Я хотел написать книгу, но меня чуть было не съел гигантский паук

Алексей Серов

1

Китайские телевизоры ничем не хуже японских. Или русских. Или, черт с ним, даже немецких. Ничем не хуже, и точка. Нет ни одной объективной причины считать китайские телевизоры товаром второго сорта. Сколько бы его не убеждали друзья, что разрешение экрана и плотность каких-то там точек (он забыл как это правильно называется) — это важный и необходимый параметр — он будет стоять на своём. Иногда, он говорил друзьям «Отстаньте». А потом добавлял «не собираюсь я переплачивать за ваши бренды!».

Он безо всяких проблем щёлкал каналы на своём новеньком Саньчои в 32 дюйма. Он был доволен и рад, что купил его всего за двенадцать тысяч рублей и не испытывает никаких проблем ни с настройкой каналов, ни с качеством изображения, ни с количеством каких-то там точек (он забыл, как это правильно называется).

В полупустой комнате без достаточного, по современным меркам, количества мебели и атрибутов быта, стоял стол с четырьмя стульями. По тому факту, что три из четырёх стульев всегда были заняты какими-то вещами, можно было предположить, что гостей он принимал не часто и к уборке, порядку, имел косвенную подготовку. Был диван. Дешевый, местного производства, с безобразным дерматиновым чехлом жёлтого цвета. И телевизор на тумбе. Тумба была отвратительной: из тяжелого, почти металлического по весу, дсп, со слоем пластика сверху. Вся эта конструкция сделана была, чтобы «напоминать собой дерево» и, естественно, не имела к нему никакого отношения или сходства.

Кроме этого, в комнате была лампочка. Обычно, можно не перечислять такие детали как лампочка, но, за не имением многого в интерьере и для дальнейшего повествования, я должен отметить эту деталь: под потолком висела лампочка на 80 вт.

Лампочка моргнула. Наслаждение от картинки, созданной китайским телевизором, пропало и наступила злость. Мужчина сматерился, встав с дивана. Он встал не для того, чтобы куда-то пойти, просто сидеть более не было возможности. Злоба разогрела кровь и мышцы стали сокращаться, заставляя его ходить комнате.

⁃ Да что б вы сдохли уже все! — кричал он, — ненавижу! И ваши агрегаты ненавижу!

Под агрегатами он имел ввиду сварочные аппараты, которыми пользовались одновременно два его соседа. Оба занимались изготовлением чего-то: один сосед, Михаил, делал на заказ лавки из дерева и железа. У него выходило хорошо и ровно, хоть никто и не говорил ему комплиментов насчет его изделий. Напротив, жена обычно плевала в сторону его трудов. Жену этого соседа звали Лена и она очень любила разные экзотические страны. Ещё она считала, что работа приносящая миллионные доходы в год — единственное на что стоит тратить время. Сама она не работала.

Вторым соседом был Никита. Ему никто не давал заказов на лавки или вешалки. Он строил автомобиль, используя сварочный аппарат, смекалку и недюжинную веру в свои силы.

Мужчина ходил по комнате и материл обоих этих соседей. В эту минуту он ненавидил их. Он не понимал, как можно знать, что твоё деяние, одно твоё существо на этой земле мешает другому человеку и продолжать как ни в чем не бывало жить.

Мужчина остановился. Он услышал что-то. Услышал не ушами, а каким-то отделом мозга. Так, наверняка, слышали наши предки, которые настолько развили этот отдел мозга, что могли слышать зверей, подкрадывающихся к их пещерам даже сквозь сон. Наверняка могли.

Мужчина прислушался. Звук был тихим и ненавязчивым, но был. Это был скрежет.

⁃ Твою мать, — прошипел мужчина.

Он наскоро накинул куртку, надел сапоги и выбежал на улицу. Сырой, болотистый воздух накинулся на него. Он поднимал ноги, шагая по высокой траве до сарая. Он торопился и переживал. Его сердце стучало и крутилось внутри.

Сараем, мужчина называл эту конструкцию по привычке. На самом деле, названия таких изделий вряд ли можно подыскать в каком-то языке. Поясню. Четыре толстые бревна вертикально. Между ними доски (стены), пришитые горизонтально. Замыкало это изделие крыша, выполненная из одного единственного листа шифера. На этом все. Пола не было.

Из земли нерешительно корчилась утоптанная трава. По углам и стенам виделись огромные заросли паутины.

⁃ Ну зачем ты это сделала, — пробормотал мужчина.

Он совсем не злился на неё. Во-первых, она не имела ничего общего с «агрегатами» соседей, мешающих жить его лампочке и ему самому. Во-вторых, она близка к очищению. Близка уже настолько, что не тело и не дух не могут сотворить зла. Зло остаётся там, далеко, за стенами её Нового Дома. С ней рядом зла нет.

2

Мужчина вернулся в дом. Этого мужчину редко кто-то звал по имени, но звали его Василий Егоров. Ему было почти пятьдесят лет. У него были толстые очки, работа мастером по ремонту газовых котлов и тихий характер. Ещё у него было непростое детство. Он носил это детство не за спиной, как многие, а вытянув вперёд. От чего это детство казалось ему очень тяжелым и непростым.

За время, что он проживал детскую пору, ему пришлось несладко и в голове у него что-то поменялось. Эта перемена была довольно очевидна для всех, с кем уготовано ему было встретиться в жизни.

Есть мнение, что где-то в Африке живёт племя Аранта, в языке которого нет слово «синий». От этого, проживающие в этом племени люди видят мир иначе. Например, в радуге они просто не видят синего цвета. Его просто нет. Есть красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, фиолетовый, но без синего.

У Василия, о котором я рассказываю, примерно так, но отсутствует в его языке не цвет, а другие, более тонкие конструкции. Например, дружба. Или любовь. И все в таком духе. Мало того, Василий ещё и мучается от самого себя. Ему трудно понимать, что внутри него происходит, для чего он делает те или иные вещи и как отличить реальность от фантазии.

С последним он мучается давно. Началось все ещё в детстве, когда он, будучи учеником третьего класса образовательной школы, увидел сон о том, как его кошка лишилась обоих глаз. Проснувшись, он тряс головой, плакал, но никак не мог перестать видеть чёрные дыры на лице своей кошки.

Решение этой проблемы пришло само собой: за завтраком, мама дала ему вилку и сосиски. Василию все еще было не по себе, после недавнего сна и он нехотя ковырял еду. На сосиски, как водится, подоспела кошка. Она встала на задние лапки, опершись передними на стол и попросила Василия об одной из сосисок. Мальчик чуть наклонился, приблизившись к кошке и осторожно ткнул вилкой ей в глаз. И, представляете, ему стало легче! Он перестал видеть эти страшные образы из своего сна, эту изуродованную кошку с черными дырами глазниц. Все исчезло. Ему стало легко и хорошо от вида продырявленного глаза кошки. Она визжала и бегала по комнате. Василий улыбался. Не потому что ему понравилось проделывать это с кошкой, а потому что самому ему стало легче.

Он на мгновение забыл даже о том, что ему будет. Забыл о том, что мать, увидев изувеченную кошку, станет ругать мальчика.

Мама прибежала с кухни, услышав кошкины крики. Она, будучи невероятно толстой, раскинула в изумлении руки (что сделало ее похожей на персонажа мультика, как заметил Василий) и закричала.

⁃ А как ты думаешь, — кричала мать, — тебе будет больно?

Она была правда очень толстой. От неё пахло рыбой. Она взяла вилку и воткнула в ладонь Василия. Он закричал от резкой боли.

⁃ Тебе больно? — завопила мать, — ВОТ ТАК И ЕЙ! Ты ублюдок! Чудовище! Так нельзя вести себя с живым существом!

Она ещё много кричала. С каждым криком, запах рыбы становился гуще и сильнее, растекаясь по комнате ядовитым туманом. И пусть Ротакор покарает его если не так, но Василий клялся себе: этот запах нужно сбить. Тогда ещё, правда, Василий не Знал Ротакора. Не стал он ещё Стремителем в Его Чертоги. Не стал он ещё Свидетелем Нового Дома. Но тогда уже понимал, что мать его — грязнейшее и мерзейшее существо.

3

Семён Николаевич — человек не жесткий, поэтому для работы в следственном комитете, ему пришлось отрастить бороду, мышечный и психологический панцирь. Борода вышла жухлая и неестественная. При взгляде на такую, обычно, нельзя отвести взор — уж больно выбивается она из общего профиля. Мышцы вышли лучше и гуще. Особенно, когда Семён Николаевич отдавал честь, то и дело проходившим мимо начальникам — ух, вид был знатный.

Начальники у Семена Николаевича ходили по коридору часто. Пока мы разговаривали с ним, стоя в полной боевой готовности (это значит, что ремни наших брюк были туго затянуты, пишущие принадлежности готовы, а умы и взоры заострены — оружия нам не дали), прошли с десяток разных начальников. Прошёл подполковник Булатов, полковник Старовойтов, подполковник Макаров, майор Петренко, генерал Аноров, полковник Мучник и четверо других. Все они были заняты своими делами, мучались, страдали от разных жизненных и любовных перипетий. Булатов был человек злой, строгий и падкий на женщин. И сегодня же утром, две из четырёх его женщин узнали друг о друге. Он был и рад (ведь теперь произойдёт экономия на содержании этих самых женщин), но и расстроен (любовь не валяется на каждом углу).

Семён Николаевич устал от собственных взмахов правой. Он глянул на меня и побледнел:

⁃ Ты уверен? — он был испуган и взволнован.

⁃ Да, — я разделял его тревогу, но не мог признаться ему в ней, — я абсолютно уверен.

Черта с два уверен! Всю сегодняшнюю ночь я просидел над этим делом. Я взвешивал все и еще раз просчитывал. Три трупа молодых девушек. У всех нет рук и ног. Похищена четвертая. Есть показания свидетелей. Совершенно случайные, мизерные показания, где мужчина видел ржавый горчичный сто двадцатый мерседес с разбитым лобовым стеклом. Есть еще несколько зацепок, указывающие на Егорова. То есть, подозреваемый есть. Есть даже его портрет: одинокий, проблемы с лишним весом, рос с матерью (вероятно, тоже страдающей от лишнего веса), живет за городом, беден. И так далее и тому подобное. То есть, портрет есть. Но где найти уверенность?

Я смотрел на Семена Николаевича не моргая. Это очень сложно, чтобы вы знали. Я вообще не большой любитель смотреть в глаза.

Семён Николаевич ерзал на пассажирском сидении старого полицейского бобика. Он не хотел думать о том, что может произойти ошибись я в своих расчётах. Что может произойти, не имей я достаточных оснований к подозрению конкретно этого гражданина в свершённых им деяниях. Он ещё раз открыл дело.

«Егоров Василий Анатольевич. 1970 года рождения. Работает в ГорГазРемонт уже двадцать пять лет. До 2010 года жил с матерею в её доме. Отец погиб на производстве. После смерти матери, остался в этом же доме по адресу посёлок Невское, улица Гречишная, дом 12. Детей, жены и других родственников никогда не имел».

Это что же получается, — рассуждал себе Семён Николаевич, — обычный одинокий человек виноват только потому что одинокий? Не имей я семьи, меня тоже бы к этим подозреваемым включили?

⁃ Он полностью совпадает с портретом нашего преступника, — я легонько и уважительно дотронулся до плеча следователя.

⁃ Я знаю, — кивнул он.

Наш бобик приближался к дому Егорова. Соседи, с которыми мы общались на прошлой недели, сидели с выключенным светом. Я знал, что они задумали: деревенские собаки облаяли нас ещё в начале посёлка и теперь каждый житель знал, что приехал кто-то чужой. Все замерли в окнах с выключенным светом. Всем было интересно видеть что будет. Им нужно было шоу: кровь, стрельба, крики, драка — так устроен человек. Им нужно было видеть это, стоя за стеклом, в безопасности — так устроен человек.

С нами было трое: Игорь, Влад, Миша. С автоматами. В полной амуниции. Они были готовы ко всему. Им не нужно было команд или времени на сборы. Они готовы всегда.

Игорь рассказывал, как они с женой пытаются завести ребёнка. Уже два года неудачных попыток. Это очень расстраивало Игоря. Миша тыкал ему в пах дулом автомата и саркастично спрашивал «а у тебя там все работает?». Игорь отмахивался от Миши, стирая слезу.

Последние сто или двести метров дорога стала невыносимой: в буграх и ямах, как лицо после угревой сыпи. Наш бобик прыгал по кочкам и скулил тридцатилетними амортизаторами.

Мы подъехали к дому Егорова. Ребята выбежали, строго по одному пробежали внутрь, и, в считанные секунды, Василий Анатольевич уже лежал со скованными руками и расставленными в стороны ногами. Игорь прижимал убийцу к дешевому напольному покрытию коленом. Егоров кричал, спрашивал «Что происходит?». Эти крики выводили Семена Николаевича. Он все больше погружался бы в сомнения, если бы не его профессиональная хватка и умение взять себя в руки в любом месте, где это необходимо. Так он сделал в ЗАГСе, где с Элей, его женой, они стояли семь с половиной лет назад. Так же он поступил сейчас в доме Егорова.

⁃ Ищем везде, — сказал он.

⁃ Не надо везде, — ответил я. У меня была догадка, — в доме он бы не стал.

Я обратился к Егорову с вопросом:

⁃ Есть сарай или хоз постройка?

⁃ Сарай, — простонал он, — вы все там нарушите!!

Последние слова он кричал нам с Семёном Николаевичем в спины. Мы двигались от дома, по залитой болотной вонью траве к убогонькой постройке. Издалека был слышен запах и слабый вой. Семён Николаевич схватился за ремень привычно ища пистолет, послал к черту своё начальство, забравшее оружие и одним рывком оказался в сарае. Странно с какой невероятной скоростью и ловкостью передвигался он, узнав, что безоружен. Это ли не «желание смерти» в истинном виде?

Семён Николаевич закрыл рот рукой. Он боялся, что его вырвет. Вы должны понимать, что работа в следственном комитете не предполагает такого априори. Семён может многое, но смотреть на труды Василия Егорова без рвоты могут единицы. Я смог и могу вам рассказать, что увидел.

Пола в сарае не было. Была земля. Из этой земли тонко и лениво тянулась трава. В середине этого естественно пола был кусок линолеума. На нем — туловище женщины. Василий отсек от неё лишнее (как он сам заметил потом): руки, ноги, груди. Все отсеченное перевязал как умел, чтобы не истекла кровью.

Тогда еще мы даже не догадывались, что именно хочет сделать с ней и предыдущими тремя Василий. Девушка умирала у нас на глазах. Вокруг нее, в этом сюрреалистическом домике, вились и бегали пауки. Они окутывали ее паутиной с ног до головы и, если приглядеться, все ее тело уже поблескивало серебром паутин.

Семён Николаевич наклонился над девушкой. Из под не головы быстро выполз гигантский паук, чуть меньше моей ладони. Семён Николаевич громко сматерился.

Я вернулся к Василию, лежавшему на полу. Он выкручивался, чтобы посмотреть на меня. Он улыбался.

⁃ Видел? — глаза Василия горели, — ты видел Ротакора?

Игорь сильнее прижал его к полу и надавил на руку. Василий продолжил кричать:

⁃ Ротакор! Он почти закончил! Он дал бы ей Новый Дом!

4

Я стал почти знаменит. У меня взяли интервью ребята из Вести. Калининград. Меня пригласил к себе руководитель Семена Николаевича, подполковник Булатов. Он кричал на меня, дескать «какое ты право имеешь участвовать в задержании и за каким хреном Семён вообще тебя взял с собой». Пытаясь мыслить позитивно, я убеждал себя, что «это тоже слава».

Семён Николаевич глотал оскорбления Булатова смиренно и молча, как истинный христианин.

⁃ Вот, ты мне ответь, Сёма, — он нарочно использовал эту форму имени, чтобы больше подчеркнуть своё пренебрежение, — ты сюда сесть хочешь, да?

⁃ Нет, — спокойно ответил Семён Николаевич. Он не врал.

⁃ Как это? — кривлялся Булатов, — в тебе мужских амбиций нет что ли?

⁃ Товарищ подполковник, — Семён Николаевич пытался его усмирить.

⁃ Че ты тут «товарищкуешь»? — не успокаивался Булатов.

Семён Николаевич молчал. Он думал о своей семье. Его дочь через полтора месяца идёт в школу. Слушая начальника, Семён Николаевич калькулировал предстоящие расходы. Ему нужно было купить ещё огромный список канцелярии, школьную форму, собрать справки. В принципе, это могла бы сделать и его жена, но участие в таких вот подготовках, немного заглушало чувство вины Семена Николаевича перед семьей. Он редко бывал дома. Он срывался среди ночи. Он приходил усталый. Он пропустил большую часть жизни своей семьи. Но, когда он будет покупать школьную форму или портфель, или банты с цветами, он будет уверен, что находится рядом с семьей.

⁃ Меня пригласили по вашему распоряжению, — я вспомнил все фильмы про американских адвокатов на суде и выложил перед ним подписанный приказ о моем приглашении к следствию, — вы позволили мне присутствовать на следственных действиях. Вашим желанием было поскорее поймать этого идиота. Вы говорили мне на нашей первой встрече, что устали отписываться от начальства и объяснять три трупа без конечностей и хотите чтобы все это закончилось. Я помог вам.

Булатов смотрел на меня спокойно. Ему приятно было получить хоть от кого-то отпор. Он устал играть со стеной. Он довольно кивнул и показал нам на дверь. «Идите отсюда оба» произнёс он с улыбкой.

Как выяснилось, моего интервью практически никто из моих знакомых не смотрел. Его вообще никто не смотрел и это не удивительно: все следствие шло в абсолютном молчании для сми. А репортаж выглядел так:

Молодой репортёр со слишком аккуратной для натурала бородкой, сказал «впервые, к поимке опасного преступника следственный комитет подключил профессионального психолога, с помощью которого удалось поймать убийцу». Я сказал несколько расплывчатый и неуверенных предложений, и все. Не сказали кого поймали. Не сказали, что он совершил.

5

Я вернулся домой из полиции. У меня был небольшой перерыв, в который логичным я видел пообедать и переодеться. Возможно, принять душ. Через два с половиной часа мне нужно на работу.

⁃ Привет, рок-звезда! Кофе сейчас поставлю, — жена ушла на кухню.

С экрана компьютера глядели три почти официальных лица. Она говорила с родными. Они сидели спокойно, прокашливаясь то и дело. Они ожидали возвращение собеседницы.

⁃ Добрый день, — я помахал им рукой. Мне самому этот жест показался глупым и неестественным. Надо было кивнуть.

⁃ О, привет! — они явно меня не ожидали, — видели тебя по телевизору. Молодец!

Я кивнул. Мне ещё предстояло съесть свой пуд соли из за этого интервью. В этом я был уверен.

Они радовались за меня. Это было приятно. Я старался не обращать внимания на очевидное: их радость формальна.

Вы должны понять, что моё профессиональное убеждение состоит в том, что человек — существо чрезвычайно корыстное и эгоистичное. Все (буквальное все), что делает человек — основано на желании получить какую-то выгоду.

Родственники Маши кивали мне и улыбались. Но, я понимал при этом, что радость их не касается меня. Их радостные кивания не имеют ничего общего с тем интервью. Их радостные кивания не имеют ничего общего со мной, как таковым — так устроен человек.

Теми же киваниями они приветствовали нашу свадьбу в прошлом году. Теми же самыми киваниями и улыбками, хвалили нас за идею поехать на пару дней в Польшу.

Активнее всей троицы в мониторе кивала тётка жены Людмила. Взбитая, трудолюбивая женщина, впитавшая всю Русскую суть в клетки тела. Сейчас эта Русская суть в ней сокращалась мышцами и улыбалась, заставляя Людмилу кивать интенсивнее. Сутью этой являлась парадигма помощи, поддержки, терпения и сострадания. Как и у всех остальных, Русская суть внутри Людмилы, дальше кивков не доходила. Так устроен человек.

Ее муж, человек неуклюжий, но упорный, Михаил. Он сбрил усы. Неделю назад он поджог их, пока разжигал костёр. Усы были густые, почти идеальные. Вспыхнули они так же чудесно, как выглядели. Он тогда наклонился, чтобы раздуть загорающуюся траву. Трава, разумеется вспыхнула и усы вместе с ней. Отплевавшись, отматерившись, Михаил тут же ушёл домой и сделал то, чего не делал уже девятнадцать лет: сбрил усы.

⁃ Вы помолодели! — сказал я. Отметить усы было необходимо. Михаил отчаянно показывал мне их отсутствие, поглаживая место под носом.

⁃ Ой, да ладно тебе, — Михаил был страшно доволен тем, что я заметил отсутсвие усов (хоть я и прекрасно знал всю историю).

Жена принесла мне кофе. Я стал наскоро придумывать себе дело, чтобы не задерживаться более у экрана. Дело не в ее родственниках. Дело не в общении с ними. Я просто хотел отдохнуть. До работы было два часа двадцать минут. Дорога займёт пятнадцать минут. Чтобы переодеться, мне нужно десять. Остаётся пятьдесят пять. Чтобы поесть, мне нужно тридцать. Остаётся двадцать пять. В оставшееся, пролистаю почту и сообщения, на которые, скорее всего, не отвечу.

6

Я падок на обертку. Знаю, что это неправильно. Знаю, разумеется, какие социально-психологические феномены восприятия регулируют этот процесс. Знаю, что обертка — далеко не всегда отражает содержание или хоть сколько говорит о нем. Но, несмотря на все это, я падок на обертку. Так устроен человек.

Выбирая себе кабинет для личного приема, я ориентировался на всю ту же, пресловутую обертку. Такую обертку я нашёл в первый же день поисков. Ей оказалось здание Дома Культуры Моряков. Это старая, глухая, каменная конструкция, ставшая из рыбной биржы областным ДК, вмещала в себя, на вид, около тысячи квадратов. Снаружи этот исполин выглядел потрясающе: зависший над самой рекой, он дышал сотнями окон темными водами Преголи. Нижние его этажи вот вот могли утонуть, поднимись уровень воды ещё хоть на пол метра. Массивные колонны цвета грязного камня. Каменные львы, устрашающие и прекрасные. Львы навечно молчаливые. Это одно из зданий в городе, которое историю не хранит — оно ею дышет. Оно выплевывает историю каждым завитком стены и каждым изгибом окна.

Можно увидеть, что на окне, где-нибудь в углу наверняка остались штрихи записей кладовщика, или царапанья, что мы делаем не задумываясь пока слушаем кого-то. Наверняка, возле того окна внизу, когда-нибудь давно, стоял какой-нибудь Фридрих Куцнер, пароходный грузчик и неплохой малый. Он точно слушал длинную речь своего руководителя Гер Мундибаля Ацнера о «непременном и всеобязательном соблюдении технических мер сохранения чужой собственности». И этот Гер Ацнера, как сейчас вижу, говорил, отплевываясь чрезмерным слюноотделением на каждое слово. И наверняка говорил он долго, витиевато. Абсолютно уверен, что он неоднократно унижал всех, в том числе и Фридриха Кацнера. А этот молодой и неплохой парень, знать рисовал ржавым гвоздем на окне свастику. Тогда, идеи Гитлера ему казались выходом. Спустя некоторое время он узнает, что его примут за еврея ввиду фамилии. Вернуться в Рыбную Биржу ему никто не даст, поэтому и свастика останется тут навсегда. Русским солдатам до неё не станет дела. А заметивший ее вахтёр, правнук Фридриха, решит, что это часть истории. Ни сном ни духом не подозревая, что это часть его племени.

Внутри же здания Дома Культуры Моряков, все иначе. Эта чудесная обертка раскрывается гигантскими деревянными дверьми и все становится довольно убого и грустно: полы из паршивой на вид плитки, стены, украшенные вручную написанными объявлениями в советском стиле, грустные уставшие люди. Чтобы нынешнему ДК, расположившемуся в здании Биржы хоть как-то выжить, было принято решение отдать часть помещений в аренду. Старожилы были против. Юрий Геннадьевич, один из трёх вахтёров, отработавший в этих стенах уже почти сорок лет, был против. Он тогда сказал: «Может нам ещё бардель тут открыть?». И, по стариковской привычке, настолько смягчил букву «е» в своём произношении, что она превратилась в «иэ». Тогда, его никто не послушал. Половину помещений отдали в аренду по небольшой цене, а вторую половину стали занимать кружки и секции. Стандартный набор для любого ДК.

Но, сегодня, Юрий Геннадьевич, которого тогда никто не слушал, полноправный владелец здания. Все потому, что руководства на месте нет. И директор и его заместитель уехали на какое-то совещание, поэтому все ключи от помещений и (самое главное) все решения принимаются им одним.

Перед его письменным столом (писать ему особенно было нечего, стол служил, скорее, обеденным целям) висел ящик с ключами. В этом ящике было тридцать восемь ключей, от каждого из помещений ДК. На шести из них были совсем новенькие брелоки, что выдавало недавно оформленную арендную составляющую отношений с владельцами ключей. Это были шесть помещений разного назначения: швейное ателье, студия рекламы, магазин систем видеонаблюдения, офис мастера по маникюру, мой кабинет и магазин кормов для животных.

Швейного ателье содержала Зинаида Ивановна Кац. Ей было шестьдесят три года. Она уже устала работать швеей, поэтому её швейное дело состояло из трёх котов: Барсика, Тимура и Густафа. Ее дело уже сложно было назвать прибыльным или интересным. Она просто делала то, что умеет: штопала порезы на рыбацких куртках, подшивала курсантам брюки и кормила котов. Она порядком устала от жизни, от иголок и ниток, и от себя. Ей хотелось, чтобы поскорее настало лето, окунуться в тёплое море. Или умереть.

