телом, они делились на воинские подразделения – полки, батальоны, роты и батареи. В лучшие времена были у Махно и бронепоезда. Все они держались на общем интересе, на крестьянской идеологии борьбы за волю и землю. Но конечно же до дисциплины регулярной армии было далеко. Дезертирство в годы Гражданской войны было обычным делом во всех лагерях – и у белых, и у красных, и у зеленых.

Во второй половине 1919 года армия Махно серьезно потеряла в численности не только в боях, но и после боев. Многие мужички разбегались по селам, многие юзовские рабочие возвращались к своему кайлу и лопате. С собой из банды несли они все, что «накопили непосильным трудом». Понятно, что вчерашние работники ножа и топора старались понадежней спрятать золотишко от нескромных взглядов соседей и советской власти.

Крестьяне золотые монеты часто закапывали в огородах (в клуне оно надежней-то будет). Рабочие, люди мастеровитые, любили изобретать тайники прямо в своих землянках и домиках, примостившихся у закопченных заводских стен да в тени обветшалых шахтных копров. Так родились многочисленные «махновские» клады, о которых на Донбассе всегда любили посудачить. Народная память сохранила информацию о том, что тот или иной член местного сообщества в годы «гражданки» долго отсутствовал. Не разберешь, где пропадал – то ли у красных Петро воевал, то ли с Махно Ивана судьбина по степи носила. Ну и если такой Петро или Иван вдруг ни с того ни с сего делал крупную покупку, соседи были уверены – на махновское золотишко зажил человек!

Но что-то в этом все-таки было.

Известный донецкий журналист Юрий Минин вспоминал когда-то со слов своего отца, ветерана донецкого уголовного розыска, что в 60‑е годы, когда Донецк стал активно сносить ряды старых халуп, чтобы построить кварталы современного жилья, во множестве стали находить небольшие клады. То при сносе старого дома кубышка с серебряными монетами царской чеканки появится на свет божий, то пионеры на развалинах старой кроватной фабрики найдут сверток с золотыми кружочками, кои так любил идейный борец за денежные знаки Остап Бендер. И не менее идейный борец с государственным строем Нестор Иванович Махно.

Но вот, что насторожило, удивило тогда наблюдательных участковых и оперов, которым порой приходилось заниматься «дарами земли донецкой». Во-первых, многие дела по находкам таких кладов почему-то забирали себе немногословные пареньки с красными книжечками, на которых золотом светилось «КГБ СССР», а во-вторых, тот факт, что большинство находок из числа крупных приходились на три донецких географических пункта.

Для начала это Ларинка с соседней Александровкой, потом поселок бывшей шахты «Ветка», ну и наконец – частный сектор у Кальмиуса от нынешнего проспекта Дзержинского и южнее. К тому времени кто там только не жил, но предание сохранило факт того, что от Юза и до самой коллективизации здесь обитало большое количество еврейских ремесленников и рабочих. Тех самых, из которых в свое время вышел, и приснопамятный Лева Задов. Что совсем неудивительно, ведь в те годы Юзовка при всей своей индустриальности была самым, если можно так сказать, еврейским городом Юга России – каждый пятый житель был евреем.

6 июля 1934 года в парижской больнице для бедняков скончался Нестор Махно, один из самых ярких персонажей Гражданской войны. Последние 13 лет он провел в изгнании из государства рабочих и крестьян, найдя убежище у буржуев, с которыми он так долго и яростно воевал.

Какой вывод делали для себя сталинские милиционеры былых времен? У многих из них были родственники, которые так или иначе связаны были с Махно во времена Гражданской войны. Один из таких милиционеров рассказывал Минину, что его предок был казначеем в одном из махновских полков. Когда полк был рассеян в боях с красными, предок вернулся в Юзовку, прихватив с собой часть казны. Поставил крепкую хату, а в фундамент положил остатки казны. Самое интересное, что дом снесли в 70‑х, но клада не нашли. Только четыре золотых николаевских империала – по одному в каждом из четырех «венцов». Тот милиционер был уверен, что по Донецку гуляет несколько махновских «кладов» – остатков денежного довольствия крестьянской армии.

Золото растворилось в народе.

Возможно, так оно и было. Да и не только в Донецке, а и в Мариуполе, Волновахе, Запорожье и Мелитополе, Луганске, Славянске, Родаково, Старобельске – везде, где прошелся анархическим вихрем со своими тачанками батька Махно. Огромная казна, а она скорей всего была не одна, распалась на множество мешочков, ящичков, кисетов, поясов, патронных сумок, саквояжей, в которых наиболее предприимчивые и нечистоплотные из махновцев унесли свою часть добычи по родным палестинам. Закопали они их или пустили в оборот, купив вещи и дома, бог весть. Да только человеческая жадность вкупе с человеческим же романтизмом не желает мириться с этим простым выводом. И копает, копает, копает.

* * *

– Жадность, романтизм… – протянула Донна. – У нас есть история, в которой нет ни того ни другого, но до черта здравого смысла. Я беру это. Поехали!

История о спасении церкви комсомольцами Красного Лимана

В истории православной церкви немало найдется примеров свершения чудес людьми святыми, ведущими праведный образ жизни. Начиная с житий святых и заканчивая биографиями пострадавших за веру, история полна подобными фактами. Но вот то, что произошло на севере Сталинской области (позже – Донецкая), не укладывается в привычное понимание чудесного.

Итак, место действия – Краснолиманский район, поселок Кирово. Позже это село стало именоваться Кировском, но во все времена в районе оно было самым крупным. До революции село носило имя Поповка, но вовсе не от фамилии пошло прозвание, а оттого, что в нем с 1806 года стоял один из самых крупных храмов – Св. Георгия. Вмещал он до 3000 прихожан, а на большие праздники в нем набивалось не менее 4000 человек – люди шли из соседних Торского, Ямполя, Тернов. Там были и свои церкви, но Георгиевский храм в Поповке чтился особо.

В первую волну борьбы Советского государства с религией церковь продержалась довольно долго – закрыта была только в 1935 году частично и в 1939 году окончательно. Надо сказать, что в Донбассе судьба культовых сооружений складывалась в первые десятилетия новой власти вполне благополучно – храмы, особенно крупные, в целом служили до середины тридцатых годов. Наконец, Сталинской и Ворошиловградской областям погрозили пальчиком, и они поступили вполне по-стахановски – в 1939–1940 годах все культовые сооружения прекратили свою деятельность. В канун войны в Сталинской области оставался один действующий храм. В Ворошиловградской – ни одного.

Началась война, и с октября 1941 по июнь 1942 года весь индустриальный край был оккупирован германскими нацистами. Оккупанты, как известно, практически на всей территории, которую они заняли, разрешали воссоздание местных религиозных общин и открытие храмов, старых и новых. Нацисты рассчитывали, что верующие станут той лояльной прослойкой советского населения, на которую можно будет опереться в деле создания безопасного тыла.

Так, в 1942 году после трехлетнего перерыва церковь в Кирове снова начала богослужения. На следующий год 8 сентября советские войска очистили Донбасс от германских оккупантов. В тот же самый день в Москве состоялся Собор православных епископов, который избрал патриархом Московским и Всея Руси митрополита Сергия (Стагородского), восстановив таким образом легальный статус Русской православной церкви.

Разумеется, все церкви, которые были открыты при немцах, в таких условиях никто закрывать не стал. Более того, открылись многие старые, из числа тех, что не успели снести воинствующие безбожники в конце 1920 – начале 1930-х. Церковь пошла на сотрудничество с властью, власть установила свой контроль за ней, организовав при Совете министров СССР Комитет по делам православной церкви. Благодаря архиву документов уполномоченного этого комитета по Сталинской области Константина Черноморченко до нас и дошла эта странная и чудесная история.

Пришедший к власти после смерти Сталина Хрущев решил вернуться к гонениям на церковь, но подошел в этой идее без былого задора и масштаба. И церковь окрепла, и во власти уже не было единодушия в этом вопросе. Поэтому Никита Сергеевич кадры решил особо не трогать, а вот храмы закрыть под соусом борьбы с излишествами. Был у него такой пунктик.

Георгиевская церковь жила преспокойно до 1954 года, оставаясь по-прежнему самым влиятельным храмом округи. В техническом паспорте на здание было сказано, что оно «каменное и кирпичное, а над трапезной и алтарем – деревянные своды». Из этого же паспорта мы узнаем, что освещение было свечное (туго в стране с электричеством было). Здание принадлежало государству, а община его арендовала. Государство заботилось о ремонте своего имущества – в 1952 году церковь была отремонтирована.

Популярность храма беспокоила власти. Поэтому 65 лет назад он попал в список подлежащих закрытию. Но времена кавалерийских наскоков прошли, государство старалось без нужды не драконить население. Поэтому было устроено социологическое исследование, проще говоря – опрос.

Товарищ Черноморченко докладывал, что вопрос обсужден с активом и вот, например, «директор местной СШ, он же лектор, тов. Лиманский утверждает, что процентов 80 молодежи будет не против изъятия церкви из ведения общины и передачи ее под клуб, а люди старше 50 лет будут в большинстве своем против». Также, сообщал Черноморченко, вопрос утрясен с правящим иереем, он согласен, что на округу хватит и соседней церкви в селе Терны.

И вот тут-то и произошло то самое чудо, которое трудно объяснить.

Вопрос о судьбе храма был вынесен на сход села, потом на собрание колхозников и собрание комсомольской организации колхоза «Ленинская заря». Вопреки ожиданиям властей и партийного актива люди в основном высказывались нейтрально, но не поддерживали церковь, а вот комсомольцы показали себя с неожиданной стороны.

На своем собрании они приняли решение: выйти с ходатайством к вышестоящим органам временно не закрывать церковь, потому что тогда возникнет нездоровая ситуация, которую может использовать против страны Советов западная пропаганда. Надо работать со стариками, доказывать вред религии, говорили на собрании активисты, а пока пусть себе молятся.

«Агенты» товарища Черноморченко доносили конкретней. Мол, ребята и девчата возмущались: если закрыть церковь, где наши дедушки и бабушки молиться будут. У них и так судьба нелегкая, они за советскую власть боролись и оружием, и трудом. Так зачем еще и церковь у них отбирать? Вопиющими были результаты голосования по «церковному» вопросу на собрании комитета комсомола: 7 человек высказались против закрытия, 2 – за, и двое воздержались.

И церковь устояла. Черноморченко высказал начальству свою точку зрения – надо подождать и провести разъяснительную работу среди молодежи. Дело происходило в середине мая 1954 года. А к католическому Рождеству, то есть практически к Новому году, было принято решение – разрешить религиозной общине пос. Кирово продлить договор аренды здания церкви. Через пять лет срок истек, еще два года верующие ходили в суд, пытаясь доказать свое право на продление срока аренды. Но в 1961 году церковь закрыли, как оказалось, ненадолго. И снова совпадения шли одно за другим.

В 1964 году сняли Хрущева, антиклерикальная истерия поутихла. В том же году поселок Кирово стал Кировском, а вскоре церковь снова открылась для прихожан.

* * *

Когда Донна закончила читать, долго сидели в молчании. Потом Палыч прокашлялся и сказал:

– Как говорил Грибоедов Александр Сергеевич, самый тонкий запах ближе всего к вони.

– Это вы к чему? – спросил Палыч.

– К следующей истории. Сколько мы их уже, кстати, набубнили?

– Не считал, намеренно не считал, – сказал Панас, – чтоб не зависеть от цифры. Так давайте вашу низость.

История о холерном бунте 1892 года в Юзовке

Эпидемии при этом, как правило, работают своеобразным взрывателем. Причиной же, кроме слабой власти, служат допущенные этой самой властью невежество и слабое санитарное воспитание общества.

Если оглянуться примерно на 130 лет назад, то мы можем припомнить яркую историю знаменитого холерного бунта, случившегося в центре Донбасса на излете лета 1892 года и сделавшего имя местечка Юзовка (нынешний Донецк) знаменитым в Российской империи не одними только сталью и углем.

Холера частенько летом навещала южные города и губернии России в дореволюционные времена. Одесса, Николаев, Херсон, Крым, Кубань, Астраханский край в XIX столетии не раз окуривались дымом серы – считалось, что он эффективен в борьбе с вирусом холеры.

Ожесточение, с которым человечество воевало в то время с этой хворью, приводило порой к совершенно курьезным случаям.

Скажем, когда в сентябре 1854 года англо-французские интервенты на ста с лишним кораблях прибыли для нападения на Крым и стали высаживаться в районе порта Евпатории, то старичок-командир порта, приняв у них бумагу с ультиматумом о сдаче города, не разобравшись, просто окурил листок серой и сказал:

– Высадиться, отчего же-с, высаживаться на берег не воспрещается. Только, господа, в видах эпидемии холерной, не иначе как приказано от начальства, высаживаться непременно в карантин и выдерживать там положенный четырнадцатидневный срок.

При всей анекдотичности этой истории шуткой она не была – за четыре дня, пока шла высадка на крымский берег, англичане потеряли умершими от холеры семь или восемь только офицеров.

В том веке человечество еще не знало гриппа и боялось в основном холеры, которая, к слову, в крепости Севастополя привела к холерному восстанию матросов и работных людей 1830 года.

Неудивительно, что при всей обыденности холеры для сознания русского общества в массах рабочих и крестьян она была просто «бичом божиим», противиться которому было почти бессмысленно.

В 1892 году, когда эпидемия пришла в Юзовку, в которой условия для борьбы с ней были не то чтобы очень плохими, но, как вспоминает об этом писатель Вересаев, бывший тогда студентом медиком, проходившим практику у брата-врача на руднике поблизости от Юзовки, очень скупыми, недостаточными.

Фактически с заразой в заводских «собачовках», «нахаловках» и прочих антисанитарных «шанхаях» Юзовки боролись десятка полтора заводских и земских врачей, у которых под рукой не было даже младшего медперсонала, а формально, видимо, для всего народа – крестными ходами. Народу какое-то утешение в безысходности.

Впрочем, в тот год погоды были более-менее милостивы к юзовским жителям: конец июля и начало августа выдались прохладными. А как известно, вирус холеры весьма неустойчив при температурах ниже 15 градусов тепла.

Эпидемия стала отступать, но в какой-то момент дала вспышку смертей на прощание. И среди темного фабрично-заводского люда поползли слухи – мол, доктора в основном евреи, нарочно русских православных в холерных бараках мучают, не в силах вылечить.

Известный донецкий краевед Валерий Степкин нашел в архивах донесение о том, как вспышка недоверия к докторам переросла в недовольство уровнем жизни и затем – в прямой бунт:

«День 2‑го августа был праздничный, рабочие были свободны, и кабаки, запертые по распоряжению местной администрации до окончания бывшего в тот день Крестного хода с молебствием об освобождении от холеры, принимали с заднего хода посетителей с раннего утра.

В 10 часов утра врачу заводской больницы местечка Юзовки Казасу было сообщено, что в балагане (бараки для рабочих семей. – Авт.) № 5 заболела жена шахтера Павлова. Отправившись туда, доктор Казас нашел у больной все признаки сильной холеры. На предложение доктора отправить больную в холерный барак Павлов и находившиеся в балагане соквартиранты и соседи, между которыми преобладали женщины, отвечали решительным отказом.

При этом присутствовавшими высказывались обвинения против докторов, что они вместо лечения засыпают живых известью и т. п. Сама больная, которая уже не могла говорить, знаками выражала нежелание, чтобы ее отправили в холерный барак. Доктору Казасу, однако, удалось добиться согласия мужа больной на отправление ее в холерной барак, и он уехал…

Однако убеждения соседей подействовали на Павлова, и доктор Казас в 3 часа пополудни получил сведения, что жена Павлова все-таки в холерный барак не отправлена, вследствие чего доктор счел нужным сообщить об этом случае полиции.

Между тем известие о том, что одну больную собираются отправить в холерный барак, распространилось по соседним балаганам, давая пищу накопившемуся уже глухому раздражению.

Атмосфера была в тот день в Юзовке более чем взрывоопасная – по случаю церковного праздника в поселке и окрестных селах множество пьяных людей, раздраженных известием, что и после крестного хода находятся-де доктора, вздумавшие снова сеять холеру.

Бред, конечно, но кто в пьяных толпах ищет логики?

А вот поживиться на дармовщинку желающих среди пролетариев было предостаточно. Позднее следователь в своем рапорте отмечал:

«Толпа двинулась по направлению к холерному бараку с тем, чтобы разнести его, но путь от разгромленной чайной (она находилась не более чем в 30 шагах от балагана, в котором лежала больная Павлова) проходит через базар, называемый “Новым светом”, где находятся питейные заведения Дронова, Давлицарова и масса лавок с разным товаром, преимущественно еврейских.

Проснувшиеся в разъяренной толпе грабительские инстинкты задержали ее тут, и она, забывши о докторах и холерных больных, бросилась разбивать и грабить».

Добавив «горючего», толпа пошла вразнос. И остановить ее могли только войска.

«Екатеринославские губернские ведомости» сообщали в те дни:

«2 августа в местечке Юзовка Бахмутского уезда около 4‑х часов пополудни собравшейся толпой горнорабочих произведены беспорядки, которые становились все более угрожающими, т. к. к волнующейся толпе стягивались горнорабочие соседних шахт, и толпа таким образом быстро возрастала в своей численности.

Буйствовавшая толпа набросилась на лавки и питейные заведения, которые тут же были разбиты и подожжены ею. Неистовство толпы между тем продолжалось усиливаться. Лавки и питейные заведения запылали пламенем, и к вечеру большая торговая площадь местечка Юзовки горела со всех концов.

Отбиваясь камнями от казаков, вызванных для усмирения бунта, толпа продолжала поджигать и грабить, а часть ее даже стала наступать на казаков, которые в числе 25 человек по приказанию есаула Павлова дали три залпа боевыми патронами, повторив их еще раз. Но и эта необходимая и строгая мера не остановила толпы.

Беспорядки продолжались в течение всей ночи, и только к рассвету 3 августа волнения как будто утихли. Но прекратившиеся беспорядки быстро вновь возгорелись».

Стрельбой в Юзовке пугать можно было разве что младенцев – в те времена что шахтер, что сталевар, что коксохимик ежедневно играли со смертью в орлянку, а уровень жизни был столь ужасным, что никто за нее, за жизнь, да по пьяной-то лавочке, не держался.

Казачков, сотня которых стояла в Юзовке уже пять лет после беспорядков на металлургическом заводе Новороссийского общества в 1887 году, явно не хватало. И власть наконец весомо проявила свое право на насилие – 3 августа в 8 часов вечера в Юзовку примчался сразу вице-губернатор с двумя батальонами пехоты.

Батальоны шли со станции Мушкетово (ныне Донецк, а тогда земля Войска Донского километрах в пятнадцати от «Нового света»), и погромщики, давно забывшие, что бунт начался с протеста против лечения холерных больных, побежали по домам.

Впрочем, вице-губернатор не миндальничал – террор пронесся над рабочими поселками и селами округи. А потом пошли аресты и следствие, протоколы которого бестрепетно доложили:

«Сожжено и разграблено 180 лавок, 12 питейных заведений, 7 домов и синагога. Убыток исчисляется до 1,5 млн рублей. Из числа бунтовавших убито 23, сгорело 15, без вести пропал 1 и находится на излечении раненых 5.

В питейных заведениях запасы водки и вина были частично выпиты бунтующими людьми, а остальное уничтожено. По показаниям свидетелей было установлено, что сперва грабили только еврейские лавки, «причем предводители шаек, на которые разбилась толпа бунтовщиков, требовали от хозяев лавок, чтобы они выставляли иконы в доказательство того, что лавки принадлежат русским, щадя такие лавки и довольствуясь деньгами, которые давали хозяева лавок в качестве выкупа».

Наказание тоже не заставило явиться вслед за преступлением. Около 180 человек было помещено в тюрьмы Мариуполя и Бахмута (ныне Артемовск). В Екатеринославской губернии было на время введено военное положение, заработали специальные трибуналы.

Следствие было завершено весной следующего года, а «Новороссийский телеграф» рассказал об итогах суда:

«Одесский военно-окружной суд, рассмотрев дело о 104 лицах, обвиняемых в беспорядках на Юзовском заводе, приговорил: 4‑х подсудимых – к смертной казни через повешение, 8‑х – в каторжные работы, 68 – к отдаче в арестантские роты и к тюремному заключению.

Командующий войсками, которому означенный приговор согласно ст. 19 “Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия” был представлен на утверждение, поверг часть приговора на Высочайшее усмотрение, и Его Императорскому Величеству благоугодно было помиловать приговоренных к смертной казни, причем смертная казнь по отношению к ним заменена ссылкой в каторжные работы пожизненно».

Так завершилось это страшное дело на фоне эпидемии холеры. Его результатом стало, конечно, не только наказание виновных в грабежах и насилии. Власть проявила твердость, которую правительство императора Александра III умело проявлять незамедлительно.

Кроме того, власть заставила владельцев шахт и заводов раскошелиться на улучшение, как сказали бы при советской власти, «соцбыта». Были увеличены коечные фонды в больницах, наняты доктора и сестры милосердия, санитары. А местечко Юзовка, пережив бунт и пожары во время оного, стало как на дрожжах расти и строиться.

Некоторые местные историки вообще считают, что результаты бунта подтолкнули богатых людей поселка к строительству новых, приличных зданий.

Хотя, конечно, острота социальных противоречий оставалась.

Через 13 лет юноша, приехавший с семьей жить в Юзовку из Курской губернии, наблюдал бунты 1905 года и еврейские погромы в местечке, которые много лет спустя описал примерно так же, как и журналисты «Юга России» в 1892 году. Звали паренька Никита Хрущев. Не с этой ли картины погромных пожаров начался его путь в революцию?

* * *

– При этом, – сказал Палыч, – десять лет спустя в центральном Донбассе начались эпидемии уже другого типа. Но о низости у меня еще одна – складка к складке, как говорится.

История о том, как британские капиталисты обобрали крестного Ленина

История – дама непредсказуемая. Казалось бы, вокруг фигуры Владимира Ильича Ленина не осталось ни одного неисследованного поля с советских еще времен. Но вот вам история, которая связала воедино три семьи, в одной из которых и родился 150 лет назад мальчик Володя Ульянов.

Итак, что же связывало новороссийского помещика Белокрысенко, фабрикантов из Донбасса, сыновей управляющего Новороссийским обществом (НРО) Джона Юза и симбирского инспектора народных училищ Илью Николаевича Ульянова?

Как известно, в сентябре – октябре 1870 года, то есть в год рождения Володи Ульянова, ставшего известным миру под именем Ленина, в донецких степях, на изгибе речки Кальмиус, НРО приступило к постройке металлургического завода. Управляющим строительством и дальнейшим производством акционеры выбрали 55‑летнего валлийца Джона Юза.

Завод начал плавку стали в январе 1872 года и делал это на бедных железных рудах месторождения Каракуба, вся выгода которого заключалась в том, что оно лежало под боком. Поэтому, когда открытие криворожских руд, сделанное Александром Полем еще в 1866 году, стало известно массам промышленников, в Кривбасс немедленно провели железную дорогу, чтобы вывозить драгоценные руды к ведущим металлургическим центрам страны.

Разумеется, стремились урвать свою долю на этом рынке и старый Юз, и приходившие ему на смену в семейном деле управления заводами и шахтами общества сыновья.

Делали они это так, как делали всегда капиталисты всех времен и народов, используя в своих целях жадность и глупость. Когда Юзы рванули в Кривбасс, первым делом они старались скупить богатые рудой участки земель.

История эта стала нам известна благодаря тогда харьковскому, а позже сталинскому писателю Илье Гонимову, который описал ее в своей «Старой Юзовке», изданной в 1937 году.

«Ответственным за приобретение Криворожского железорудного месторождения для нужд Новороссийского общества старый Юз назначил сына (имеется в виду, скорее всего, старший сын Юза, Джон, ставший еще при жизни отца управляющим делами компании в Петербурге. – Авт.).

Он предложил мечтающему разбогатеть помещику Федору Арсеньевичу Белокрысенко «выгодную» поставку – ни много ни мало миллион пудов руды. Не подсчитав даже приблизительно, какой капитал потребуется для выполнения поставки, Белокрысенко начал подсчитывать прибыль. Его разгоряченному воображению мерещились сказочные барыши.

Договор подписан, аванс получен, и Белокрысенко приступил к делу. Десяти тысяч едва хватило на закладку карьера. Когда рабочие наломали достаточное количество руды, оказалось, что лошадей для доставки руды к железной дороге не хватает. Пришлось обратиться за помощью к Ивану Ивановичу (Джону Юзу – младшему. – Авт.). Тот согласился, но с условием, что эти деньги будут удерживаться из ближайших платежей.

Снова не хватает денег… Брат Джона Джеймса Айвар говорит: «Дам денег. Только под залоговую!»

Белокрысенко соглашается на все. Он берет в кредит самые различные товары и тут же их перепродает, лишь бы получить деньги для оборота. Кругом идет голова от кредиторов, процентов, учета и переучета векселей, закладных на землю и имущество.

Игра вокруг Федора Белокрысенко велась уже открыто. Самую крупную ставку поставили Юзы. Они поддерживали с почтеннейшим Федором Арсеньевичем самые дружеские отношения, никогда не отказывали ему в помощи деньгами и советами. Но почему-то каждый раз получалось так, что от помощи Юзов петля еще туже затягивалась на шее простоватого помещика. Одним только частным лицам и ростовщикам Белокрысенко задолжал 62 тысячи рублей. Наконец наступила развязка.

Нищий, затравленный кредиторами Белокрысенко, решил бежать из родного, но немилого гнезда. Но к Юзам он сохранил добрые чувства и продолжал писать им, упрашивая Джона Джеймса «взять на себя урегулирование его денежных дел». И Юзы быстренько порешали эти вопросы. Естественно, в свою пользу. Юзы остались с выгодой.

Получив в свою собственность эту богатую железной рудой землю, Юзы не пожалели о потраченных деньгах. В «Экономическом журнале» № 7 за 1887 год (издатель А.П. Субботин) в статье горного инженера Д. Никольского «Кривой Рог и его минеральные богатства» отмечалось:

«Юзовский завод Новороссийского общества в прошлом году купил у землевладельца Белокрысенко 1200 десятин земли, исследования которой обнаружили присутствие руды в значительном количестве… В одном месте уже производится разработка руды, в остальных пока делают шурфы.

Есть большое основание предполагать, что через землю Белокрысенко проходит продолжение или ветвь того кряжа, из которого добывается руда французским акционерным обществом: руда на земле Белокрысенко по процентному содержанию в ней железа и по химическому составу вполне однородна с рудою из рудников французского общества.

Добывание железной руды французским обществом до последнего времени производилось самым примитивным образом: единственными инструментами для этого были лом, мотыга (кирка), заступ, тачка и носилки.

На рудниках Юза те же способы разработки с той лишь разницей, что здесь от рудника до места складки проложены рельсы, по которым руда вывозится лошадьми в вагонетках. Предполагаются со временем и другие приспособления, но ожидать их можно только тогда, когда здесь будут найдены места, особенно изобилующие рудой».

В 1901 году, как записано в «Горнопромышленном указателе Донецкого бассейна», на этом руднике Новороссийского общества (правильная добыча на нем началась с 1890 года) было добыто более 12 млн пудов железной руды, а разведанные запасы на то время составляли 253 млн пудов. Добывалась руда двух сортов: богатая – содержание железа составляет 60 %, другие – содержание железа 50–55 %.

Для подъема руды из открытого карьера были сооружены наклонные плоскости. Также в справочнике сообщалось, что здесь были установлены локомобили и паровая машина.

Донецкий краевед Анатолий Жаров, занимаясь в свое время этой сугубо экономической историей, как это бывает в подобных исследованиях, стал изучать родословную Белокрысенко. И выяснил, что отцом незадачливого и жадного новороссийского помещика был действительный статский советник Арсений Федорович Белокрысенко, заведовавший Симбирской удельной конторой (было такое министерство уделов в Российской империи, которое ведало финансами и всем бизнесом царской семьи).

Старший Белокрысенко был фигурой приметной.

Лесовод по первой профессии, этнограф по призванию, литературовед, большой книжник, он, например, собрал в Симбирской губернии 224 старинные рукописи по истории края. Написанный им в 1868 году «Исторический очерк постепенного покорения Симбирского края и административного устройства его в разное время» интересен ученым и сегодня. Арсений Федорович водил дружбу с Тарасом Шевченко, Владимиром Далем.

И вот этот образованный и одаренный человек был близким другом, представьте, симбирского инспектора народных училищ Ильи Николаевича Ульянова.

Дружили семьями, да еще как. Ходили в гости друг к другу, главы семейств любили проводить время за партиями в шахматы. Известно, что выпускник Харьковского университета Арсений Белокрысенко обожал свою малую родину и все малороссийское. Не раз в доме Ульяновых он под аккомпанемент на рояле своей кумы Марии Александровны пел любимую песню «Ой, на поли та й женци жнуть». А еще не обходилось без рассказа о встрече с «батьком Тарасом» в Нижнем Новгороде в 1858 году. Только вернувшийся из ссылки поэт подарил земляку свое фото с автографом.

Неудивительно поэтому, что когда 22 апреля 1870 года в семье Ульяновых родился сын Владимир, то вопроса о том, кто будет крестным отцом младенцу, не было.

В метриках было записано: «Родители – коллежский советник Илья Николаев Ульянов и законная жена его Мария Александровна, оба православного исповедания. Воспреемниками ему были: действительный статский советник Арсений Федоров Белокрысенко и вдова коллежского асессора Наталья Иванова Ауновская». Кстати, после этого Арсений Федорович Белокрысенко крестил еще и младшую дочь Ульяновых Марию.

Банкротство сына Федора и пущенное им на ветер новороссийское имение, скорее всего, убило не старого еще, полного сил 67‑летнего мужчину. 19 ноября 1885 года в служебном кабинете его настиг инсульт. Пять дней спустя крестный Володи Ульянова скончался.

Краевед Жаров пишет: «На многолюдных похоронах 26 ноября на кладбище Покровского мужского монастыря Симбирска рядом с приехавшими сыновьями покойного Федором и Дмитрием находилась и вся семья Ульяновых, переживавшая кончину друга как свое большое горе. Через некоторое время (12 января 1886 года) в той же ограде Покровской церкви был похоронен Илья Николаевич Ульянов».

Так причудливым образом в судьбах двух симбирских интеллигентов соединились криворожская руда, валлийцы Юзы и образ Владимира Ульянова, которому история даст возможность порушить и британский, и российский частный капитал. Как в Донбассе, так и на родной Волге, и далее везде.

* * *

– Рррр-еволюция сводит меня с ума! – прорычал уже пьяным голосом Панас. – Читаем это, и на длительный перерыв, шановни, то есть, конечно, милостидари и милостидарыни!

История о том, как штейгер стал переводчиком «Интернационала»

В 1943 году умер человек, с которого в некотором смысле и началась вся история. Звали его Аркадий (Арон) Коц, он окончил Горловское училище штейгеров, работал на многих шахтах Донбасса. И как-то так вышло, что он стал коммунистом. Многие евреи Донбасса того времени становились анархистами, а он пошел в большевики. И да – детство Аркадия Коца прошло в такой ужасающей нищете, что ему просто сам бог велел написать строчку: «Кто был ничем – тот станет всем».

В 1900 году в Париже при помощи центрального аппарата РСДРП(б) он окончил курс горных наук в политехническом институте, вернулся в Донбасс дипломированным инженером, поработал на американцев на металлургическом заводе товарищества «Унион» в Мариуполе и сделал судьбоносный шаг – перевел на русский язык французскую революционную песню «Интернационал», написанную видным анархистом и членом Парижской коммуны Эженом Потье.

О том, какое значение эта песня имела для всех левых сил в мире, говорят слова Владимира Ленина. Он писал в свое время: «Эта песня переведена на все европейские, и не только европейские языки… В какую бы страну ни попал сознательный рабочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы чужаком ни чувствовал он себя, без языка, без знакомых, вдали от родины, он может найти себе товарищей и друзей по знакомому напеву “Интернационала”».

То есть Аркадий Коц, по сути, «попал в десятку» своим переводом. С 1922 по 1943 год «Интернационал» в его версии был гимном Советского Союза.

В той стране к гимну относились серьезно. Особенно в первые тридцать лет существования первого в мире государства рабочих и крестьян. Это потом, начиная с хрущевских времен, на партийных собраниях коммунисты будут разевать по-рыбьи рты, изображая пение главных песен страны. В 1920–1940‑х люди берегли личное чувство к государственному гимну. Как к государственному флагу. Собственно, гимн как символ заменял собой и флаг при его отсутствии.

А еще гимн был музыкально-поэтическим воплощением идеи, в которую верили или, по крайней мере, старались верить. С «Интернационалом» на губах коммунисты шли на лед Кронштадта, покоряли пространства на лучших в мире самолетах, мерзли в палатках на Северном полюсе, сражались с фашистами в Испании, рвали жилы на стройках первых пятилеток, бросались в атаку в Великой Отечественной. «Интернационал» был находкой для советского агитпропа, что ни говори.

Правда, авторство перевода Коца старались если не скрыть, то затушевать. Обычно писали: слова Э. Потье, и все. Дело в том, что в биографии Коца был эпизод, крайне неприятный для блюстителей партийной чистоты. В 1907 году он неожиданно для всех покинул ряды большевиков и переметнулся к меньшевикам. Понять его несложно – в дореволюционном Донбассе поклонников Мартова и Аксельрода было больше, чем сторонников Ленина и Сталина.

Бывший донецкий штейгер всю жизнь работал над совершенствованием перевода. Вначале он перевел только часть всей песни Потье, три из шести строф – первую, третью и шестую. После Гражданской войны времени на творчество у него не было – десять лет отпахал на «расстрельной» должности инспектора «Главугля», в основном по Донбассу. И это во времена упадка угольной промышленности и «Шахтинского дела». Полный перевод Коц сделал в 1931 году, а увидел свет текст только в 1937 году.

Новый гимн понадобился в 1943 году. Срочно. Вряд ли власти нашли, к чему придраться в «Интернационале», но можно смело сказать, что создание нового гимна шло в одном пакете с возвращением большинства старорежимных воинских званий, погон, введением новых, патриотических орденов, съемкой не менее патриотических фильмов и возрождением Русской православной церкви, которая в канун войны практически исчезла с лица советской земли (в Луганской области, например, остался один действующий храм, а в Сталинской – ни одного). Чтобы понять размах, с которым были проведены все эти реформы, заметим, что Архиерейский собор РПЦ, выбравший нового патриарха, впервые в ее истории был собран за 7 дней, служители культа свозились в Москву самолетами.

Масштабно подошло государство и к конкурсу на новый гимн, необходимость создания которого была объяснена переходом от несколько устаревших норм немедленной всемирной революции к патриотической идее построения социализма, а за ним и коммунизма на отдельно взятой одной шестой суши. Председательствовал в комиссии первый маршал СССР, бывший луганский слесарь Климент Ворошилов, в конкурсе приняли участие более 100 композиторов, сочинивших 263 варианта гимна.

Согласитесь, было из чего выбирать. А поскольку в таком деле не обойтись без вкусовщины, то вполне можно представить себе, что гимном СССР и, соответственно, в наши дни – гимном РФ, стала бы музыка не Александра Александрова, а Арама Хачатуряна, Дмитрия Шостаковича или Ионы Туския. Все они вышли в финал, но победил Александров, в чем можно усмотреть просто руку Божию: ведь маститый композитор половину жизни, еще до революции был регентом виднейших церковных хоров, композитором соответствующих сочинений и вообще крупнейшим специалистом и педагогом в церковной музыке.

Суть своего сочинения, при звуках которого хоть в советские, хоть в нынешние времена немедленно встают по стойке «смирно» миллионы, автор объяснял так: «Мне хотелось соединить жанры победного марша, чеканной народной песни, широкого эпического русского былинного распева. Хотелось, чтобы гимн был другом и вдохновителем человека-гражданина». Что ж, нормальный, узнаваемый советский подход.

Но главной интригой был текст. К слову в той стране, которой уже почти тридцать лет нет с нами, относились трепетно. Оно было предметом страсти – в идейном и буквальном смыслах. За слово могли посадить, а в пиковом случае и просто «шлепнуть». Поэтому поэты, пришедшие на конкурс, были раскованны, но очень волновались. Кстати, а кто пришел? Да 17 мастеров слова, среди которых были по сей день звучащие имена – Василий Лебедев-Кумач, Виктор Гусев, Николай Тихонов, Михаил Исаковский, Павел Антокольский, Самед Вургун, Евгений Долматовский. Каждый – классик, каждый – фигура. Но победил детский писатель, автор культового «Дяди Степы».

А помог случай, который на войне свел в редакции армейской газеты Сергея Михалкова и известного всему довоенному Союзу журналиста Габриэля Уреклянца, писавшего под псевдонимом Эль-Регистан. Осенью сорок третьего Михалков рассказал приятелю, что участвует в конкурсе на текст нового гимна. Легенда утверждает, что в ночь с 11 на 12 ноября 1943 года Эль-Регистана осенило. Он записал наскоро: «Союз благородный республик свободных сплотила навеки великая Русь…» и т. д. С утра он побежал к Михалкову, и вместе они уже добили весь текст. Так у гимна СССР появилось сразу два автора. Но был и еще один – тов. Сталин. Именно он вычеркнул слово «благородный» в первой строчке, заменив на «нерушимый».

И в новогоднюю ночь 1944 года вся страна услышала из радиоточек (где они были, конечно) торжественные строки «Союз нерушимый республик свободных».