Студия рекламы, напротив, была оформлена очень молодыми и энергичными людьми: Святославом и Унтермилой. Оба они были друзьями, но не любовниками. Оба они гордились несколькими вещами: своей хваткой к бизнесу, своими необычными именами и тем, что всего в этой жизни добились своим трудом. В правильности всех этих трёх убеждений их никто не переубеждал, хоть и стоило бы. Своего труда они не приложили пока ни одному рублю в своём кармане. Дело это им открыли родители полгода назад, когда они по рекомендации их бизнес-ментора (получающего регулярные переводы от отца Унтермилы) бросили университет, потому что «университет не учит зарабатывать, а учит жить в рабстве убеждений». Отцу Унтремилы было, честно признаться, абсолютно плевать на неё и ее образование. Именно поэтому, он молча перечислял ей деньги, стараясь не утруждать себя общением и беседами. Дело ребят, понятно, не приносило никакого дохода. Обычно, они и не работали вовсе. Вместо этого, они (по совету бизнес-ментора), звонили в различные фирмы и довольно жестко и грубо предлагали «услуги по печати и изготовлению бизнес-сувениров на продуктах питания». Было это примерно так (один из диалогов я услышал, проходя мимо):

⁃ Давайте, поговорим как бизнесмены! — на том конце что-то ответили, — нет, умоляю вас, мой возраст никак не должен вас смущать! Я хочу предложить вам уникальное предложение на рынке: печать бизнес айдентики на продуктах питания! — слушает, — нет, сэр, это не розыгрыш! Печать на ваших логотипов на круасанах и грузинских лавашах доступна пока только у нас! Нужно быть идиотом, чтобы не купить у нас это предложение со скидкой! Сэр, вы ведь не идиот?

На этом диалог прервался. Полагаю, что по инициативе собеседника. Дела, короче говоря, шли у ребят не очень, но им никто этого не говорил.

Про мастера маникюра (и почему они априори называют себя мастерами, даже если ещё учатся?), корма для животных и системы видеонаблюдения я ещё обязательно вам расскажу. Думаю, что в другой раз.

7

Мой кабинет, по моему собственному настоянию, располагался в северной части здания на цокольном этаже. Все три окна моего помещения висели в полуметре над водой. Как сказали бы Святослав и Унтермила «нужно быть идиотом, чтобы отказаться от такого кабинета». Я ведь не идиот.

Мне позвонила молоденькая девушка с вежливым и нежным голосом. Она спросила о том, как попасть в мой кабинет.

Я объяснил ей, что от главного входа ей нужно повернуть налево и пойти по лестнице ведущей вниз. Спустившись по этой лестнице, ей нужно было пройти вперёд по коридору и в конце, справа будет дверь в мой кабинет.

Она вошла через несколько минут. Замечательно. Это значит, что она не имеет существенных проблем с интеллектом, которые бы помешали ей ориентироваться в пространстве по однократной инструкции; и, что ещё важнее, эмоциональное состояние ее позволяет ей «взять себя в руки» и не впадая в панику сориентироваться на местности. То есть, кое-что существенное уже известно.

Она осмотрелась, медленно шагая от двери до кушетки. Она видела широкие кирпичные стены без отделки, деревянные полы, белые ровно отштукатуренные потолки. Три разных источника освещения: потолочная люстра, торшер у кушетки и настольная лампа. Свет от них был небрежный, непослушный, но, очевидно, продуманный. Как прическа на кудрявые волосы.

Она спросила куда ей сесть. Я указал на кушетку. Сесть или лечь? Располагайтесь так, как вам будет удобно. Она села. С полминуты она поправляла волосы, складывала под собой длинную юбку и пристраивала сумку: она пыталась собраться в кучу.

⁃ Я слушаю вас, — и я мягко улыбнулся. Улыбка должна была быть ненавязчивой, доброй, располагающей и не выглядеть как издевка, в случае, если история окажется трагичной.

Она рассказала мне своим мягким голосом о том, как умирал ее отец. Как два года назад она билась, в надежде спасти его или как-то облегчить его мучения. Он умер от рака горла в возрасте шестидесяти лет. Муж, бывший с ней последние семь лет, недавно ушёл. Причину настоящего поступка она не смогла назвать, отмахиваясь и сдерживая слезы. Ей, может и хотелось поделиться этим, но ещё не время.

Я объяснил ей заранее, что здесь, в этом кабинете (чудесно оформленом, кстати сказать; ей я этого не отметил) можно и нужно говорить обо всем. Что здесь нет тем ни запретных, ни лишних. Что все, что ей пришло бы в голову — нуждается в освещении и озвучивании.

Она кивнула, соглашаясь, вероятно, автоматически. Спросила, смогу ли я ей помочь. Я ответил, что это зависит в том числе от неё. Зависит от того, насколько она будет усердно трудится для помощи самой себе. Здесь она не стала кивать.

⁃ Время вышло, — я констатировал то, о чем предупредил заранее: мы работаем пятьдесят минут.

⁃ Хорошо.

Она снова собрала себя в кучу, поправив волосы, проверив глаза и лицо в карманном зеркальце, поправив юбку и майку. После этого, она вытащила кошелёк, отсчитала нужную сумму, встала и бросила деньги на кушетку.

⁃ Извините, — сказала она, — хотела просто положить.

⁃ Все в порядке, — улыбнулся я.

Вообще, моя жена говорит, что в моей работе, главное уметь улыбаться. Улыбка должна быть «правильной»: без издевки, без насмешки, без клоунской готовности к веселью. Правильной. Говорит, что у меня хорошо получается: добрая и спокойная улыбка.

Девушка ушла. Через десять минут придёт другая.

8

Другая девушка приходит всегда без опозданий. Ей 38 лет и она парадоксальна. По её собственному убеждению, главной ее проблемой является некрасивая внешность. Она довольно высокая с правильной гармоничной фигурой. С небольшой подтянутый задницей. С округлыми грудями, не приходящими в движение от любых попыток сесть, встать и нагнуться (скорее всего, грудь искусственная). С грубым и не по-женски деловым лицом. С наглым и бессовестным взглядом.

Она говорила, лёжа на кушетке о том, что все мужчины ее хотят. Она говорила о том, что причин для этого мужского желания, она не видит, потому как являет собой создание не красивое. К тому же, добавляла она, отец ее никогда не хвалил и не любил.

Противоречие, из которого она была сшита, являлось на самом деле, довольно интересной игрой, видимой невооруженным глазом: она привлекала к себе внимание, убеждая мужчин, что внимания этого она недостойна. Мужчины, видя перед собой девушку крайне травмированную и несчастную, думали «я должен показать ей как она красива и как она достойна любви!». Мужчины бросались ей на помощь. Мужчины дарили ей подарки, желая сделать ее счастливее. Мужчины ошибались.

⁃ Знаете, — она говорила не смотря на меня, — вы один меня понимаете.

⁃ Вам кажется, что вас никто не понимает? — нужно уводить ее внимание от меня.

⁃ Да, — всплакнула она, — только вы.

Она замолчала. Я был не против. В этом молчании, она, вероятно (и мне очень хочется в это верить), приходила к ответам на собственные вопросы. Не спеша и осторожно, пробираясь через заросли сорняка из ложных убеждений.

Я назвал ее (про себя, разумеется) трясогузкой. Притворяясь больной и травмированной, эта птичка уводит любого встречного от гнезда. В данном случае, никакого гнезда не было, поэтому я предположил, что уводила она мужчин от самой себя. Поделив, условно, себя на внешнюю и внутреннюю, она старалась всячески скрыть настоящую себя от любого, кто, как ей покажется, может ей навредить.

⁃ Я думаю, — начала она, — о том, как бы мы занимались сексом. Я представляю, как делаю вам минет.

Она снова замолчала. Важно было не измениться в лице и дыхании. Не стать напряженным. Я оторвался от блокнота и посмотрел на неё. Ее соски набухли.

⁃ Это отвратительно, — добавила она.

⁃ Что именно отвратительно?

⁃ Я представила как мы здесь, в этом кабинете, занимаемся сексом на этой кушетке.

⁃ Это вызвало у вас отвращение?

⁃ Нет, — она помолчала, — Я посмотрела в окно в тот момент, когда мы занимаемся сексом, а из окна на нас смотрел мой отец и мастурбировал.

9

Я не испытал неловкости во время завершения нашего часа. Вы должны понимать, что эти фантазии о соитии были лишь ширмой. В этой фантазии, хоть и очевидной и, на первый взгляд, содержащей ни что иное как сексуальные отношения со мной — не было меня. Эта фантазия содержала только ее саму, ее отца и безликий его суррогат в моем обличии.

Она ушла. Мне было приятно. Я чувствовал себя неплохим специалистом уже потому, что правильно понял ее фантазию. Мне было немного обидно. Я чувствовал, что хочу, чтобы она хотела меня как мужчину. Я хочу, чтобы ее фантазия о нашем соитие касалась меня. Так устроен человек.

Я ждал третьего и последнего своего пациента. Я ждал мужчину около шестидесяти лет. С тревожным, почти голым лицом изъеденном морщинами. На его лице виднелись лишь редкие пеньки щетины, маленькие бегающие глазки и нос. Рта как-будто не было. Из тонкой полоски губ то и дело сбивчиво вырывались слова.

⁃ Мне шибко плохо, брат, — он называл меня брат по какой-то вульгарной, но доброжелательной привычке.

⁃ Давайте поговорим о том, что вы чувствуете?

⁃ Да ниче я не чувствую, — отмахнулся он, — срать охота немного. Жрать временами хочется, но это хорошо. Жрать охота, знать живой!

Говорил он сбивчиво. То и дело переходил на едва понятные крылатые выражения. По его словам, все эти выражения принадлежат только ему. По его словам, он родился и вырос в деревне названия которой не знает. Потом попал на каторгу. Где это было он не знает. Пешком, с несколькими другими заключёнными и надзирателем, они прошли через лес к городу, названия которого не знают.

⁃ Нет, ёпрст, — он замахал рукой перед лицом, — не хочу я жрать его. Это же батя. Батю не буду жрать. — вдруг он перешёл на другую интонацию с акцентом непонятной географии, — тада сдохнешь, дурачок!

⁃ Прохор, — я старался говорить успокаивающе, растягивая слова, — где вы находитесь сейчас?

⁃ У беса в жопе я, — снова тряс рукой, — не знаю. Не знаю. Далеко. Шибко уже далеко.

⁃ Возвращайтесь в мой кабинет, Прохор. Вы в безопасности.

С Прохором нам предстоит много работы, если он позволит ее осуществить и приложит достаточно усилий. Вполне вероятно, что он действительно многое пережил. Я сомневаюсь, однако, что его рассказы имеют прямое отношение к реальности.

10

Под окном, по реке, проехал туристический дизельный катамаран. На поеденном ржавчиной борту устало виднелось «ИРИНА». И плыла эта Ира медленно и лениво.

За рулем Ирины сидел Артур. Я знаю его. В прошлом году именно он, именно на этой Ирине возил нас с женой перед самой свадьбой по Преголи. Ирина и Артур тогда были чуть свежее сегодняшнего вида. Она была выкрашена в небесно голубой, что придавало ей изящества (не чита сегодняшнему ржавому виду). Он был так же заметно свежее и не ленился рассказывать нам без микрофона о чудесах Преголи, о взятии Кенигсберга, о Королях и Королевах, о бароне Менхгаузене, о заговорах и кровопролитных боях. Сегодня, он выглядел угасшим и понурым. На Ирине сидело трое, задумчиво глядя в даль. Вместо Артура говорил электронный голос из проигрывателя:

«Мы приближаемся к Рыбной бирже! Приготовьте ваши фотоаппараты, потому что это по-настоящему красивое здание!». Трое, сидевших в Ирине, даже не двинулись. Заморожено смотрели эти трое вперёд. Катамаран привычно притормозил напротив моего окна. Я видел их. Они меня — вряд ли. Я заметил, как губы Артура шевелятся, едва заметно нашептывая что-то. Он, то и дело, жестикулировал. На уровне навыка, рефлекса сидел в нем рассказ об этих местах.

Я пересчитал полученные за сегодняшний день деньги. Для чего — не ясно. Я прекрасно знал, что заработал шесть тысяч рублей. Нужно было ещё четыре, чтобы оплатить аренду. И ещё пятнадцать, чтобы оплатить кредит. И ещё около тридцати пяти, чтобы прожить этот месяц. Я думаю, что вы понимаете: моя работа с полицией была не только делом увлечения, но и выгоды. За дело, которым мы занимались, я получил двадцать пять тысяч. За долгую и кропотливую работу. Я взялся за это дело ещё и в надежде получить стоящий материал для книги. Издать ее и стать богатым.

Ирина с Артуром и тремя сомнамбулами на борту медленно двинулась вперёд. «Дальше нас ждёт удивительное приключению к действующим военным и рыболовным судам и бодрящая прогулка к заливу!».

Я стоял у окна и думал о деньгах, которые сваляться на меня после публикации книги. Денег будет много, я уверен. Думать о них — не правильно. Но, что поделать, так устроен человек.

11

Семён Николаевич старался не шуметь и осторожно открыл дверь. Разница в атмосферном давлении подъезда и квартиры давила дверь и прижимала ее, так что Семёну Николаевичу пришлось приложить усилия. Квартира пахла маслом, блинами и кофе. Дочь, наверняка, уже спала. Жена, скорее всего, смотрела какой-нибудь фильм.

В их жизни было многое. При этом, у Семёна Николаевича и его жены было стойкое ощущение, что в их жизнях не было ничего. Они пытались избавиться от этого ощущения, выгнать из их жизней, как стойкий запах краски. Они открывали настежь окна, проветривая их дом.

Они растили дочь, покупали продукты, одежду и мебель, мечтали о чём-то и куда-то рвались. Но, как бы они не старались, им все равно было душно в трёх их совместных жизнях.

Семён Николаевич, то и дело загорался чем-то, ловил за хвост очередную искру и мастерил чего-нибудь этакое. Или строил. Выходило, обычно неуклюже, неправильно.

Два года назад он заплакал, оказавшись на новой даче. В ту осень, им досталось крошечное наследство (наследство, не то, чтобы очень маленькое, но говорю я так, потому что при слове наследство рисуются миллионы) в размере двухсот десяти тысяч рублей. На эти деньги Семён Николаевич хотел построить что-нибудь этакое, но решено было купить «что-то дельное».

Дельной оказалась дача, состоящая из домика в тридцать квадратов и полгектара земли. Владелица всего этого чуда — Тамара, человек грустный и старый. Из семидесяти пяти лет своей жизни, тридцать два она отработала на кухне рыбацкого судна. К быту она была не готова, хоть и всю жизнь о нем грезила. Она оставила в тридцати квадратных метрах своего дома невероятное количество хлама: чемоданы, мешки и коробки с вещами, посуду, ящики и свертки с давно гнилыми овощами, грязные мягкие игрушки, с десяток пар обуви. Оставшееся барахло создавало ложные фантазии о ее смерти или похищении пришельцами. Последнее предположение внесла дочь Семена Николаевича. Как человек очень маленький и свободный (пока не началась школа), он была также не ограничена и в предположениях.

Семён Николаевич, как я уже отметил выше, оказавшись на этой новой даче — заплакал. От чего он плачет сложно было понять. В его жизни, как ему самому казалось, хватало и грусти, и скорби, а теперь ещё и бессмысленного труда в виде разгребания завалов Тамары.

12

Семён Николаевич был вторым ребёнком в семье награждённого несколькими орденами военного. Отец не любил его, если так можно выразиться. Сейчас поясню.

В семье Николая Александровича и Любови Анатольевны было двое детей. Сорок лет назад, когда чувства и отношения союза фельдшера и ещё не титулованного военного, только расцветали, родилась Галина Николаевна. Родители очень любили ее и заботились. На волне своего родительского (как они считали) успеха, завели второго ребёнка: Семена Николаевича. К моменту его рождения, они устали, они растеряли былой запал и страсть, они не смогли также любить его, и также заботиться. Так устроен человек.

Семён Николаевич, тогда, этого не понимал. Не понимает и сейчас. Он, как и все дети, ищет объяснения поведению отца в своих недостаточно высоких достижениях, в своём мягком характере, в своей недостаточно статной и впечатляющей внешности. Так тоже устроен человек.

Николай Александрович бил Семена Николаевича. Он бил его за шалости и непослушание. Он считал, что чем более строгим он будет к сыну, тем большего сын сможет добиться. Николай Александрович, как и все родители, не знал, что человек устроен наоборот. Только недавно он узнал правду.

Николай Александрович был на работе, когда прочитал одну мысль: «нельзя быть слишком добрым к человеку, но слишком грубым и жестким — можно». Сначала, он прочитал слова «можно» и «нельзя» в их исключительно военном значении: можно — разрешается, нельзя — не разрешается. Он обрадовался, как все родители, потому что нашёл подтверждение тому, о чем всегда думал сам. Он показал эту глубочайшую мысль Любови Анатольевне.

⁃ Ты не прав, — она одна на всём белом свете, могла сказать такое Николаю Александровичу в лицо.

⁃ Как это?

⁃ Здесь имеется ввиду, что «невозможно быть СЛИШКОМ добрым, но возможно быть СЛИШКОМ злым.

⁃ В чем разница? — Николай Александрович искренне не понимал.

⁃ Мысль здесь в том, что «перелюбить ребенка невозможно, сколько бы ты не дал много любви — этого будет достаточно».

⁃ Так а чего они так и не сказали? — он сомневался, — тут же понятно написано «можно» и «нельзя».

⁃ Ну, вот, так написали.

Любовь Анатольевна не считала мужа глупым. Она просто понимала, что он, как человек военный, привык к порядку и точности. Вот и все. А глупый муж или умный — это не ей решать.

Николай Александрович, как и все родители уже выполнившие свою задачу, смотрел на найденную мысль двояко: часть его существа была преисполнена вины за то, что он сознательно давал Семёну Николаевичу любви мало, а другая часть закрыла статью и всякие вопросы о ней, со словами «ерунду пишут». И так тоже устроен человек.

13

После прихода на службу в полицию, Семён Николаевич, а главное, его супруга Эля, перестала испытывать проблемы с деньгами. Так считал Семён Николаевич.

На самом же деле, Эля изо всех сил старалась (и нужно отметить, что ей это удавалось отлично) стать мудрее и взрослее. Проблемы с деньгами ей стали видеться в эпикурейском ключе, проблемы с ребёнком в концепции стоицизма, а семейные дрязги — в ницшеанстве. И все это, произвело на свет чудную молодую жену, способную совместно с мужем стоять на ногах, переживая трудности и покупать одну большую маковую булку за сорок пять рублей, вместо трех небольших булочек за двадцать четыре каждая.

Единственное, что не давало их браку стать стойким: их неумение договориться в делах половых. Семён Николаевич, то и дело предлагал жене разное (мне не хочется писать такие вещи). Эля морщилась и делала вид удручённый и задетый.

Сейчас, когда Семён Николаевич, буквально прокрался в свою собственную квартиру, она сидела на диване. Она была уверена, что поздно пришёл он специально, избегая разговора. Другие варианты она отказывалась слушать. Пройдёт немного времени, они помолчат (делая при этом «свои» дела, словно показывая «смотри, без тебя у меня тоже будет чем заняться!»), может, ещё что-то обсудят. Потом, кто-нибудь из них пошутит. Они улыбнуться. И помирятся.

Так устроен человек.

14

Катя приходит на работу чуть раньше всех. Относится к своему труду она трепетно и серьёзно. На ее рабочем столе, как и на экране компьютера, всегда порядок и чистота. Ничего лишнего. Все аккуратно расставлено, разложено и распределено по определённым критериям.

У Кати ОКР. Или, обсессивно-компульсивное расстройство. Она как-то приходила ко мне однажды, в прошлом году. Приходила всего один раз, поэтому какой-либо неловкости от недавней встрече не испытал никто из нас.

Она научилась жить, разбирая все по полочкам и придавая всему нужную (как ей казалось) и стройную последовательность. В ее квартире, доставшейся от отца (умер отец давно и быстро), она жила одна. На тридцати восьми квадратах все было понятно и точно: она не просто знала где и что лежит, у всего было место и логика нахождения. Например, ножи висели на специальном магнитном рейлинге не хаотично, а в порядке определяющем их применение: нож для разделки курицы или мяса висел с краю в небольшом отстранении от прочих, чтобы его можно было взять даже испачкавшись в сыром мясе. Пульт от телевизора всегда находился на правом краю дивана, чтобы можно было сделать погромче, быстро войдя в комнату. И так далее.

В тот единственный ее визит я пошутил про себя, что вся ее жизнь может быть аккуратно уложена в ящик с носками. Шутка моя хороша в том, что кроме упорядочивания и расстановки, в жизни Кати не было вообще ничего. Отец умер. Друзей нет. Любовника нет. Увлечений нет.

На работе существование Кати выглядело сложнее. Коллеги не торопились принимать ее «странности» или не хотели считаться с ними, поэтому, то и дело новые бумаги появлялись скопом, грудой, чудовищным полчищем атакуя ее стол. Ей становилось страшно при виде этого. Вот та причина, по которой она приходила рано. Эта же причина заставляла ее уходить позже, чем можно было бы. Но, несмотря на это, находились такие коллеги, кто умудрялся завалить ее стол новой бумажкой.

⁃ Вот корзина для вновь пришедших бумаг, — показывала Катя коллегам, — вот корзина для писем, вот — для подписанных бумаг. Пожалуйста, складывайте правильно.

Коллеги улыбались и кивали. А потом забывали о Катиной просьбе.

Катя закончила философский факультет, но по специальности работать не пошла. Ее позвал в полицию друг отца — подполковник Булатов.

Катя и Булатов встретились случайно на вокзале. Катя ехала на море, а Булатов, в сопровождении дамы, метался по сторонам взглядом. С тех пор, как он открыл в себе желание быть окружённым несколькими женщинами — этот взгляд привычное дело. Булатов заметил Катю, криво улыбнулся и счёл своим долгом поговорить.

⁃ Привет, — он озирался по сторонам и поглядывал на свою даму.

⁃ Здравствуйте, — ответила Катя. Она знала Булатов. Знала слишком хорошо, чтобы удивиться хоть чему-то.

⁃ Как ты? — сочувственно спросил подполковник.

⁃ Хорошо.

⁃ Закончила уже?

⁃ Да.

⁃ Куда пойдёшь?

⁃ Пока не знаю.

⁃ Давай к нам? — подполковник обрадовался возможности пригласить Катю на работу. На то было, как минимум, две причины. Сейчас расскажу.

Первая причина заставившая Булатова обрадоваться, была простой: Катя была молодой и красивой. Он уже представлял, как приятно ему будет видеть ее в качестве секретаря.

Вторая причина была сложнее, но благороднее: когда Булатов был ещё не столь популярен у женщин, не имел столько денег, связей и такого соблазнительного живота (почему-то все его женщины отмечают привлекательность именно этой части), он был простым опером. Работал он вместе с отцом Кати. Тогда же, в их совместную службу, погиб ее отец. Булатов остался в живых чудом. Он успел выскочить из машины и отделался несколькими серьёзными ранениями. За этот обмен жизнями с Катиным отцом, он, вроде как, был должен что-то перед самой Катей. Он знает, что она жила в детском доме. Знает, что страдает от ОКР. Он знает, что она одинока и несчастна.

Несмотря на все лишения Кати, которые она пережила после смерти отца, Булатов не многим ей мог помочь. В данный момент, только работой.

Он смотрел на неё, пока она думала (всего пару мгновений) и представлял ее голой. Он представлял, как она своими хрупкими руками трогает его живот и говорит «уууу, какой», как и все его женщины. Так и есть, он представлял ее одной из своих женщин.

Катя согласилась. Не сразу, но согласилась.

И сегодня, полтора года спустя, она пришла на работу за час до начала рабочего дня. Она увидела стопку писем, наваленную на стол. Когда? Ночью? Катя молча стала разгребать письма.

На одном из конвертов не было ничего, кроме надписи от руки:

«Психологу, решившему, что он знает все».

15

Катя не могла не разложить остальные письма по следующим параметрам:

⁃ степень важности письма;

⁃ адресат и адресант письма;

⁃ степень изношенности конверта;

⁃ качество бумаги.

На это ушло около десяти минут. То есть, к Кате нельзя было прицепиться за то, что она тратит рабочий день впустую — он начнётся только через пятьдесят минут.

Она достала телефон из сумочки (можете угадать, в каком состоянии была ее сумка и как в ней все было организовано). Она нашла мой номер в телефонной книге. Я был записан так: «Сергей психолог». Нерешительно она нажала на кнопку вызова.

⁃ Доброе утро, Сергей, — она была взволнована, — это Катя секретарь подполковника Булатова.

⁃ Здравствуйте, Катя, — я проснулся от ее звонка, но старался быть приветливым.

По инерции, я всегда напрягаюсь от звонков пациентов. Обычно они состоят из того, что человеку внезапно и очень срочно о чём-то нужно поговорить. Это утомляет. Я всем озвучиваю правило, согласно которому звонить можно только в экстренных случаях. В этом, полагаю, состоит моя ошибка. Нужно вообще запретить звонки.

⁃ Я звоню вам по работе, — она вовремя сказала это, — вам пришло письмо.

⁃ Мне? — вопросов было много, но решил начать с того, что более других отражает мое недоумение.

⁃ Ну, — затянула она, — вроде.

⁃ Ничего не понял.

⁃ Тут написано «психологу, решившему, что он знает все».