После смерти Сталина гимн до 1977 года исполнялся без слов, а в 1977‑м все тот же Михалков написал новую версию его текста. Впрочем, ему пришлось уже в 87‑летнем возрасте еще раз вернуться к знакомой теме – переписать старый текст для создания гимна РФ, музыку к которому взяли старую, советскую, все равно ведь лучше не придумать.

Эль-Регистан скончался от инфаркта в 1945 году. Соавтор пережил его на 64 года. Гимн, надеемся, еще долго послужит стране и народам, в ней живущим.

* * *

Концовку Панас читал просто заплетающимся языком. А дочитав, знаками показал, что он «отъезжает».

Палыч вопросительно взглянул на Донну. Агентесса СМЕРШа 2.0 покачала головой:

– Читаем дальше. Верней, я читаю.

История о курском крестьянине, ставшем донецким шахтером, а потом главой СССР

Никита Сергеевич Хрущев многие годы возглавлял Советскую Украину. Благодаря этому обстоятельству, а также любви к вышиванке (при Хрущеве в народе ее отчего-то прозвали «антисемиткой») Никита Сергеевич в сознании современных людей слывет «отчаянным хохлом», который потому и Крым из состава РСФСР перекинул в УССР.

А между тем сразу после того, как Хрущев стал первым человеком в государстве, подхалимы в Сталино немедленно отыскали двухэтажный домишко у подножия одного из сотен донецких терриконов, в котором молодой Никита начинал строить свою жизнь. Вряд ли жители этого домика ожидали, что ему выпадет столько внимания. Десять лет сюда водили экскурсии, во время которой рассказывали пытливым комсомольцам, что однажды молодой Никита Сергеевич даже спрятался здесь в печной трубе от жандармов.

Но сначала-то все начиналось иначе, без жандармов.

Юный слесарь Никита пристрастился читать. Книжки ему иногда давал заводской мастер Иван Писарев, под началом которого он трудился на заводе. По тем немногим сведениям о нем, которые в своих воспоминаниях оставили родственники и друзья Хрущева, Писарев был из числе тех, кто стоял за профсоюзную борьбу рабочих – надбавку, там, выбить у хозяина, штраф несправедливый отменить, инженера-француза или бельгийца на русского заменить, чтобы работать сподручней было. На все эти шаги нужна была массовка, и Писарев записал в нее Никиту.

Но были у него и другие виды на этого парня. Во-первых, он был одним из тех холостяков, кто поглощал домашние обеды в доме Писарева, а во-вторых, засматривался на Фросю, одну из дочек мастера. А их у него было пять. Наконец, молодые люди объявили о своем желании пожениться. Сказано – сделано. Сыграли свадьбу. И Хрущев переехал в большую квартиру тестя в том самом доме, в котором позже будет создан его музей.

Иван Писарев взял своего зятя под крыло – «как не порадеть родному человечку?». И вскоре заработки Никиты пошли в гору. По сути дела он стал «рабочей аристократией», как называли тогда высококвалифицированных и высокооплачиваемых рабочих, опору хозяина предприятия.

Хорошая сытная жизнь резко контрастировала с той, которую молодой Хрущев знал с рождения. Он решил, что выбьется в люди во чтобы то ни стало. Купил в дом автоматический рукомойник с педалью и пару зеркал. Себе – пару костюмов, один из которых был «на выход».

Кроме того, правильный слесарь Никита вступил в Юзовское общество трезвости, которые в предвоенные годы как грибы росли по всей Российской империи под эгидой церкви. На основании этого факта родня Хрущева утверждала, что он-де и в молодости был непьющим, и вообще – всю жизнь. Ну, к этому мы еще вернемся, а пока дадим слово его сыну, Сергею Хрущеву, который со слов отца и бабушек рассказывал о той поре в жизни отца так:

«Начав зарабатывать, отец купил себе велосипед и гармошку, колесил по окрестностям, по вечерам растягивал мехи, на музыку слеталась молодежь, начинались танцы. Самому ему потанцевать удавалось не всегда, он – музыкант. Вскоре отцу наскучило крутить педали, и он приладил к велосипеду моторчик, получился мопед.

По нынешним годам – не велико дело, но в начале ХХ века такое казалось почти космическим достижением. Поднакопив денег, купил еще одну диковинку – фотоаппарат, затем приобрел карманные часы (наручных в те годы в Донбассе не знали). Часы тогда не столько измеряли время, сколько являлись знаком перехода на следующую ступень в заводской иерархии».

Кстати, да – еще после Великой Отечественной часы специально выдавали перед поездкой машинистам паровозов, часы долго были дорогой наградой. А у юного рабочего из Юзовки они были на заре жизни.

О своих тогдашних заработках много позже уже видный партийный начальник Хрущев говорил, что он зарабатывал, если переводить в золотой эквивалент, больше секретаря ЦК ВКП(б). Привирал, конечно, но вспоминал явно со смаком и сожалением.

Эта тяга к «качественному» бытию преследовала Никиту Хрущева всю жизнь. Если бы у кого-то возникла мысль, что невероятно представить сегодня такую надобность доказать склонность бывшего главы СССР к жовиальности и примитивному народному гедонизму, он легко отыскал бы доказательство тому в воспоминаниях о бывшем юзовском слесаре. Да и чего стоит одна только его известная фраза пенсионных уже лет жизни: «Власть – она слаще всего, слаще бабы, слаще даже водки».

Кстати, о водке и трезвости Хрущева.

Да, особо в слабости к «зеленому змию» он замечен не был. В сферах, в которых он вращался, это вообще-то не поощрялось никогда. Но чураться-то выпивки совсем он тоже не чурался. Обычный был мужик, со всеми приятными слабостями молодых лет.

Вот отрывок из письма, написанного одним евреем другому из Юзовки в Одессу. Верней, уже из Сталино. Парню, который в индустриальном институте делил с Никитой общественные нагрузки, надо было выехать на родину к Черному морю. Вот как ситуацию описывал много лет спустя его родственник:

«А Миша и говорит – нет. Никак не могу сей час с тобой поехать. Мы с Никитой отпуск напополам поделили, и первая половина его. Да он едет уже через два дня.

Как так, говорит Сема, а кто такой этот Никита.

Никита, говорит Миша, – это наш освобожденный секретарь партячейки института. Хороший такой парень Никита, Хрущев его фамилия.

Так попроси его сменять отпуска, говорит Сема.

Не, говорит Миша, неудобно мне.

Расстроился Семен, пошел в институт и там познакомился со старичком одним. Он вахтер, а раньше был талмудистом не то в Умани, не то в Луцке. Рассмотрел он Сему и говорит – помогу мол советом. А разве что?

– Да вот так, – говорит старичок, – без пол-литра не ходи. Это ж Никита, все знают! Бери пол-литра, колбасу, огирочков и иди до него. Домой иди. Вин тоби за пол-литрой все сделает.

– А куда ж идти?

– Да на Рутченковку пойдешь, а як до шахты 31 добредешь ото оно и будет.

И что ты думаешь, Миля? Семен таки пошел, разыскал того Никиту, последовал совету и был вполне вознагражден за это. Они распили одну пол-литру, Никита сбегал за другой, встали из-за стола они уже друзьями. Назавтра Никита забрал заявление об отпуске и отпустил Мишу в Одессу до старика-отца и на откорм».

В оправдание молодому Никите стоит только сказать, что к тому времени он уже был отцом двух детей, а жена его, Фрося, умерла в 1918 году от тифа. Он прошел через фронты Гражданской войны, руководство крупным промышленно-сельскохозяйственным районом. И даже женился второй раз. Кто бы стал укорять его за любовь к хорошему столу?

Через три года двадцатилетняя юзовская жизнь Хрущева подошла к концу.

В 1928 году его, 34‑летнего партаппаратчика, отправили на повышение сначала в Харьков и Киев, а после и вовсе в Москву. Родился уже всем знакомый Никита Сергеевич Хрущев – один из сподвижников Сталина и творцов Большого террора конца тридцатых годов. Один из тех творцов, кто уцелел в этой кадровой мясорубке.

А домик Хрущева исчез за одну ночь после его отставки, последовавшей в октябре 1964 года. Говорят, снесли бульдозерами вместе со всеми экспонатами. Не пожалели даже той печной трубы, в которую сумел залезть очень нехотевший попадаться карателям в руки юркий паренек Никита.

* * *

– Донна, – сказал Палыч и окутался облаком табачного дыма, – у нас есть еще одна история про поход князя Игоря. Стоит ли повторяться?

– Думаю, тому делу, ради которого мы здесь собрались официально, это не повредит. Давайте, Палыч.

История из 1185 года – о фальстарте князя Игоря

Девять веков назад Великая степь у порога русского дома дышала тревогой – кочующие в «предместьях» владений Черниговского, Киевского, Северского, Рязанского князей половецкие племена знали, что спокойной жизни им ждать не придется, и как только степь зазеленеет свежими травами, русы отправятся на них в большой поход.

Лазутчики доносили ханам – великий киевский князь Святослав Всеволодович не скрывает своих планов: нынешним, 1185 годом от Рождества Христова князь намерен ослабить половцев настолько, чтобы впредь они могли бы ходить в походы «на кормление» только под его рукой.

У Киевского князя были хорошие виды на сезон 1185 года. Погодные условия говорили о том, что жара придет в эти широты раньше времени. Половцы вынуждены будут откочевать от мелких пересыхающих рек, близких к русским границам, чуть дальше – в междуречье Оскола, Северского Донца и Дона. А это значит, что и лазутчиков отодвинут, и о походе русских степняки узнают не сразу.

В предыдущем году Святослав нанес половцам, ходившим за добычей на Русь, тяжелое поражение на реке Орель. Их силы были ослаблены. Но и русские – тоже.

Кроме того, на помощь к восточной орде, которой правили ханы Кончак и Кобяк, мог с запада подойти со своим многочисленным войском хан Гза, а от Лукоморья с подкреплением всегда можно было жать тамошних мелких ханов, сыновья и внуки которых сложат головы вместе с русскими князьями 38 лет спустя на поле битвы у реки Калки – на территории нынешней ДНР, в районе заповедника «Каменные Могилы».

Понимая все плюсы и минусы, а также необходимость «дожать» половцев, чтобы за пару лет они не усилились снова, киевский князь решил отправиться с визитами по многочисленным удельным князьям, уговаривая их на битву против «поганых».

Святослав Всеволодович хотел действовать наверняка, чтобы закрыть «половецкий вопрос» раз и навсегда. Без этого нельзя было строить стратегические планы хотя бы на пятилетку. Половцев надо было переводить в статус подчиненных союзников, а не ситуативных.

Надо сказать, что половцы, или кыпчаки, были отменными степными кондотьерами. Под бок к русам их пригнала нужда и преследование со стороны других тюркских народов, от которых они переняли снаряжение, оружие, методы ведения боя. Единственное, чему они не научились у своих врагов, это жестокой дисциплине, очень увлекающиеся были воины.

От Дона до Иртыша все пространство называлось Дешт-и-Кыпчак – половецкая степь, что говорит о многочисленности и рассеянности половецких племенных союзов, а также о том, что долгое время они жили на Волге и в заволжских степях, а затем, во второй половине XI века, пришли к Дону, Азову и Крыму.

Половцы охотно предлагали себя в качестве вспомогательных войск за часть добычи русским князьям в их междоусобных распрях. Тот же Святослав Всеволодович в 1181 и 1183 годах использовал половецкую конницу в большом «Северном походе», что не помешало ему устроить им кровавую баню на Орели.

Причина таких отношений «заклятых товарищей» не носила, вопреки историческим мифам, никаких идеологических, религиозных признаков. Своих христиан древнерусские князья резали не с меньшим усердием.

Все дело было в экономике, половцы, выражаясь современным языком, слишком много на себя брали. Если бы они были подчиненной мелкой силой, какой для русских князей юга были небольшие тюркоязычные народы торков и берендеев, с ними жили бы в относительном мире. Но проблема половцев была в том, что их было много.

После крупного поражения на Орели, в котором в плен попал главный половецкий хан Кобяк и еще полтора десятка ханов калибром поменьше, половцы разных племенных группировок вели между собой активные переговоры.

Эти степные воины не были дикарями, какими иногда их любят изображать. Они имели осадные машины, для чего выписывали из Европы инженеров и ремесленников, у них были крепости в степях и протогорода.

За век с лишним общения с русскими (с 1055 года) половцы, прежде всего знать, породнились со многими княжескими и боярскими родами. Знаменитый Владимир Мономах женил на дочках половецких князей своих сыновей – Андрея и Георгия, известного нам как Юрий Долгорукий, да и у Новгород-Северского князя Игоря Святославича, героя «Слова», мать была половчанкой.

Система разветвленного родства в русских княжествах позволила половцам быть невероятно осведомленными в делах князей. Иногда какой-нибудь небольшой владетель только задумается, не оттяпать ли у соседского князюшки пару-тройку сел, как половецкий хан уже под окном терема: «Эй, коназ, войско не надо? За четверть добычи пойдем с тобой на войну».

Одним словом, Кончак к весне 1185 года собрал вокруг себя большой союз родов и племен. Он уговорил хана Гзу со своей ордой кочевать поближе к нему.

Это знал киевский князь. И поехал искать подкрепления на север. Этого не знал или решил не придавать значения новгород-северский князь Игорь и решил опередить сюзерена – самому сорвать куш, «срубить червонец» по-легкому. Поэтому он не стал ждать, пока все князья соберутся в большое войско, кликнул брата, курского князя Всеволода, племянника из Путивля, сына Владимира, да и отправился в поле, как сказали бы чуть позже донские казаки, «за зипунами».

Небольшой размер войска (5–6 тысяч воинов, из которых львиную часть составляли «конфедераты»-торки), точное следование течению рек – все это говорило о том, что северский князь собирался ударить по ближайшим становьям половцев, «ополониться» и вернуться домой, возможно, успев принять участие в общерусском большом походе в ореоле героя и знатока степей.

Поначалу все шло по плану – были с налету захвачены большие обозы половцев, не успевших уйти в глубь степных просторов. Войско раззадорилось и жадно рвануло в погоню. И неожиданно, всего через сутки после первых победных стычек, наткнулись прямо на главные силы половцев, которые, возможно, думали, что на них идет объединенная русско-княжеская рать.

Каково же было их изумление, когда перед собой в долине двух речушек они увидели скромные дружины трех мелких князей, которые просто просились, чтобы их проучили за дерзость.

Дальнейшее хорошо известно из уроков русской литературы.

Вот как описал эти события доктор исторических наук Игорь Можейко (мы его знаем как писателя-фантаста Кира Булычева) в самой известной своей книге «1185»:

«По приказу Игоря русские полки начали пробиваться на север, но путь им преградили половецкие отряды. Началась жестокая сеча. День выдался жаркий, кони быстро устали и изнемогали без воды. Но к воде половцы не пропускали. Лишь к вечеру измученные воины пробились к речке.

Битва шла и ночью. Не такая отчаянная, как днем, но поспать русским не удалось. Половцы изматывали их, непрестанно бросая в бой новые силы.

Перелом наступил утром следующего дня, после суток почти непрерывного сражения. Легкая конница союзных степняков бросилась бежать с поля боя, разрушив строй.

Игорь поскакал за беглецами. Он был ранен в левую руку и потому бросил щит. Но степняки не остановились. Пришлось вернуться ни с чем. Сражение продолжалось до полудня, княжеские полки бились, стоя спиной к озеру, но постепенно половцам удалось разъединить их и окружить. Всеволод и остатки войска сложили оружие. В плен попали князь Игорь, его сын и пять тысяч дружинников. Мало кому удалось вырваться».

Игорь примерно год прожил в плену, выписав себе туда священника и слуг, пока не удалось бежать, ибо на выкуп у него не было денег. Его и в поле-то погнало безденежье. К тому времени киевский князь в союзе с другими князьями все-таки разбил половцев основательно. Поэтому он на несколько лет вовсе притих, вернувшись к воинским делам лет через пять-шесть.

Вернулся из половецкого сидения сын Владимир с молодой женой Кончаковной. Игорь Мажейко по этому поводу меланхолично заметил: «От них пойдут дети по крови более половцы, чем русские».

Никто, конечно, ни тогда, ни чуть позже, когда Русь начала составлять свои летописные своды, и не думал, что рядовой в общем-то поход Игоря, сорвавший планы его сюзерена, станет предметом литературы и национальной песнью русских, образом, которым будут вдохновляться и поэты с живописцами, и военные, и государственные мужи.

А ведь всего этого могло бы не быть, обуздай Игорь свою жадность и гордыню, подожди он главных сил Руси, идущих окорачивать Степь.

* * *

Кончив чтение, Палыч бросил взгляд на свернувшегося калачиком в кресле Панаса. Было абсолютно непонятно, спит он, жив ли или уже умер, – столь тих и неподвижен был «обновленец».

– Я пока любопытную историю про «юга» советского прочитаю, – сказал Палыч. – В некотором роде мне он напоминает Панаса.

История о том, как Здравко выбрал Россию

Историк Эдуард Андрющенко когда-то публиковал в Интернете некоторые документы, которые, по его утверждению, он получает в свободном доступе в архивах СБУ. Оставляя за рамками наших заметок оценку его труда, заметим, что среди публикуемых им данных встречаются замечательные истории из нашего советского прошлого.

Некоторые просто готовые сюжеты для романов. Как, например, история югославского подростка Здравко Ваднова, прошедшего путь от балканского партизана до советского пенсионера.

Здравко Августинович Ваднов – судя по имени и фамилии, можно было бы предположить, что родом он (или его предки) из Македонии, но нет – словенец, представитель самого «германизированного» югославского народа. Родился он в 1929 году и к партизанам Иосипа Броз Тито, именовавшим себя к концу Второй мировой Народно-освободительной армией и партизанскими отрядами Югославии (НОАиПО Югославии), попал совсем пацаном – в октябре 1944 года. Нетрудно подсчитать, что было ему 15 лет.

На Балканах юноши взрослеют рано, и Здравко наравне со старшими братьями уверенно держал в руках автомат и громил гитлеровцев и итальянских фашистов, оккупировавших Югославию. НОАиПО Югославии представляли собой внушительную силу – к концу 1945 года они насчитывали в своих рядах более 800 тысяч человек, имели собственную авиацию (СССР, разумеется, помог) и даже ВМС. Бои с немцами на территории Югославии закончились 14 мая и носили они совсем не формальный характер. Здравко Ваднов мог быть в числе 345 тысяч сынов югославских воинов, павших в этой тяжелой войне, но он уцелел, был награжден и связал свою жизнь с армией.

Судя по всему, воевал он замечательно, был на хорошем счету у командования. В 1946 году его решили отправить в числе многих югославских юношей в Советский Союз, в военное училище. Для доброй половины мира СССР готовил тогда военные кадры.

А потом между Сталиным и Тито пробежала кошка. Лидеры двух стран по-разному смотрели на методы строительства социализма в отдельно взятой стране. И пошло-поехало – вчерашние соратники стали именоваться врагами, пропаганда обоих стран старалась на всю катушку, а простые «юги» не знали, что и думать.