Я остановился. Обычно, когда я говорю по телефону, я хожу по комнате взад-вперёд. Дурацкая мещанская привычка. Но сейчас я замер. Это же потрясающе: получить письмо от какого-то злобного безумца. По одному только конверту уже можно было предположить, что:

⁃ Человек не в себе. По одному моему короткому интервью нельзя было сделать заключения о том знаю я что-то или нет.

⁃ Он очень зол. Наверняка в тексте письма есть столько же злобы как и написано на конверте, но представьте как сильно нужно злиться, чтобы вынести эту фразу на конверт!

⁃ Он завидует. (Чему?) «решившему, что он знает все» говорит о том, что по убеждению этого человека — он знает больше. Вероятно (это пока очень косвенное предположение), обладает развитым интеллектом. В противном случае, он так не кичился бы своими знаниями.

⁃ Больше ничего? — спросил я.

⁃ Нет.

⁃ Адрес, отправитель?

⁃ Ничего, — поток дыхания в трубку прерывался, она, похоже, качала головой.

⁃ То есть, — заключил я последний вывод, уже вслух, — он принёс его сам.

Все любят секреты и загадки. Не нужно быть психолог, чтобы заключить, что любопытство и жажда к приключениям — сильнейшие мотивы. Катя и я были связаны спутниками, телефонными вышками, двумя небольшими аппаратами функционально довольно таки совершенными. Но, при всём этом, в ту минуту мы стали связаны чём-то более мощным и живым: желанием раскрыть тайну.

16

«Здравствуйте.

Увидев вас недавно по телевизору, в убогом местечковом репортаже, не смог не отметить вашего чудесного непрофессионализма. Без труда нашёл вашу страницу в интернете и был несказанно рад, увидев там то, что я и ожидал увидеть: бесконечное болото самолюбия и желания наживы. Вы, вероятно, захотите увидеть мою победу Пировой, но, не спешите.

Вы утверждаете, что способны работать с детьми и подростками. Это смело, учитывая, что кроме этой категории клиентов, в вашем списке есть ещё и взрослые люди. А работа с теми и другими одновременно — это сложно представить.

Много лет я изучаю подростков и детей. Если вам угодно давать названия и категории, то можете отнести меня к ученым. Исследования мои — в отличие от вашего пустого бахвальства, станут ценным дополнением в науку о поведении взрослеющего человека.

Более всего, в вашем самопредставлении, меня задела (как ученого, разумеется) фраза о том, что вы, якобы, способны к работе с детьми и подростками, совершившими попытку самоубийства. Вы ведь понятия не имеете, о чем пытаетесь сказать. Вам не известна ни природа, ни смысл, ни таинство Шагающих к Новому Дому Ратакора! Вы можете лишь созерцать великолепие Его дел. Вы способы, имея столь слабый ум только к безглазому созерцанию.

И если судьба позволит нам повстречаться, я покажу вам Его Чертог. Но, я искренне надеюсь, что мои Братья, добравшись до вас, сделают это за меня.»

Подписи у письма не было.

⁃ Что скажешь? — Семён Николаевич смотрел на меня в ожидании какого-то экстренного заключения.

⁃ Было такое раньше? — я слегка покачал листом в пластиковом пакете.

⁃ Нет, если честно, — в такт раскачивающемуся листу, Семён Николаевич качал головой.

⁃ Понял, — я подумал и заключил, — пока рано что-то говорить. Думаю, что вам интересно псих это тихий или нет?

⁃ В том числе, — он почесал выбритый затылок, — ещё начальство заволновалось упоминанием этого Ротакора. В моем рапорте они прочитали это слово и сейчас в письме…

Семён Николаевич замолчал. Он похоже разделял волнение начальства, но не в контексте «ещё одна проблема», а испытывая искреннее беспокойство судьбой общества.

⁃ Любопытно, что понятия те же: Ротакор, Чертог, Новый Дом. — я поспешил успокоить своего коллегу. — но! Мы понятия не имеем где они их узнали. Пока рано делать выводы, но можно исследовать, хотя бы, в сети.

⁃ Понял, — Семён Николаевич почувствовал себя спокойнее, потому что услышал в моих словах четкие указания к действиям.

17

Семён Николаевич отыскал немного. Сеть — штука довольно сложная. Мне кажется, что первые образчики гугла были в сказках вроде спящей красавицы, когда злая тетка пыталась отыскать кого-то красивее себя. И, тогда же, стало ясно, что иногда лучше не спрашивать и жить в убеждении, что ты самый лучший и красивый.

Семён Николаевич отыскал небольшую рукопись с сайта для самиздата. Это был рассказ, в котором упоминался Ротакор. Герой этого рассказа, путник в длинном плаще черном плаще с капюшоном. Он потерял дорогу к дому и, пока искал, стал сомневаться нужно ли ему туда. Он перебирал в голове все, что происходило с ним дома и натыкался в памяти на не очень приятные вещи. Он окончательно заблудился и спрашивал себя: случайно ли он заблудился или нарочно?

Семёну Николаевичу этот рассказ показался интересным, но странным. Он читает довольно редко, поэтому большинство книг ему кажутся интересными, но странными.

В рассказе, путника встречает огромный паук в пещере. Этот паук представляется Ротакором и предлагает путнику Новый Дом. Путник соглашается, потому что от этого паука исходит «упоительно тёплое Высказывание» (что бы это ни значило). Но, как показалось Семёну Николаевичу, паук обманывает путника. Пока путник спит, паук отрывает бедолаге конечности и обволакивает его паутиной с ног до головы. Путник просыпается и сперва не может понять, что происходит. Он не чувствует ни рук, ни ног, не может видеть и слышать. Он пытается кричать, но ничего не выходит.

И вот тут происходит интересный эпизод, который Семён Николаевич даже распечатал.

«Гулко и величаво раздался голос Ротакор в его голове:

⁃ Проснись, — сказал голос Его, — Я отсек от тебя лишнее. Ты тянулся к благам и желаниям — Я убрал от тебя руки. Ты шёл, позабыв о самом себе — Я убрал от тебя ноги. Ты смотрел туда, где тебе нечего видеть — Я убрал от тебя глаза. Ты желал похоти — Я убрал от тебя похоть. Преобразись же!

Человек получил Высшую Благость Его. Человек вышел обновлённым и Чудесным. Человек получил миссию Ротакора.»

Семён Николаевич подошёл к окну. Автор, с точки зрения полицейского, полнейший псих. Но, чутьё подсказывало ему, что псих, толкающий людей на такие зверства, имеет какие-то мотивы. Не надо разбираться в психологии или быть полицейским, чтобы увидеть много схожего между этим рассказом и недавними убийствами. Но, мы остановили его. Мы ведь поймали этого садиста. Нужно проверить компьютер Егорова, спросить его самого об этом рассказе.

Но чутьё говорило Семену Николаевичу, что автор рассказа — не простой псих. Был бы это обычный псих, жил бы как все психи: спокойненько и смиренно обливал бы испражнениями прохожих, кусал бы своих коллег, кричал бы на остановке — всего этого Семён Николаевич насмотрелся. Но здесь не то.

Семён Николаевич вышел из кабинета, прошёл мимо Кати в кабинет Булатова. В тот день и то время, Катя ещё была жива. Булатов тоже был жив и Семёну Николаевичу не составило никакого труда поговорить с каждым из них. Кате он улыбнулся и спросил у себя ли начальник. Булатову он обрисовал ситуацию и аккуратно попросил помощи психолога в этом деле, хотя бы для оценки риска.

Катя улыбнулась в ответ, Булатов кивнул и согласился. Они могли так (кивать и соглашаться) потому что были живы.

18

Булатов поднял трубку и, прочистив горло, сказал:

⁃ Булатов, — каждый его жест был автоматическим, пустым. Проговаривание своей фамилии в трубку — тоже.

⁃ Булатов, твою мать, — так представлялся его начальник. — ты чего там охренел что ли?

⁃ Никак нет товарищ генерал, — этот ответ тоже был пустым.

⁃ Че ты неткаешь? — вряд ли это можно было назвать вопросом, — у тебя там эти два чук, Чук и Гек, че там делают?

⁃ Так точно, товарищ генерал, — автоматически отозвался Булатов.

⁃ Слушай меня, дурак, — и Булатов слушал, — если сейчас же не успокоишь этих дураков, я тебя лично это самое, ты понял?

⁃ Так точно, товарищ генерал.

⁃ Все, иди ты.

⁃ Будет сделано, товарищ генерал, — отсалютовал Булатов.

Речь шла о Семене Николаевиче и обо мне. Генерал пытался сказать, что мы действуем неаккуратно, грубо. Во-первых, Семён Николаевич подал бумагу (чистая формальность) на то, чтобы навестить Егорова в следственном изоляторе. Подобное действие, обычно, не вызывает вопросов или проблем. В этот раз было бы так же тихо, как и всегда, если бы не вторая бумага от Семена Николаевича.

Во второй бумаге, следователь просит привлечь психолога (меня) к «оценке риска возникновения религиозной организации (культа) на территории Калининградской области».

Генерал пришёл в ярость, увидев эти бумаги вместе. Он кричал и швырялся разными грубыми ругательства. Некоторые ему пришлось нарочно подыскивать, потому что человеку его статуса и ума нужно быть (хоть и в меру) оригинальным и самобытным. При этом, трудность состояла также в том, что рамки данной рукописи не могут вмещать нецензурную лексику (согласно закону N 101-ФЗ от 5 мая 2014 года «О внесении изменений в Федеральный закон «О государственном языке Российской Федерации»» о запрете мата в литературе, кино и театре).

Наталья, секретарь этого генерала — хорошая и добрая женщина. Недостатком её можно было бы считать только напрочь отсутствующий вкус. Этот самый вкус отсутствовал во всем: в еде, одежде, выборе тем для разговора. Её бывший муж (который ушёл от неё не по причине вкуса, а по вине её бесплодия), бросил ей вслед, уходя с сумкой из дома «одеваться ещё научись». Он бросил эту фразу наугад, не надеясь ни на что, но попал.

Наталья потратила несколько десятков тысяч рублей на услуги стилиста и новый гардероб, столько же — на психологов и, сегодня, сидя перед генералом в покорном молчании, слушала матершиные слова, облачившись в блеклое леопардовое платье.

Она думала о том, в какой день недели или время года ей лучше повесится. Важен ли час? Как сделать, чтобы её нашли быстро? А ещё думала о том, стоит ли сегодня готовить дома ужин, если угроза суицида так близка? А потом решила, что скоро обязательно согласится на предложение генерала переспать. Тогда будет больше поводов для смерти через повешение.

А генерал не унимался. Он репетировал матерные крики. Потом, он затих. Потом, он позвонил Булатову и обещал ему секс, если Булатов не справится.

Хочется добавить, что это тоже устройство человека, что это нормально. Но, вместо этого, я лишь скажу, что день на этом не был закончен. Бывают такие дни, которые проходят не оставив за собой ничего. Один-два разговора, один-два звонка или письма и все. Остальное — рутина и пыль. И, в заключении, ещё раз подчеркну, это был не такой день.

19

С утра начался дождь. Лето со всей его жарой, зноем и чудесным настроением — съёжилось и уместилось под моим зонтом. С приятной ностальгией по прохладе я надевал утром кофту и штаны. Это был легкий намёк, предзнаменование хоть и не скорой, но осени. В этих краях осень красивая и длинная. Вполне может быть, что начавшись в октябре, осень просидит тут до самого марта. Осень будет лить и хлестать ветром. Осень будет выть штормом. Иногда, осень будет греть ленивым и усталым солнцем.

Над моей головой столпилась вся вода Балтийского моря и ближайших рек, испарённая за последний месяц. Месяц беспросветной жары. Месяц, когда казалось, что Земля сошла со своей небесной оси и улетела в сторону Солнца.

Сегодня, благодаря каким-то силам, наша планета вернулась на свой прежний круг и пошёл дождь. Стало прохладно.

Перед тем, как с приятной ностальгией надеть кофту и штаны — я проснулся от звонка Кати. Она была вежлива, но заметно волновалась. Она рассказала мне о письме. Ох, как же мне стало любопытно и как же я стал собой гордится! Сложно даже описать. Я пришёл на кухню и рассказал жене.

Она поднялась раньше меня и устроила нам по чашке кофе с молоком. Она стояла на кухне в моей старой майке с капитаном Америка. Майка была ей велика, но смотрелась хорошо. Мне нравилось как она выглядит.

⁃ И что ты думаешь? — в ее голосе было больше настороженности, чем у меня.

⁃ Ну, это интересно, — я пожал плечами.

⁃ А что тут интересного? — она посмотрела на меня. Этот жест всегда заставлял меня начать оправдываться.

⁃ Ну, — я говорил так, словно нарочно просил этого человека писать мне.

⁃ Вот тебе и ну, — по-родительски отрезала она, — ты, давай, аккуратнее.

Вот это вот ее «ты, давай, аккуратнее» было одновременно тем, что меня ужасно злило и тем, что заставляло меня быть сдержаннее и аккуратнее. Такая, дико раздражающая ценность ее слов.

По поводу письма. План был такой: мне нужно зайти в полицию по пути в офис, взглянуть на письмо; пойти в кабинет и принять трёх своих пациентов; пообедать дома; вернуться в полицию для решения судьбы нашей совместной работы.

Как вы уже знаете, я посмотрел письмо и рекомендовал Семёну Николаевичу посмотреть в интернете информацию о Ротакоре.

После этого, я пришёл в офис за полтора часа до первой встречи. От скуки я открыл один из учебников и перечитал несколько глав. От скуки мне показалось, что учебник крайне интересный, что нужно перечитать его полностью, а, может быть, сделать даже его конспект! Потом, после трёх консультаций я, конечно же, забуду об этом.

Дальше по плану:

⁃ провести 3 консультации;

⁃ Пообедать;

⁃ Зайти в полицию.

После пункта 2 все пойдёт наперекосяк. Это я вас заранее предупреждаю, чтобы не было внезапности.

20

Елена. 38 лет.

Она поздоровалась и села на кушетку. Немного поёрзала. Сказала нечто вроде «плевать» и легла. Она выглядела неспокойно. Тяжело дышала. Напряжённо и долго смотрела. Это был тяжелый момент в терапии.

Я молчал.

⁃ Я устала, — сказала она в полный голос.

За окном снова начался дождь. Преголя за окном напомнила огромную лужу. Большие частые капли падали на реку, оставляя пузыри. Река, в отсутствии ветра словно замерла.

Я подумал, что было бы неплохо как-нибудь попробовать прокатиться на лодке по Преголи. Но, не в прокат. Взять и купить собственную лодку. Тут, правда, возникает вопрос документов, оформления разных прав и лицензий. Честно, понятия не имею как это делается. Нужно будет узнать.

А ещё, нужно посмотреть, сколько стоят лодки. Желательно, с классным мотором. Такая обойдется не меньше нескольких сотен тысяч рублей, я полагаю. Таких денег, сейчас же, у меня нет. Нужно тогда подумать о кредите. Тоже, не самая интересная вещь. Куча переплат, высокие проценты. Ещё и доход нерегулярный — с оплатой будет сложно.

Елена молчала. Мне хочется верить, что она не знала о моих мыслях. Сложно будет оправдать то, что я размышляю о лодках, в то время, как передо мной лежит пациентка.

Самому себе я могу это объяснить. Могу вывернуть все эти мысли о реках и лодках одним единственным вопросом: о чем я буду думать, если не об этом?

Психика устроена довольно таки забавно: она отвлекает тебя, переключает в те моменты, когда мысли твои приходят к чему-то неприятному. Это старый механизм. Когда мы дети, нам делают так родители. Мы хотим чего-то, плачем, а родитель цепляет наше внимание за другое. Мы думаем о другом и успокаиваемся.

О чем я не хочу думать?

Вместо ответа я посмотрел на Елену. Увидел ее правильную фигуру в джинсах, майке и толстовке. Я знал, что она без белья.

Я представил, как она снова начинает говорить о нашем сексе.

21

Евгения. 31 год.

Она пришла в платье и кожаной куртке поверх. На ее груди, видневшийся в декольте, пошли мурашки. Она была не так приветлива и спокойна, как в предыдущий раз.

Такое часто случается: люди насмотреться, начитаются и наслушаются разных специалистов, приходят к психологу и чего-то ждут. Выходят. Понимают, что отдали немалую сумму неясно за что. На следующую встречу приходят уже сердитые и недовольные. Кажется, что все так, но, на самом деле, это один из механизмов работы сопротивления.

⁃ Как вы себя чувствуете, после прошлой встречи? — она поправляла платье, сидя на кушетке напротив.

⁃ Нормально, — она не смотрела на меня.

Мы молчали. Оба. Я не хотел мешать ей или давить. Заговаривать ее недовольство, успокаивать ее или в чём-то убеждать — тоже не хотел.

⁃ Я хотела поговорить с вами.

Молчу.

⁃ Как понять, что сходишь с ума? — она все ещё не смотрела на меня.

Все ещё молчу.

⁃ Вчера, — она делала огромные, просто немыслимые паузы, — я подумала, что схожу с ума. Мне было плохо. И я…

⁃ Вы можете говорить.

⁃ Вы знаете, есть такие чистки для картофеля и овощей других?

⁃ Да.

⁃ Я чистила вчера картошку. Мне очень захотелось жареной картошки. Отец ее любил. И я вот такой чисткой картошку чистила. А, потом, остановилась вдруг.

Она затихла. Она готовилась сказать что-то. Надо отдать должное ее храбрости. Сказать на второй же встрече о чём-то ДЕЙСТВИТЕЛЬНО важном — очень сложно. На это уходят недели, иногда месяцы.

⁃ Я засунула ее, — она перешла почти на шёпот, — туда.

⁃ Сейчас крови нет?

Она покачала головой.

⁃ Это хорошо.

Она посмотрела на меня медленно, стыдливо. Она заплакала.

22

Прохор. 67 лет.

Он закрыл за собой дверь. Массивная деревянная конструкция щелкнула замком громче, чем он ожидал. Старик издал «ой» и поспешил к кушетке, сгибаясь, словно в поклоне.

⁃ Слыш, доктир, — начал Прохор, — сделай че-нибудь, че б я поспал.

⁃ Вы не можете уснуть?

⁃ Вы нарочно, доктиры, такие тупые или само в себя так выходит?

⁃ Вы злитесь?

⁃ Да че на тебя дурака злиться, — отмахнулся Прохор.

⁃ Что мешает вам уснуть?

⁃ Рожа твоя смазливая, — Прохор скривил лицо, — как зенки свои стискиваю, так вижу лохмы твои нестриженые, нос твой еврейский, глазёнки хитрые, губы пухлые.

Прохор продолжил перечислять составляющие моей внешности. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как его манера общаться выводит меня из равновесия.

⁃ Вы злитесь, — заключил я.

⁃ Тебе за такую вот фигню дипломы дали?

⁃ Стоп, — резко сказал я, — я не закончил. — Прохор притих, — вы злитесь и у вас на это сразу несколько причин. Вам пришлось немало пережить, вы страдали на каторге, но, на этом все не кончилось — теперь Елена Михайловна сомневается, что это с вами вообще было. Вас отправляют к психологу и мне дают распоряжение установить правду вы говорите или нет. Вам больно и страшно. Но я вам не враг, Прохор!

⁃ Да Прошка я, — буркнул он.

23

Подполковник Булатов, непосредственный руководитель Семена Николаевича, полноправный владелец сразу четырёх женщин (он успел помириться с теми двумя, с которыми поругался позавчера), обладатель сексуального живота и крутого характера, любитель очень быстрой езды, человек, трижды пойманный за рулем в пьяном виде, не разу не поддерживающий контакта с двумя взрослыми детьми — проснулся.

Несколько секунд он не мог ничего понять. Его переферические нервы и эндокринная система отреагировали быстро. В мозг пошли тысячи, сотни тысяч импульсов. Это, наверное, было похоже на телефонную сеть экстренной службы при теракте. Когда одновременно звонят сотни и тысячи человек. Кто-то рыдает и кричит «Боже, тут столько трупов, пожалуйста». Задыхается в трубку, находясь в шоке. Кто-то звонит в более спокойном состоянии, может сказать что случилось и как обстоят дела «Случился взрыв! Приезжайте, пожалуйста, скорее!».

Было примерно так. Исключением стал лишь текст посланий. Нервы трезвонили в двигательные, чувственные, зрительные центры мозга с сообщениями. Они кричали и звали о помощи.

Спустя эти пару секунд переговоров нервов и мозга, началась паника. Булатов заметался, забился. Словно рыба, оказавшаяся в сети, он всем туловищем извивался и учащённо хватал ртом воздух.

Было темно. Ни единого источника света. Глазу не за что было зацепиться. Даже в самую темную ночь, в самой темной комнате есть что-то, издающее хоть с десяток люмен.

Булатов ворочался, кричал (как ему казалось) но ничего не мог сделать. Он вёл себя достаточно громко. Если бы он был тише, прислушался бы хоть на мгновение, он услышал бы Катю, которая была от него всего в двух метрах. Катя тоже стала рыбой и билась в похожих конвульсиях, хватая ртом воздух.

Они не могли чувствовать запахи. Они не слышали звуков. Они не понимали издают ли они сами звуки. Мышцы сокращались, сотрясали их тела.

Вдруг, они услышали голос. Голос был низким, спокойным. Этот голос в одно мгновение остановил мышечные спазмы. Этот голос убедил их расслабиться и перестать паниковать. Этот голос приказал им успокоиться и слушать. Этот голос просил слушать их не ушами, а нутром. Этот голос заставил их не испытывать боль.

«Вам выпала великая честь. Вы стали частью Нового. Я — Ротакор. Вездесущий. Страшный. И благородный. Я — сын Тьмы и Света. Создатель Нового Дома. Вам выпала удача и Я коснулся ваших тел. Я дал вам переродиться. Я отсек от вас лишнее. Вы тянулись к благам и желаниям — Я убрал от вас руки. Вы не знали, куда вам идти — Я убрал от вас ноги. Вы смотрели туда, где вам нечего видеть — Я убрал от вас глаза. Вы желали похоти — Я убрал от вас похоть. Я дарую вам Миссию: станьте частью Общего. Станьте Дверью Нового Дома.»

24

Па. Пара. Па. Па. Па. Па.

Па. Пара. Па. Па. Па. Па.

Па. Пара.

Па. Пара.

Па. Папа. Па. Па. Па. Па. Па.

Малыш нажимал на клавиши детского пианино наугад. Пианино, будучи подготовленным объектом для взаимодействия с детьми, пело, несмотря ни на что, одну и ту же песню. Она звучала одни писклявыми нотами.

Па. Пара. Па. Па. Па. Па.

Па. Пара. Па. Па. Па. Па.

Па. Пара.

Па. Пара.

Па. Папа. Па. Па. Па. Па. Па.

Мать смотрела в окно. Она, вероятно, устала. Пустые карие глаза, не причесанные волосы. Она смотрела в окно, на то, как город жил. Она не понимала этого, но завидовала этой жизни. Не понимала, потому что злилась.

Малыш начал мотать ногами в такт музыке. Па — правая нога. Пара — левая нога. Па, па, па — быстро перебирает ногами.

⁃ Перестань, — мягко тормозила малыша мать. Она остановила его ноги рукой. Ноги продолжили движение, но уже сдержанное, съёжившееся. — перестань, ты мараешь дядю.

⁃ Все в порядке, — отозвался я и улыбнулся, — это же всего лишь штаны.

Мать посмотрела на меня с укором. Я хотел как лучше. В ее представлении, мне, похоже, нужно было стать серьёзным и злым, чтобы малыш прекратил.

Мы сидели напротив друг друга в большом старом автобусе. Было время ужина и мне хотелось есть. Ничего такого, просто легкий голод. Мать снова повернулась к окну, а малыш заскучал и стал разглядывать меня с любопытством и подозрением.

Вчера я получил задание и проблемы. Задание в виде анализа всей этой ситуации с Ротакором, Егоровым и странными письмами. Проблемы в виде Булатова. Он орал, требовал объяснений от меня и Семена Николаевича.

⁃ Семочка, зайка, — он был красный и злой, — ты нормальный?

⁃ Товарищ подполковник, — Семён Николаевич всегда теряется в такие минуты.

⁃ Скажи мне, дурачок, зачем ты письмо это написал? Зачем про секту какую-то написал? — Булатов был говно как человек и начальник, что уж тут.

Семён Николаевич молчал. Он устал от Булатова. Он злился на него. Булатов и его постоянный страх перед начальством, желание, чтобы «все было спокойно» — достали Семена Николаевича.

⁃ Короче, будем так с тобой жить, — это, кстати, его любимое выражение, — я письмо это подписывать не буду, ты иди отдохни пару дней.

⁃ Есть, — Семён Николаевич умел держал эмоции при себе, надо отдать ему должное в этом.

Вошла Катя. Она извинилась.

⁃ Товарищ подполковник, — она протянула ему газету.

В газете, на первой полосе, красовалась надпись: «Маньяк угрожает полиции».

⁃ Че? — Булатов посмотрел на неё несколько секунд, — вот козлы. А почему они с нами не связались?

Булатов расстроился.

⁃ Подождите, — сказал Семён Николаевич, — так ее в тираж сдают рано утром, так?

⁃ Вроде бы, — пожала плечами Катя.

⁃ Тогда письмо у них не наше.

⁃ Говори до конца, — в нетерпении шипел Булатов.

⁃ Ну, письмо наше принесли с почтой в 7:30. К тому времени газета уже напечатана была.

Булатов пытался придумать, как разрешить ситуацию, но быстро понял, что ничего у него не выходит. Огромный ком из жира и дерьма сорвался со скалы. Булатов стоял внизу, у подножья. Он не мог ничего сделать. Оставалось только ждать, когда этот ком накроет его и раздавит. Этот гигантский ком жира и дерьма был старше его по званию и носил чин генерала.