Здравко к тому времени пошел на последний четвертый курс училища, впереди маячили офицерские погоны, идеологически, надо думать, он тоже был «подкован» основательно. И вчерашний югославский партизан принимает мудрое, хотя и, несомненно, тяжелое решение – на родину не возвращаться, завершить образование, принять советское подданство, жениться и служить в Советской армии.

Сказано – сделано. Так в ВС СССР появился офицер югославского происхождения. Обычное, кстати, дело для империи – сербы, хорваты и черногорцы с XVII века приходили на службу русским царям, а в с XVIII этот процесс становится массовым. В Новороссии появляются сербские села. Памятью об этом остался райцентр на Луганщине – город Славяносербск.

Служил Здравко Августинович вполне прилично. За тридцать лет беспорочной службы был и командиром полка, и начальником штаба дивизии. В 1979 году, когда вышел срок, был уволен в отставку в звании полковника Советской армии. Поселился в Киеве, на Воздухофлотском проспекте – тогда это была перспективная застройка. Как и многие отставники, через некоторое время пошел работать в школу преподавателем НВП – начальной военной подготовки. Ну а что в пятьдесят лет на пенсии сидеть?

А 35 лет назад с ним произошла странная история, которая и попалась на глаза в прошлом году Эдуарду Андрющенко в документах, как он утверждает, архива КГБ УССР.

Если верить докладной записке из республиканского КГБ первому секретарю ЦК КПУ Владимиру Щербицкому, нашего бравого полковника Здравко завербовали… спецслужбы СФРЮ, сиречь Югославии. Надо сказать, что само словосочетание «спецслужбы Югославии» в 1985 году должно было вызывать только смутное воспоминание о формулировках из обвинительных актов НКВД 1937 года. Большей хохмой для любого советского человека, не говоря уже о таком информированном человеке, каким, несомненно, был Владимир Щербицкий, было утверждение о, скажем, плотной работе на территории СССР «спецслужб» Румынии или Монголии. Тем не менее разобраться следовало. И Владимир Васильевич вчитался в то, что было написано.

Чекисты утверждали, что полковника Ваднова зацепили на поездках на родину, в Югославию. Дескать, угрожая закрыть ему дорогу к родне, югославские коллеги в 1974–1983 годах выпытывали у советского офицера данные о роли мотострелковой дивизии, базирующейся в Белой Церкви в командно-штабных учениях, например. Или о том, что представляет собой танк Т-72. Последнее, кстати говоря, вообще выглядит явной выдумкой, если принять во внимание, что эта боевая машина, едва начав выпускаться в Нижнем Тагиле, стала передаваться в учебные центры армий социалистических стран, а с 1975 года всем им была передана техническая документация на производство одной из новейших модификаций танка. С 1977 года его по лицензии стали производить в Чехословакии, Польше, Югославии и Венгрии. Югославы, например, построили у себя почти 400 машин. Интересно, что такого могли выспрашивать об этом танке «югославские разведчики» у пехотного полковника Ваднова?

Судя по тому, что ничего серьезного отставному полковнику предъявлено не было, весь этот «сбор информации» сводился к болтовне в консульстве. В записке КГБ так и сказано: «Сообщал в устной форме». И все – ни доказательств, ни текстов записей, обычных в таких случаях. Потому-то и написали в 1985 году, что, мол, «вынесено предупреждение» товарищу полковнику. Это за «измену Родине»? Предупреждение? Всего лишь?

На самом деле, скорее всего, за рюмкой лозовицы (виноградная ракия) могли спросить нашего полковника: «А шта, друже Ваднов, добар танк?» А он, смакуя подзабытый вкус ракии, отвечал: «Добар танк».

А еще в большей степени можно предположить, что прямой и резкий полковник Ваднов повздорил с неким особистом, а тот состряпал «телегу», так и пошла она гулять по бюрократическим этажам чекистской службы, пока не решили ее отдать парторганам, пусть они разбираются. И Щербицкий разобрался: он не стал смотреть на то, что в тексте упоминалось о статье УК СССР, карающей за измену Родине, а начертал резолюцию: «Рассмотреть на заседании КПК (комиссия партийного контроля. – Авт.)». И все.

В тексте записки КГБ УССР, выложенной киевским исследователем архивов, впрочем, есть подозрительная заключительная часть, которая как бы подталкивает партийные органы к готовому решению о порицании тов. Ваднова: «Учитывая, что Ваднов является членом КПСС и своими действиями нанес ущерб интересам государственной безопасности СССР, представляется целесообразным рассмотреть на комиссии партийного контроля при ЦК Компартии Украины вопрос о привлечении его к партийной ответственности, также не представлять его как участника Великой Отечественной войны к правительственной награде в связи с 40‑летием Победы над фашистской Германией».

Подозрение вызывает фраза «участник Великой Отечественной» – Ваднов не был ее участником, ибо воевал в Югославии, был участником народно-освободительного движения в Югославии, гражданином которой и был до 1949 года. Отчего такая небрежность в формулировках?

В общем, крови попили у полковника Ваднова. Что не отвратило его ни от коммунистической, ни от советской идеи – им он верен оставался до самого развала СССР. Да, думается, и позже.

Судьбу его проследить непросто. Но в 2004 году киевская газета «День» упоминала его как «преподавателя допризывной подготовки киевской гимназии № 178», участвовавшего в «круглом столе» на соответствующую тему. Отставного полковника, конечно, угнетало негативное отношение к воинской службе, долгу перед отечеством, сложившееся на Украине. «В семье соответствующая направленность: ребенок еще только в первом классе, а мама уже принимает все возможные меры, чтобы сын никогда не попал в армию», – сокрушался 75‑летний ветеран.

Здравко Августович, понятное дело, участвовал во всех ветеранских делах Киева и неуклонно ходил на демонстрацию в честь Дня Победы. Последний раз его видели на мероприятии 9 Мая 2014 года. 85‑летний югослав выглядел неподражаемо, сохранив стать и выправку профессионального военного. Человек, фотографировавший его, не удержался от восторженной подписи: «Взгляд и выправка – во всем до настоящего времени чувствуется настоящий защитник отечества, офицер с большой буквы!»

Здравко Августович вырастил сына, который в отличие от отца выбрал самую мирную из профессий – стал строителем. Но мировоззрение усвоил отцовское. Тяжело ему сейчас, поди, когда в Киеве разгул националистического шабаша крушит все самое святое для нормального человека советского воспитания.

Как-то он засветился в споре с пронатовскими пенсионерами, вышедшими на свой митинг в столице Украины. Журналистка, писавшая о мероприятии, была удивлена:

«Было такое впечатление, что этот молодой мужчина, высокий и широкоплечий, свалился к нам с другой планеты. Широко поставленные темно-вишневые глаза, какой-то особый загар еще больше это подтверждали. Его появление в пронатовской компании женщины и старичка было похоже на дыхание свежего ветра в затхлой темнице.

– Что, совсем спятили – за агрессора голосовать?! – обратился он к ним обоим сразу. – Я только вчера из Лондона вернулся – вся Европа против НАТО!!!

И ко мне:

– Записывайте – Ваднов Александр Здравкович, город Киев.

– Вы болгарин? – спросила я, буквально ошарашенная этим человеком.

– Югослав. Мой отец в годы Великой Отечественной войны воевал вместе с Тито и за свою доблесть был удостоен чести учиться в Москве, в военной академии. Окончил ее в 1956 году. А я – инженер-строитель, проживаю в столице Украины…»

Больше мы ничего не можем сообщить вам о судьбе киевского югослава Здравко Ваднова. История его жизни наверняка изобиловала куда большим количеством неприятных историй, наподобие той, которую мы вам рассказали. Но, если человек честен, грязь к нему не пристанет. Полковник Ваднов навсегда остался верен выбору юности – долгу и чести, службе великой стране, ставшей его второй родиной.

* * *

Донна покачала головой:

– Это едва ли историкам пригодится. Разве что для развлечения. А вот я вам расскажу о том, чего вы точно не знали. А потом уже и спать пойдем. Но помните (она перешла на шепот) – ухо востро!

История о том, как голодали в Севастополе «бывшие»

Эта необычная история началась в январе 1920 года в Севастополе. Там же она и закончилась через год. В те страшные времена она имела все шансы быть трагической, но, слава богу, драма осталась просто драмой.

Сто лет – немалый срок, все могло и быльем порасти, но несколько документов, сохранившихся в военно-морских архивах, упоминания в старых, рассыпающихся газетах и чуть менее старых книгах дали возможность реконструировать события того времени, когда над Крымом и Севастополем, как и над всей Россией, навис страшный враг – голод!

Выведший остатки белых сил с Кубани в Крым, генерал Врангель имел не очень богатые хлебные магазины, но все-таки с этим продовольствием можно было прожить около года сорокатысячной армии. Примерно столько у генерала и было. Кое-что подкидывали союзники – от французов до американцев. Жить можно было. В армии. Население же голодать начало еще в 1919‑м. В основном, конечно, городское. И если на Южном берегу Крыма прокормиться было хоть как-то возможно, то в Севастополе людям, далеким от армии и производства, было худо. Тяжело было многим, но совсем в неловкое положение попали отставники и так называемые отказники.

Дело в том, что в Севастополе и в Крыму в целом скопилось достаточно много бывших офицеров Российского императорского флота. Служить Врангелю захотели немногие. И это стало причиной, по которой в целом неплохие военно-морские силы белой армии, равняться с которыми в Черном море тогда было даже и некому, мало занимались боевой работой.

В офицеры штаб врангелевских ВМС производил лояльных и опытных боцманов, мичманов и курсантов мореходных школ. Слабая подготовка экипажа не позволила, например, довольно сильной по вооружению канонерской лодке К-15 толком поддержать десант под Геническом весной 1920 года, все десантники были уничтожены. Вообще почти все успешные эпизоды действий белого флота на Черном море и Азове были связаны с деникинским руководством войсками.

Одним словом, на полуострове скопилось большое количество флотских офицеров, не одобрявших Гражданской войны, не желавших в ней участвовать. Примечательно, что в среде этой со временем выработалось, судя по всему, сочувственное отношение к борьбе красных, что можно объяснить и корпоративностью.

Ведь в отличие от армии флот вопреки позднейшему заблуждению пошел не за Корниловым и Деникиным, а за Лениным. Если армейские офицеры в своем выборе противоборствующей стороны разделились примерно пополам – на стороне белых воевали 57 % вчерашних царских офицеров, то с флотом вышла такая оказия – на сторону красных встали 82,5 % офицеров.

Показательно, что кроме громкой истории расстрелянного по приказу Троцкого геройского капитана Щасного, спасшего Балтийский флот для Советской России, и ряда других, менее значительных эксцессов новая власть страны вела себя корректно и даже предупредительно в отношении флотских офицеров – было понимание, что на военных кораблях без классных специалистов не обойтись. Неудивительно поэтому, что все 20‑е и до середины 30‑х годов большей частью кораблей и соединений флота Советского Союза командовали офицеры дореволюционных времен.

Что касается Гражданской войны, то многие флотские командиры просто выжидали, кто возьмет верх и вернет их на корабли, потому что было понятно – без них не обойдутся. Кстати, дефицит командного состава в ВМС Врангеля был восполняем участием в боях на его стороне французских, английских и греческих канонерских лодок.

Голод, грозно показавший себя в 1919‑м на всей территории России, к началу 1920 года на Крымском полуострове стал невыносим для тех, кто не имел права на бесплатное получение хлеба. И тогда ряд бывших офицеров императорского флота решили объединиться в организацию для выживания.

Закоперщиком в этом непростом деле выступил бывший лейтенант канонерской лодки «Терец» Евгений Гиммель. Он собрал вокруг себя несколько нуждающихся офицеров, и в январе 1920 года в его доме на Лютеранской улице (на центральном холме Севастополя) было создано «Общество взаимной помощи бывших офицеров императорского флота». Оно даже было зарегистрировано в Севастопольской городской управе, которая не увидела ничего дурного в такой автоблаготворительности.

Гиммель привлек к своей деятельности тех из бывших сослуживцев, кто имел хоть какой-нибудь «обменный фонд». Через некоторое время «Общество» стало крупнейшим складом. В домике на Лютеранской сохло самодельное мыло «кила», стояли корзины с мидиями – их добывали там же, где и сегодня, – в окрестностях Балаклавы, по сезону – абрикосы и помидоры. Но главное – книги, украшения, статуэтки – все, что хорошо обменивалось на хлеб, дороже которого в то время в Севастополе ничего не было.

Нам неизвестны истинные объемы «хлебозаготовок» лейтенанта Гиммеля, на нее намекает только квитанция о сборе за использование «Обществом» помещения купца Малюка, оставшегося бесхозным и взятым на баланс городскими властями. В этом доме (или складе, неясно) читались платные лекции по искусству и истории. Господа флотские офицеры во множестве своем были людьми начитанными, не чета армейской простоте.

Среди тех 38 человек, которые состояли в «Обществе», нам не удалось найти известных фамилий, в основном это были младшие офицеры, а также пара кондукторов и боцманов старой службы – кастовость пришлось послать к черту в тех условиях. Единственно интересное имя – мичман Нолланс. Не он ли послужил Константину Паустовскому прообразом мичмана Коланса, который пас коз на Историческом бульваре? Все может быть.

Гиммель исчез неизвестно куда, скорее всего был убит уголовниками за хлеб, в сентябре 1920 года. Без него «Общество» стало рассыпаться, да и члены его кто в эмиграцию отправился, а кто уехал из Севастополя на Южнобережье и внутренний Крым, где все-таки было больше шансов спастись и от голода, и от превратностей судьбы. Последнее упоминание об этой организации взаимовыручки встречается в «Известиях временного революционного комитета гор. Севастополя» буквально одной строкой – мол, прекращается действие договора ревкома с «Обществом взаимной помощи бывших офицеров императорского флота».

Между тем в ноябре, а тем более в декабре 1920 и январе 1921 года Севастополь накрыла просто беспощадная волна голода. Люди мерли часто, и никого не удивляла тележка с трупами, подбираемыми на улице. Конечно, это было далеко от того, что через два десятилетия будет происходить на улицах блокадного Ленинграда, но призрак того ужаса просматривался вполне. Хотя, конечно, как-то и плохого качества хлеб пекли. И о том, что его ценой была жизнь, рассказал Константин Паустовский в свой «Повести о жизни»:

«Пекарь вынес мне буханку хлеба, но, не давая в руки, спросил:

– Во что вы ее завернете? И в чем понесете?

У меня не было ни газеты, ни кошелки.

– Э-э-э! – укоризненно протянул пекарь. – У вас его уже в подворотне отнимут. Как же я вам выдам хлеб? Нету никакого смысла мне его вам выдавать.

– Неужели так уж и вырвут? – спросил я.

Пекарь рассердился:

– Вы что, с луны свалились! Вырвут и раздерут по клочкам. Они у ворот дежурят целые сутки.

– Кто это «они»? – спросил я.

– Ей-богу, товарищ, не иначе вы свалились с Марса. Как кто? Голодные, конечно».

В урагане последующих событий потерялась память и о том голоде, и уж тем более о лейтенанте Гиммеле с его оборотистым «Обществом», скромная история которого говорит о том, что род людской не вымер только потому, что люди в отличие от животных научились делиться пищей друг с другом.

* * *

Утром следующего дня чтецы сошлись в столовой почти вовремя. Все были как-то заметно помяты, особенно Панас.

Повар подал бутерброды и сказал, что сегодня больше ничего не будет – трудности послевоенного снабжения.

Палыч лениво мешал ложечкой чай с финиковым сахаром, поставляемым дружественным Алжиром.

Донна не спеша допила мятно-ромаш: овый настой и повернулась к Панасу.

– Сегодня я предлагаю начать с очень близкой для вас темы.

– Гадости говорить будет, – скривился Панас, – лучше про Донбасс или Одессу.

– Про Одессу будет позже, а пока вот такое.

История об украинском национализме и советском социализме Александра Довженко

25 ноября 1956 года выдающийся советский украинский кинорежиссер Александр Петрович Довженко скончался от инфаркта. За пару лет до этого был первый, а вообще сердце больное было у него смолоду.

«Грудная жаба», так по-народному звал свою болезнь Довженко, лишь изредка называя медицинским термином – стенокардия. Болезнь эта часто развивается в условиях длительного стресса, вынужденно сдерживаемых эмоций и чувств. У Александра Довженко таких обстоятельств было предостаточно как раз в последние 12 лет жизни.

Сначала было трудно, но хорошо.

В молодости были бедность и, несмотря ни на что, упорное учение – так он попал в учительский институт в заштатном городишке Глухов. Первая мировая война прошла мимо него. В буревой 1917 год медкомиссия признала его негодным к военной службе.

Но в годы Гражданской войны Довженко послужил и в войсках УНР, и в Красной армии. Впрочем, тогда это было обычным явлением в биографии. Вспомним хотя бы украинского поэта из Донбасса Владимира Сосюру. Кстати говоря, точно так же как и Сосюра, молодой Довженко был в годы крушения старого мира воодушевлен идеями украинства, казачины и прочей мишуры, которой на Украине местечковая учительская интеллигенция старательно засевала умы подрастающего поколения.

Так же как и Сосюра, Довженко быстро разочаровался в украинском национализме и принялся просто жить, приспосабливаясь к новой действительности. Врожденная романтичность, цепкость взгляда, особая внимательность к деталям могли сделать из него кого угодно. Он побывал: журналистом, беллетристом, дипломатом (в 1921–1923 годах жил в Берлине и Мюнхене, где посещал академии художеств), художником-карикатуристом.

Но судьба взяла его за шкирку и привела в кино.

Очень быстро Довженко понял, что в молодом тогда еще виде искусства карьеру можно сделать только в качестве режиссера. И мысли свои он воплотил в модернистских, очень романтичных фильмах – так называемой трилогии Довженко – «Звенигора», «Арсенал», «Земля». По сути дела, эти три картины и составили славу Александра Петровича как режиссера.

Но подлинную массовую известность у советского зрителя, карьеру украинского кинематографиста № 1 и немалые по тем временам деньги принесли ему фильмы, сделанные на заказ: «Щорс» (1939) и «Мичурин» (1948).

Правда, первый – снятый, как говорят, по заказу Сталина, – стал культовым и знаменитым, а второй получился этакой кривоватой попыткой оправдаться, вернуться в большое кино, от которого Довженко отлучили усилиями первого секретаря ЦК КП(б) У Никиты Хрущева и министра культуры УССР, поэта Николая Бажана.

Вообще, опала стала для Довженко громом среди очень и очень ясного неба.

К 1944 году, когда все и произошло, он был известен и прославлен, имел правительственные награды, премии и приязнь главы государства, который в свое время не дал расправиться с режиссером, ибо считал его талантливым человеком. Довженковский «Щорс» был канонизирован в советском кинематографе. Режиссера уважали профессионалы, на его сценариях выросли многие кинодеятели и артисты, позже, в 60‑е годы, сотворившие так называемое романтическое украинское кино.