⁃ Я правильно понял, что газетчики хотят развернуть это письмо? Хотят из этой ерунды историю себе сделать? — спрашивал у своего письменного стола Булатов, — теперь, нам просто необходимо заткнуть эту дырку. Нельзя, чтобы все вокруг говорили о сектах, трупах и прочем.

Булатов подумал немного и добавил.

⁃ Друзья, — сказал Булатов, — мы в жопе.

25

Малыш устал. Музыка из его пианино играла реже. Он, как и мама, смотрел в окно.

Моя остановка. Водитель взял сдачу для меня из аккуратных, разложенных на приборной панели стопок монет. Протянул мне руку мелочь. Атопический дерматит. Местами, облезлая, красноватая кожа. Интересно, как часто люди думают, что его заболевание заразное? Брезгует ли кто-то взять деньги его руки?

Телефон завибрировал в кармане. Я убрал сдачу. Вышел из автобуса. Только тогда, я взял телефон.

⁃ Да, — я старался быть бодрым и приветливым.

⁃ Это Михайлов, — Семён Николаевич был необыкновенно серьёзен. Он говорил отрывисто, быстро, — срочно приезжайте.

⁃ Все в порядке?

⁃ Нет. У нас ЧП.

Если бы у Семена Николаевича было больше времени и сил, он не употребил бы это пресловутое «ЧП». И, в конце концов, можно ли так говорить о том, что случилось с Булатовым и Катей? Это трагедия, катастрофа, крах. Или, на худой конец, можно употребить другую, полную форму этого шаблона «Чрезвычайное происшествие». Тогда будет ясно, что случившееся — чрезвычайно.

26

Дождь все ещё лил. Небо шло зигзагами. Между огромными чёрными облаками, проглядывало солнце. Из каждого такого облака-монстра, лил сильных и быстрый дождь. Между такими дождями, показывалось солнце. Оно, наверное, дарило надежду. Оно, вероятно, пыталось дать понять, что не все ещё кончено, что будет после этого ненастья тёплые и яркие дни.

Я позвонил жене. Сказал, что меня вызвали в полицию. Она одобрительно покивала в трубку и уведомила меня, что будет ждать моего возвращения. Она понимала и была рада, что полиция нуждается в моих услугах.

На первом этаже невеселого здания полиции, меня встретили двое охранников. Они словно специально делали вид, что не помнят меня и видят впервые.

⁃ Я к Михайлову, — сказал я охранникам.

⁃ Что за Михайлов? Ты кто? — набор вопросов был стандартным и максимально простым.

⁃ Михайлов меня ждёт, если нужно — позвоните ему.

⁃ Паспорт ваш, — спокойно сказал охранник. Человек он был не злой. Немного туповатый, но добрый. Ещё на выпускном из начальной школы, его первая учительница написала в его фотоальбоме «Защитнику класса!». Он воспринял это слишком буквально и стал охранником. Он думал, что является важнейшим звеном в системе охраны города. И это логично: если что-то случиться с полицией, кто будет охранять граждан?

Я дал ему паспорт. Он аккуратно и ровно вывел в журнале мою фамилию, имя, отчество, дату рождения. Этих данных ему показалось мало и он стал листать паспорт в поисках важных «улик». Нашёл страницу «семейное положение». Переписал всю страницу.

Семён Николаевич спустился к нам. Он был испуган.

⁃ Скорее, я жду вас! — он посмотрел на охранников, — Ваня, ты дурной что ли?

⁃ А че не так? — Иван был доволен видом красивой странице в журнале посетителей.

Семён Николаевич ругается? Он стерпел даже Булатова. А тут орет на бедного стража мира (который, к слову, охраняет и самого Семена Николаевича, и весь свой класс).

Мы поднялись в кабинет Семена Николаевича. В кабинете пахло сыростью. Из приоткрытого окна дуло прохладой.

⁃ Это конец, — сказал Семён Николаевич.

⁃ Что случилось? — я знал ещё не все здешние традиции и правила. Вполне возможно, что каждый вечер в этом отделении полиции, все бегали по коридорам с криками «это конец!».

Семён Николаевич взял со стола фотографию. Он молча протянул ее мне. На фотографии, плотно завёрнутые в пищевую пленку, лежали два туловища. Под пленкой мало что можно было разобрать. Лица — не видны. Очень много крови. Нет рук и ног. И красная от крови пищевая пленка.

⁃ Это Булатов. — сказал Семён Николаевич, — и Катя. И вот это было с ними.

Семен Николаевич показал на пакет для улик, лежавший на столе. В пакете была записка, прикрепленная к нескольким, исписанным от руки листам бумаги. Записка была короткой «это мой подарок Ротакору, взамен на свободу». Записка эта была странной, но довольно аккуратной. Производила она впечатление не наскоро выведенного сообщения вроде «купи хлеба», а целостного послания. Послания, понятно кому адресованного. К этой записке-посланию было пришито несколько листов с рассказом о Ротакоре. С тем самым рассказом, на который недавно наткнулся Семен Николаевич в интернете.

Я вскользь упомянул, что рассказ был «пришит» к записке. Так вот: в самой записке и листах с рассказом было шилом проделано три дырки. Через эти дырки, автор письма, прошил все страницы между собой белыми канцелярскими нитками. Так, как это делают обычно делопроизводители, сдавая материалы в архив.

27

На письменном столе Семена Николаевича беспорядок. Это можно объяснить его подвижным, неугомонным умом и накрепко скрученным взрывным характером. Ему быстро становилось скучно, когда он, по прямому распоряжению Булатова «наведи порядок, ёптвою мать», начинал сортировать бумаги.

Сегодня распоряжений об уборке Семёну Николаевичу никто не дал. Булатова он видел последний раз вчера, уходя домой. Подполковник был расстроен и пил коньяк у себя в кабинете. Он понимал, что эта история с письмом аукнется всему отделу доброй-такой порцией криков и скандалов.

Я смотрел на фотографию двух тел в пищевой пленке. Людьми их вряд ли можно было назвать. Человека делает человеком, все же, дело, а мертвый дел не совершает.

Почему пищевая плёнка? Два этих тела — это пища? Для кого? Для Ротакора? Или это аллюзия на паутину? Почему тогда не взять суперклей? Из него ведь делают прекрасную паутину для антуража. Значит, убийца использовал пленку еще и для того, чтобы не замараться? Руки, ноги, промежность, глаза. Что убийца пытается сказать?

⁃ А можете дать фото одной из жертв Егорова? — я спросил у Семена Николаевича и тем, похоже, вывел его из полусна.

⁃ Зачем? — Семён Николаевич явно соображал медленно. Это последствие шока.

⁃ Мне нужно кое-что проверить. — и, я добавил, — мне нужно посмотреть на тела. — Семён Николаевич напрягся, поэтому, я сказал ещё — не думайте, что я лезу не в своё дело. Мне кажется, что я смогу кое-что узнать об убийце.

Семён Николаевич согласился. Охотно или не очень — трудно сказать. Это и не важно. Главное, что согласился. В такой ситуации было не до отношений.

Семен Николаевич нашел в беспорядке своего стола четыре фотографии. Мне не хочется называть имен этих несчастных. Скажу лишь, что это было четыре хорошенькие (при жизни) девушки, что умерли они «случайно»: то есть, оказавшись именно в то время и в том месте, где Егоров искал кого-то себе для садизма.

На первом снимке была блондинка. Двадцати пяти лет. Она лежала в высокой траве, вдоль пустой проселочной дороги. Она не была обернута в пищевую пленку (это 1). Казалось, что сам отрез конечностей был гораздо грубее (это 2).

На втором снимке была короткостриженная брюнетка. Значит, типажа у Егорова действительно не было. Никакой пищевой пленки. Есть снова безлюдная дорога. Есть отрезанные конечности. Все крайне похоже на то, что есть на первом снимке. Я разглядывал эти фото пока составлял свое мнение об «авторе» этих уродств. Тогда, все три снимка для меня были похожи или даже одинаковы. Сегодня же, глядя на то, что сделали с Булатовым и Катей, я видел разницу. И Семен Николаевич, наверняка увидит, когда ему станет легче.

Я рассказал Семену Николаевичу о том, что мне показалось странным:

— Тут словно другой человек это делает, — отметил я ему.

— Понятно, что другой, — усмехнулся Семен Николаевич, — Егоров-то сидит.

— Я не о том, — запротестовал я, — тут даже сама суть другая.

Мне не хотелось использовать словосочетание modus operandi. Но не отметить этого нельзя было.

— Ну вот и хорошо, — Семен Николаевич взял ключи со стола, — значит ты не откажешься поехать в морг?

— Нет, — кивнул я, — не откажусь.

Сперва, я не заметил, но теперь, когда мы стали собираться в морг, посмотреть на Булатова и Катю, мне удалось заметить две вещи: глаза Семена Николаевича были красными (он что, плакал?) и телефон его бесконечно вибрировал звонками. Он не брал трубку, но всякий раз смотрел, кто ему звонит.

Мы спустились. Иван крутил в правой руке резиновую дубинку. Он был на страже.

⁃ Куда собрались? — улыбался охранник.

⁃ Иди нахер, — сказал Семён Николаевич.

Уже в дверях мы встретили Игоря с Мишей, ребят из группы захвата. Они шли, толкаясь и громко высмеивая друг друга. Миша говорил, что Игорь, вероятно, гомик раз так сильно интересуется работоспособностью его пениса. Игорь соглашался, говоря, что пенис Михаила и, главное, его фертильность — это главное для друга. «Мне будет очень грустно, я серьёзно, если выясниться вдруг… что… ты не сможешь выносить нашего ребёнка». Это, кстати, было смешно. Я представил себе беременного сотрудника группы захвата. Как его, например, берут в плен, резко наставляя пистолет из-за угла. Просят поднять руки, бросить оружие. А ему нельзя. «Мне нельзя поднимать высоко руки! Ребёнок может перекрутиться!».

Нужно было как-то успокоить, привести в чувства Семена Николаевича.

⁃ Теперь, вы за главного? — не судите строго. Это явно не самый удачный способ утешить, но и не худший.

⁃ Вроде.

Семён Николаевич смотрел в окно. Его мышечный панцирь был безупречным. Руки, налитые тугими жгутами мышц. Ноги, словно обёрнутые железом. Тело, до того сильное и могучее, что не нужно никаких бронежилетов. Мышечный панцирь был безупречен.

Но, панцирь психологический разбился. Семён Николаевич был сломлен.

28

В приёмной генерала было темно и пахло перегаром. Генерал вчера пил и остался спать в кабинете. Такой вывод сделала секретарь, подходя к своему столу. Она знала генерала уже семь лет. Она знала его как человека хорошего, не злого. Ему не доставляло, как она считала, никакого удовольствия кричать или ругаться на своих подчиненных. Он мечтал, как она считала, чтобы они справлялись сами, без его криков. И, всякий раз, как она считала, ему было больно и трудно кричать, ругаться. Поэтому, как она считала, он пьёт.

Из кабинета генерала слышно храпели двойным раскатистым громом. Храп был мужской, взрослый.

Секретарь подняла трубку и набрала номер приемной мерии. Гудки были долгие. Наконец, молодой, запыхавшийся голос ответил:

⁃ Приемная.

⁃ Доброе утро, — секретарь говорила безрадостно и формально, — подскажите, пожалуйста, вы получили письмо от МВД по взаимодействию с прессой?

⁃ Простите, — отдышавшись сказали на том конце, — а с кем я говорю?

⁃ Новенькая? — спросила секретарь.

⁃ Да, — улыбнулись в трубку.

⁃ Меня зовут Наталья Николаевна, — по-матерински терпеливо, но жестко ответила секретарь, — я секретарь генерала Якушева.

⁃ Наталья Николаевна, да, — запричитал голос, — да, простите, получили письмо! Я, правда, не совсем поняла, зачем нам регламент такой? Нас обычно пресса по части МВД не тревожит.

⁃ Вашим специалистам по связям передайте и все.

Наталья повесила трубку. Она не имела желания нянчиться с новичками. Она не имела возможности дольше говорить, потому что в кабинете генерала по-прежнему спали. Будет глупо, если проснуться по ее вине. Но, все-таки кто-то проснулся. Наталья напряглась, ведь если это генерал, он начнёт кричать, станет ругаться, что его разбудили.

Дверь приоткрылась. Ужасно пьяное и заспанное лицо щурясь высунулось в приёмную.

⁃ Кто тут? — осипшим голосом спросило лицо, — ой, Наташ, ты.

Лицо улыбнулось. Получилось криво и убого, но попытка была искренней. Лицо принадлежало заместителю Якушева, человеку умному, образованному и доброму. Человеку, чьи мысли и действия никогда не были причиной чьей-то грусти или дурного настроения. Лицо это, как и сам человек, излучали добро и жизнелюбие. Звали это лицо Антон. У него, конечно же, были и звания, и отчество, и фамилия. Но, говорить их было бы по отношению к Антону не правильно, потому что, при их произнесении, он станет таким же, как и прочие сослуживцы.

Антон был все ещё пьян. Он пережевывал собственные слюни, пытаясь сбить гадкий привкус рвоты.

⁃ Трудная ночь? — Наталья улыбалась Антону. Больше никому.

⁃ Не начинай, — Антон покачал головой. Это тоже вышло криво. Ему стоило прилечь.

⁃ Тебе бы прилечь, — сказала Наталья.

⁃ Так! — он показал вытянутый вверх указательный палец. Так его учили делать в лицее номер 47. Так нужно было делать, если у тебя есть замечание или ты не согласен.

Наталья продолжала улыбаться даже когда Антон ушёл. Она улыбалась ему, глядя как лицо его исчезло и дверь закрылась. Она улыбалась, слыша как он осторожно ложиться на пол. А, потом, она посмотрела на свой ремень и перестала улыбаться. Она сегодня была в платье и этот тонкий кожаный ремень с довольно массивной застежкой, был чисто декоративной. Она сняла его. Покрутила в руках. Вставила в толстое железное ушко ремня второй его конец и, не застегивая собачку, затянула на руке. Затягивается превосходно. Чуть подумав, она проделала то же на шее. Она снова улыбнулась. Посмотрела на крюк, державший люстру на потолке.

Наталья так и сидела: с ремнём на шее, глядя на прочный и надёжный крюк люстры. Она улыбалась.

29

Морг — это место почти сакральное. Кто-то его идеализирует. Кто-то его демонизирует. Но, правда в том, что морг — это просто помещение с мертвыми людьми. Морг, в который привёз меня Семён Николаевич — это почти дом для доктора Гусарова. Этот серьёзный, сдержанный человек с маленьким и нервным лицом, устал от семьи. Говорить с кем-то в принципе работа, а говорить постоянно и бесцельно — пытка.

Доктор Гусаров встретил нас спокойно, легким кивком головы без улыбки, как и встречал всех остальных. Он показал нам два тела: мужское и женское. Мужское тело раньше носило фамилию Булатов и звание подполковника. Женское носило имя Катя и должность секретаря. На сегодняшний день, это были просто тела. Званий и имён тела иметь не могут.

Семён Николаевич съёжился. Как я уже говорил, его психологический панцирь, выстроенный из хладнокровного спокойствия — рухнул. Теперь, рядом со мной стоял обыкновенный довольно молодой и накаченный человек. И этому человеку стало плохо.

⁃ Смотрите пока, я на улице постою, — Семён Николаевич отметил недоумение в лице доктора Гусарова и добавил, — нечего мне тут видеть.

Доктор Гусаров молчал. Нечего ему тут было сказать. Он с брезгливой усмешкой смотрел всегда на тех, кому тут, в морге, становится плохо. Он считал крайней степенью лицемерия обмороки (или, как он их профессионально называл «синкопы»), припадки и тошноту при виде трупов. Он полагал, что человек и есть человек: хоть мертвый, хоть живой. Он говорил, что в зеркале нельзя увидеть что-то большее или меньшее, чем мы видим в морге у трупа.

Я наклонился к телу Булатова. Рядом, на хирургическом столике был открытый пакет с перчатками. Протянув к пакету руку, я посмотрел на доктора Гусарова:

⁃ Не против? — я мог бы использовать более длинную конструкцию фразы, но Гусаров не из тех, кто любит трепаться, это видно.

Гусаров легко и равнодушно кивнул. На этот раз ему не удалось скрыть симпатию ко мне. Он, похоже, проникся уважением моему искреннему любопытству к трупам.

Я осмотрел срез рук и ног. Идеально ровный. Место ампутации стянуто пластиковым хомутом. В этом жесте не было заботы. Попытка остановить кровь хомутом — исключительно расчёт. Ему (кто бы это ни был) нужно было видеть их живыми после ампутации и отделаться при этом минимумом крови.

⁃ Чем так ровно можно отрезать? — я показывал пальцем на срез у плеча.

⁃ Пилой, — ответил Гусаров. Глаза его сверкали. Он поднял со стола медицинскую пилу.

⁃ Где такую достать?

⁃ Новую — сложно, — он задумался, — но у него, скорее всего не новая. Срез другой. Старая.

Каждое слово далось доктору Гусарову с силой. Говорить со мной было ему приятно, ведь я понимал его (как ему казалось), но говорить в принципе — работа для доктора Гусарова.

Я пожал доктору руку и вышел. Семён Николаевич с нетерпением выслушал мой рассказ. Я рассказал ему, что тела, найденные ранее, жертвы Егорова, имели исключительно иное состояние среза конечностей. То есть, Егоров использовал ту же идею, но действовал менее профессионально.

⁃ Профессионально? — Семён Николаевич остановил мой рассказ, пристально глядя на меня.

Я имел ввиду, действовал более грубо, варварски. Он отпиливал конечности болгаркой, что оставляло сильные ожоги. В случае с «этими телами» (без имён и фамилий), действовали деликатно. И, что самое главное, имели систему и СМЫСЛ действий.

Семён Николаевич смотрел в сторону. Любопытство и интеллектуальный азарт следователя взяли верх над страхами и сомнениями исполняющего обязанности начальника.

⁃ Я правильно понял, что, — тут Семён Николаевич подытожил, — есть некто, придумавший историю про гигантского паука, который отрывает людям конечности и они становятся какими-то другими. Этот ненормальный опубликовал рассказ про этого паука. Егоров прочитал рассказ и решил сам так сделать с девушками. Теперь, кто-то начал делать то же, что Егоров, но более «профессионально», — последнее слово Семён Николаевич нарочно исковеркал, чтобы показать как я был не прав.

⁃ Все так, — кивнул я, — но есть ещё кое-что.

Сейчас, эти два трупа, не от «кого-то там», а от автора рассказа, на что он нам поспешил намекнуть запиской. А, во-вторых, нам нужно следить за Егоровым.

— Почему? — спросил Семен.

— Мы полагаем, что Егоров просто «начитался ерунды и сошел с ума», так? — я видел как Семен соображает, — а если тут все немного сложнее? Если Егоров не прочитал и придумал, а научился у кого-то? То есть, смотри, последние два трупа появились, только когда мы Егорова поймали, да еще и с такой пафосной запиской. Может, автор рассказа, который Егорова научил всему этому не думал, что мы его возьмем?

— Только давай без «два трупа»? — я-то даже не обратил внимания сам на свои слова, а Семена, похоже, резануло от того, что я по отношению к Булатову и Кате употребил «два трупа». Ладно.

Когда мы ушли, доктор Гусаров достал матрац, подушку и одеяло. Он не хотел к жене. Он знал, что с самого порога она захочет пообниматься, поговорить или посидеть вместе. Потом, заставит его сидеть с ребёнком и проводить время вместе. Он постелил постель на пол и лёг. На часах было 16 часов. Доктор Гусаров устал.

30

Слушайте, давайте притормозим. Я написал уже 29 частей (эта тридцатая). Рассказал вам о некоторых событиях и людях, которые встретились на моем пути.

Я наверняка не рассказал вам об одной своей особенной страсти: мне нравится «подытоживать». Прямо посреди какого-то действия, я останавливаюсь для того, чтобы сверится с целями, маршрутом и не запутаться в уже сделанном. Для меня, это все равно что взглянуть на карту, сориентироваться на местности и спокойно продолжить путь. Таким образом, я понимаю, что движение мое правильное и точное.

Кого и что мы уже знаем:

Семён Николаевич Михайлов. Отец, муж, полицейский. Работает честно и правильно.

Наталья Николаевна.

Секретарь генерала Якушева. Хорошая, но несчастная женщина.

Егоров.

Сволочь, садист и психопат. Убил четыре молодых девушки.

Есть письмо от какого-то странного типа.

Есть рассказ о Ротакоре, найдённый Семёном Николаевичем.

Есть довольно-таки «мастеровитое» убийство Кати и Булатова. Для того, чтобы это сделать нужно было каким-то образом их выкрасть, связать, отрезать «лишнее». Это требует ума и мастерства.

Есть письмо от неизвестного психа, который является экспертом по подросткам.

Автор рассказа.

Неизвестный (пока ещё). Написал рассказ о Ротакоре и прочей херне. Возможно, он же убил Булатова и Катю. Я спрашивал сам у себя и позволю и вам задать тот же вопрос: с чего я взял, что автор рассказа и есть тот, кто убил Катю и Булатова? Ответ прост: мне просто не хочется верить, что психопатов настолько много, что и Егоров и ещё кто-то другой взялись за реализацию идей этого рассказа. Хотя, я понимаю, что так устроен человек.

Три моих пациента: Елена, Прохор и Евгения.

Этот список не исчерпывающий. Он не поможет вам понять все и больше никогда не путаться в моем не безупречном повествовании. Но, я не могу не составить его, потому что сам, признаться, запутался. Остаётся верить, что обозначение в отдельный список этих явлений и людей поможет мне сохранить логику рассказа и общую мысль.

31

Семён Николаевич писал что-то, сидя по другую сторону стола. За окном поднялся ветер.

⁃ Можно на «ты»? — спросил он.

⁃ Можно, — кивнул я в ответ.

⁃ И, называй меня Семён, — он улыбнулся, но вышло как-то истерично.

⁃ Хорошо.

Перед нами стояла задача: найти автора рассказа. Я искренне полагал, что он сможет объяснить нам и поведение Егорова и гибель Кати с Булатовым.

Я сказал «перед нами»? Любопытно. Я причислил себя к следователям. Самонадеянно с моей стороны. Неужели я настолько стремлюсь к славе, известности. Настолько мне хочется проявить себя и щелкнуть по носу всем: «Считайтесь со мной! Уважайте меня!». Насколько же нужно быть мелким и тщедушным, чтобы выстроить свою работу, свой труд вокруг двух лишь вещей: славы и денег.

Меня затошнило. От собственной тупой, идиотской внутренности. С таким настроением, можно хоть сейчас бросить практику, это дело с Семёном, вообще все бросить и уйти на стройку, мести дворы, мыть полы — все, что угодно. Лишь бы никто вокруг не знал и не видел этой моей пошлости.

⁃ Все в порядке? — спросил Семён.

⁃ Да, — ответил я.

Я прикрыл глаза. Я прекрасно понимаю своих пациентов. Многим, кстати, неочень нравится то, что я называю их пациентами, а не модным и актуальным словом клиент. Но, как бы не называть тех, кто отчасти по своей воли, а отчасти по велению внутреннего неспокойствия приходит ко мне — я их понимаю.

Я вспомнил как сам начал проходить анализ. После стандартной для психотерапии, душещипательной истории о несчастном детстве, наверное, на десятой встрече, я решил спросить у своего аналитика как она ведет записи о пациентах.

— А чем вызван такой интерес? — переспросила тогда мой психоаналитик.

— Ну, мне интересно, как будущему вашему коллеге, как правильно вести записи, составлять ли каталоги и так далее, — пояснил я.

— Вы составляете каталог? — удивилась она, — Какой? Чей?

— Я стараюсь выстроить записи о пациентах соответственно их возраста, уровня организации психики, — я старался произвести на нее впечатление, доложившись о том, сколько усилий у меня занимают записи.

— Вы знаете, — далее, она сказала удивительно тонкую вещь, — это похоже на коллекцию бабочек или жуков.

В тот момент, насколько бы странно это не прозвучало для вас, я почувствовал себя свиньей. Помню, что привычный ее офис на первом этаже хрущевки, пах густым деревом сирени под окном. Дерево, как и прочие в Сибири, разрослось само собой, без всякого вмешательства. И, как и прочие в Сибири, пыталось поймать нечастые теплые весенние дни неимоверно пышным цветением. Это дерево сирени наполняло комнату прекрасным теплым запахом. А мне тогда казалось, что все это великолепие цветущей сирени враз убивает моя собственная свиная вонь.

Тогда, я пришел к главному и страшному выводу о себе: я коллекционирую пациентов. Словно бабочек или жуков.

32

Мы решили отложить дело до завтра. Семён связался с отделом К. Он попросил их выйти на сайт, на котором опубликован рассказ. Нужно было узнать автора рассказа. Срочно, желательно.

Я ехал в автобусе. Шутка ли, но в Калининградском автобусе всегда есть дети. Это так. Возможно, их нет ночью, но тогда нет и меня, поэтому я не могу выяснить наверняка. В том автобусе, где ехал я домой в тот вечер был ребёнок. Усталый маленький мальчик с мамой и папой.

Мальчик кричал постоянно. В одной из криков я услышал «билетик» и решил помочь.

⁃ Смотри, у меня есть билетик!

Мальчик молчит и смотрит на меня. Он переключается.

⁃ Со мной должен был ехать ОГРОМНЫЙ ДИНОЗАВР, но он подхватил сопли и теперь сидит дома и есть варенье.

Мальчик смеется. Мне удалось его переключить. Родители смотрят на меня вопрошающе. Весь автобус улыбается и аплодирует мне.

Жаль, что я не подошёл тогда к мальчику. Вместо того, чтобы помочь родителям его утихомирить, я включил музыку в наушники. Я слушал старые песни. Старые и слезливые. Такую музыку, наверняка, слушают только в наушниках. Если, конечно, тебе не тринадцать. «fear is a heart of love» красиво проговаривал голос в наушниках. К этой песне, кстати, с точки зрения музыки не подкопаешься. Несмотря на четыре аккорда, выстроена она мелодически превосходно.

Город, за окном жил своей жизнью. Мы проехали мимо заправки, где молодой парень на хорошем автомобиле пересчитывал деньги на горючее. Мимо кафе, внутри которого из-за столика вставала пара. Она поправляла волосы, а он сомневался насчет чаевых симпатичной официантке. Он сомневался, потому что не знал как лучше поступить: если он оставит чаевые — остаткам его денег конец, а если не оставит — может наступить конец сегодняшней возможной интимной близости с девушкой. Вдруг, она посмотрит на все это и скажет про тебя «скряга, не буду с таким спать». Мимо аптеки. Мимо кинотеатра. Закрытых, до завтрашнего утра, лавочек.

Мы проехали мимо спального района. В 32 квартире, 125 доме горел свет. Семен уже приехал домой и в не зашторенном окне можно было разглядеть его и жену. Она мыла посуду. Он обнимал ее сзади. Она чуть повернула голову в его сторону и улыбнулась. Их дочь спала. Он устал. Она тоже устала, хоть и не скажет ему об этом.

Город жил. Жизнь любого такого города как наш — витиевата и сложна, но это только на первый взгляд. У всего есть ритм, даже у города. Есть свои слабая и сильная доли. Есть квадраты. Есть паузы. Можно разглядеть, услышать эти ритмичные движения города. Его однообразные течения и вздохи. Стуком каблуков по брусчатке. Вспышками фотоаппаратов и щелканьем затворов камер. Шлепками ударов домочадцам. Пыхтением в зачатии детей. Гулом автомобильных двигателей. Шарканьем зубных щеток. Город можно сжать, стиснуть до размеров одного человека. Это тоже фракталы. Так, по сути, и устроен человек.

33

⁃ Как вам здесь?

Егоров смотрел в стол. Несмотря на это, я посчитал нужным поднять указательный палец и описать окружность в плоскости. Таким жестом ещё показывают «по вертушкам» в кино. Вертушками в кино называют вертолеты. На экране это выглядит так: какой-нибудь истеричный сержант громко кричит, обращая на себя внимание солдат. Двигатели вертолета ревят. Лопасти вертолета начинают прижимать все вокруг к земле и создавать мощнейшие залпы порывистого ветра. Сержант кружил пальцем над головой и все солдаты бегут наперегонки садиться в вертолёт. Их ругают, если они медлят.

Мой жест выглядел, скорее, странно, чем эпично или киношно. Я не был похож на сержанта морской пехоты, а окружали меня всего два человека: Егоров и Семён. Оба не особо отреагировали на мои вращения пальцем. Егоров продолжал смотреть на стол, а Семён злобно смотрел на Егорова.

Семён не мог смириться с моим утверждением, что «так устроен человек». Он не хотел признать, что в природе человека убивать и калечить. Несмотря на все мои доводы, он полагал, что Егоров и прочие ему — всего лишь тварь, падла (как он выражался). Что нет в этом ничего естественного или понятного.

⁃ Как вам здесь? — повторил я вопрос. На этот раз без жестов. Мы оба понимали, где находимся и что именно значит «здесь».

⁃ Мне насрать, — буркнул Егоров.

Ужасное, мрачное помещение. Небольшая комната, в которой проводили допросы, беседовали с адвокатами, говорили с близкими. В этих стенах ждали суда. Хотя, ждать местным постояльцам было особо нечего. Все знали, что будет.

⁃ Мы пришли, чтобы спросить у тебя кое-что, — если признаться честно, я волновался. Да так, что дрожал голос, — ты готов ответить?

⁃ Давай, — буркнул Егоров.

⁃ Ты, давай, нормально отвечай! — Семён наклонился и протянул кулак к носу Егорова. Заключённый дрогнул и съёжился. Его точно бьют здесь.

⁃ Все хорошо, — спокойно сказал я Егорову. Семёну я махнул рукой и состроил гримасу, — мы не тронем вас.

⁃ Мне насрать.

⁃ Что вы знаете о Ротакоре? — спросил я.

⁃ О Нем! — Егоров растянулся в улыбке не поднимая глаз от стола, — о Ротакоре!

Егоров засмеялся. Сам бедолага был напряжен и испуган, но в эту минуту, он растаял. Он растёкся по столу всей своей психотической сутью, он был рад. Смех его тупо бился в стены со сколотой штукатуркой, отскакивал как резиновый мяч от бетонного пола.

Семён не выдержал. Как я говорил вам раньше, его психологический панцырь лопнул, разлетелся на куски. Теперь, Семён стал настоящим: ранимым, обиженным, вспыльчивым. Он стал бить заключённого. Он ударил его несколько раз. Я вмешался. Сперва, я раздумывал: мешать ли Семёну (признаться, ударить Егорова хотелось и мне), но остановил полицейского.

⁃ Нормально ответь на вопрос! — орал Семён. Он искал оправдание собственному гневу.

Лампочка под потолком моргнула. Егоров фыркнул и оскалился.

⁃ Скотина, — сказал Егоров.

⁃ Че ты сказал? — Семён решил повторить урок.

⁃ Подожди! — я прошипел на Семена и схватил его руку, — послушай.

Егоров косился на лампочку и снова опускал глаза к столу. Он бурчал что-то. Когда Семён успокоился и прекратил свое пыхтения на Егорова, у нас получилось прислушаться.

⁃ Козлы. Опять со своей сваркой. Падла. Сколько можно уже. Я точно пойду к нему. Я ему расскажу кто он и что он. Падла.

⁃ Понял? — сказал я Семену. Тот стал успокаиваться. Видно было, что ему жаль этого несчастного. Что бы он не совершил — он болен. Семен, разумеется, этого вслух признать не мог.

⁃ Ротакор покарает его… — я сказал это в надежде подыграть, раскрутить как-то Егорова.

⁃ Да, — Егоров улыбался, — Ротакор благородный. Уста Ротакора несут весть Благую и сам он есть Вестник Благости. В Его Чертоги мы идём.

⁃ А как мне найти путь к Нему?

⁃ Только достойный может отыскать к нему путь, — Егоров покачал головой.

⁃ Но мое сердце жаждит встрететь Его! Как мне доказать, что я достоин?

⁃ Тебе нужно открыть Ему дорогу, — Егоров посмотрел на меня.

— А где мне узнать эту дорогу? — я заходил резко, но времени было мало. Да и терпения у Семена тоже, — Может, есть кто-то, кто смог бы меня научить?

— Ты не достоен, — спокойно ответил Егоров.

— Но, ведь я истинно жажду этого!

— Нет, — покачал головой Егоров, — ты личина. Ты не можешь ничего жаждать. Жажда — есть удел Идущих.

Нужно было пробовать иначе. Я наклонился к нему ближе, оперся локтями на стол. Семен хотел остановить меня, но было поздно.

— Василий, — сказал я спокойно, — я читал о вас. Я говорил с вашими соседями. Вы выросли в ужасных условиях. Вам никто не мог помочь. Ваша родная мать била вас. Несколько раз органы опеки заводили на нее дело, хотели лишить ее родительских прав, но ей удавалось выкрутиться. Вам пришлось не сладко. Мой коллега — полицейский. Он не понимает вас. Он не понимает почему вы так сделали. Но я — психолог. Я понимаю вас лучше, чем любой из тех, кто уже с вами беседовал: адвокат, полицейские, дознаватели, следователи, начальник и охрана.

Я не хотел запутать его. Я не хотел обратить его на свою сторону или что-то подобное. Моим единственным желанием было расслабить его, но я недооценил ситуацию. Я недооценил то, сколько его били здесь и в каком состоянии он находился.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

У людей безумных взгляд особенный. В книгах и фильмах, обычно (кроме, наверное, киношного персонажа Доктора Лектора), нам говорят о «страшном», «жутком» или каком-нибудь ещё взгляде.

На самом же деле, глаза человека убившего трёх женщин ради выдуманной истории об огромном Пауке, переносящий людей в лучший из миров — это пара слишком спокойных, немигающих органов восприятия. Его глаза смотрели на меня в упор. Обычно, человек ищет какую-то точку на лице, куда можно смотреть. Потому что смотреть прямо в глаза — вызов в животном мире. Егоров смотрел в глаза. Он пытался высмотреть что-то по ту сторону глаз. Он искал в моих глазах что-то.

⁃ Ты можешь начать, если хочешь, — Егоров подначивал меня.

⁃ А с чего начать?

Он снова начал смеяться. Его хохот, наверняка, слышали везде. Сейчас, глядя на меня, он, казалось, не стеснялся и не боялся ничего.

⁃ С чего начать? — передразнивал меня он.

Он смотрел на меня. Вытянув указательный и средний палец, он быстро соединял и разъединял их, приговаривая «чик-чик-чик».

34

По дороге не случилось ничего важного или интересного. Мы обсудили Егорова. Сошлись на том, что он изверг. Именно так. Семён, сперва, пытался перепробовать несколько определений на пути к машине:

⁃ Козел, скотина, мудак, — говорил Семён. Он ещё много перечислял, но тут такого не скажешь.

⁃ Изверг? — я попробовал подкинуть вариант.

⁃ Да, — Семён вспыхнул, — точно, изверг!

Больше мы и не разговаривали. Нам обоим было непросто сегодня. Быть в таком месте и беседовать с таким человеком — та ещё работка. Никаких денег за такое не нужно.

Не могу сказать, что мы сегодня так уж хорошо справились. Мы не узнали ничего нового. Мы никуда не продвинулись, не получили новых зацепок.

⁃ Надо пней подключать, — Семён был сосредоточен.

⁃ Кого?

⁃ Ну, пней, — Семёну казалось, что это знают все.

⁃ Что это?

⁃ Не что, а кто! — он явно кайфовал от моего незнания.

⁃ И кто же это?

⁃ Стукачи.

Система была такой (как я узнал позже): у каждого следователя были агенты и доверенные лица. Доверенные лица могли быть кто угодно, чаще всего «бабка на лавке», утверждал Семён. Агенты — люди, которые приносили различные ценные сведения следователям. Там все хоть и тайно (агентов раскрывать нельзя), но с документами. Конкретно пни — это агенты внутрикамерные.

⁃ То есть, ты хочешь чтобы его сокамерники попытались выспросить? — дело раскручивалось чрезвычайно круто: все эти пни, камеры.

⁃ Нет, — Семён покачал головой, — так не делается. Разговорят за жизнь и только.

Мы добрались до здания полиции. Семён по дороге кому-то звонил и назначал встречи. Вероятно, сотрудникам отдела К. Нас ждали. Ребята были готовы к нашему визиту: на столе стоял кофе и красивая ваза с беляшами.

35

Мы сидели за столом в кабинете на мансардном этаже. Единственное окно: гигантская куча стекла и дерева в самой крыше. Из окна дуло сквозняком.

Ребята не представились. Их было двое. Оба в брюках и рубашках. С похожими короткими стрижками. У обоих на столах крутые смартфоны и брелоки с ключами от автомобилей. Их оружием были компьютеры. К сожалению, внешне они не имели ничего общего с киношными героями, взламывающими личные данные пользователей сети для сохранения мира во всем мире: анб, цру, фбр. Были бы они хоть сколько нибудь странными на вид, немного чеканутыми — было бы интереснее.

Семён смело взял беляш из вазы. Чувства профессионального родства, близости по общую сторону баррикады в борьбе с преступностью, делало их общение братским.

⁃ Че получилось? — он жевал жирный беляш и говорил невнятно.

⁃ Ух, — один из двух одинаковых полицейских начал, — мы связались с сайтом, на котором было выложено это говно. Там нас сначала хотели послать, но мы им отправили официальный запрос. Пришлось составить все по форме. Они дали нам айпишник и почту. Мы с провайдером связались, потом с почтовым сервисом.

⁃ А зачем с почтовым? — спросил Семён.

⁃ Аааа, — двое одинаковых полицейских усмехнулись, — смотри тут как: мы вообще довольно ленивые. Переделывать мы не любим, поэтому делаем сразу хорошо. Вот смотри: если выясниться через провайдера адрес домашний этого козла, а вы приедете и будет пусто? Скажите нам «ой, а тут пусто». Мы поэтому сразу пробиваем откуда ещё он в сеть выходит, где ещё его можно найти.

⁃ О, — Семён вытянул лицо, — молодцы.

Ребята фыркнули. Такого количества позерства и пафоса я давно не встречал. Они им пропитаны что ли. Вымочены, маринованы, как имбирь.

⁃ Погодите, — сказал Семён, — так а на сайте вам всего один айпишник дали?

⁃ Да, — парни пожали плечами — а че?

⁃ Ну если айпишник один, — значит на сайт он только из дома выходит. Не логично ли тогда, что он в принципе место не так часто меняет?

Ребята понимали, что Семён прав, но не могли с ним согласится. Если бы они согласились, то это бы означало, что вся работа с почтовым сервисом — лишняя. Это бы означало, что какой-то следователь понимает в вопросах, касающихся их отдела.

Это напомнило ребятам ту беседу, которую они вели недавно на обеде. Работы у них было не так уж и много, поэтому на обеде (и не только) им не нужно было отдыхать. Вместо этого, в официальный перерыв они занимались те же, чем обычно (болтовнёй), но официально.

Так вот, недавно они обсуждали ценность их работы на примере киберпреступлений.

⁃ Вот, один у другого деньги украл в нэте. Че делать?

⁃ Ну, по сайтам пробить, по картам банковским. К чему ты?

⁃ Да я подумал, может же любой следователь эту работу сделать. Нафига нас в целый отдел-то выделили?

⁃ Ты обалдел?

Забегая вперёд, скажу, что сошлись они на безусловной ценности и значимости их работы. Поэтому сейчас, когда Семён сказал «не то», они переглянулись и сказали почти хором:

⁃ Да ну тебя.

Один из парней молча, но довольно вежливо, убрал чай и беляши со стола. Он как-будто решил ошибочно, что чаепитие окончено и, скажи ему сейчас «Я ещё не допил», он засмущается и поспешит вернуть все на стол. Но, на самом же деле, это был жест «идите нахер отсюда».

⁃ Адрес напишите, — сказал Семён выходя.

Один из ребят открыл на компьютере ворд, написал адрес, расплескал строчку текста двенадцатым кеглем по странице А4. Семён взял лист и прочёл адрес. Калининградская область, город Зеленоградск, улица Тургенева 38б, квартира 14.

⁃ Нахрена вы бумагу— то тратили? Тут 9 слов печатать.

⁃ Потому что мы современные.

Один из парней сказал это глядя в монитор. Они закончили беседу с нами и вернулись за компьютеры. Им не понравилось как Семён говорил. Им не понравилось, что он много ел. Им не понравилось, что Семён несерьёзный. И вообще, иди ты нахер Семён.

36

Игорь, Влад и Миша уже ждали нас в машине. Несмотря на их внешность, на все эти каски и автоматы, сегодня я никак не могу сказать, что были они в «боевой готовности»: они как обычно шутили и смеялись. Даже интересно, как им удаётся так быстро переключаться на дело и в самую секунду (даже не минуту), когда машина останавливается по нужному адресу, выпрыгивать и хватать свою «жертву». Хотя, конечно же, не жертву, а совсем даже наоборот.

Трое ребят почти одного роста, все трое выше меня на полторы головы. Все трое не накачены, но физически очень крепкие. Это было видно по тому, как ровно и правильно сидит форма, по их движениям: резкие, быстрые.

Ехали мы со скоростью 130 километров в час. С такой скоростью движется комета, ну, или ракета, на худой конец. Наш транспорт, старый и ненадежный, был похож на коллег Моисея, дошедших до Святой земли: и те люди, и этот автомобиль настолько устали от сорокалетней дороги, но привыкли к движению, что это самое движение и стало основной жизненной силой. Кажется, что остановись мы на светофоре (а ехали мы без светофоров) — мы больше не тронемся с места.

Думаю, что вспомнился Моисей мне не случайно: ехать на старом отечественном автомобиле со скоростью 130 километров в час — та ещё «проверка веры».

Пейзаж за окном был однообразным и надоевшим. Лето уже ничем не могло удивить и стояло стойкое послевкусие «так и должно было быть».

Ребята из группы захвата перестали смеяться и думали о чём-то своём. Игорь думал о чём-то своём уставившись в окно. Взгляд его был немигающий и тяжелый. Такой случается у людей, поднимающих большой, тяжелый груз внутри себя. Игорь заплакал бы, если бы сказал хоть часть того, о чем он думает. Ему было больно, страшно и одиноко. Жена Игоря вчера проделала гнусное и страшное предположение: она заметила мужу, что все это время, на предмет фертильности тестировали, изучали и исследовали только ее одну.

Игорь напрягся. Они сидели на диване. По телевизору шла мучительная ерунда. Игорь обнял ее полтора часа назад, после того, как сходил за чаем. В тот момент, когда жена предположила у него бесплодие (чем, безусловно, унизила его), рука его уже затекла. От обиды (а ещё от желания показать как сильно она его обидела) Игорь убрал руку. Он театрально отодвинулся от жены, повернул голову, выпучил глаза: «Что?». Вышло очень мощно (опять же, в театральном смысле). Жена предложила сходить и сдать тест на фертильность.

Игорь не вежливо отказал ей. Сейчас, он жалел об этом. Ему не хотелось обижать жену. Тем более, что размышляет она вполне рационально.

В знак своей, не столько покорности, сколько уважения к супруге, в утреннюю яичницу Игорь добавил петрушку. Он съел ее глядя на жену и одобрительно кивая ей: «я согласен; сделаем как ты скажешь». При этом, строго говоря, не знал, что именно нужно сделать. «Тебе нужно будет сдать сперму, которую проверят на активность сперматозоидов».

Игорь смотрел в окно. Он готов был плакать. По другую сторону поля, что они проезжали, вилось длинным удавом Приморское полукольцо. Машины на нем двигались быстро и уверенно. Игорь заплакал. Где-то в глубине он нащупал и тянул мысль о том, что будь его сперматозоиды такими же резвыми и уверенными как машины на этом шоссе — у него давно уже до бы сын. Или дочь. Без разницы.

37

Миша молчал. Он искал повод как-то подколоть, ущипнуть Игоря. Ему нравилось это делать. Ему нравилось видеть как тот хмурится, как начинает оправдываться в ответ на очередную издевку. Ему приятно было, даже если Игорь начинал всерьёз злиться на него в ответ. Ему нравилось видеть его улыбку. Ему приятно было видеть его губы, в серьезной ухмылке, собранные вместе под самым носом.

Миша и Игорь никогда не были вместе. Глупо было даже думать об этом. Более того, Миша никоем образом не показывал, не намекал и не давал понять Игорю о том, как хочется ему как-нибудь набраться храбрости и поцеловать друга.

Миша не был слишком умным, но понимал одну простую вещь: Игорю тоже этого хотелось. Миша знал это, несмотря на то, что не было никаких внешних проявлений желания Игоря. Миша знал, что все естество друга хочет слиться с ним в одно целое.

Он представлял (и не редко, скажу я вам), как они скидывают форму, оставаясь в одних шлемах и жилетах. На их телах выступает испарина — вина психического напряжения. Их тугие упругие дубинки касаются друг друга.

Зрелище весьма и весьма комичное, я согласен. Почему же Михаил де-факто был уверен в желаниях друга? Это действительно интересная история.

Случилось все в позапрошлом году. Весь их отдел загнали тогда на психологические занятия. Нехотя, группа из двадцати крепких ребят тащилась в аудиторию местного вуза МВД. Было холодно, но ни один из них не расправил шапку на уши.

Толпа из двадцати красноухих бойцов группы захвата пришла в аудиторию местного вуза мвд. Лекций было много. Чудовищно много для ребят, чья работа состоит только лишь из побоев и причинении увечий (не нарочно).

Лекция, которая важна в моем рассказе касалась психологии. Лектору, как и ребятам, давалась эта лекция непросто, отчего он (а лекцию вёл мужчина около сорока лет) решил «быть полезным». Похвальное желание (так ведь тоже устроен человек).

Лектор рассказал ребятам, что есть такие желания, о которых мы не говорим. Лектор сказал, что эти желания могут даже быть отрицаемы сознательно, но накладывают отпечаток на то, что человек делает.

Михаил, в это время дремавший, вовремя проснулся и вопросительно посмотрел в сторону кафедры на фигуру в мятом коричневом пиджаке (Михаил дремал, положив голову на сложенные накрест предплечья, отчего глаза плохо видели).

— Это как? — спросил Михаил.

— Например, — лектор искренне обрадовался вопросу, — вы говорите, что хотите работать. А через неделю остаётесь дома по причине температуры. То есть, желание остаться дома было неделю назад, но вы его не осознавали.

— Не осознавали… — повторил Михаил.

В тот момент, Михаил подумал о Игоре и его жене, о их неудачных попытках завести ребёнка последние пол года. Это ли не пример вытесненного нежелания иметь ребёнка? Так подумал Михаил в тот момент.

Сейчас, Михаил смотрел на Игоря. Он сомневался стоит ли как-то подшутить сейчас над ним или лучше сказать нечто утешительное, доброе.

— Че молчишь? На херу торчишь? — спросил Михаил.

38

Меня затошнило от дороги. Семён спал. Он уснул практически в ту же минуту, как мы сели в наш транспорт. Он дал водителю адрес, сказал Игорю, Владу и Мише короткое «брать будем, если повезёт» и уснул. Спокойным, Мирным сном. Семён устал — это было очевидно и понятно, учитывая сколько всего на него свалилось разом. Пока он спал, ему звонила жена. Ей просто стало интересно как у него дела. Она беспокоилась о нем, но в душе сохраняла надежду, что он «одумается», что скажет ей «я принял решение стать начальником отдела». Она хотела, чтобы он поймал убийцу. Тогда бы ему неизбежно дали новое звание и повышение. Не отвертишься, как говорится.

Но Семён спал и не слышал ее звонка. Зато слышал Влад. Он тоже пытался уснуть. Пытался, но у него все никак не получалось. Владу, в отличие от Семена, не от чего было уставать: у него не было ни семьи, ни детей, ни сложностей на службе. Влад из тех людей, кто умеет делать все и с первого раза. Если он брал баскетбольный мяч — бил трехочковый. Если выпрыгивал из служебной развалюхи для захвата преступника — ни разу его инстинкты, реакция и навыки охотника не давали осечек. Если чувствовал, что хочет женщину — несколько представителей женского рода словно по волшебству появлялись перед ним. Но Влад был из тех, кто не ценит ничего перечисленного.

Красивый, с правильными и точными чертами лица, спокойным и усталым взглядом — этот парень действительно красив. Но и этого он не ценил. Нет, он не считал себя уродливым или что-то вроде этого (а то у меня самого тут же родилась аналогия с одной моей пациенткой). Напротив, он знал, что привлекателен. Он знал, что может даже не отыскать, а попросту позвать за собой любую девушку, из тех, что ему понравится.

Но, вместо того, чтобы строить семью или продвигаться по карьере (а на это у него тоже были способности), он мечтал стать актёром. И тут мы видим Влада всего как он есть. Потому что мечта эта (быть киногероем), не была его «заветной» или давней. Это, скорее, было мечтанием вопреки. Все наперебой рассказывали ему как здорово у него выходит работать. В ответ, он морщился, слал всех к черту и придумывал себе мечту о съёмочной площадке.

К слову, в полицию он ушёл по тем же самым «вредным» основаниям. Закончив школу, учителя плакали, вручая ему аттестат. Они плакали, потому что потеряли, как им казалось очень талантливого парня с ангельской внешностью (а учителя, как мы помним, чаще женщины, поэтому их грусть понятна). Учителя крайне рекомендовали ему идти в ту профессиональную область, где его талантам найдётся место: политика, журналистика, преподавание, актерская стезя, проституция, мужской стриптиз (последние два пункта они вслух не говорили, но надежда была).

Влад слушал их и мысленно, ведь тогда он был в их условном подчинении, посылал их к черту. Зато точно понял куда пойдёт: в полицию. Из вредности.

39

Водитель остановился. Я даже не заметил, как трое наших попутчиков выпрыгнули из машины и быстро двинулись к подъезду. Семён с силой закрыл и открыл глаза. Он тоже закрывал уже за собой дверь. Я остался в машине. Шок, страх, неумение так быстро соображать — все это в куче сделали из меня компостную яму.

— Ну, давай, — Семён подключил к своей просьбе хаотичные движения руками в воздухе, так он хотел растормошить меня.

Мне было страшно. Горло схватило тугим железным прутом, стянутым вокруг шеи. Легкие давали ничтожно мало воздуха. В них залили свинец.

Трехэтажный немецкий дом смотрел на меня и хохотал. Дом живет в три раза больше, чем я. Он видел многое. Сперва, дом был пуст. Потом, с годами, он обрастал, как канализационная труба обрастает сгустками жира и ржавчины, налетом от человека. Этот налёт, жесткий и чёрный, может плавить сталь, крошить в мелкую пыль кирпич и камень. Этот налёт не может не появится. Потому что именно так устроен человек: живя, выблевывает он сгустки всего черного, что остаётся налетом на его жилище.