В 1943 году Довженко поставил «Битву за нашу Советскую Украину» – картину, которая только по внешним признакам являлась документальным фильмом, а на самом деле была хотя и несколько эклектичным, но довольно живым, необычным для советского кино, несущегося в шорах пропаганды, произведением. В нем были и интервью, и хорошая музыка, и грамотный сюжет, и даже немецкая кинохроника. Картину хвалили, ставили в пример.

В том же году Довженко предложил Хрущеву идею ордена Богдана Хмельницкого за полководческие таланты. «Хрущев согласился с этой моей идеей с удовольствием», – не без тщеславия записал Александр Петрович в дневнике.

А потом вдруг появилась «Украина в огне», которая еще на уровне сценария подверглась беспощадной критике. По телефону Хрущев отчитал Довженко за «беспринципное и вредное» произведение – и этого хватило, чтобы режиссер немедленно впал в отчаяние.

«Грустно и тоскливо мне недаром, – писал Довженко в дневнике. – Сегодня я наконец поговорил по телефону с Хрущевым, который приехал из Киева в Харьков. Было довольно плохо слышно, и я не все разобрал как следует. Но то, что я услышал, и тот тон, полный возмущения и гнева, которым со мной разговаривали, и те обвинения, которые мне были предъявлены Н.С., окончательно расстроили и прибили меня.

Оказывается, я обманул Н.С., я написал в “Украине в огне” что-то враждебное по отношению к народу, партии и правительству, которое я возмутил своими грубыми враждебными выпадами. Ответственные товарищи, которые читали мою писанину, с отвращением пожимают плечами, не понимая, как это Александр Петрович мог написать такое. Я оскорбил Богдана Хмельницкого, я наплевал на классовую борьбу, я проповедую национализм и так далее.

Я слушал Н.С. и думал: не мог я и никогда не смогу ничего причинить вредного Сталину, уже хотя бы из-за того, что обязан ему своей жизнью; если же я в каких-то формулировках или даже мыслях и ошибся, то ошибаюсь ведь не я один. Ошибаются и на войне, и в политике, и даже в комбайнах. Я не против классовой борьбы и не против жестокой расправы с изменниками отчизны. И это не я обижал Богдана».

Не понравилась «Украина в огне» и на самом верху. Команды на крайние меры не было, но Хрущев решил перестраховаться. И Довженко начали зажимать.

Его отстранили от режиссуры, сняли со всех общественных постов, дали самую маленькую ставку на киностудии («я получаю, как гример», – отмечал режиссер в дневнике), с ним перестали общаться большинство украинских «мытцив» (творцов. – Авт.). Александру Довженко было приказано оставаться в Москве вплоть до специальных распоряжений. Запрет появляться на Украине он тяжело переживал – очень любил свою малую родину.

В чем же была причина такого неласкового отношения советской верхушки?

Думается, все-таки в украинском национализме, как бы Довженко сам себя ни оправдывал перед самим собой. Вернее, в том, что под национализмом в то время подразумевало советское руководство.

Напомним, что время было не самое мягкое.

А у Довженко, как на грех, было свое особое отношение к Богдану Хмельницкому. Примерно такое, как у Тараса Шевченко, считавшего гетмана предателем украинских интересов.

К тому же Довженко имел достаточно длинный язык, а «стучать» на режиссера уж точно было кому. Поэтому соответствующие органы прекрасно знали его возмущение тем, что командир партизанского объединения, знаменитый Федоров дал приказ не тушить пожар в селе Покровском, в огне которого сгорело какое-то количество гетманских собраний живописи.

Довженко отчего-то вообразил, что погибли замечательные образцы украинского искусства, хотя прекрасно было известно, что никакой ни живописи украинской, ни искусства в целом в XVII веке не было и быть не могло. Сгорели картины польских, немецких, может быть, голландских художников – портреты гетманов. Потеря, что и говорить, но к чему ее было «украинизировать»?

К тому же Довженко охотно передавал, судя даже по его дневникам, самые немыслимые антисоветские слухи и сплетни об «издевательствах над украинцами» со стороны Красной армии – все они и до сих пор используются националистами. И придает им весу, легализует имя Довженко.

Сам Довженко плохо это понимал. Он был художником в своем мировосприятии, автором лозунга, что «социализм не может быть некрасивым». Он был, как это случалось и другими деятелями национальных культур, включая русскую, конечно, натурой двойственной.

Националистические начала прекрасно уживались в нем с искренним поклонением коммунистическим идеалам по формуле Сосюры из романа «Третья рота»: «Пусть москали сами себе коммунизм строят, а мы себе тут строить будем».

Так и промаялся без Украины, без больших доходов в Москве товарищ Довженко все сороковые годы. Художник он был большой, активно мыслил образами, и они его иногда «накрывали» в полный рост.

Вот как описывал он свою безнадегу в августе 1945 года:

«Я чувствую себя на грани катастрофы. Меня или убьет скоро грудная жаба, или я сам себя как-нибудь убью, так мне нестерпимо тяжко на душе. Лишенный общественной работы, изолированный от народа, от жизни, я дошел уже до края.

Наказание, которое мне придумали великие люди в ничтожестве своем, страшнее расстрела. Я лежу мертвый на дне глубокой ямы и слышу ежедневно, как падает мне на грудь земля, лопата за лопатой.

Даже надгробные проклятия и анафема на мою голову, которую произнесли мои убийцы – Хрущев, Бажан, Рыльский и другие, я их уже даже не слышу. Я не знаю даже, почему я на чужбине».

Слово «чужбина» тут ключевое.

Именно так о России, живя в России, пользуясь ее благами и расположением ее властей и культурных деятелей, писал в свое время Тарас Шевченко, таким было отношение ко всему, что выходит за пределы украинского «вишневого садика», у всех носителей глубоко эгоистичного сельского сознания. И все они не понимали – за что?

Во всех дневниках 40–50‑х годов, вплоть до самой смерти, Довженко стенает:

«Пусть возьмут тогда из моей груди сердце и похоронят его на окровавленной родине моей, на Украине, на украинской земле», «Ой, Земля родная, моя мать и моя печаль. Прими меня хоть мертвого…», «Тяжело мне жить».

Иногда дневниковые записи Александра Петровича близки по эпичности к строкам «Слова о полку Игореве». Правда-правда, вот пример:

«Вчера были два приступа стенокардии. Я сознаю свое состояние. Я убиваем медленным убийством, и мне уже не воскреснуть.

О, как тяжела ты, русская земля! Где ты, смерть…»

В 1952 году, когда в советском киноведении забыли уже о грехах Довженко 1944 года, а новый его фильм «Мичурин» был признан классическим, Александру Петровичу разрешили ездить на Украину.

Он немедленно воспользовался этим, начал работать над сценарием фильма о строительстве Каховского водохранилища. Его заметки, наблюдения за тем, что происходило в то время в селах Херсонщины, и по сей день имеют определенную ценность как этнографический материал.

Надо сказать, что эта этнография очень сильно на него влияла и раньше. В поездках 1952 года Довженко вспоминает свою пьесу «Потомки запорожцев», написанную почти в одно время с «Украиной в огне». Вспоминает и пишет: «Пьесу эту не поймут ни сверху, ни снизу. Ее время придет в году этак 2000».

Почти угадал. Так и могло бы быть – ведь она насыщена мыслями и лозунгами почти «майданными». Но в то же время текст драмы из колхозной жизни тридцатых годов так густо пересыпан коммунистическими идеями, что пьеса и в обозначенный режиссером год не сгодилась «ни сверху, ни снизу».

Конечно, трудно предсказать, что и как снял бы еще Довженко, если бы не ранняя его смерть. После нее из его имени сделали вывеску, из образа его слепили мифологического героя. Но был он на самом деле талантливейшим самородком, коими полон любой из русских народов. И очень искренне и горячо любил землю, его родившую.

За два года до смерти Александр Довженко записал в дневнике:

«Я хочу жить на Украине. Что бы ни было со мной. Пусть даже сократят мне недолгие уже мои годы, я хочу жить на Украине. Пусть пренебрежение и зло человеческое бушуют вокруг меня, пусть зовут меня врагом народа бесстыдные и жестокие чиновники-людоеды, если им так надо.

Я Украины сын, Украины. Родила меня мать в степи, в поле рос я, знал счастье и горе в поле – большая жизнь – и в преобразованной степи, над Великой торжественной рекой среди народа да поживу я, утешу свое сердце, порадуюсь счастью его. Лечу».

* * *

– Пафос! Пафос и еще раз пафос! – промычал с бутером во рту Панас. – Вы решили меня штампованными рассказами пронять. Так это зря, я давно «перековался».

– Ну а вдруг не совсем, – ласково промурлыкала Донна. Я вам еще рассказик приготовила. Послушаете?

Панас пожал плечами:

– Для того мы и здесь, дорогая.

История о философе, которого называли «русским Сократом» и «харьковским Диогеном»

29 октября 1794 года ушел из жизни один из самых примечательных мыслителей русского барокко Григорий Саввич Сковорода. Ушел, по его собственным словам, не просто из жизни, из материального бытия, а сбежал от этого мира, пытавшегося поймать его в сети соблазнов и недостойных человека благоглупостей.

Хорошо известная его автоэпитафия: «Мир ловил меня, но не поймал».

Поймать его было сложно, ибо этот сын малоземельного казака, ставшего священнослужителем, любил и умел пользоваться малым. И подолгу на одном месте не засиживался. В самом начале своей взрослой жизни он имел все шансы сделать любую карьеру в Российской империи. Потому что помимо казачьих предков отца имел татарских предков матери, которая происходила из старинного, хоть и обедневшего крымского рода Шан-Гиреев. Впрочем, в нем уживались два начала, мешавшие карьеризму. К малороссийскому лукавому взгляду на жизнь добавилась крымская мечтательность и восточный фатализм.

С 1741 по 1743 год Григорий учится в Киевской духовной академии, известной также как Киево-Могилянская. В 1747 году ее стали именовать Киево-Могило-Заборовская академия, почтив таким образом память митрополита Киевского Рафаила Заборовского, сделавшего как никто много для развития этого учебного заведения, заложившего вкупе с Харьковским коллегиумом основы не только духовного, но и во многом светского образования в Российской империи.

Именно митрополит Рафаил, приметивший у отрока Григория талант к пению, столь распространенный у малороссов, отправил его в Санкт-Петербург, в придворную капеллу, где Сковорода сблизился с земляком с похожей судьбой – Алексеем Разумовским, ставшим морганатическим мужем императрицы Елизаветы Петровны.

Три года, проведенные в столице империи, произвели на Григория неизгладимое, но гнетущее впечатление.

Это очень хорошо уловил Иван Кавалеридзе – автор советского биографического фильма «Григорий Сковорода» и трех скульптурных изваяний своему герою. Конечно, он, снимая свой шедевр в 1959 году, делал упор на том, что столичный воздух был вреден свободолюбивому сыну степей, что ему не с руки было пресмыкаться перед сильными мира сего.

Но на самом деле только первое утверждение можно считать более-менее верным, ибо, как мы знаем, Сковорода и сам был не совсем уж простого происхождения, и с фаворитом царицы дружен был, и вхож был в семью видного имперского администратора Полтавцева, глава которой приходился его матери кузеном.

Да и последующие его знакомства подтверждают, что не чурался наш философ дворянских поместий. Причем, как легко входил в них, так легко и выходил из оных.

Характерный пример можно привести из пребывания Сковороды на положении личного учителя у богатого малороссийского помещика Томара. С учеником Григорий Саввич не поладил и обозвал его, как культурно пишут исследователи его биографии, «свиною головою». Матушка отрока возмутилась и указала несдержанному на язык учителю на дверь. По прошествии же не столь и длительного времени после этого она написала Сковороде письмо с извинениями и просьбой вернуться. Тот внял, и Томара-младший со временем стал видным деятелем в империи Александра I, неизменно указывая на то, что всем в жизни обязан был учителю Сковороде.

То же самое мог бы сказать и самый известный ученик Григория Саввича, Михаил Коваленский, вершиной карьеры которого стало рязанское губернаторство. Хотя, без сомнения, в памяти потомков он остался прежде всего как первый биограф философа. Его «Жизнь Григория Сковороды» (1794) до сих пор остается основным источником для изучающих жизнь и дела малороссийского феномена.

Средний возраст жизни Григорий Сковорода провел в скитаниях. Несколько лет бродил по Австрии, Венгрии, Польше, Германии, Италии. И на склоне лет он будет непринужденно вставлять в речь и писания свои не только латинские и древнегреческие слова, но и примеры лексики польской, немецкой, венгерской.

Вернувшись домой, Сковорода мечется между академией в Киеве, коллегиумом в Харькове и усадьбами просвещенных и не очень помещиков, возжелавших, чтобы причесывал воспитание их отроков и парубков уважаемый человек, имевший свою систему взглядов на мир, религию, людей.

И хотя известный историк философии Радлов холодно заметил, что Сковорода, к сожалению, не оставил после себя философской школы, система своя у него была. Судить о ней мы можем по литературным и философским опытам Григория Саввича.

Русский Сократ? Так кем же был и чему учил Сковорода?

Его называли русским Сократом, харьковским Диогеном, Спинозой, тайным отцом славянофильства, одним из первых в России крестьянских демократов, мнимо народным философом, первым философом на Руси в точном смысле слова, апостолом рационализма, мистиком и истинным сыном рационалистического века Просвещения.

В каждом из определений было понемногу всего.

Сократ, потому что переходил с места на место и почти все свои вещи написал в виде диалогов. Рационалист? Да, при этом верующий человек, не стеснявшийся говорить о том, что язычество было предчувствием христианства на Руси.

19 ноября 1711 года (по новому летоисчислению) родился Михаил Васильевич Ломоносов – самый великий из русских гениев. Феномен его личности невозможно в полной мере понять, если не учитывать малороссийский период его жизни и рассматривать его развитие в отрыве от культурно-образовательных центров «матери городов русских».

Григорий Сковорода, как нам кажется, был прежде всего сторонником всеобщего человеческого равенства и прогрессистом.

Он ненавидел всей душей крепостничество и верил в возможность исправления отдельно взятой человеческой души. Отдельно взятой. Массовость, мирской шум, алогичность раздражали его. Он не был философом во всем. Напротив – был весьма пристрастным человеком, выше всего ставившем правду и личное достоинство.

По Сковороде, Бог, все создавшая и создающая ежемоментно сила, волен давать жизнь, а судьбу и смерть выбирает человек.

Взгляды его в силу жизненных обстоятельств были изложены несколько эклектично, но XVIII век вообще был воплощением эклектичности, а барокко – пророк его. Сковорода был человеком барокко, сыном своей русской Родины, хотя и отдавал себе отчет в своей малорусской специфичности.

Матерью (русского народа) он вослед за древними летописями называл Киевщину, или, как тогда говорили, «Гетманщину», а родную Слобожанщину (ныне Харьковская, Сумская и часть Воронежской и Белгородской областей) считал теткой. И это тоже верно, потому что на земли Слобожанщины Правобережная Украина пришла всего за 70–80 лет до его рождения.

Как бы там ни было, Григорий Сковорода останется навсегда в нашей памяти как первый оригинальный русский философ, педагог и просветитель.

Все, что он написал, создано при помощи прекрасного русского языка своего времени. Это язык Ломоносова (Архангельск), Тредиаковского (Астрахань), Радищева (Казань) и Сковороды (Харьков).

И это всегда очень бесило украинских националистов, понимавших, что отнять у русской истории великого учителя можно было бы, только приписав ему какой-то отдельный язык. А он, как назло, даже суржика им зацепиться не оставил. Церковнославянского, очень архаичного начала, которое вообще сыграло особую роль в создании украинского языка, в его речи много. Но это все равно русская речь. И полились ушаты грязи на имя философа и поэта.

Грешивший националистическими взглядами в ранней молодости, Николай Гоголь переменил их и прекрасно уживался со Сковородой на одном лингвистическом, ментальном и историческом поле. Весьма уважая предтечу – многие сюжеты гоголевских повестей можно увидеть в «байках» и размышлениях Сковороды.

А вот Тарас Шевченко не удержался. Он обзывал философа «идиотом», «неправильным малороссом», а его философию – «бестолковой». Большой был специалист, что и говорить.

Примерно то же самое можно прочитать у классика украинской литературы Ивана Нечуй-Левицкого, а также у сонма никому не известных их эпигонов в Австро-Венгерской империи, в Польше и в русско-украинской белой эмиграции.

Украинство ловило его, но «нэ впиймало».

В СССР посмертная слава Сковороды тоже сделала своеобразный кульбит.

Сначала в 1944 году Иосиф Виссарионович Сталин лично позаботился об организации празднования 150‑летия «русского и украинского философа Григория Сковороды». Затем, при заигрывавшем с националистами Хрущеве, в Киеве увидел свет двухтомник философа на украинском языке. То-то получили удовольствие переводчики. Но уже во времена Брежнева последовал контрудар – двухтомник переиздали на русском. Но с новой орфографией.

В общем, националисты в борьбе за имя одного из виднейших философов века Просвещения потерпели поражение.

В новейшей Украине попытку приписать Сковороду к украинской шароварной философии с добавками «умных слов» сделала писательница Оксана Забужко. Но кроме меня, написавшего здесь ее имя, наверное, никто из читателей никогда не слышал ни о ней, ни о ее «сковородинской» книге.

На этом и остановимся. Перефразируя самого Сковороду, заметим, что ловил, ловил его мир украинского национализма, да так и не поймал. Не по зубам ему оказался наш общерусский философ.

* * *

– Он мне всегда был скучен. «Дидактика и педагогика» меня не прельщали и не прельщают, – сказал Панас. – А я вот вам вашим Донецком отвечу. Форвертс!

История о том, как Бабель по городу Сталино в трамвае катался

Маяковскому и Драйзеру не повезло. Они приехали в Сталино немного рановато, в 1927 году, и не смогли получить редкого удовольствия от местного трамвая, который запустили 15 июня 1928 года. Первому описать его удалось харьковскому литератору-футуристу Александру Полторацкому, приезжавшему летом 1929 года в Донбасс заниматься его украинизацией.

Ни черта у него с этой затеей, конечно, не вышло. Да и не могло выйти. И если на соляных рудниках под Бахмутом, где обнаружились залежи этнических украинцев, тогдашнюю макулатуру на мове еще с грехом пополам удавалось навязать работягам, то в центральном Донбассе, в Юзовке, украинизаторам кричали из зала: «Да говорите же по-русски, ничего ж не понятно!»

Откуда мы это знаем? Да из очерка самого Полторацкого (написан, кстати, с задором и «горением», нынче так уже не пишут) с тонким названием «Донбасс на полпути», который был опубликован тогда же, 90 лет назад, в харьковском украинском журнале «Новое поколение». В описаниях донецких реалий у автора неизменно сквозит растерянность. Что он увидел в городе Сталино? С одной стороны, полное отсутствие нормальных дорог, потоки глины после дождя, крохотные убогие домишки. С другой – возница, который вез их из Макеевки, предупредил: «Та не, это не Сталино, это Юзовка, Сталино – через квартал». И вот там уже – асфальт, дома из шлакобетона (автор пишет «шлякобетон», равно как и «клюба», «металюргия») и – примета нового города – сталинский городской трамвай.