Внутри этого дома была деревянная межэтажная лестница и надписи на стенах. Пока мы шли на третий этаж, я успел прочитать большинство из них: анархия, в квартире 5 мразь, Новый Дом, лена я тебя люблю, лена мышь конченная, должники, русский рэп.

Третий этаж. Я запыхался. Дверь была перед самой лестницей. Трое из группы захвата замерли перед дверью. Они ждали нас. Я поднялся последний. Позади, на лестнице, мелькнул силуэт. Это волнение. Никого там нет.

— Открывайте, — Семён постучал в дверь, — полиция.

Тишина. Лестница скрипит этажом ниже. Снова волнение. Там никого не может быть. Если только кто-то из соседей выглянул.

— Ломаем.

Семён торопился. Даже мне было ясно, что стоит постучать ещё, что нет никакого повода вламываться так быстро. Человек может быть на горшке, в конце концов. Дверь мучительно завизжала. Игорь сломал дверной проем карманной монтировкой.

Три комнаты и кухня расходящиеся в разные стороны по коридору. Линолеум на полу. Грязный, старый. К нему прилипает обувь и почти невозможно различить узор. Обои в цветы. Там почти не было мебели. Ребята сработали быстро: они прошли все комнаты, не найдя ничего. Ничего живого, если быть точным.

Небольшого размера кухня. Нет ни столовых приборов, ни плохонькой печи или конфорки. Один шкафчик. Холодильник. Стол и два стула. Ах да, и лампочка под потолком.

Семён подошёл к холодильнику. Остановился, чтобы надеть перчатки. Здесь явно никто не жил, поэтому содержимое холодильника не может быть чём-то съедобным.

— Осторожней, — я хотел предупредить Семена.

— Я знаю, — он сказал это резко, но не грубо. Скорее, он дал понять, что понимает где мы и что делаем.

Под холодильником была лужа крови. Внутри, на четырёх полках аккуратно отсортированы руки — на одной полке, ноги — на другой, гениталии — на третьей, глаза в пластиковых пищевых контейнерах — на четвёртой.

Входная дверь, все еще была открыта. Она скрипнула. Силуэт в двери расхохотался. Силуэт в дверном проеме крикнул нам «ублюдки» и быстро побежал вниз по лестнице. Семен не успел скомандовать бойцам, да этого и не требовалось — трое наших ребят уже бежали за силуэтом. Я выглянул в подъезд. Я видел и слышал как некто бежит, истерически хохоча вниз по лестнице. Я видел и слышал, как трое наших ребят бегут за ним.

Но, выйдя на улицу, я не увидел никого, кто мог бы быть похожим на этот силуэт. На улице стояла наша машина. Водитель смотрел сериал на смартфоне. Трое наших ребят бегали вокруг дома в поисках неизвестного. Ему (а судя по голосу это был мужчина) удалось уйти.

Знаете, у меня нет сил и желания в данный момент перечислять детали увиденного в этом доме. Я прикреплю отчёт, который написал Семён.

Протокол от 3 августа 2019 года.

В ходе следственных мероприятий, проводимых по делу 135/21-У, оперативной группой в составе лейтенанта Михайлова С.Н., привлеченного к делу психолога и группы захвата, был произведён обыск по адресу г. Зеленоградск, ул. Тургенева, дом 38б, квартира 14.

В ходе обыска были обнаружены в холодильнике человеческие части тела (именно: 12 рук, 12 ног, 12 глаз, 4 мужских половых органа, 8 женских грудей). В комнатах были обнаружены три трупа с множественными следам. и насильственных действий. В каждой из трёх комнат наличествуют следы, по предварительному заключению, оккультных обрядов: рисунки выполненные кровью, свечи. Также было обнаружено 30 плащей чёрного цвета с капюшоном. Предварительно установлено, что в данной квартире по указанному адресу действует группа лиц с целью проведения оккультных обрядов.

Семён не отметил только две вещи:

1. Эта квартира отвратительна. Без преувеличения.

Тела, в каждой из комнат, были без конечностей, обёрнуты пищевой пленкой. Вокруг нечто похожее на пиктограммы. Таких символов я ещё не видел.

2. Мы нашли книгу. Небольшую рукопись, заляпанную кровью и чём-то ещё (эксперты сказали, что спермой). Рукопись называется «О Благости Творца). Ещё я прикреплю тоже.

О Благости Творца.

Творец соткал паутину вселенной. И прильнули к паутине вселенной мухи звёзд. И прильнули к паутине вселенной мотыльки планет. И в брюхе мотыльков планет рождаются личины паразитов и дети Его. И паразиты, рождённые в брюхе мотыля Земля, идут, сбитые с Пути. И увидел это Творец. И Творец послал сына своего Ротакора. И дал Творец сыну своему Ротакора единственное задание: вернуть личин к Дому Творца. Ротакору стало нужно построить Новый Дом для очищения личин.

И выберет он тех, кто Следует к Его Новому Дому. Тех, кто услышит Его слово и получит его Благость созерцания мира со сводов Нового Дома. И обретает каждый Идущих и Ищущий руки, чтобы отсекать лишнее. Обретает каждый Идущий ноги, чтобы следовать вдоль мотыля Земля в поиске личин. И обретает каждый Идущий и Ищущий глаза, чтобы видеть Его творение.

И сказал творец, что личине не нужно ни ног, ни рук, ни глаз. Ибо личина слепа и путь ее бесцелен и разрушителен. И Высшей Благостью для личины может быть лишь Путь.

И пусть, Ищущие, чьи наречения начертаны ниже, Благостью Творца, станут Мечом и Копьем Ротакора.

40

Наталья пришла домой. Она закрыла дверь. Она расслабила руку и сумка выпала на кафель коридора. Уродливый сероватый с рыжими цветочками пол гулко отбрыкнулся.

Наталья не стала разуваться. В этом, честное слово, не было никакого смысла. Если ты решил закончить свой день, всю свою жизнь одним махом — кому какое дело до твоего пола и обуви.

Ещё, она не купила ничего на ужин. Это она сделала нарочно: из расчётливости. Опять же, какой был бы в этом смысл. Она читала, что при повешении человек писается и какается. Так зачем рисковать покупая, и тем более, поедая ужин?

Она прошла по квартире трижды. Она осмотрела все, что есть вокруг. Она посмотрела на гладильную доску, стиральную машину, раковину и душевую кабину в ванной комнате. На унитаз смотреть не стала, потому что считала себя очень воспитанной. Она посмотрела на кухонный гарнитур, плиту, столовые приборы и раковину на кухне. Подумала о духовке. Разогреть и сунуть голову. Слишком много страданий. Потом, подумала о сковородке. Она вспомнила, как ходила покупать ее в прошлом месяце. К ее удивлению, продавцом оказался мужчина, ее ровесник. Он даже взял ее номер телефона. Он даже звонил ей под предлогом акций и скидок. Он даже приглашал ее сходить куда-нибудь. Она отказалась.

Она зашла в комнату. Лучше всего повеситься на люстре. На крепком железном крюке, за который держится страшненькая дешевая стеклянная чашка с лампочкой. Мастер, устанавливавший этот крючок, убеждал ее, что сделал свою работу хорошо. Он тогда сказал:

⁃ Я за плиту перекрытия закинул дюбель специальный, — мастер показал на крючок, — теперь, слона можно вешать!

Слона — это как раз про меня, подумала тогда Наталья и не улыбнулась мастеру. Он смутился, потому что решил, что пошутил и что шутка удалась. Но, Наталье было не до шуток. Сейчас, глядя на этот крючок, она вспомнила слова мастера и посмеялась. Здорово ведь придумал мастер! Крючок для слона!

С веревкой сложнее. Она забыла купить (а, ведь, сделала пометку в календаре) в строительном магазине «что-нибудь, что бы выдержало слона». Была только синтетическая веревка для белья из хозяйственной лавки. Наталья вспомнила эту веревку и расстроилась: на память, веревка тонкая и непрочная.

Наталья вернулась на кухню. Она выдвинула верхний ящик комода «со всякой мелочевкой». Она достала веревку. Впервые за долгое время, за месяцы беспросветной тьмы внутри, она искренне обрадовалась! Веревка была куда толще, чем она запомнила! Эта веревка точно «даже слона выдержит»!

Наталья поспешила в комнату. Скинула с себя кофту. Сложила веревку втрое (на всякий случай). Подставила стул от кухонного комплекта. Скрутила узел. Ее движения были легкими и быстрыми. Ее глаза горели от предвкушения довольными, радостными огоньками.

Она повесилась.

Стул грохнулся на ламинат. Дешевый, звонкий ламинат «под паркет». Крючок и правда выдержал. Веревка выдержала. Стул отлично сработал. Наталья, предусмотрительно сохранявшая диету не обделалась. То есть, все, в целом, так, как она и хотела.

Наталья слегка покачивалась под люстрой. Она была похожа на продолжение стеклянной чаши светильника. Если включить свет — он будет идти от самой ее макушки.

Дверь зеркального шкафа-купе приоткрылась. Осторожно, по очереди, вышли двое.

⁃ Тише, — остановил напарник.

⁃ Для чего мне быть тише, брат? — второй был спокоен и сдержан.

⁃ Вдруг жива ещё, — первый волновался, словно делал это впервые.

⁃ Брат, — второй положил первому руку на плечо, — она ушла.

⁃ Ну, хорошо, — выдохнул первый, — одной личиной меньше.

⁃ Ты прав, брат! — улыбнулся второй, — прав! Она ушла к Творцу!

Они повернулись друг к другу и стали лицом к лицу, находясь в каких-то двадцати сантиметрах. Руки их лежали на плечах друг друга. Они помолчали. Их глаза закрыты.

«Наши глаза видят, как личина идёт к Творцу. Наши руки проводили ее. Наши ноги были рядом с ней указывая Путь. Будет благословенная ее дорога. Не возвращайся. Не возвращайся. Не возвращайся.»

Они договорили. Их лица светились от улыбок. Они были счастливы.

Первый, проходя мимо Натальи, ткнул ее указательным пальцем в ногу. «Пяун» сказал первый.

41

Наталья совершила то, что планировала давно. В этом нет ничего удивительного или грустного, как я считаю. Это был ее выбор и ее желание. Человек, как я люблю повторять, устроен именно так, а не иначе. Ему свойственна грусть. Ему (то есть, человеку), свойственно то, что Фройд довольно поэтично обозначил как столкновение собственных внутренних желаний и внешних норм. Человеку свойственна такая дихотомия. Я даже не стану говорить, что смерть Натальи должна хоть сколько нибудь огорчить меня или вас.

Она повесилась. Только так можно обозначить конец ее пути в моей истории. Можно только добавить, что, после ее акта неповиновения природе, ее тело было зарыто в землю. Земля была щедро сдобрена слезами и соплями тех, кто взялся ее провожать. Там были соседи, друзья и родственники — все те, кто ни разу не звонил и не навещал Наталью. Эти люди, словно стояли за углом ее многоэтажки в нетерпении смерти, которая даст им, наконец, возможность выйти и поприветствовать женщину. Точнее, «проводить в последний путь». Иными словами, пообщаться, наконец, с Натальей.

Гости этого события стали разными добрыми словами вспоминать ее характер, манеры и добропорядочность. Один дальний родственник, покрытый шрамами от угревой сыпи, стал говорить о том, как он однажды застукал ее пятилетнюю за раскуриванием сигареты. Как он стал ругать ее, а она опустила глаза и просила прощения. Очевидно, что с тех пор они не виделись.

Много еще было сказано того, что живую Наталью как минимум смутило бы. И никак не могли гости разойтись, переворачивая воспоминания о женщине туда-сюда. Но, нам с вами, придётся оставить Наталью в земле и больше не возвращаться к ней. Именно так, мне кажется, нужно поступать с покойниками.

42

Семён Николаевич Михайлов сидел в кабинете. Он закрылся изнутри и пытался понять, что натворил. Подчиненные его не решались стучать в кабинет. Люди они были не слишком умные или понятливые, но смекалистые до разговоров с начальством. А Семен Николаевич с сегодняшнего дня стал для них начальством.

Поменялось все и ничего одновременно. Он сидел за столом Булатова, который, по распоряжению начальства еще более значимого, вычистили от всяких личных упоминаний на рассвете. Кабинет был наполнен мебелью, но не имел ничего личного. Все, что хоть как-то могло отражать Булатова или связано было с ним — убрано.

Семен смотрел на стол. Большой Т-образный письменный стол руководителя из дуба. Такой стол стоит больше, чем вся мебель в квартире Семена. Стол чем-то напоминал мебель Сталина или какого-нибудь другого властного и важного человека. За таким столом впору распоряжаться чём-то существенным, влиять на мироустройство. Несложно было вообразить, как кто-то (скорее всего, усатый) говорил по дисковому пластиковому телефону в полголоса. Этот кто-то негромко сообщал о своих идеях и объявлял очередное собрание, назначая его на полдень.

В кабинет постучали. Это был младший сержант Свиридов. Невысокий парнишка лет двадцати на вид. Свиридову приходилось совмещать в себе два качества: быть наглым и доброжелательным. Ни тем ни другим, кстати, он не являлся. В жизни, вне стен МВД, его можно было бы охарактеризовать как человека грустного и спокойного. Но, будучи человеком чрезвычайно молодым на вид (Свиридову позавчера исполнилось тридцать два года), он избрал наглость и доброжелательность своими орудиями. Первое качество помогало ему не тушуясь вступать в диалог с кем угодно. Второе качество, спасало его от бесконечной чреды вопросов о его возрасте.

Сёмен слышал как Свиридов стучит в дверь. Семён слышал даже, как Свиридов громко сказал «ну щас он откроет и я спрошу. Может, какие новые распоряжения будут. Может, что объявит наш командир новый».

Семён Николаевич Михайлов ничего ещё не объявлял и не назначал. Он разложил на столе материалы дела и встал, глядя на раскрытые папки с фотографиями, протоколами, распечатанными отчетами.

Все было выполнено по форме. Каждый отчёт, каждая самая маленькая и малозначительная бумага была сделана правильно. Семён лично проследил за исполнением всего в срок и в должном виде. Теперь, когда все материалы, имеющиеся по делу, лежали на его новом Т-образном столе, он мог с уверенностью сказать, что у него нет ничего. Ни одной зацепки, ни одной ничтожной нити, которая бы смогла его привести к цели.

43

Егоров находился в СИЗО-1 на ул. Ушакова 2–4. В обычной, прежней жизни на свободе, у него не было ничего, что приводит к наличию каких-либо благ: ни денег, ни власти, ни влияния или знакомств. В заключении, ничего из перечисленного к нему не прибавилось, от того и жизнь его не стала лучше. Будь у него деньги или связи он бы мог поставить себе в камеру телевизор. Или есть что-то вкуснее, чем казенная еда. Или заиметь шампунь.

Понимаю, что, глядя на Егорова сейчас, его даже может стать жаль. Целый день он сидит в камере и смотрит в краешек стола. Или в стену.

Егоров, по натуре человек не злой, попросту не станет ругаться или, тем более лезть в драку. Здесь, к слову, не дрался ни разу ни с кем. Есть граждане, которые так и чешут костяшки пальцев, чтобы с кем-нибудь побадаться, но Егоров их стороной обходит. А граждане эти и ругают Егорова ни за что и плюют в него и слова всякие нехорошие говорят.

— Че ты им не ответишь? — спросил сокамерник Егорова, после очередной такой стычки.

Егоров молчал. Ему нечего было ответить этому человеку. Так же, как нечего было сказать тем гражданам, что плевали в него. Егоров лишь смотрел в крашек стола.

— Я бы им, на твоем месте, — продолжал сокамерник, — зубы бы вышиб уже.

— Может, — предлагал другой сокамерник, — он ШИЗО боиться?

— Ну, может, — растягивал один сокамерник, — боишься шизуху?

Егоров молчал. Он представлял, что на самом краю стола, так настойчиво изученного им за время предварительного содержания, расположилась вся наша, известная до какой-то степени, вселенная. Он представлял, как Ротакор поднимается с обратной стороны стола-вселенной и видит, что люди, так настойчиво считающие собственные жизни и деяния хоть сколько-то ценным, разбегаются и самостоятельно прыгают в Вечность. Это было бы прекрасно.

Егоров понимал, что его вера недостаточно сильна. Он знал это, потому что брат Николай и брат Никита всегда повторяли ему «Если в вас есть истинная вера — достаточно лишь захотеть и тварь вокруг вас начнет сама себя убивать». Егоров знал, что в нем нет такого количества веры. Доказательством этого являлось неугомонное бурчание в ухо его соседей по камере.

Сокамерники Егорова посчитали, что он не увидит, как они растеряно переглядываются. Как спорят, не произнося ни слова о том, кто следующий будет пытаться разговорить Егорова.

44

Ночью, Егоров услышал голос. Он проснулся от этого голоса и сел в шконке, опустив ноги на деревянный пол, окрашенный коричневой густой эмалью. Свет от фонарей бил в окна наискось, расслаиваясь в решетках. Этот голос исходил из самого центра столешницы-Вселенной. Этот голос был прекрасен и спокоен. Голос приказал Егорову слушать.

— Я слушаю, — сказал Егоров, опустив глаза.

— Эти двое, — говорил голос, — тебе не братья. Эти двое пришли, чтобы нюхать и спрашивать.

— Я знаю, — Егоров не поднимал глаза.

— Они хотят, чтобы ты слушал их и верил им, — продолжил голос.

— Да, — кивал Егоров.

— Перестань слушать, — приказал голос.

Егоров лег, но не смог уснуть.

45

Утром следующего дня сокамерники опять решили поболтать с Егоровым. Мужчина верил голосу из столешницы, поэтому понимал, что говорить с этими двумя нельзя. С любой возможной точки зрения это звучит абсурдно.

Позже, на прогулке, к нему опять норовили пристать эти граждане (так называл их сам Егоров).

Егоров шел, задумавшись, когда на него плюнули. Плевок вонючей слюны пришелся Егорову на плечо. Мужчина не обернулся. Напротив, он зажмурился и стал изо всех сил собирать всю свою веру в кулак. Он шептал «я верю; я хочу, чтобы ты сам избавил меня от себя». Но, этого не случилось.

К нему подошли трое.

— Здарово, — сказал один из них улыбаясь.

— Че ты молчишь? — злился второй.

— Да он дурак же, — сказал третий.

Очевидно, что они пытались достать его. Им нужен был повод, чтобы позвать охрану. Как только Егоров закричит или выйдет из себя, они сделают вид, что он ударил одного из них, они выставят все так, что Егоров напал на них. Тогда, его неизбежно посадят в ШИЗО.

Но, я поясняю вам это лишь для того, чтобы вы понимали, чего хотят эти граждане (как их называет Егоров). Сам же Егоров хочет другого. Он хочет, чтобы его веры стало достаточно для того, чтобы эти трое убили друг друга сами. Чтобы они избавили сами себя от мучительно бессмысленного проживания дней.

— Ну и че ты сделаешь, дурачок? — спрашивал первый.

— Ну, был бы ты девкой, он бы тебе, может че и сделал, — смеялся третий.

Двор СИЗО был достаточно большой. Двора СИЗО хватало, чтобы охрана, рассредоточенная по сторонам, не могла слышать, о чем, говорят зэки в центре двора. Один из таких охранников, бывший моряк с хорошими густыми усами, смотрел на Егорова, в окружении трех отморозков. Ему казалось, что Егоров заслужил все, что с ним может произойти. Охранник считал, что таких вот уродов как Егоров — нужно убивать. Поэтому, если прямо сейчас Егорова загнут или начнут бить, или, дай Бог, резать — он, охранник, не станет вмешиваться.

Именно поэтому, услышав крики, охранник обрадовался. Он отвернулся в другую сторону, сделав вид, что там, в другой стороне есть вещи, нуждающиеся в его внимании.

Именно поэтому, охранник не сразу узнал о том, что Егоров на одно мгновение разочаровался в своей вере. Он вдруг засомневался, что эти трое граждан станут сами себя убивать. Он не увидел рядом с собой Ротакора, который бы собрался наказать этих граждан. Разочаровавшись в своей вере (даже на одно мгновение), Егоров шагнул в сторону первого гражданина. Егоров решил, что этот первый гражданин главный из этой троицы.

Прежде чем раздался крик, который заставил жителей всего района искать в поисковиках на домашних компьютерах и смартфонах «убийство сизо-1 калининград» или «новости сизо-1 происшествия», Егоров оскалился. Он наклонился к первому гражданину и схватил его зубами за кадык. Это было похоже на дурацкую свадебную игру, когда нужно откусить яблоко, висящее на веревке.

Егоров отгрыз гражданину кадык. Вся злоба несчастного, одинокого, разочаровавшегося в собственной вере (на одно мгновение), маленького человека, вцепилась в шею простого идиота в СИЗО. Он неистово вгрызался в его шею.

Когда охранник прибежал к Егорову, его удивило многое, но главным оказалось вот что: на шее уже мертвого зэка была большая дыра, из которой, пульсируя, выходила кровь. Дыра была в районе кадыка. Так вот, удивило охранника то, что куска шеи, отсутствующего у зэка, не было нигде вокруг, а Егоров, довольно и умиротворенно жевал то, что было лучше казенных харчей.

46

Елена принимала душ. Она под тёплым напором воды. Она покачивала головой, наслаждаясь прикосновениями воды.

Елена неспешно позавтракала и через три часа после душа лежала на кушетке в моем кабинете. То ли это были духи, то ли она ещё пахла свежестью шампуня и мыла. Она рассказывала, глядя на светодиодную лампочку под потолком (между прочим, чудесное изобретение эти лампочки! Страшная экономия по счётам за электроэнергию), о своём детстве.

Ее рассказ был сбивчивый и неточный. В ее рассказе, лишенным всяческих деталей, был вырезан «смысл». Давайте, поясню: человек, при вопросе о его детстве, в основном, рассказывает так, словно перед ним торт, поеденный ребёнком. Торт, некогда имевший ряд бисквитных коржей, чудесную пропитку между коржами, крем и ягоды наверху, теперь имеет лишь коржи, облизанные и пресные.

Она рассказывала о детстве, стараясь, как ей казалось, передать «суть». При этом, очевидно, создавалось впечатление неправильное, ошибочное.

Она говорила мне о том, что ее родители врачи. Она говорила, что отец, не чита ее матери, пьёт, но алкоголиком не является. Потом, она пояснила, что он пьет каждый вечер, а наутро идёт на работу. Она говорила, что отец ее гинеколог. Что он некогда был человеком довольно известным и значимым в медицине, но, на сегодняшний день, отошёл от дел и не занимается ничем, кроме выпивки. Она добавила, чуть приподнявшись и проглядывая на меня, что ей на это абсолютно плевать.

Где-то далеко, над небом, в темноте космоса, летели спутники, кружили международная космическая станция, прятались от человеческих глаз и радаров летающие тарелочки. Там, в темноте космоса, всем было глубоко насрать на Елену. В той части пространства было также безразлично помогу ли этой женщине я и в чем будет состоять эта помощь. Если мы сейчас же переспим, сию минуту скинем эту вонючую позу пациента и психолога и сделаем то, ради чего сегодня сюда пришли — мы будем лишь одними из семи миллиардов таких же идиотов. И, глядя на все это сверху, члены международной космической станции, прекратят на мгновение оргию (а, мне почему-то кажется, что ничем, кроме непрекращающихся оргий они там не занимаются) и кивнут в нашу сторону одобрительно: «так держать, ребята!». И гости из других миров, что веками прячутся за астероидами на своих летающих тарелочках, выглянут, замашут трёхпалыми лапками и завизжат «япКиОвруьвшР!» что будет означать крайнее одобрение. При этом, их ещё по два раза вырвет, что случается с ними в моменты величайшей радости.

⁃ Я знаю, почему у меня столько проблем.

Я молча слушал Елену.

⁃ Меня не любили родители. Нет, они выказывали всяко чувства, но у меня есть ощущение, что они не любили меня.

Елена говорила. Я слушал. А гости из других миров в своих летающих тарелочках теряли терпение и плюнули ждать чего-то от нашей парочки.

47

Несмотря на мою, казалось бы, неплохую подготовленность в вопросе консультирования и помощи — встреча с Евгенией провалилась. Говорю это прямо и заранее, ещё до самого пересказа беседы, чтобы вы понимали одно: я понимаю, что накосячил. Но, вы должны понимать также, что ничего подобного я не планировал и ни в коем случае не хотел, чтобы так вышло.

Дело было так:

Евгения пришла вовремя. Села напротив. И замолчала. Мне стало неловко, я заерзал на месте (вполне вероятно — контрперенос). Я спросил у неё как дела. Она не ответила, но скорчила омерзительную гримасу. Мне стало ужасно стыдно (тут я могу быть абсолютно уверен, что это стыд) за то, что "я такой ужасный и неопытный специалист". Именно так я тогда подумал. В тот самый момент, когда её лицо стало омерзительным и отталкивающем, я посчитал, что дело в моем непрофессионализме.

Можно, конечно, предположить, что происходящему есть другое объяснение: динамика её собственной внутренней работы заставила её увидеть во мне того, кто её "оскорбляет, не понимает, издевается" (то есть, отца). Но, в тот момент я думал о другом. Я не мог перестать думать о том, что будь я потолще, постарше, в брюках из твида, с подтяжками, бородой и тремя внуками — все было бы иначе и моего профессионализма хватило бы.

Я спросил у неё что происходит. Она долго не отвечала, но, затем, сказала, что после последней встречи, у неё ужасные ощущения.

Последнюю встречу я помнил смутно. Помнил то, что она говорила о том, как мастурбировала (как я понял из её слов) овощечисткой. Помню, что сказала эта одновременно с упоминанием о своём отце (отец любил картошку). Чувства, возникшие у неё в тот момент, наверняка дались ей нелегко. В её жесте (мастурбации овощечисткой), я не вижу ничего странного или патологического. Все можно объяснить довольно первобытным желанием воссоединиться с отцом.

— Вы очень сильно меня обидели.

— Чем же?

— Я рассказала вам то, о чем мне даже думать мерзко, а вы настолько бесчувственны.

— И?

— О чем вы?

— Вы словно не закончили мысль. Я настолько бесчувственен, что…?

— Ничего.

— Знаете, — начал я, — то, что вы переживаете — это очень важные, но очень сложные чувства. Я понимаю вас.

— Нет, не понимаете.

Большего я не смог добиться. Почему эту встречу я считаю своим «фиаско»? Потому что я не знаю как мне «нужно» было отреагировать и что мне «нужно» было сказать.

48

Паутина в углу кирпичной стены качнулась от легкого ветерка, вызванного изменением давления внутри моего кабинета. Я качнулся в такт паутинке всем телом. Отметил, при этом, насколько жест вышел странным. Какое-то заискивающее, тупое движение, смысл которого, при всем, состоял не в высказывании уважения к вошедшему, а в немедленном мышечном напряжении.

Пришёл Прохор. Это его время и его день. Паутинка покачивалась, зная о Прохоре, напрягаясь при его появлении. Я тоже.

Он медленно сел. Внешне могло показаться, что он испытывает серьёзную боль в мышцах или суставах, что движения его скованы, что это как-будто бы временно, словно достаточно ему хорошенько отдохнуть и он выпрямиться всем телом, потянется и побежит вприпрыжку. На самом же деле, он просто старел. Те изменения, которые с ним происходили были, к сожалению, необратимы. Хоть он и сам не мог этого признать.

⁃ Я старый как говно, — или все таки мог?

Молчу.

⁃ Ты знаешь, парень, — Прохор посмотрел на меня, — я же тоже как ты был молодой.

⁃ Наверное, это было хорошее время, — какой же я, к слову, был идиот раз сказал такое. Как же поздно, к слову, я это пойму.

⁃ Ты знаешь, — Прохор замолчал.

В настоящем повествовании сложно все же отразить время. В любом повествовании это сделать сложно, по крайней мере, мне. Я могу написать вам «прошло какое-то время», но, в действительности, это самое КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ — условность величайшая. Вам, к примеру, выдался случай посетить врача. Вы пришли в приемную и услышали «присядьте на минутку». И вы просидите действительно минуту или две, но что это будет за время? Глазами вы ухватитесь за окружные вас кулеры, корзины с бахилами, других пациентов, часы на стенах, плакаты с призывом отслеживать своё состояние или информирующие вас о том, что совет проктологов установил в очередной раз вред от туалетной бумаги и рекомендует подмывание.

Как бы то ни было, Прохор какое-то время молчал. Начал он, глубоко вздохнув.

⁃ Я пацаном совсем был когда с батей жил. Хороший он мужик. Верный такой. Глазенки-то у меня опосля уже разулись. Тогда я мелкий был совсем гавнюк и сроду бы не раскумекал че да как. Я его тогда шибко не взлюбил. Пока не дошёл до нужных-то людям дум. А че людям нужно-то всем? Да ни черта не нужно. Посрать, пожрать, да в кой-то раз вспотеть друг с другом. Ни черта ни кому не нужно. И меня, знаешь, пацан, это вот всегда доводило-то. Что людям вроде бы есть до чего дело. А как пригладишься — падаль сплошная сраная да безответно тупая. Я помница, как попал в каторжные-то, сразу начал там пальцами крутить. А у нас там много было мужиком толковых. Такие мало где есть. А там были. И Михал, и Курыч даже крысиная рожа, всё мужик был хороший. Я тогда не знал, не понимал я тогда природу-то с растениями. Не понимал на чем все вертится-то. А все ведь вертится на паутинке тонюсенькой. Все кругом, куда не глянь тонко и жухло. И меня знаешь че гнетёт больше другого, че жить мне не даёт: то, что в лесу тогда приключилось.

В наступившей тишине я слышал улиточное жужжание настенных часов. Они не тикали, как это полагается такому механизму, а равномерно трещали и жужжали, своим крошечным мотором. Прохор стал серьезным и, как мне показалось, даже злым.

⁃ А что случилось в лесу? — переспросил я.

⁃ С чего ты взял, что это очень хорошее время было? — Прохор ерзал и напрягался.

⁃ Что? — я не ожидал этого. Мне казалось, что сама логика диалога известна и логична что ли.

⁃ Ты мне говоришь, что это хорошее время было, — продолжил Прохор, — а с какого хера ты вообще это решил? Тебе вообще же ни черта о жизни не известно. Ты у мамки с папкой в труселях полжизни провёл. Сидишь теперь с такой рожей, якобы все понимаешь, — он кривлялся, — ты же не понимаешь даже, что жизнь-то из себя имеет! Думаешь, что вот это вот жизнь? В кабинетике своём распрекрасном жопой стул полируешь? Думаешь вот такой вот жизнь вид имеет?

⁃ Вы злитесь?

⁃ Говнитесь.

В кабинете стало теплее на несколько градусов. Казалось, что сам Прохор, разгорячившись, грел воздух вокруг себя.

⁃ Знаешь, что? — спросил Прохор.

Молчу.

⁃ Да ну тебя, — отмахнулся Прохор, но, затем, продолжил, — ты хоть знаешь, что ты тля? Личина? Ты вот тут крутой такой, а мне очень интересно, ажно любопытство у меня, как ты визжать будешь, когда братья мои будут тебе дорогу показывать.

⁃ Куда? — спросил я.

⁃ Эх ты, темная твоя душа, — улыбнулся Прохор, — к Новому Дому.

49

В одном мокром мокром городе. В один мокрый мокрый день. Родились два мокрых мокрых ребёнка.

Родились они мокрыми потому, что так устроен человек: детёныши его (человека), рождаются мокрыми и скользкими. Иногда, другие человеческие существа, работа которых состоит в приветствии вновь высунувшегося человека, даже роняют маленьких человеческих существ. Это не нравится никому из присутствующих.

Два маленьких брата появились на свет. Так принято говорить «появился на свет», потому что утроба (внутренность человеческой самки) не имеет окон и каких-либо источников света (поэтому там темно).

Мужская и женская особь, спровоцировавшие химическую реакцию в виде формирования плода, путём соединения собственных выделений внутри женской особи, были существами не примечательными, по мнению гостей из других миров, прятавшихся на тарелочках в космосе. Они (гости) смотрели друг на друга украдкой и кивали «ПрыБЛЫ». Это означало нечто вроде «ничего примечательного». Однако, они знали, что двум этим маленьким братьям необходимо будет изменить несколько десятков жизней других человеческих существ.

Гости из других миров видели будущее и знали, что этим человечкам, только что высунувшимся, отведена важная роль. По правде сказать, гости сильно сомневались в собственной информации, уж очень непримечательная была эта четверка: мать, не имеющая ничего общего с теми самками, которых гости из других миров обычно изучают; самец — не похожий ни на кого из тех самцов, которых гости из других миров обычно зондировали или разрезали. И два маленьких человека — а гости из другов миров вообще никогда не интересовались детенышами.

Иными словами — абсолютно не любопытная с точки зрения опытов, четверка. Несмотря на это, гости из других миров вынуждены были пристально наблюдать за процессом появления на свет этих детей и дальнейшим их существованием, чтобы точно определить момент «прынгинБинДРВР». Что, в переводе на человеческий язык означало «момент, когда все пошло не так».

50

Гости из других миров видели все, с чем сталкиваются родители и их только что воспроизведенные на свет дети. По мнению этих гостей, люди не правы относительно многого. Грубейшая их (всмысле, людей) неправота заключается в применении бесконечно устаревшей методики выращивания потомства. На их родной планете давно уже применяются и ускорители роста, и инкубаторы с искусственным взращиванием потомства, и всевозможные виды высокотехнологичного оплодотворения.

На этой почве даже случился скандал между дежурными ПнаТВор и ПниТВар. Они вели службу в день 37476 перемещения КнаДрота (по нашему, 12 июля 1992 года). В задачи ПнаТВора и ПниТВара входило наблюдение за двумя человеческими детенышами через анальные инфракрасные камеры, установленные у заранее прозондированных соседей. Началось дежурство обычно и как всегда скучно. Наблюдатели зафиксировали температуру и состояние детей. Измерили общую напряженность процессов организма. Оценили дневную ситуацию. Затем, ПниТВар, сказал:

— Почему люди такие глупые? — для удобства, я сразу перевожу на понятный нам с вами язык, потому что сомневаюсь в том, что среди читателей будет достаточное количество знатоков языка КниПни.

— Что ты имеешь ввиду, ПниТвар?

— Ну, послушай, ПнаТвор, — обратился коллега, — они живут и размножаются как животные!

— Ты же знаешь, что это связано исключительно с развитием их технологий.

— Да, но я о другом. Почему мы до сих пор не поделились с ними нашими разработками?

— Ты говоришь как ТкиНТорец… — в их культуре, подобную синтецию можно было бы считать оскорблением и вот почему: ТкиНтор — воинственная планета революционистов на краю космоса. Когда-то, тысячи лет назад, жители ТкиНТора уничтожили свою же цивилизацию, в очередном междоусобном конфликте взорвав планету. После этого, они скитаются по вселенной и ведут пропагандистскую войну со всеми «устоявшимися взглядами». Иными словами, они так и устраивают революции, только теперь это революции со всей вселенной.

— Ну и пусть, — махнул ПниТВар, — главное, что я понимаю свою правоту. Вместо того, чтобы смотреть как они сами себя уничтожают, мы могли бы запросто научить их жить иначе.

— Послушай меня, ПниТВар, — сказал ПнаТВор, — ни ты ни я даже не догадываемся о том, почему ВсеСиделец (верховный лидер) назначил просмотр за этими существами. Ни ты ни я…

— Да ясно же, что какое дело важное эти двое совершат.

ПнаТВор пробормотал «ВсеЛрандол, ПнатвиИвроат ОАоырлОЫврв», что можно было однозначно трактовать как «ВсеСиделец прости нас и не ворчи». Он провел логтем по щеке ПниТВора в знак сочувствия и дружеских намерений. ПниТВор сделал в ответ тоже самое. Их дружба в тот момент окрепла и стала чище. Они оба заметили в глазах друг друга слезы. Они заметили, что оба смотрели с добротой и смирением. Они оба увидели как на лбу каждого стучит сердце. Они стали внимательнее друг к другу.

Единственное, что они упустили в тот момент, на что не смотрели — два брата двух лет от роду, за которыми они должны были сегодня следить, в ванной выпили жидкий концентрат стирального порошка. И в данный момент, ПниТВар и ПнаТВор смотрят друг на друга, пока два брата точно также смотрят друг на друга, лежа на кафеле и их кожа белеет.

51

Заняв место Булатов на посту руководителя, Семену досталось в наследство: обозначенный несколькими частями ранее письменный Т-образный дубовый стол, секретарь (которого он еще не получил, так как Катя ушла вместе с Булатовым), спецгруппа из трех очень крепких и профессиональных бойцов, 4 следователя.

Семен, к слову, мог бы перепоручить расследование по делу об этом Ротакоре кому-то из следователей. Он мог бы остаться в кабинете, то и дело вызывать к себе назначенного бедолагу, полоскать его на чем свет стоит и стать более-менее свободным. Но Семен считал, что не может этого сделать. Не может по той простой причине, что «если хочешь сделать что-то хорошо — делай это сам».

— Так поручи кому-нибудь из твоих этим делом заниматься и все, — сказала ему Эля.

— Не могу, — устало ответил Семен.

Диван, в другое время всегда чистый и аккуратно заправленный, был завален бумагами по этому делу. Семен окопавшись в заключениях криминалистов, записей немногочисленных свидетелей (в основном, соседи Егорова), отчетах о вскрытиях и фотографиях расчлененных трупов в стиле «самовар», устало смотрел на Элю. Она принесла ему чай и села рядом. Никакого интереса к фотографиям и записям мужа она не испытывала. Ей хотелось поддержать Семена.

— Ну смотри, — это означало «что-то Семен ты не договариваешь», — а так бы звонил им постоянно и материл, а они бы работали.

— Да я так не смогу, — искал сочувствия Семен, — меня будет начальство пожирать, а я просто сидеть буду? Нет, спасибо.

Эля обняла Семена и сделала вид, что поддержала. На самом деле, она, как и все женщины, понимала его чуть лучше, чем он понимает сам себя. Она видела, что это расследование (не смотря на полное молчание в СМИ) — это то ради чего он, ее муж пошел в Органы. Это первое (может быть единственное) НАСТОЯЩЕЕ дело в его карьере. Звание — это хорошо. Должность — это прекрасно. С тем и другим можно зарабатывать неплохие деньги, в том числе нелегально. Но ни то ни другое не даст главного: страсти. Деньги быстро надоедают. Звания и должности — устаревают. А вот страсть, этот маниакальный огонь, который Эля сейчас наблюдает в глазах мужа под густым туманом усталости — этого не раздобыть нигде. Никто из начальства не сможет это дать. Этого нельзя заполучить никакой взяткой.

— Ну, а подвижки-то есть какие-то? — спросила она мужа.

— Честно? — Семен посмотрел на жену мягко и с улыбкой, — ни единой.

— Как? — улыбнулась Эля, — Вообще?

— Вообще, — улыбнулся Семен и поцеловал ее.

Семен обрисовал жене то, что есть на сегодняшний день. Он рассказал ей про Егорова и 5 мертвых девушек без конечностей. Он рассказал о Булатове и Кате. О квартире с кучей черных плащей. О рукописи. О множестве рук, ног, глаз. Всего найденного хватило бы на человек 6 минимум.

— Стоп, — Эля выставила ладонь, — зря спросила.

— Прости, — Семен понял, что ляпнул лишнего. Ни к чему жене рассказывать такие мерзости.

— То есть, — чуть помолчав, добавила Эля, — это секта что-ли?

— К сожалению, похоже на то.

— Поняла, — коротко кивнула Эля, — пойду Машку проверю.

— Да спит вроде, чего ее проверять?

— Не знаю, — пожала плечами Эля, — после твоих рассказов захотелось.

52

В приемной генерала Якушева было тихо. Рабочее место Натальи, после ее смерти все еще пустовало, а сам генерал вместе с Антоном, все еще пил поминая усопшую.

— Давай еще, — сказал он Антону.

Антон молча налил в стаканы, сперва генералу, а только потом себе. Они пили молча. Оба они грустили. Грустили, разумеется, совершенно по разным причинам. Генерал грустил от того, что жизнь уходит. От того, что Наталья, к которой он привык, бросила его. То есть, формально, реши она уволиться и перейти на работу получше — он грустил бы точно так же.

Антон грустил, потому что любил Наталью, но так ни разу не сказал ей об этом. Пусть это звучит избито, пусть даже это будет звучать неправдоподобно или напыщенно — Антон и правда хотел бы ей сказать прямо сейчас, окажись она рядом, что любит ее.

В кабинете генерала пахло отвратительно. В кабинете генерала нельзя было даже находиться, будь кто-то из нас там в данный момент совершенно трезвым. Все вокруг смердело старьем и водкой. Престарелое и без того издающее неприятный запах тело генерала, подвергавшееся алкогольной интоксикации на протяжении последних пяти дней — гнило изнутри, судя по запаху.

— Нам пора возвращаться к работе, — заключил Антон.

— Почему еще? — генерал услышал в этом вопросе неуважение.

— Я читал последний отчет Михайлова, — Антон попытался найти на столе этот самый отчет, но передумал ввиду страшного головокружения, — да блин. Короче, он там опять про эту секту пишет.

Антон знал, что этим сможет разбудить генерала от его полузабытья. Он понимал, что подставляет Михайлова, но ему было плевать.

— Твою мать! — генерал хотел то ли ударить по столу кулаком, то ли просто махнуть рукой, но, в итоге, чуть не упал потеряв равновесие.

За окном шагал по своим делам весь город. Была чудесная погода. Солнце грело, ни облачка на небе. Генерал, к сожалению, не знал об этом, потому что был слишком пьян. И через каких-то пару часов, проделав множество ритуалов и процедур, он смог, щурясь выглянуть в окно в поисках ответов.

Генерал думал о том, что ему сейчас нужно делать. Ему не нравилась эта ситуация. Эму не нравилась, по сути, никакая другая ситуация в которой требовались сложные решения. Не потому что генерал был слаб или труслив. Напротив, на его груди в официальные, праздничные дни, красовались несколько боевых медалей, которыми он гордился.

По правде сказать, генералу просто хотелось на покой. Он мечтал, как будет жить на даче круглый год. Как станет выращивать яблоки или груши. Как будет ухаживать за своей собакой, которая у него обязательно появится. Он мечтал, что к нему в гости будут приезжать дети с внуками. Не за деньгами. Просто так. Он мечтал, что будет просыпаться рано и выходить на улицу, чтобы дышать полной грудью.

— Пиши, — сказал генерал и продиктовал Антону приказ.

Приказ был довольно большой и расплывчатый. Главным содержанием приказа был пункт о «запрете привлечения к расследованию посторонних лиц», а еще «запрете упоминания любых религиозных или иных организаций в свете настоящего расследования». Иными словами, генерал Якушев сказал Семену о нескольких вещах: привлекать меня как психолога нельзя; считать происходящее делом рук секты нельзя; распространяться о ходе расследования нельзя.

53

Семен прочитал приказ этим же днем и разозлился. По тем же причинам, которые заставляли его сомневаться в приобретении новой должности. «Политическая проституция» проговорил он.

Он сидел в своем кабинете, держа в руках лист с приказом генерала Якушева. Солнце падало, освещая из последних сил все вокруг розоватым светом. Солнце старалось, бросая вслед яркие лучи. Но солнце все равно падало.

На дубовом столе стояла кружка сладкого чая. Семен посмотрел на чай, потому что ему физически необходимо было посмотреть куда-то, кроме листа с этим приказом. Все бумаги, над которыми он сегодня работал, он уже убрал со стола, поэтому единственный оставшийся перед глазами предмет — кружка с чаем.

Ему вдруг вспомнилось время, не столь далекое (пять дней назад), когда он, будучи следователем, был не просто далек от мыслей о политике, но и презирал подобное. Ему было неприятно от того, что в какой-то своей части он соглашался теперь с этим приказом, потому что видел в нем смысл.

Семен понимал сегодня (хоть и не понимал этого же пять дней назад), что подобный приказ нужен. Нужно было обезопасить себя и все управление. Нельзя было допустить, чтобы неосторожные выводы или слова кого-то, кто «в курсе» дел смогли бы привлечь ненужное внимание.

Семен злился. Вполне вероятно, что злился он на себя. Сейчас, воздействуя на лист белой бумаги для офисной техники, силой в несколько джоулей, он сминал лист и материл себя же за то, что взялся «за все это». Под «всем этим», он, несомненно, имел ввиду и дело, и должность, и дубовый стол.

— Алло, это Семен, — голос у полицейского был строгий, — мы тебя не сможем больше к делу подключить, — послушав ответ, Семен добавил, — потому что приказ поступил. Да. Спасибо тебе за помощь. Давай.

В тот вечер, когда Семен получил приказ не допускать к работе «посторонних» и не называть происходящее вокруг жертв — сектой, Семен разговаривал со мной. Именно в тот вечер, когда он сидел за столом со смятым в комок приказом, освещенный таящим за окном солнцем, Мы говорили по телефону последний раз.

54

Два брата, за которыми с таким интересом наблюдали гости из других миров, к счастью (или к несчастью, это всегда довольно-таки относительные феномены) выжили. Их бабушка, человек глупый, но заботливый, появилась вовремя и вызвала скорую помощь.

Братьям стало 5, когда их мать и отец сделали один из главных в своей жизни выборов: они отказались от всего мирского и приняли «господа нашего», как они любили повторять. С одной стороны, хрен бы с ними (как я люблю повторять). Но, с другой стороны, этот их выбор отразился на тех, у кого выбора не было вовсе: на их близнецах.

С детьми вообще всегда интересно: ты принимаешь какое-то решение (всегда ради всего хорошего), а это решение меняет судьбу ребенка и вообще все вокруг него. Это интересно, потому что твое то окружение не особенно меняется. Когда ты взрослый и принимаешь религию, наркотики, алкоголь, психологию или философию, нормкор или фриганство — всем вокруг плевать. Но вот если ты ребенок и твои родители принимают какую-то «интересную» стратегию проживания дней — все меняется. Ты приходишь (точно также как два этих брата) на детскую площадку и не можешь ответить на вопрос о любимом персонаже Вспыша или Щенячьего патруля. Почему? Да потому что и те и другие «есть орудие дьявола и не богоугодные герои». Иными словами, тебе таких мультиков не включали. Забегая вперед, добавлю, что позже двух братьев и на улицу-то перестанут выпускать — слишком много зла они потом приносят в дом.

Я же хочу рассказать о дне определенном некоторыми обстоятельствами.

Обстоятельство первое: пятиэтажный четырехподъездный кирпичный дом, в котором жили два брата и их родители давно нуждался в ремонте. В особенности система канализации данного дома.

Обстоятельство второе: два брата и их родители жили в третьем подъезде на первом этаже.

Обстоятельство третье: жильцы третьего этажа, Калдаков Михаил Анатольевич и его супруга Калдакова Надежда Архиповна уже неделю враждуют. Поводом к этому стала измена Надежды Архиповны с коллегой.

Обстоятельство четвертое: сегодня Надежда Архиповна Калдакова, жилец третьего этажа пятиэтажного четырехподъездного дома, решила приготовить вкусную запеченную курицу в качестве примирения.

Обстоятельство пятое: несмотря на истинное верование в семье двух братьев, отец, в силу употребления множества видов алкогольной продукции, имел качества, свойственные всем мирским тварям: злость, рукоприкладство, садизм и жестокость.

Итак, тот самый день. Или, как сказали бы гости из других миров прынгинБинДРВР (момент, когда все пошло не так). Надежда Архиповна Калдакова, в надежде на скорейшее примирение с супругом испекла курицу. Отец двух братьев был занят поглощением алкоголя. Его жена и мать двух братьев была занята молитвой за скорейшее трезвенниц мужа. А канализационная система дома занималась самоуничтожением в форме коррозии.

Затем, Михаил Анатольевич Калдаков, будучи страшно злым на свою благоверную (точнее, неблаговерную) страшно рассердился на жену, сказав «засунь ты себе эту курицу!» (мы знаем, что он имел ввиду). За что-то досталось курице и Михаил Анатольевич решил порвать ее на части и этими же частями засунуть в унитаз. Все это происходило под оглушительный истерический плачь Надежды Архиповны.

Курица, попав в унитаз, образовала чуть ли не подобие автомобильной аварии аккурат в районе первого этажа канализационной системы. И все, что должно было быть внутри трубы, долгие годы молча терпевшей разные гадости, стало настоящим потопом подниматься в квартиру двух братьев и их родителей.

Первым необычное наводнение из унитаза заметил супруг. «Это что за дела» пробормотал он. Но сам ответил на свой вопрос тут же. Легко было догадаться «что это». Громко выругавшись, он приказал домашним оставить ненадолго Всевышнего и обратиться к ведрам и черпакам. Полученное — сливать прямо на улицу.

Сам муж быстро оделся и спустился в подвал. Удивительно быстро он всегда действовал в таких ситуациях. Там, где другой начал бы спрашивать, сомневаться и думать — этот короткостриженный жилистый мужичок вернулся домой, взял молоток и подвальной полутьме размозжил трубу канализации, выпустив еще горячую курицу и соседствующие ей отходы прямо на пол подвала.

Дело сделано. Унитаз в квартире перестал выплевывать литры нечистот. Домочадцам оставалось лишь собрать то, что еще не успели. Подобное, как справедливо заметил отец семейства, не дело мужчины, поэтому вернулся к употреблению алкоголя.

Но, это не вся история.

Через полчаса, количество извергнутых на пол подвала нечистот стало значительным. Через эти же полчаса запах из открытого подвала стал таким, что запросто дошел до третьего этажа. Этих же тридцати минут хватило, чтобы Михаил Анатольевич из человека обиженного и уязвленного превратился в озлобленного и голодного (он уже пожалел о упущенной курице, но не подавал виду). И, дойдя до ручки, Михаил Анатольевич спустился в подвал посмотреть (и понюхать). Два брата и их мать продолжали выливать на улицу ведра с канализационными отходами, поэтому стали теми, к кому обратился Михаил Анатольевич.

— Что случилось? — спросил житель третьего этажа.

— Нас канализацией затопило, — ответила жительница первого этажа.

— Какашками, — добавили ее сыновья.

— А с трубой что? — поинтересовался Михаил Анатольевич, — Почему из нее теперь на пол хлещет?

— Муж пробил, — тяжело дыша отвечала соседка, — чтобы выливалось не к нам в квартиру, а туда.

— Что? — Михаил Анатольевич злился.

Он прошел в квартиру на первом этаже (дверь была открыта) и не поздоровавшись, сказал:

— Что вы натворили там?

— Где? — отец двух братьев начинал терять ориентацию в пространстве и времени от выпитого.

— В подвале! Где же еще!

— Починил, — это слово физически тяжело далось. Отца тошнило.

— А кто будет это чинить?! Вы в своем уме? — и так далее и тому подобное.

Михаил Анатольевич Калдаков, 1967 года рождения решил, что это отличный повод сорваться на кого-то. Он начал кричать и ругаться.