Надо понимать, что в те времена трамвай был знаменем большой культуры, видного города. Но если в Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Ленинграде тогда трамвай был обычным делом, то в Сталино он стал символом решительных и больших перемен, индустриального рывка.

В конце пятидесятых, в шестидесятых советские художники часто изображали на картинах летящий в небе самолет обычно с инверсионным следом от него. Примерно то же самое в двадцатых – тридцатых происходило с трамваем. Но Александру Полторацкому, уроженцу «аж» губернского, но к тому времени все еще бестрамвайного Чернигова, надо полагать, было дико видеть, что в донецкой степи, где и дороги-то до конца недоделаны, уже бегает трамвай. Правда, ехидничает Полторацкий, трамвай является для отцов города и приметой культуры, и предметом отчаяния. Дескать, едет трамвай по Первой линии, она же улица Артема, а в домах гаснет свет, ибо «все электрическое одеяло» на себя тянет трамвай.

Виновата, дескать, слабая электростанция. Александр Полторацкий прожил долгую жизнь, скончался в 1971 году, много лет был редактором замечательного киевского журнала «Всэсвит» – «Вселенная» (аналог «Иностранки», только лучше), но с вопросами электроснабжения дал маху. Потому как это трамвай останавливался, потому что ему не хватало электроэнергии, ведь заводы и шахты, новые дома росли опережающими темпами, и энергии иногда не хватало и домам, и трамваю одновременно. А еще в трамваях есть такое устройство, как мотор-генератор. При помощи оного сталинские трамвайщики совершали, ернически говоря, обряд рекуперации, то есть на спусках и наклонных плоскостях отдавали (рекуперировали) электроэнергию в контактную сеть.

Впрочем, это технические детали, которые не могут затушевать главного – вчерашняя Юзовка сделала гигантский рывок вперед, к культуре, проведя трамвайные линии. И то, как она это делала, вызывало озадаченность не только харьковских футуристов-украинизаторов.

Не без внутреннего неудобства прокатился в тогдашнем сталинском трамвае московский прозаик Пантелеймон Романов. Спросите, кто это? И будете правы. Сегодня имя его прочно забыто, а тогда оно соперничало с самыми громкими в Союзе. Романов, кажется, не раз навещал Сталино. Возможно, еще в дореволюционной Юзовке бывал. Хотя, конечно, если бы бывал, знал бы, что у нее был статус местечка. Впрочем, ему слово.

В 1935 году Романов написал в очерке: «Еду в Сталино. Бывшая слобода Юзовка. Я ожидал найти здесь прежний провинциальный трамвай с одним вагончиком, куда садятся человека три, и он, ныряя и кланяясь, по неровным рельсам, как по ухабам, невесело бежит вперед. Останавливается на разъездах и при унылом молчании пассажиров ждет встречного. Но меня встречает обычный московский трамвай в два вагона, где найти место довольно трудно. Трудно найти в Сталино признаки бывшей слободы. Асфальт, трамваи, автомобили и на перекрестке милиционер, регулирующий движение».

Тут, товарищи, вот в чем дело. Все приезжавшие в Сталино ждали Юзовки, грязи и бескультурья. Не станем приукрашивать – действительно, все это было в наличии. И до середины пятидесятых – в количестве преизрядном. Но трамвай, как мы уже говорили, воплощал в себе не просто транспортное средство, но философию культурной, упорядоченной, разложенной по полочкам жизни. Но при все том гости шахтерской столицы попадали в яму когнитивного диссонанса. Дабы понятней разъяснить, приведем еще одно свидетельство.

Известный педагог Александра Катаева-Венгер в 30‑х, в детские свои годы, с родителями жила в Сталино. Она вспоминала: «Главный город Донбасса назывался тогда Сталино, и это тоже вызывало восторг и как бы усиливало ощущение причастности. Жители города – во всяком случае те девчонки и мальчишки, с которыми мне приходилось сталкиваться, – гордились этим. Полагаю, что гордились и взрослые. Потому что любовь к Сталину была в те годы неистовой, фанатичной, прямо-таки кликушеской».

Eстественным дополнением к этому восторгу прилагаются новые дома из шлакоблока и ровнехонький асфальт. Но! Тут же вам глиняные реки и невероятное количество сажи, копоти, угольной пыли. Напомню, только в Сталино с Макеевкой в то время насчитывалось до 660 терриконов.

Катаева-Венгер в своих воспоминаниях о Сталино тридцатых поверх рассказа об имени города добавляет: «Главной проблемой был уголь. Уголь накладывал отпечаток на все – на окружающую зелень, на лица людей; всюду, даже в самом Сталино, высились терриконы, в воздухе стояла угольная пыль. Мы выходили из дому в чистом платье, свежими, умытыми, а возвращались черными в буквальном смысле слова».

Вот тут-то на неподготовленных харьковцев, москвичей, киевлян нагло и вылетал донецкий трамвай. Как по мне, лучше всего визуально передано это в финале фильма «Раба любви». И находились люди, которым нравилось ездить в сталинском трамвае, которые любили степь, туман, ветерок и бескомпромиссную жесткость трамвайных скамеек. И, как писал родившийся на Берестовско-Богодуховском руднике поэт Дмитрий Кедрин: «Профиль юности бессмертной промелькнет в окне трамвая».

Но соль этих поездок оставляла след и в прозе.

В середине тридцатых в родной город вернулся с Дальнего Востока бывший моряк, начинающий писатель Петр Северов. И надо было такому случиться, что летом 1935 года он свел здесь знакомство с Исааком Бабелем, который приезжал собирать материал для своего донбасского романа «Коля Топуз» (увы, замысел реализовать не удалось). Северов и Бабель катались на трамвае по городу, ездили на нем, например, на «Новосмоляниновский рудник».

В позднейшей повести Северов описал это так:

«Мы стояли на трамвайной остановке, когда, громыхая и сыпля искрами, подкатил вагон с надписью на маршрутной доске “Смолянка – город”.

– Может, вместо кино проехаться на Смолянку? – с усмешкой спросил Бабель. – Жаль, далековато…

И вдруг встрепенулся:

– А что, если вот так, сели и поехали?..

Он легко вскочил на площадку, я за ним, вагон тотчас тронулся, и к нашему удовольствию почти все места в нем были свободны. Присаживаясь к окошку, он сказал:

– Путешествие особенно интересно, если оно неожиданно.

– А на Смолянку мы сегодня не собирались.

Он тихо засмеялся.

– Я и веду об этом разговор: нет, не собирались! Вот и прекрасно! Ну, ей-богу же, здорово, а?!

На стрелках и поворотах вагон швыряло и мотало, будто баркас в шторм, и Бабель несколько раз привставал и оглядывался на вагоновожатого то растерянно, то одобрительно приговаривая:

– Ас!.. Ну, право, это ас! Кажется, он уже сошел с рельсов и шпарит прямо по степи!»

И закругляется рассказ махоньким светлячком остановки на Смолянке (некогда сугубо шахтерский поселок Донецка):

«Сыпля заливистыми звонами и празднично сверкая огнями, к нам быстро мчался вагон трамвая. В огромном развороте степного лунного пейзажа он казался живым и веселым, этот быстро бегущий мирок электрических огоньков».

Штука от рождения практическая, он был романтичным, этот сталинский трамвай – электрический символ рождения того уникального явления, что нам известно под коротким и звучным именем Донецк.

* * *

А если вам мало – продолжу. О, музы Донбасса. Воспарите к небесам!

История жизни как песни

В июне 1959 года из рядов Советской армии после трех лет службы был уволен чернявый кучерявый паренек. Родился он за двадцать лет до этого в крохотном донбасском городке Часов Яр, где испокон веку добывали специальные глины для тяжелой индустрии.

Учился наш герой в соседнем Краматорске, а затем семья перебралась в Днепропетровск, где паренек окончил местный горный техникум, стал чемпионом Украины по боксу среди юношей, начал петь в самодеятельности.

Служил он в Закавказье, где, познав азы армейского бытия, был переведен в ансамбль песни и пляски военного округа. Много лет спустя он гордо говорил: «Я служил не год, как сейчас, не два, а целых три». В общем, читатель, наверное, уже понял, что мы говорим о верном сыне Донбасса, великом советском и русском певце Иосифе Кобзоне, чья кончина в августе прошлого года погрузила в трехдневный траур Донецк – город, который он знал, чтил, любил. Город, где ему при жизни поставили памятник, любовно прозванный местной молодежью «пешеходом».

К армии, отношению к ней мы еще вернемся, пока же снова бросим ретроспективный взгляд на 1959 год. В армейском песенном коллективе Иосиф понял окончательно, что не быть ему ни боксером, ни горным инженером, что его призвание – эстрада, пение.

Теперь представьте себе молодого человека с явными способностями, но не получавшего в детстве и юности музыкального образования и специального обучения пению. Он – самородок, у него прекрасное бельканто, но выдержит ли он конкуренцию в столичных музыкальных вузах?

Ему предлагают Одесскую консерваторию. Но он же из Донбасса. У него есть сила воли и нешуточное самолюбие. Иосиф Кобзон берет быка за рога – свежеиспеченный «дембель» подает документы на поступление сразу в четыре московских заведения: Государственный музыкально-педагогический институт имени Гнесиных, Академическое музыкальное училище при Московской государственной консерватории имени П.И. Чайковского, в саму консерваторию и, наконец, на эстрадный факультет ГИТИСа. Его alma mater в итоге стала знаменитая Гнесинка.

Но на этом наш Иосиф не останавливается. Едва приступив к занятиям, он начинает активную эстрадную деятельность, став вокалистом московского Цирка на Цветном бульваре. Там дела у него пошли настолько хорошо, что он пригласил к совместным выступлениям однокурсника Виктора Кахно. Позже ректор Гнесинки поставил Кобзону условие – или учеба, или вокальная карьера. Надо ли говорить, что решительный уроженец Донбасса выбирает практику.

Многочисленные концертные туры по необозримым российским просторам воспитали характер и дисциплину. Сибирь, Урал, Забайкалье, Дальний Восток – выдерживать такие сумасшедшие нагрузки помогала спортивная закалка юных лет. И недюжинная сила воли. Гораздо позже, четверть века спустя, уже признанный и заслуженный, без колебаний он ездил в многочисленные концертные туры в Афганистан и другие советские гарнизоны в сопредельных странах.

А тогда, в том звездном и таком многообещающем для него пятьдесят девятом, он приглашается в качестве солиста на Всесоюзное радио. Для молоденького артиста из провинции, без связей, без законченного образования это был феноменальный успех. Иосиф Давыдович всегда умел этот успех заработать, построить, использовать для… следующего успеха. Таков уж трудовой характер был у него.

Всего через три года после фееричного старта пятьдесят девятого он появляется на Всесоюзном телевидении. К приезду в 1962 году в Братск главы революционной Кубы Фиделя Кастро Александра Пахмутова написала песню «Куба – любовь моя». Спел ее Кобзон. Чтоб вы понимали – такие песни тогда кому попало исполнять не доверяли – политическое дело! А тут малоизвестный певец, которому едва стукнуло 23 года!

Еще через два года всего за несколько концертов в Грозном тогдашние власти региона присвоили ему звание заслуженного артиста Чечено-Ингушской АССР. Тут тоже момент своеобразный – ведь чечен с ингушами только восемь лет назад вернули из среднеазиатской ссылки, куда их отправили в 1944 году вместе с крымскими татарами и турками-месхетинцами. Незрелость решения местных властей вкупе с настороженным отношением Москвы к всякого рода эскападам местных князьков вышла Кобзону боком. Год его продержали в идеологическом карантине, не выпуская на радио и телевидение, а также запретили концерты в Москве. Но звание не отобрали, так его и носил певец до конца жизни.

Не будем пересказывать дальнейшую биографию нашего великого соотечественника. Она слишком хорошо известна массам. Мы остановились на звездном для Иосифа Давыдовича «стартовом» годе для того, чтоб показать, сколь многого может добиться природный талант, если он прикладывается к силе воле, трудолюбию и, не можем не добавить, решительности, умению выбирать главное, стратегически важное. К слову сказать, все эти черты, уверены, могли бы сделать из Кобзона и прекрасного директора шахты, и энергичного генерала – слишком явно в юном возрасте проступили у него способности руководителя и организатора. А еще такие черты характера, как прямота, честность, чувство справедливости и сопричастности к жизни многих и многих людей, ради которых живешь и работаешь.

Поэтому он так безоглядно принял возвращение в состав РФ Крыма и без лишних разговоров поддерживал делом родной Донбасс, восставший против нациократической власти Киева. Говорят, когда ему рассказали о лишении его властями Днепропетровска, Краматорска и Славянска звания почетного гражданина этих городов, Кобзон ответил: «Пускай лишают. Для меня не существует Украины, в которой существует фашистский режим».

И еще один пример, который лучше многих громких слов характеризует Иосифа Кобзона. Когда он умер, бывший советский офицер, а ныне петербуржский писатель Тимур Максютов записал в своем блоге воспоминание о событиях тридцатилетней давности:

«В 1987 он приехал в Чойр: полтысячи километров от Улан-Батора по степи, даже по монгольским меркам – глушь. Весь гарнизон собрался на заброшенном стадионе; у грузовика откинули борта, сделали сцену. И с той сцены он пел. Вживую. Два часа без антракта. Сумасшедший монгольский август жарил нещадно; пот стекал из-под парика.

А он пел.

Когда заканчивал, на горизонте заклубилась пыль. Пришла колонна из Мандал-Гоби; этот гарнизон – вообще дырища. Пыль, ветер, шизофрения; солдаты, отслужив два года, потом боялись домой ехать – пугались тепловоза.

Они сломались в пустыне, чинились, поэтому опоздали. Седой майор, понявший, что подъехал к аплодисментам, едва не плакал.

И тогда Иосиф Давыдович начал концерт снова. С самого начала. Еще два часа под солнцем. Мужчина. Светлая память».

Больше нам нечего добавить к нашему рассказу об этом человеке сурового античного характера.

* * *

Слушая чтение, Палыч ходил по столовой взад-вперед, думая о чем-то своем. Дослушав чтение Панаса, он открыл свои заметки и начал читать ровным голосом.

Подлинная история Донбасса: от покупки знаменитостей до сотворения звезд

Летом 1967 года донецкие подростки с любопытством наблюдали за приходившим на пляж на Кальмиусе в центре шахтерской столицы рыжеватым молодым человеком. Он загорал всегда в компании с книжкой. Однажды, приметив, что на него смотрят, рыжий взял небольшой обломок кирпича и начал чеканить его, как футболисты чеканят мяч.

– Можете так, пацаны?

Вскоре по всему пляжу и ближним дворам высоток, только-только возведенных на месте старого сельца Семеновки, ребятня вволю отбивала себе ноги до синяков и крови, подражая рыжему. Как же – сам Валерий Лобановский так умеет!

Знаменитый футболист киевского «Динамо», вечного соперника донецких «горняков», пришел в местный «Шахтер» вместе со своим близким другом Олегом Базилевичем. Два года, проведенных киевлянами в рядах «черно-оранжевых», стали предметом гордости местных болельщиков – ведь в их городе поселился футболист европейского уровня.

Звезды разного калибра не баловали своим вниманием Донецк в первые полвека его существования – в одежке рабочего поселка, местечка Юзовка. До начала XX века здешние места только трижды видели людей с громкими именами.

Первым был один из родоначальников современной геологии шотландец Родерик Мерчисон, исследовавший местные угли. Правда, в те времена ни о каком будущем Донецке еще и намека не могло быть.

Вторым стал великий князь Константин Николаевич, брат императора Александра II, истинный организатор «донецкого проекта», которого, по чести сказать, и надо было бы назвать основателем города вместо директора построенного по планам великого князя металлургического завода Джона Юза. О последнем, кстати, долго-долго ничего не знали даже на родине, в валлийском городке Мертир-Тидвил. Только в 90‑х годах прошлого столетия о нем прослышали там и только в нулевых годах века нынешнего начали хоть как-то отмечать. Мало ли инженеров и менеджеров разбросала по всему свету земля валлийская?

Третьим по счету и первой поистине мировой знаменитостью, посетившей край, стал великий русский химик Дмитрий Менделеев, в 1888 году не единожды приезжавший в Донбасс и в местечко, уже называвшееся Юзовкой. Трудами Менделеева внимание российского общества, властей и капитала было развернуто к Донбассу решительно и бесповоротно. С 90‑х годов XIX века в Донбасс и будущий Донецк стали приезжать писатели и журналисты. Некоторые из них стали впоследствии знаменитыми, классиками русской литературы.

Викентий Вересаев гостил у брата-врача на руднике Карпова (сегодня это Петровский район Донецка), оставив по себе рассказы о «холерном» бунте в Юзовке в 1892 году.

Сын казака, петербургский студент, высланный под надзор полиции на Дон за участие в заговоре против императора Александра III, Александр Попов по заданию газет и журналов приезжал в шахтерские поселки Донской области. Он стал известен в русской литературе под именем Александра Серафимовича, когда написал «Железный поток», один из самых жутких триллеров о Гражданской войне на Юге России.

Отставной пехотный офицер, журналист «Киевлянина» и «Приазовского края» Александр Куприн в середине 90‑х приезжал в Донбасс, бывал в нынешних Донецке и Енакиево. Повесть «Молох» и рассказ «Юзовка» стали одними из первых знаменательных вех на творческом пути писателя.

Отдал должное Донбассу и Антон Чехов. Уроженец соседнего с Донбассом Таганрога, он подолгу живал в имении своего приятеля, донского помещика. Антон Павлович бывал в Славянске, Попасной, Дебальцеве. Правда, о этих донбасских местечках и станциях он оставил всего лишь юмористические замечания в записных книжках и письмах. Воображение Чехова поразила не промышленность, а бескрайние донецкие степи. Один из самых знаменитых его рассказов так и называется – «Степь».

Неоднократно с гастролями в здешних краях бывал выдающийся реорганизатор циркового дела, знаменитый и по сей день клоун, основатель цирковой династии Анатолий Дуров. Даже последние дни и кончина застигли его в Донбассе – в 1916 году в Мариуполе.

В 1891 году на станцию Славянск пришел высокий нескладный юноша. Он бродил по России и здесь остановился, поиздержавшись, поискать работы. Нашел ее Алексей Пешков в бригаде путевых рабочих. Правда, долго каторжного труда путейца Алексей не выдержал и через месяц ушел работать сторожем на соседнюю станцию Близнецы. Зато на стене вокзала станции Славянск со временем появилась памятная табличка: «Здесь, на станции Славянск, в 1891 работал рабочим по ремонту железнодорожных путей великий пролетарский писатель А.М. Пешков». Так что, если у кого возникнет вопрос, почему это Максим Горький «пролетарский писатель», то вот вам ответ.

В начале 30‑х годов самый издаваемый в мире русский писатель Горький отметился в Донбассе еще пару раз. Во-первых, откликнувшись на его призыв написать «Историю фабрик и заводов», харьковский писатель Илья Гонимов создал первый историографический труд о Донецке – книгу «Старая Юзовка». Во-вторых же, стараниями Алексея Максимовича в городе Сталино был создан медицинский институт. Он постарался, чтобы для начала сюда приехали работать видные медики и преподаватели из Харькова. На это дело, равно как и на устройство аудиторий и классов института, писатель из своих гонораров выделил 300 000 рублей – гигантская по тем временам сумма. Естественно, что институт назвали именем благодетеля-жертвователя, поставили ему памятник. Так и вышло – в Москве литературный институт имени Горького, а в Донецке – медицинский. И в обоих случаях не подкопаешься – правильно поименованы!

В годы Гражданской войны Донбасс стал ареной беспощадной борьбы белых и красных армий. Приз-то завидный был – уголь, металл. Это были годы, когда промышленный край узнали многие военные и политики. Здесь бывали в боях и командировках Иосиф Сталин, Михаил Калинин, Клим Ворошилов, Семен Буденный, Петр Врангель, Антон Деникин. Конечно, все они были здесь не своей волей, но и по сей день у каждого из них в Донбассе, пожалуй, найдутся поклонники и противники – уж больно харизматичны были и повлияли на историю России в значительнейшей степени.

В 20‑е годы в Донбасс приезжали многие знаменитые писатели. «Всесоюзная кочегарка» привлекла в 1927 году внимание великого психолога американской жизни Теодора Драйзера. О своем визите в Донбасс он написал небольшую книжку, к сожалению, почти неизвестную в России, а она очень интересна для историков свежим взглядом.

Гастролировал по Донбассу в том же году и Владимир Маяковский. Легенда гласит, что на подъезде к столице Донбасса, где-то под Иловайском Владимир Владимирович наткнулся на духан земляка-грузина (Маяковский родился и провел детство в селе Багдати под Кутаисом, свободно владел грузинским) и на 4 часа попал в плен кавказского радушия. В Сталино в цирке все это время его безропотно ждали поклонники. И, говорят, не пожалели о своем долготерпении.

Тридцатые годы стали временем массового паломничества в Донбасс журналистов и писателей. Встречались среди них имена, составившие славу русской литературы – Исаак Бабель, Юрий Олеша, Андрей Платонов. Правда, честно «отработал» свою командировку только Платонов. На станции Красный Лиман его настигла лихорадка, и он несколько дней провалялся там в квартире местного машиниста. Поправившись и походив по станции, он написал рассказ «Красный перегон». Впрочем, малоизвестный даже поклонникам его творчества.

Два года отдал Донбассу, работе в больницах Горловки и Сталино химик Василий Гроссман. Он стал знаменитым советским писателем, а от донбасских лет в его багаже остался «Степан Кольчугин» – роман о дореволюционной Юзовке.

В преддверии Великой Отечественной Донбасс стал набирать свой собственный интеллектуальный, культурный, спортивный, управленческий «жирок», перестав быть просто местом добычи полезных ископаемых. Но все-таки до старинных, больших культурных центров ему было еще далеко. Этим объясняется то, что в начале истории Донецка и Донецкой и Луганской области все звезды первой величины бывали здесь в командировке, в боях, на работе и т. д. Донецку старых времен нечего и думать было тягаться с Одессой, скажем, Харьковом, Киевом, не говоря уже о Москве и Петербурге/Ленинграде. Даже Ростов-на-Дону и Екатеринослав превосходили города Донбасса по «толщине культурного слоя».

Но вот какая интересная вещь – к пятидесятым годам прошлого века, а уж в шестидесятые и подавно, в Донбассе количество добытого и нажитого начинает переходить в качество. Поздний СССР становится свидетелем появления в Донбассе самобытных деятелей культуры во всех сферах – от литературы и музыки до спорта и балета. Донбассовцы Гриценко, Быков, Кобзон, Булгакова, Хвыля, Богатиков, Соловьяненко становятся величинами всесоюзного масштаба.

Да, в Донбасс все еще едут подзаработать, и мы видим, как в Донецком оперном, например, пять лет поет Юрий Гуляев, в Донецкой филармонии блистают Тамара Миансарова и Валерий Ободзинской, а в Луганской – шесть лет работает Валерий Леонтьев. Видимо, тогда же сложилась старая, теперь уже подзабытая донецкая шутка: «Выйду замуж за шахтера, пока хороший человек не подвернется».

В то же время с конца шестидесятых начался процесс своеобразной донбасской «культурной революции». В 1969 году рождается самый известный в СССР и социалистических окрестностях джазовый фестиваль «ДоДж», донецкий «Шахтер» врывается в круг сильнейших команд советского футбола, четырежды становится обладателем Кубка СССР, бронзовым и серебряным призером всесоюзного первенства, а луганская «Заря» в 1972 году становится первым чемпионом СССР не из столичного города.

Донецкие спортсмены Астахова, Чукарин, Матэ, Ягубкин, Бубка становятся чемпионами мира и Олимпиад, легендами мирового спорта. Солист Донецкого оперного театра Вадим Писарев признается лучшим танцовщиком не только СССР, но и всего мира, организует престижнейший международный фестиваль «Звезды балета», так же как и самый титулованный легкоатлет мира Сергей Бубка проводит турнир «Звезды шеста». Донбасс начинает строить шикарные стадионы мирового уровня, гостиницы, здания оригинальных и вместе с тем уникальных проектов.

* * *

– А можно теперь я? – спросила Донна. – Я про обещанную Одессу. Ох уж эти черноморские города, ох уж эти черноморцы!

При этих словах Панас взглянул на Донну пристально, слегка дернув головой.

– Панас, включайте вашу шарманку, – воскликнула Донна и начала читать.

История о том, как в перестройку прорвало одесскую плотину

Тридцать лет назад в Одессе что-то взорвалось на Молдаванке. В СССР показали сразу два фильма, действие которых происходит в этом квартале Южной Пальмиры, известном стараниями писателя Исаака Бабеля, казненного органами советского правосудия в 1940 году.

Знаменитый советский плутовской роман «Двенадцать стульев» был опубликован 90 лет тому назад, пережил множество экранизаций где угодно, но только не на родине.

Это сегодня любой мало-мальски читающий на русском языке человек знает, кто такой Беня Крик и при чем тут Одесса и папаша Мендель Крик, который «думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде». Но так было не всегда. Долгое время и «Одесские рассказы» Бабеля, и сам автор прозябали в тени более удачливых представителей одесского литературного легиона – Катаева, Ильфа с Петровым, Олеши и примкнувшего к ним Паустовского. Именно последний вернул Бабеля читателям. Правда, до 80‑х годов все равно главной его удачей считалась героическая «Конармия». Так что не будет большим преувеличением сказать, что «Одесские рассказы» родили фильмы, которые в свою очередь продвинули их в сознании советских читателей.

Первым выстрелил фильм, снятый на Одесской киностудии, «Искусство жить в Одессе» популярнейшего Георгия Юнгвальд-Хилькевича. Почти все предыдущие его шедевры были мюзиклами, в той или иной степени музыкальной заполненности экранного времени. В бабелевской истории восхождения Бени Крика на вершину воровского мира Одессы, изложенной режиссером, песни, притом совершенно «блатняцкого» типа, конечно, присутствовали. Их исполнил один из близких друзей Владимира Высоцкого – Владимир Мальцев. Все остальное музыкальное содержание фильма – работа Александра Градского, который тогда был, кажется, на пике своей известности. Но, чутко прислушивающийся к темам, над которыми работал, Юнгвальд-Хилькевич из чисто одесской истории решил-таки сделать обычную экранизацию.

Звезд в фильме было хоть отбавляй, один Олег Табаков со Светланой Крючковой чего стоили. А Алексей Петренко в роли Фроима Грача, а Ширвиндт – Тартаковский? Понятно, что фильм неминуемо ждал успех. И да, в кинотеатрах по всему СССР люди встали в кассы за билетами, как за хлебом. Но вот сказать, что выходили из кинозала полностью довольными, нельзя. И дело, конечно, не в режиссере – тот все-таки был маэстро в своем деле, и не в игре – как уже было сказано, собран был весь цвет советского кинематографа. Дело в одесском акценте и одесском колорите. Чтобы в полной мере оценить его тонкости, недостаточно знать лексику Бабеля и одесскую манеру разговаривать. Режиссер, кстати, намекнул на это в самом названии фильма. Искусство жить в Одессе – это еще и искусство выживать и добро наживать одновременно. В общем, смысловых слоев в фильме было накручено столько, что неподготовленный зритель не мог все уразуметь с первого раза.

Спасала игра актеров, но все-таки недосказанность оставалась. И она была выражена одним из кинокритиков того времени: «В фильме об Одессе оказалось слишком много Одессы».

Вообще, есть некоторые литературные шедевры, которые трудно, если возможно вообще, адекватно перенести на экран. Например, «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова или «Петр Первый» Алексея Толстого. К этому ряду относятся и «Одесские рассказы». Иногда кажется, что искренность их слога и чистоту «понтов» можно понять и почувствовать только в самой Одессе, читая книжку, «сидя на стене второго еврейского кладбища и отгораживаясь от солнца ладонями».

Второй «бабелевский» фильм, выпущенный в прокат все в том же 1989 году, показался зрителям более странным. Хотя у него были все шансы на успех. Во-первых, название. «Биндюжник и король» – это красиво. Но опять-таки прямой отсыл к Бабелю, что требует непременного прочтения первоисточника. Но книга – это книга, она даже в эпоху массового книгочейства в советские времена все равно была несколько элитарна. А кино – жанр абсолютно плебейский, это современная апология римского цирка со зверями и христианами на арене. В кино никакая тема, особенно легкая, беллетристическая, не может быть углублена чрезмерно.

Во-вторых, конечно, фигура режиссера. Да, фильм «Биндюжник и король» снял Владимир Алеников, автор бесподобной дилогии про Петрова и Васечкина. И он показал мастерство. Но решился, в отличие от Юнгвальда-Хилькевича, на мюзикл. А это уже не совсем вроде как и кино.

Стихи и музыка писались специально к постановке, но людьми не киношными, и это не могло не сказаться специфическим образом на многих сценах в фильме. Например, в тех, где играет одну из двух главных ролей Армен Джигарханян, несколькими годами ранее блистательно исполнивший куплеты Тристана в музыкальной постановке «Собаки на сене». Тут же все номера и у него, и даже у Максима Леонидова, которого, надо полагать, за принадлежность к эстрадному цеху и выбрали на роль Бени Крика, выходят несколько натужно.

И снова создатели фильма на одесскую тему явно переборщили с «одесчиной», чересчур стилизовав музыкальный ряд под еврейские народные мелодии и песни. Если бы фильм показывали только в «городе у моря», это было бы логично, но кино-то пошло в прокат от Мурманска до Владивостока, где, судя по кассовым сборам, было воспринято поверхностно. Кстати, мюзикл Владимира Аленикова позже с громадным успехом прошел в США, где даже завоевал ряд специальных, «мюзикловых» наград. То есть там, где его воспринимали как мюзикл (а не музыкальную комедию в чистом виде), у «Биндюжника и Короля» было больше шансов.

Несомненно, тут уместен будет вопрос – отчего это вдруг в один год появились две экранизации рассказов Бабеля? Мы допускаем и совпадение. Но, скорее всего, дело тут в духе времени. Советская власть слабела на глазах. Вместе с ней дряхла и идеология, уходили в прошлое, часто, конечно, незаслуженно, целые пласты моральных ценностей и ориентиров. Взамен действительность подсовывала героев новых времен. Пошел запрос на «блатняк», ведь тем, кто занимался шоу-бизнесом, было понятно, хотя бы и на интуитивном уровне, что «воровская тема» скоро станет рассматриваться с другой стороны, нежели во все годы советской власти.

За год до рассматриваемых нами фильмов по экранам СССР с бешеным успехом прошли «Воры в законе», снятые уроженцем Донецка Юрием Карой. Кинематограф воспрянул духом – вот она, «новая кровь» искусства, новые темы, новые деньги! Что поделать, такова суть зрелищ – коммерческая! Бабелевские рассказы, в которых преступники не то чтобы герои в сверкающих доспехах, но и не черная мразь советской литературы, идеально подходили для экспериментов. И потом, товарищи, – это же Одесса, это Бабель!

На следующий год, если кто не знает, вышла еще одна экранизация. Фильм назывался «Закат», и он отсылал тех из зрителей, кто особо хорошо учил на филфаке историю советской литературы, к одноименной пьесе Бабеля, рассматривающей «биндюжника» без «короля» и провалившейся с треском в МХАТе. Фильм по пьесе ждал точно такой же финал – забвение.

Но сам факт его появления конечно же показателен в свете наших рассуждений.

Первый фильм по «Одесским рассказам» появился за пять лет до того, как они вышли книгой, и через два года после окончательной журнальной публикации. В 1926 году картину «Беня Крик» взялся снимать гений советского и мирового кино Сергей Эйзенштейн. Но «Броненосец Потемкин» помешал. Доделывать киноленту пришлось театральному режиссеру

В том кинопроекте одесская жизнь грубо и зримо вмешалась в искусство. Когда фильм вышел на экраны, выяснилось, что актер Владимир Кучеренко, игравший роль одного из бандитов, был во второй жизни главарем жестокой шайки налетчиков, проливавшей кровь не только в Одессе и Николаеве, но и в Крыму и на Кавказе. Зрители под звуки музыки, извлекаемой таперами из роялей, еще внимали новой классике, а Кучеренко уже расстреляли по приговору суда.

Вот это поворот! После него легко веришь и самому фильму, по сюжету которого Беня Крик с началом Гражданской войны переходит на сторону Советов, формируя из своих бандюганов отряд борцов за народное дело. Памятуя о биографии, скажем, Григория Котовского, почему и не поверить?

В фильме «Искусство жить в Одессе» правду жизни покорежили – Беня не гибнет в огне «гражданки», а бежит в эмиграцию. И это тоже свидетельство того, что впереди всех советских кино– и телезрителей уже поджидал триумф «Бригады» и лично Саши Белого. Прав поэт Андрей Вознесенский: «Какое время на дворе – таков мессия!»

* * *

Панас улыбнулся:

– Детский сад, ей-богу! Кто эти фильмы помнит, кто их вспомнит? Их уже и смотреть-то не на чем, старые форматы вымерли.

– Хорошо, – ответила Донна, – я прочту вам про моего любимого писателя. Кстати, а у вас кто?

История о том, как Горький в Славянске на путях шпалы таскал

На стенке железнодорожного вокзала была обнаружена табличка, гласящая: «Здесь, на станции Славянск, в 1891 году работал монтером по ремонту пути великий пролетарский писатель Максим Горький».

Время было ровно столько, чтобы добраться до городского краеведческого музея и задать его сотрудникам вопрос, нет ли какой конкретики по пребыванию великого писателя в Славянске, услышать ответ «немного, но есть». Пожелтевшие газетные вырезки, несколько страничек рукописного текста – вот и весь набор источников, поведавших скромную повесть пребывания великого русского писателя на донецкой земле.

Алексей Пешков, некоторое время спустя ставший Горьким, пришел в Славянск в 1891 году, во время своих «хождений по Руси». Можно предположить, что Алексею Максимовичу банально надо было заработать на жизнь.

Увидел на станции сторожа, Сергея Кудиенко, разговорился. А располагать к себе людей он, великий знаток человеческих сердец, умел всегда. Полвека спустя сестра Кудиенко, Марфа, рассказала городской газете «Большевик» о том, что было дальше:

«В 1891 году мой брат Сергей Кудиенко сторожевал на станции. Жили мы в Былбасовке (поселок возле Славянска), в полуподвале. Как-то утром Сережа пришел домой не один, а с мужчиной высокого роста. У незнакомца были длинные волосы. Это и был Алексей Пешков.

– Дай-ка, мать, что-нибудь перекусить, – обратился Сережа к жене.

Я тогда у брата за няню была – присматривала его детей. Помню, заплакала девочка, невестка косо посмотрела на меня – успокой, мол. Часа через три проснулись и брат, и Пешков. Легко перекусили, быстро собрались и направились к артельному старосте. Вернулись, когда Луна взошла над Карачуном. Грязные и утомленные».

Сам Кудиенко откликнулся в том же 1936 году на смерть знаменитого писателя, с которым он в далекой молодости таскал шпалы и чугунные накладки да забивал кувалдой костыли.

«Услышав о смерти Алексея Максимовича, сердце мое так заболело, что и высказаться не могу. Много прошло времени, когда мы с Алексеем Максимовичем работали на станции Славянск, однако все помню, точно это было вчера. Припоминаю его милое молодое лицо, его синюю рубаху и серые брючонки, в которых он пришел к артельному старосте. Работали мы вместе с ремонтными рабочими на железной дороге, подбивали и заменяли шпалы, сменяли переводные бруски, выполняли прочие черные работы. Работа была адская, очень тяжелая, тянулась с утра до вечера.

Алексей Максимович жил с рабочими в казарме. Однако недолго он работал, вскоре поехал на станцию Близнюки (Близнецы, нынче Дон. ж. д.), где и поступил ночным сторожем».

Горьким его еще не называли…

Славянский знакомый Горького Сергей Кудиенко всю жизнь баловался стихами.

Выходило у него нечто вроде тех дум, которые пели по всей Малороссии слепые старцы под заунывную кобзу. Посылал он их и Горькому, тот, по рассказам славянских краеведов, будто бы отвечал ему: «Тяжелая эта работа – писать. Куда тяжелее, чем та, когда мы с тобой шпалы таскали». На кончину Горького Сергей Иванович тоже откликнулся такой «думой». Вот ее частичный текст, подтверждающий горьковскую мысль о тяжести литературного труда…

Ремонтные работы производили…

С этих тяжелых трудов многие уходили,

Такой урок задавали, по 60 шпал сменяли.

Труд этот испытал Алексей Максимович Горький.

В 1891 году на станции Славянск работал летом,

Горьким его не называли.

О таланте его еще не знали,

Что такой великий гений

Пробирался сквозь густой терний…

И так на две странички, вырванных из тетради. Несколько лет назад я попросил коллегу, отправлявшуюся в Славянск в командировку, зайти в музей и скопировать бесценное свидетельство о жизни Горького в Донбассе целиком. Документ музейные работники найти не смогли. Пропал он, и, похоже, навсегда. А жаль. Документ, стоящий многих…

* * *

Тут у Панаса завибрировал карманный коммуникатор. Он вскочил как ужаленный.

– Коллеги, я должен срочно ответить командиру порта, он предупреждал, что сегодня, если мы закончим пораньше, можно будет и катер вызвать раньше. Пардонэ муа, я скоро.

Едва он вышел, вскочила Донна.

– И мне надо позвонить. Мне кажется, скоро настанет момент истины. Вы понимаете?

– Ни черта я не понимаю, но я солдат. Буду ждать команд, – ответил Палыч.

Палыч уселся в кресло и задымил. Через десять минут, когда никто из коллег не появился, он заскучал. Понятно было, что вся эта история мутная, но морпех не должен задавать дурацких вопросов. Терпение.

Донна появилась через полчаса. Было видно, что за показным спокойствием она взвинчена. Плотно сжатые губы побелели.

Палыч подался к ней:

– Панас, он…

– Я ему предложила ответить за все, как мужчине. Но он отказался. Послушайте, он же ничего не скрывал, это он для правдоподобности так вел себя. Что он из «обновленцев». Вы же знаете, что это те из националистов, что перешли на нашу сторону и стали агитировать за новые порядки, за украинские территории в составе империи на правах автономии, за «обновленную Малороссию». Я не знаю, как Панасу удалось глубоко в структуры этой конторы проникнуть, но он…

– А что тут удивительного, – перебил Донну Палыч, – не так и много там ценных сотрудников было из «славоукраинцев»

– Это да, но он не тот, за кого себя выдавал. Он, – тут голос Донны стал звучать слегка сдавленно, – пытал меня в лагере у «черноморцев».

Палыч понимающе кивнул, – «черноморцы» были националистами-отщепенцами из числа этнических русских Одессы и Херсона и были они все как один убежденными садистами.

– Я его сразу узнала, – продолжила Донна, – а он меня нет. А когда узнал, было поздно – миссия наша началась и мы из этого закутка Севастополя никуда без спутников права не имели выйти дальше 500 метров. Ну вы-то знаете эти послевоенные порядки.

Помните, мы к маяку гуляли? Так это он осматривался, как бы сбежать. Только об этом и думал, когда узнал меня. Сегодня ночью попытался. Разумеется, ша спокойно, никто никуда не ходит.

– Так он не Панас!

– Нет, и не киевлянин. Он родом со станции Шевченко. Была такая на бывшей Одесской дороге. Киевские локомотивщики называли шевченковцев «панасами». Ну, вот, отсюда. Он киевлян коренных, кстати, люто не любил. Комплексы!

Палыч выпрямился. Он уже был готов, как говорил Равилька, шагнуть из окопа.

– Что надо делать?

– Миссию все-таки надо закончить. Она реально важна для написания учебников и книг сейчас, когда одна гарь бумажная и сервера сгорели в таком количестве. Мы с вами сдаем свои электроблокноты. Дочитают уже без нас архивисты. Или кто-нибудь еще.

А мне понадобится ваша помощь. Вы мне нужны как морпех, – лукаво улыбнулась женщина. – «Добро» от вашего командования уже есть. Я с утра связывалась через валютный спутник, свои кровные вынуждена была потратить – время не терпит. Панаса отправили спецтранспортом в Новофедоровку под Саками на «Черчилль» (Палыч знал, что так назывался старый аэродром, переоборудованный под прыжки космических «челноков»), так он ухитрился сбежать. Ну ничего, дальше Крыма нет убежит. Если поторопимся, к ночи найдем красавэллу.

– Я готов, – сказал Палыч, протягивая Донне свой электроблокнот.

– Отлично! Оружие получим в «Черчилле».

– Донна, – решился сказать Палыч, – мне обещали, что после миссии…

– Домой? Да, знаю. А где он ваш дом теперь, когда никого из ваших не осталось в живых? Извините, знаю по роду службы. Поговорим потом. Vamos, amigo!

* * *

Осталось поведать историю, которую Палыч приберегал напоследок. Для «дембельского аккорда», как он сам это называл. По крайней мере, так нам представляется.

Она очень личная. И дает представление о личности рассказчика больше, чем его послужной список. Мы видели – весьма обширный и представительный.

Проникновенная любовь к Тавриде, которую он сам (и про себя, и в беседах с сослуживцами называл не иначе как Ноевым ковчегом, в котором спасалось не раз человечество, как минимум – русское, российское, убеждает нас в этом.

Качинскую историю он воспринял, как знак свыше. И хотя относился скептически к декамерону по-новороссийски, считал, что любой патрон важен в бою, а без некоторых не было бы победы.

Палыч не раз говорил в кругу близких друзей, что Севастополь, связанный пуповиной истории с Донецком, является для русской истории одним из кирпичиков в основании. Вынь его – и вся история посыплется. Какие-то из городов нашей великой стали ее окнами, какие-то крышей, а Севастополь, как и Москва, как и Донецк, Харьков, Смоленск и Орел, Одесса, Киев, Астрахань, Архангельск, – фундамент.

Возможно, он несколько преувеличивал, но это от того, что душа его, родившись на границе миров, тосковала по Севастополю. Приводимый ниже текст был написал Палычем – давайте называть его так и впредь. А может, и не им одним, а его отцом и дедом, всеми, кто приходит в трудное время нам на помощь.

История места русской силы: Севастополь, усыпальница адмиралов

Едва ли в России найдется второе подобное место, где так плотно спрессована память о героическом сопротивлении русских врагу, пришедшему завоевывать их землю. Разве что галерея героев Отечественной войны в Эрмитаже. Но сравнивать нельзя – там портреты, а тут – усыпальница адмиралов.

Владимирский собор на Центральном городском холме в Севастополе, или, как ее по-домашнему зовут горожане, Адмиральской горке, далек от привычного представления о православном храме. Изначально Прах четырех великих людей русской истории, лежащий в основании, определил роль – место поклонения воинскому Подвигу. Лазарев, Корнилов, Истомин, Нахимов – имена, известные нам со школьной скамьи. Можно смело сказать, что нижний, Николаевский храм Владимирского собора – со времен Крымской войны не что иное, как фундамент Черноморского флота и военно-морской славы России. Адмиралы, упокоившиеся в соборе, были не только исследователями и флотоводцами, но и организаторами обороны южных рубежей России.

В Севастополе куда не посмотри – везде взгляд отыщет приметы славной истории. Хотя, конечно, большинство людей, гуляющих по Корниловской набережной, едва ли задумываются о том, что эта живописно устроенная полоска земли так важна в нашей истории.

Адмирал Михаил Лазарев, первооткрыватель Антарктиды, создатель Черноморского флота (известно, что он построил 40 парусных и заказал для флота 34 паровых корабля), в течение 16 лет командовал флотом, на котором воспитал целую плеяду выдающихся флотских командиров. Это он, проведя через огонь славного для России Наваринского сражения (1827) молодых флотских офицеров Нахимова, Корнилова и Истомина, сделал из них адмиралов. Судьбе было суждено, чтобы ученики легли в землю подле учителя.

Огромный черного мрамора крест с именами адмиралов лежит в нижнем храме. На нем имена адмиралов. Но так было не всегда. Вообще, у усыпальницы адмиралов столь же непростая судьба, как и у героев, в ней похороненных.

Изначально планировалось, что Свято-Владимирский храм будет установлен не в Севастополе, а в трех верстах от него, в Херсонесе. В память о крещении здесь киевского князя Владимира. Воспротивился этому командующий флотом Лазарев: в молодом городе несколько мечетей, синагога, лютеранский храм и очень мало православных. По сути дела большой православный храм был в морской крепости Севастополь один – Петропавловский собор. Но он был невелик, его строил даже не архитектор, а инженер-поручик Рулев.

Нужна была классика. Ее в те времена всей России поставлял академик Константин Тон. По его проектам на Руси были построены сотни храмов стандартного вида – пятикупольные в русском стиле. Чтобы понять, как мог выглядеть такой храм, можно отправиться, скажем, в Донецк – там как раз такой и стоит – Свято-Преображенской собор. По такому же проекту начали было строить и будущую усыпальницу адмиралов. Не получилось – из-за нехватки средств автор окончательного проекта собора, академик Авдеев, сделал его меньше – классическим крестово-купольным в византийском стиле.

Стены собора только-только начали подниматься от фундамента, когда разразилась Восточная война (1853–1856), Нахимов уничтожил турецкую эскадру при Синопе. Там отличился Истомин, командир корабля, носившего по иронии судьбы имя «Париж». Меньше чем через год под Севастополь прибыли вооруженные люди из Парижа и окрестностей, а свой флаг командующий французским экспедиционным корпусом Сент-Арно держал на корабле «Город Париж». К слову сказать, Корнилов спешил к Синопу на «именном» пароходе «Владимир», но не поспел, только устроил погоню за турецким пароходом «Таиф», на котором прорвался из ада английский советник Слэйд.

Этим троим ученикам Лазарева судьба дала возможность пройти сквозь опасности Наварина, Синопа и Севастополя. Защищая последний, адмиралы не пожалели жизни. Их учитель уже три года к тому времени покоился в основании строящегося Владимирского собора.

Сначала к могиле Лазарева добавилась могила Владимира Корнилова – английское ядро настигло его в первую, самую ужасную бомбардировку союзниками, осадившими морскую крепость. Затем 7 марта ядро оторвало голову контр-адмиралу Владимиру Истомину. Когда его тело опускали в «адмиральский» склеп, Нахимов сказал: «По единодушному желанию всех нас, бывших его сослуживцев, мы погребли тело его в почетной и священной могиле для черноморских моряков, в том склепе, где лежит прах незабвенного Михаила Петровича и… покойный Владимир Алексеевич. Я берег это место для себя, но решился уступить ему».

Сам адмирал Павел Нахимов погиб уже в последние недели Первой обороны – французский снайпер послал меткую пулю ему в висок.

А затем свершилось кощунство. То, чего чужда была душа всякого русского и всякого жившего среди русских долгое время.

Напомним, собор стоял недостроенным. И так уж вышло, что священное место осталось незащищенным ни людьми, ни Богом. Просвещенные европейцы, приходившие на нашу землю «исправлять» русских варваров, всегда показывали пример просвещенных нравов. То наполеоновские драгуны в русских церквях конюшни устраивали, то англо-французские союзники в могилах русских адмиралов рылись. Комиссия русского морского ведомства бесстрастно зафиксировала: склеп адмиралов взломан, гробы разбиты, с останков адмиралов, с мундиров, в которых они похоронены, срезаны золотые эполеты и пуговицы. Потревоженные кости русских героев наскоро забросаны землей.

Акт о глумлении англо-французских захватчиков над могилами русских адмиралов М.П. Лазарева, В.А. Корнилова, П.С. Нахимова и В.И. Истомина.

«…Во исполнение распоряжения г. контр-адмирала и кавалера Бутакова сего числа в 10 утра, прибыв на место заложенного в Севастополе храма во имя Святого равноапостольного князя Владимира, где устроены общий склеп покойных адмиралов Лазарева, Корнилова и Истомина и могила адмирала Нахимова… открыв как означенный склеп, так и могилу адмирала Нахимова, нашли…

В своде над склепом во время занятия Севастополя союзными войсками был сделан пролом и заделан непрочно… в оном крышка над гробом адмирала Корнилова совершенно изломана, что произошло… вероятно, людьми, спустившимися через пролом в склеп прямо на гроб; с гроба адмирала Истомина крыша снята вовсе… на мундирах адмиралов Корнилова и Истомина эполет не оказалось; в могиле Нахимова дождевая вода покрывала гроб адмирала до половины, крышка гроба изломана на мелкие части… и бренные останки адмирала были засыпаны землей, набранной извне могилы, в могиле был обнаружен шанцевый инструмент иностранного происхождения; на полуистлевшем мундире адмирала Нахимова эполет также не оказалось…»

Писатель-маринист Конецкий по этому поводу заметил:

«Думаю, ни Лазарев, ни Корнилов, ни Истомин, ни Нахимов ничего подобного с прахом своих противников не позволили бы, а, узнав о таком святотатстве подчиненных, обошлись бы с ними чрезвычайно круто».

Собор достраивали долгие три десятка лет. Первая полноценная служба тут состоялась в 1888 году. С этого момента собор стал местом паломничества со всех концов империи. Со временем в адмиральский склеп добавились еще 9 могил – командующих флотом и героев Первой обороны. Последнее захоронение датировано 1920 годом – 17 октября скончался адмирал Михаил Саблин, уроженец Севастополя, герой Цусимы и Первой мировой, волею судеб ставший первым советским и первым «белым» комфлота. К тому времени, когда Михаил Павлович нашел последний приют рядом с великими предшественниками, судьба белого Крыма уже была решена – войска Блюхера и Махно уже стояли у Перекопа.

Послереволюционная судьба Владимирского собора стандартна для всех культовых сооружений Российской империи. В 1932 году службы в нем были прекращены, а здание досталось предтече ДОСААФ ОСАВИАХИМу. Вопреки расхожей городской легенде, советские власти Севастополя не разрушали склеп и могил, это сделали 12 лет спустя немцы, попытавшиеся даже взорвать собор. Но каждый раз, когда вспоминаешь, что героев Первой обороны предавали многолетнему забвению, не можешь себе этого объяснить.

С одной стороны, после первых двух десятков лет революционного угара начали восстанавливать памятники. Тут больше всех повезло Нахимову – после того как во время войны его именем назвали главный флотский орден СССР, дело было решенное. В 1954 году бронзовый адмирал вернулся на то место на площади своего имени, с которого его сбросили в 1928 году не в меру ретивые троцкисты Севастополя. Корнилов ждал своего часа до 1983 года, когда был восстановлен знаменитый памятник на Малаховом кургане, где умирающий герой произносит: «Отстаивайте же Севастополь». Лазарев вернулся в базу своего флота уже в XXI веке – прямиком из Татарстана, где изваяли скульптуру.

Памятники вернули, а склеп с могилами восстанавливать не стали. Возможно, решили, что могила и есть могила, чего ее тревожить, тем более что монументальное надгробие в виде бывшего собора, из которого сделали музей, более чем достаточно.

При этом нельзя сказать, что советская власть не понимала роли патриотического воспитания. Вспомним хотя бы идею «Вечного Огня» и «Неизвестного Солдата», позаимствованную у французов, – она пошла в массы. Тем более что город-герой Севастополь и Вторая оборона города (1941–1942) были предметами особой гордости советских людей.

Как бы там ни было, но возвращение усыпальницы адмиралов по-настоящему началось с 1992 года. Двумя годами ранее автору этих строк довелось заглянуть через окошко в нижний храм Владимирского собора. О впечатлениях лучше не говорить. Сотрудница Музея героической обороны и освобождения Севастополя после экскурсии рассказывала: «А в 92‑м отсюда КамАЗами вывозили землю и мусор».

Не стоит, конечно, смаковать подробности, все-таки такое святое для русских сердец место. Но и забывать о бесчувствии иных потомков героев не стоит.

Последняя реконструкция собора началась при Украине в 2011-м, а завершилась при России в 2016 году. Сегодня здесь проходят службы, несмотря на то что храм является по-прежнему собственностью музея обороны. На стенах собора нет икон, это особое памятное место – вместо них мраморные доски, на которых имена павших защитников Русской Трои. Они снова вместе – матросы, солдаты, офицеры и их адмиралы, отстоявшие честь России и ее территориальную целостность.

* * *

Когда-то мне недолго пришлось жить в бывшей квартире настоятеля собора. Рядом с храмом – на углу Марата и Советской. Ранним утром, выходя из дверей и поднимаясь по небольшому спуску к собору, я ловил момент, когда взгляду на фоне розовеющего неба открывался большой соборный крест – тот самый, который был установлен на храме еще до революции. Я пытался представить, что испытывает священник в этот час, подходящий к этому храму служить. Долго не мог подобрать нужного слова, а потом как-то озарило – пиетет. Перед той грозной силой, что хранит и вечно будет хранить и Севастополь, и Крым, и Новороссию с Донбассом, и всю Россию.

Вместо послесловия. О чем мечтают русские парни в окопах войны с мировым злом

Несколько десятков наших «декамероновских» рассказов сложили эту историю любви к России и русским, ко всем народам, считающим нас своими, что бы там ни случалось между нами в прошлом, собрали под обложкой книги вопреки той войне, которая редко и ненадолго оставляла Новороссию.

Огромная половецкая степь Дэшт-и-Кыпчак древних стала домом Киевской Руси, Российской империи, Советской России, Российской Федерации. Местом, где рождалась и копилась особая порода людей, объединенных одной потерянной на Западе идеей – любовью к человеку. Помните, у Горького – «мы все больны любовью к человеку»? Это очень по-русски, это очень по-советски, это очень российский взгляд на сущность мироздания.

Новороссия стала для этой идеи и оселком, и местом проб и ошибок. Несомненно, что все те опасности и труд, которые ждали человека в этих краях, в этом форпосте той самой Великой степи, о которой было упомянуто, с огромной скоростью, прямотой и бескомпромиссностью ставили любого, приходившего сюда жить, перед простым выбором: за жизнь ты или за смерть.

Вспомните некоторые из историй «декамерона». Не колеблясь сталинские шахтеры шли на смерть, как на труд, который даст возможность жить другим, рисковали здоровьем и жизнью летчики, моряки, военные, изобретатели и купцы, писатели и партийные вожаки, князья, святые, крестьяне и строители.

Переиначивая выражение Анри Наварского – жизнь стоит Новороссии. Она, как и ряд других русских мест силы, делает понятной и выразительной мечту русского о Храме вечной справедливости для всех. Вне национальности, религии и происхождения. Эту главную коммунистическую идею христианства русское православие передало через казачьи восстания и крестьянские бунты будущим поколнениям. Окропило ее кровью и верой. И освятило Победой в самой страшной войне русского, советского народа – единого в многообразии – Великой Отечественной.

И сейчас, когда мы произносим слово Новороссия, мы имеем в виду упование на ту силу, которая все-таки выведет нас к тверди будущего. Русский ковчег мотало и било в море новороссийском, и не было ничего такого ни в нем, ни вокруг него, чтобы не имело значения – до самой мелкой детали, чувства и страсти.

Мы далеки от мысли, что свод наших историй может описать ту непревзойденную глубину чувств, ту чистую искренность, с которой русские люди приняли тот факт, что час последней битвы зла и добра не где-то «за шеломянем еси», а под окнами у них.

Но как описать ту простоту и в то же время изобретательность, с которой молодые русские люди, на которых ворчливая старость ставила крест, отряхнули с себя пыль западного культурного влияния и отправились в окопы.

Простые и чаще всего незаметные парни войны с мировым злом, в которую мы ввязли против своей воли, но не против своих убеждений, стали героями новой книги автора – «Пацаны и окопы».

Донецк – Севастополь – Нижний Новгород – Москва

Примечания

1

Украинская повстанческая армия.

Content

Измайлов Олег Витальевич Донбасский декамерон

Олег Измайлов Донбасский декамерон

От автора

Лозунг первый: Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано

Лозунг второй: Донбасс порожняк не гонит

Лозунг третий: в Донбассе живут потомки каторжников, и сами на всю голову бандиты

Идем дальше. Лозунг четвертый: в Донбассе культуры нет

История о казаке с бульвара Капуцинов

Примечания