Отец двух братьев тоже решил, что случившееся отличный повод сорваться. Он взял в правую руку молоток, который так и не успел отнести обратно на полку. Он тяжело встал. Он размахнулся и одним ударом пробил в голове Михаил Анатольевича дыру очень похожую на ту, что получилась в трубе канализации.

55

Таксист искал с какой стороны здания лучше остановиться. Наверное, он пытался сделать мне приятно этим жестом. Его новенькая шкода рапид плыла мерно пофыркивая доховским движком.

— Можете прям здесь высадить, — я поторопил таксиста.

— Вам где нужно? — то ли заботясь, то ли издеваясь спросил он.

— Здесь.

Таксист очень медленно подрулил к обочине и остановился. Останавливался он до того плавно и не спешно, что я чуть было не выскочил на ходу. Я аккуратно закрыл за собой пассажирскую дверь. Это было по-настоящему новая машина. Три тысячи километров на спидометре. Даже подумать страшно. Если приблизительно прикинуть, то машина какой-нибудь месяц назад еще стояла в салоне.

Таксист пожелал мне хорошего дня. Проверил что-то в смартфоне. Бросил сцепление и заглох. Бедный автомобиль.

Последнее время, дней пять или шесть, стояла вполне сносная погода. Мне вообще нравится погода калининградской области, потому что ты всегда можешь ходить в осенней одежде. Ну, в плаще, там или куртке. Странная радость, понимаю.

Дом культуры моряков сегодня был пусть. В самом начале, когда я только рассказывал о своем офисе, я говорил о шести арендованных помещениях: швейное ателье, студия рекламы, магазин систем видеонаблюдения, офис мастера по маникюру, мой кабинет и магазин кормов для животных. С ребятами из студии рекламы и владелицей швейного ателье я вас даже, условно, познакомил. Остались неизвестными только магазин кормов для животных, системы видеонаблюдения и мастера маникюра. Так вот, прошло относительно не много времени, но кормов не стало. Это стало мне известно так: я подошел к Юрию Геннадьевичу, одному из трех наших вахтеров, чтобы поздороваться и взять ключ, а он рассказал мне следующее:

— Ты представляешь, — говорил он, — Лена-то торговала там чем-то запретным в своем магазине!

— Наркотики? — слушайте, я не специально так. Вырвалось.

— Наверное! — отозвался сторож.

Короче говоря, корма больше нет с нами. И меня обрадовала эта новость. Я словно почувствовал себя во-первых, частью «команды» (хоть и никогда не был в восторге от всех этих разговоров о командах), во-вторых, хорошим предпринимателем, раз мой кабинет еще держался.

Подобные мои фантазии, разумеется разрушились, когда я вспомнил, что еле-еле свожу концы с концами по части арендной платы. Когда я в очередной раз (а от подобных рассуждений я устал) начал думать о том «чем бы это таким в жизни заниматься, чтобы больше денег». Это моя основная проблема. Выглядит она примерно так: когда я веду прием и общаюсь с пациентом — я поглощен этим процессом. Когда встреча заканчивается я думаю о том, получилось у меня или нет, получилось ли у пациента, что делать дальше, куда двигаться. Но. Когда настает время платить по счетам или расплачиваться на кассе супермаркета, мне кажется, что я занимаюсь настолько не значимой и убогой деятельностью. И тогда же, мне приходить в голову, что нужно заняться чем-то более важным: делать ремонты в квартирах или укладывать тротуарную плитку.

56

Передо мной сидела Елена.

Она готовилась лечь. Это выглядело так: она сняла кофту, поправила юбку, посмотрела на часы, собрала волосы. Ее мягкие и нежные движения все еще трудно уживались с дерзкими, резкими чертами лица.

— Я не знаю, о чем сегодня говорить — заключила она, поняв, вероятно, что все возможные подготовительные ритуалы закончились.

— Как я обычно говорю: тогда мы имеем возможность начать психотерапию, — я улыбнулся и продолжил, — так случается всегда: человек идет на прием с некоей «заготовленной» речью, со сформированным страданием, с теми пунктами биографии и личности, которые он готов выдать психологу. Но, обычно, именно с этими «заготовками» и не получается полноценной работы. Поэтому, когда они кончаются, можно начинать работу.

— Понятно, — стараясь выглядеть безразличной проговорила Елена, — а о чем тогда говорить?

— О вас, разумеется, — ответил я, — и обо всем, что придет вам в голову. Пусть, даже это кажется нелепым или случайным, не относящимся к делу. Мы так или иначе будем говорить о вас.

— Хорошо.

Ей нужно было время, чтобы расслабиться. Чтобы понять, что здесь, в этом кабинете безопасно. Елена, по всей видимости, обладает удивительным качеством ставить свою сексуальность и эротизм впереди любых отношений. Образно говоря, при знакомстве, когда принято жать руку, она, дабы собеседник не задумал против нее что бы то ни было, нежно берется за гениталии.

Все те мысли, что приходили мне в голову предыдущие встречи, все те способы «не думать о сексе с ней» — прекрасная иллюстрация ее умения использовать свою сексуальность в угоду собственной же безопасности. Прекрасное качество, но не слишком продуктивное.

— В прошлый раз, вы говорили о своем детстве, — подтолкнул я.

— Да, говорила, — Елена чувствовала, что теряет опору, ей (как и всем остальным) не слишком комфортно было начинать работу над собой.

— Вы сказали, что вар отец БЫЛ известным гинекологом, — я продолжил, — почему БЫЛ?

— Ну да, — Елена выглядела растерянной, — он начал пить. Ну как, пил то он все время, просто стал вместо работы пить, а не после работы.

— Сколько вам было лет?

— Четырнадцать. Помню, что мы сидели однажды с подружками у меня, а он пришел пьяный, чумазый весь какой-то, — Елена замолчала.

— Вы стыдились его?

— Конечно, блин! — Елена сдерживала слезы.

Я уверен, что в работе с ней, мы придем к тому, что ей не нужно будет соблазнять, чтобы общаться. Я уверен, что через несколько месяцев (или лет), она сможет сама понять какими именно способами ей стоит заводить отношения, как вообще выглядят отношения и почему в ее постоянном соблазнении окружающих очень мало самоуважения.

Прямо сейчас, я уверен, что делаю хорошее и правильное дело, что я классный специалист, что мне нравится то, что я делаю и рано или поздно я буду получать много денег.

57

За несколько минут до прихода Евгении мне стало страшно. Я испугался, что она не придет. Тогда, это будет означать, что я не справился. Формально, разумеется, то, что она не придет ничего означать не будет. Но, избавиться от самообвинения у меня вряд ли получится.

В то же время, было страшно, что она все-таки придет. Вспоминая последнюю встречу, которую я не без оснований назвал своим провалом, сложно было предположить, что меня ждет сегодня.

Я смотрел на пустую кушетку. Стоит ли застелить ее ковром, как делал Фройд? Или, может, убрать ее вовсе, ведь большинство специалистов сейчас не используют такую форму работы с пациентами.

У меня начинала болеть голова. Я думал о том, что несмотря на довольно успешную встречу с Еленой, с Евгенией такое не пройдет. Я смогу быть таким же внимательным к себе и к ней, не смогу так же тонко чувствовать происходящее.

Она вошла. Села на кушетку. Сказала, что сегодня не будет ложиться. Я согласился. После этого, я понял, что мне не страшно. В конце концов, я сказал ей, что все будет хорошо. Разумеется, эти слова я сказал иначе, но смысл сохранил.

58

Прохор, этот странноватый престарелый, ворчливый матершинник (заинтересовавший меня, упоминанием Нового Дома) — не пришел. Я ждал его весь тот час, что проходила бы наша встреча. Но, он не пришел.

И только в тот самый момент, когда я стал его дожидаться, я вспомнил о том, что он упомянул Новый Дом. Почему это вылетело у меня из головы? Нужно было сообщить Семену, предупредить Прохора, что эти слова относятся к расследованию ужасных преступлений, поэтому я обязан сообщить в полицию. Сейчас, без его ведома, действовать было сложно. В случае чего, Прохор может или засудить меня, или вообще отказаться от того, что он что-то подобное говорил.

Думаю, что при встрече скажу Семену. Так сказать, не для протокола.

59

Курьер осторожно постучал в дверь приемной. Ему никто не ответил. Он постучал снова. Курьеру было девятнадцать с половиной лет. Он, как ему самому всегда казалось, и не пожил еще толком. Не хотелось ему рисковать понапрасну и нарываться на разных неприятных типов. Он так говорил себе, потому что на красивой деревянной двери, кроме фамилий и всяких значков, было написано «генерал». Курьеру, как и всем людям на нашей планете, каким-то нутром не хотелось лишний раз ругаться с тем, про кого на двери писали «генерал». Поэтому, курьер спокойно и осторожно открыл дверь. Молча. Он не стал кричать «доставка!». Он не стал представляться или спрашивать «есть кто?». Просто вошел.

В приемной было пусто. Курьер, в другой ситуации, ушел бы, искать по другим кабинетам хоть кого-то, но остановился и прислушался. В кабинете с еще одной надписью «генерал» (видимо, это уже и есть его личный кабинет), слышны были голоса и редкий, но отчетливый звон посуды.

Курьеру пришлось открыть еще одну дверь.

Он (курьер), кстати сказать, придумал однажды невероятно тонкую (как ему казалось) фразу «если перед другими хоть какие-то двери открыты, мне приходиться открывать все двери самому». Не сказать, чтобы курьер был слишком умным или образованным. Сам он себя, конечно же считал и тем, и другим.

— Вам конверт, — сказал курьер в приоткрытую дверь.

— Ну а че стоишь-то, — отозвался на гостя генерал Якушев, — заноси.

Курьер вошел. Это был первый человек, за шесть дней, побывавший в кабинете генерала трезвым. Его вот вот должно было вырвать от перегара и запаха грязного старого тела. Он сдержался, передал пакет и убежал. Впереди курьера ждали еще шесть разных корреспонденций, затем, неплотный обед и дорога домой.

Антон открыл пакет. В нем был отпечатанный отчет экспертов, по результатам самоубийства Натальи. Да, это самоубийство. Она сделала все от начала и до конца сама, без принуждения. На каждом предмете, необходимом для совершения ее операции, есть ее отпечатки пальцев. Антон выпрямился и посмотрел на генерала.

— Фигня какая-то, — сказал он.

— Что? — генерал облизал сухие губы.

— Ну, смотрите, — он протянул генералу листы с отчетом и стал комментировать, — на полке, стуле, веревке, входной двери, сумке — отпечатки Натальи.

— И? — генерал еще не смог собрать картинку.

— Это же ее квартира?

— Давай к сути, че ты вертишь, — негодовал генерал.

— Отпечатков больше нет нигде, — сказал Антон удивленно, но с удовольствием от составленного вывода, — она же не могла перед приходом домой все вымыть!

— Опа, — у генерала зажгло в животе. Может быть, от давней язвы двенадцатиперстной кишки, которая еще в молодости доставила ему немало страданий; может, от чрезмерного употребления алкоголя; а может, от искорки тайны, возникшей, благодаря этому отчету.

60

Чтобы сэкономить время и лишний раз не нервничать, мы решили поехать на разных автомобилях: Семен и Эля вместе с дочерью поедут на своем, а мы с женой — на такси. Жена, разумеется, была против. Не против ехать на такси, а против вообще куда-либо ехать.

— У них там туалет-то хоть есть? — под этим «там» она имела ввиду загородный дом Семена и его семьи.

— Я не знаю, — злился я.

— Ты вообще знаешь их? — продолжала она.

— Кого «их»? — слушайте, я правда злился, — я знаю Семена. Его жену и дочь я не знаю, но сегодня узнаю.

Она молчала. И я и она прекрасно понимали, что если быть предельно откровенными, то нужно было бы говорить не о том есть там унитаз или приятная компания, а о том, что «я волнуюсь, потому что нужно будет знакомиться с новыми людьми». Собственно, злила-то меня как раз эта подмена понятий.

— Мы едем? — знаю, что это давление, — слушай, ну что, в конце концов такого? Поедим шашлыки, познакомимся да поедем домой.

В ответ, она сделала вид, что я ее не понимаю. Из того, что я говорил ей действительно можно было сделать такой вывод.

Мы приехали быстро (и, нужно отметить, не дорого). На полноценный дом владения семьи Семена не походили и в помине, но как место, где можно укрыться от дождя и солнца — вполне подходит. Отсутствие отопления и всяких санитарно-бытовых приспособлений и комнат выдавало в этом сооружении русскую постройку. Не думаю, что в какой бы то ни было другой стране мира стали бы строить также. Маленький деревянный дом на ленточном фундаменте, отделанный белым пластиковым сайдингом, старые гнилые деревянные окна в некоторых местах забиты ОСБ плитами. Но даже не это с потрохами выдавало дом как постройку совершенно русскую. Мебель.

Отчего-то, в уме моих соотечественников (и, разумеется, прежних владельцев этого имения) есть приинтереснейшая постограмма: квартира, в которой я живу (а жить лучше в квартире, как считается) должна выглядеть «чистенько» и «хорошо». Если я не имею достаточно денег на покупку мебели или прочего — нет ничего предосудительного в том, чтобы взять денег взаймы у кого-то или банка. Телевизор в моем жилище должен быть большим и плоским как гигантская рыба скат. Все, что могут увидеть мои гости — должны выглядеть «как у людей». Но, когда речь идет о доме загородном — нет никакого смысла тратиться или заморачиваться понапрасну. Вся ненужная больше мебель, техника и инвентарь должны быть использованы за городом. Но так поступает человек.

Мне кажется это интересным потому что такие вот действия и шаги по «обустройству быта» создают впечатления того, что человек испытывает невероятное наслаждение от окружения себя старыми и ненужными более вещами, но, полагая, что подобное разгильдяйство в виде старого дивана вызовет непонимание друзей и знакомых, находит подходящее место в виде загородного дома, где и может во всю оторваться в своих фетишах. Так поступает человек.

Так вот, Семен предложил нам присесть на один из таких вот предметов фетиша предыдущих владельцев (а тот факт, что Семен не сменил мебель до сих пор, по мимо прочего говорит и о его желании использовать старую и выброшенную мебель).

— Пиво будете? — спросил Семен.

— Ну ты прям с порога, — смутилась Эля.

— А че ждать? — улыбался Семен. Он выглядел как-то иначе. Проще что ли.

— Будем, — ответил я смотря с вопросом на жену. Она кивнула едва улыбнувшись.

Мы нерешительно откинулись на спинку старого дивана с обивкой в пейслийский рисунок. Диван пах пылью и плесенью.

Пиво было неплохое, несмотря на то, что светлое. Тут я Семена понимаю: никогда не угадаешь какое пиво предпочтет гость, поэтому (и только поэтому) лучше покупать светлое.

Их дочь мне понравилась. Сначала она то и дело нерешительно спрашивала что-то у родителей (можно мне конфету, когда мы будем кушать и так далее и тому подобное). А потом, когда Семен попросил ее показать нам, как гостям, дом и окрестности, ребенок чуть оживился.

Дом меня не впечатлил. Но я рад был услышать планы Семена, относительно этой постройки. Озвучивая планы, он прихлебывал пива.

— Я хочу тут свет нормальный провести, проводку всю поменять, — отхлебнул, — потом уже стены перештукатурить. Тут нерегулярно топили и отделка никуда не годиться теперь. Потом пол сделаю, окна. Короче, вложиться нужно прилично. Но, зато потом можно сюда переехать, — отхлебнул, — Эля вообще говорит, что лучше квартиру сейчас продать, сюда переехать и ремонтом заниматься, — отхлебнул, — но я как-то не знаю даже.

— Ну, это рисковано, конечно, — поддержал я Семена.

Спустя некоторое время и допитую кружку пива, я нашел в себе смелость заговорить о работе. Семен, понятно, не очень обрадовался. Но, я хотел рассказать ему о Прохоре.

— Слушай, — мы стояли на крыльце его будущего полноценного жилища. Признаться, в такой трактовке, его дом мне даже нравился, — Мы с ребятами постоянно натыкаемся на всякую шушеру, которые про эти вещи говорят. Ну, про пауков-разбойников этих. Поэтому, честно говоря, ты меня не удивил. Если удивить собирался?

— Собирался, — озадачено сказал я.

— Но, прости, больше я не могу об этом говорить, — Семен посмотрел на меня очень тепло и по-дружески, — Ты ж не ради этого приехал?

— Нет нет, что ты, — я говорил правду.

После этого мы вошли в дом. Как друзья. Мне действительно было приятно с ним общаться. Мне нравилась его жена и дочь. Мне нравились его идеи относительно ремонта дома. Мне нравилось то, как он работает, хоть о работе и нельзя говорить.

Моя жена вместе с женой Семена вместе мариновали мясо. Они разговаривали. Издалека было видно, что им неловко наедине, но это проблема временная.

— Угли готовы? — спросила нас Эля.

— Блин, — Семен взялся за голову, — забыл про угли.

— Беги немедленно, — паясничала Эля.

61

Гости из других миров видели арест отца двух братьев. Если быть точным то они знали, что арест будет. В личной карточке братьев, заполненной главными помощниками ВсеСидельца, было отмечено, что братья эти воспитывались матерью. Там было написано так: 2 брата. Воспитывались особью женского пола, произведшей их из чрева.

Отца поместили в тюрьму на такой срок, что он так и не успел выйти от туда. В достаточном для смерти возрасте, он привычно лег спать и больше не стал просыпаться. Перед сном, он посмотрел на фотографию двух своих сыновей. Он поблагодарил Господа за такой подарок в виде двух чудесных детей. Он испытывал гордость за то, что у него есть сыновья. А потом он умер.

Мать поблагодарила Господа за то, что он без мук забрал ее мужа и отца ее детей. Она любила его, но не стала плакать. Она знала, что сейчас он окажется в гораздо лучшем месте, чем она или ее дети. Ему не придется боятся окружающего соблазна. Ему не придется ходить по краю пропасти день ото дня. Ему не нужно будет думать о хлебе насущном. Он будет спокоен и в безопасности. Чего нельзя сказать о его сыновьях.

С самого начала пребывания отца в тюрьме, мать старалась сберечь детей от «всего лишнего». Она следила, чтобы они не попали в лапы Зла, чтобы в последствие, их не поглотила Гиена Огненная. Делала она это как умеет. Не всегда по-доброму. Не всегда законно (чего уж там). Зато понятно и просто. В этом ей нужно отдать должное.

Впервые о Зле и его вездесущих лапах, она заговорила с двумя братьями через год после того, как их отца и ее мужа посадили в тюрьму. На улице было лето и ребята отпросились погулять во дворе. Мать сомневалась, но, глядя на гору немытой посуды, грязное белье и полы — передумала и отпустила их.

Вернулись два брата только через 3 часа. Они были измазаны грязью (что не слишком рассердило мать, ведь она их любила) и с игрушкой в руках.

— Что это у вас в руках? — спросила мать.

— Это нам дал один мальчик, — начал первый брат.

— Сергей! — подхватил второй брат.

— Это динозавры, — хвастаясь, показывал матери первый брат.

— Сергей сказал, что у него из много и, что ему не жалко дать нам два динозавра, — добавил второй брат.

Игрушки были пустяковыми. Про такие еще говорят безделушки. В личных карточках гостей из других миров, эти безделушки так и отмечены в разделе «прынгинБинДРВРс» (моменты, когда все пошло не так). Там описаны внешние характеристики этих объектов: изделие из пластика в форме предположительно вымершего животного с двумя рогами, птичьим клювом, четырьмя лапами и хвостом. Используется для развлечение. Именуется также «безделушка» (вероятно, от слова «безделье»).

Как я и сказал, эти два игрушечных динозавра отмечены словом «безделушка». Эти два динозавра, исходя из записей гостей из других миров, являются предметами хоть и простыми, но значимыми.

Мать посмотрела одного из динозавров. Затем, сжав кулак, она подняла его вверх и с силой ударила одного из братьев по темени. Мальчик упал. Он начал часто моргать, а лицо превратилось из детского (и довольно симпатичного) в скорченное и неприятное.

— Не смейте брать такое, — мать стискивала зубы и, произнося эти слова, скрежетали эмалью.

Братья кивали. Два напуганных мальчика смотрели на мать и молча ждали приговора. Даже самые смелые дети, в моменты родительского гнева просто ждут. Двух братьев нельзя было назвать необыкновенно смелыми, но и трусами они не были тоже. Скорее, в них было больше «обычного», середнячкового, посредственного. С такими детьми мы все играли во дворе, но никто из нас не помнит ни их имен, ни лиц. Все равно что играть с совочком для песка.

Один из братьев стоял и ждал. Второй продолжал лежать на полу. Он мог встать, но не стал. Мать посмотрела на них, словно ища в них самих, в их выражении лиц процедуру или орудие наказания.

Мать взяла уже побитого ею брата за волосы и потащила на кухню. Кажется, что она уже придумала, что будет делать. Она открыла дверцу шкафчика наверху. Там она хранило то, что детям брать нельзя, обо что они могут пораниться. Она взяла небольшой топорик для рубки костей, с красивой деревянной ручкой.

— Чтобы не тянуться к греху, нужно отсечь лишнее, — сказала мать.

62

В тот день я стоял у окна своего кабинета и думал, что книга, за которую я взялся — не будет закончена. Я смотрел на воду Преголи в полуметре от моего окна. Темная и холодная, она всегда была рядом. Она грозилась подняться с каждой сменой времени года. В тот день я наконец понял, что выбрал это место не только и не столько за «обертку», за красоту пейзажа или изящество подвала. Я выбрал именно этот кабинет, потому что под ним, в полуметре от окна — квинтэссенция смерти. Темной, холодной и глубокой.

Меня выгнали из расследования. Да и расследованием произошедшее трудно было назвать. Мы съездили на задержание довольно очевидного подозреваемого. Мы разрабатывали его некоторое время, плюс он раньше проходил по домогательствам, поэтому, выбор пал на него очевиднейшим образом.

Мы ездили на очень странную, мрачную и непонятную квартиру. Что бы не говорило начальство Семена (наверняка именно они вынудили его выгнать меня, не сам же Семен, в конце концов) — это точно культ. При чем, учитывая осведомленность Прохора моего пациента в вопросе этого культа, его терминологии, структура эта довольно обширная.

Мне жаль, что Булатова и Катю убили. Несмотря на то, что Булатов был говно как начальник (ко мне во всяком случае, постороннему человеку), все таки жаль.

Тупая бюрократическая возня. Я столько же мог быть полезен Семену и расследованию, столько и они мне. Мне действительно нужно дописать эту книгу. Так я думал в тот день стоя у окна. Я потерял всякую надежду на знаменитость, славу и издание моей рукописи.

Тогда еще, в тот момент у окна, я не предал значения маленькой мерцающей точке в небе. Я заметил как что-то яркое, быстрое мелькнуло за тучу. Но, я не предал этому ни малейшего значения.

Теперь, я знаю наверняка, что это были гости из других миров. Можете смеяться надо мной, считать ненормальным, но я уверен, что записан в главах прынгинБинДРВР (момент, когда все пошло не так), как лицо значимое.

В тот день, стоя у окна, я просто молча смотрел, как смерть огромной черной водой окружает меня и пытается дотянуться до окна моего офиса. Я смотрел как черная, пожирающая вода плещется о стены здания.

Тогда же, я чуть было не пропустил телефонный звонок. Мужской голос на том конце мягко представился и спросил:

— Добрый день, — голос был мягкий и спокойный, — мне дали ваш номер мои знакомые. Я прошу прощения, но мне очень хотелось бы попасть к вам на прием. Это возможно?

— Да, разумеется, — это была первая фраза, которую мне удалось вставить в наш разговор. Голос на том конце провода звучал приятно, словно теплая и нежная музыка.

63

Антон дважды принял душ, выпил крепкий кофе, съел омлет, надел чистую рубаху и приехал на такси к зданию следственного комитета. Ему казалось, что одной его готовности к работе, настроя будет уже вполне достаточно, но вылезая из автомобиля, почувствовал резкую боль в животе и головокружение. «Так нельзя жить» сказал он сам себе. Таксист его не услышал. В противном случае, подвозивший его невзрачный мужичок, точно воспринял бы это на свой счет и оскорбился бы. Ему было бы обидно, что незнакомый мент критикует его образ жизни. Но таксист наверняка не подал бы виду. Зачем нарываться.

На входе Антона задержал охранник Иван. Антон хотел пройти не задерживаясь для расспросов. Но, он не знал, что пройти мимо Ивана просто так нельзя (напомню, что в детстве его назвали «защитник класса»).

— Оу, — Иван плавно построил из дубинки шлакбаум и остановил Антона, — куда спешим?

— Ты палку свою убери, — прошипел Антон.

— А че хамить? — оскорбился Иван, преграждая дорогу еще и собственным телом.

— Это откуда такой лупездень? — Антон нарочно обращался не к Ивану, а другому сотруднику.

— Э, приятель, — Иван остановился, чтобы не ударить посетителя. И правильно сделал, что остановился.

— Ваня, — гаркнул Семен спускаясь со второго этажа, — уйди лучше.

Иван покорно отошел. Он бубнил что-то о регламенте, о том, что порядок должен быть для всех один. Что нельзя вот так вот запросто пускать «своих». Но Ивана никто не слушал. Семен и Антон нарочно проигнорировали Ивана.

В кабинете, Антон выудил из портфеля бумаги, переданные ему от криминалистов через курьера и подошел к окну. За последние дни внутри Антона проистекало такое количество алкоголя, что сейчас, поднявшись по трем лестничным пролетам, молодой еще парень, он истекал потом. Ему самому чудилось, что пот пах водкой. Желудок бешено крутил и теперь, с пульсирующей головной болью, подступила тошнота.

— Бред какой-то, — сказал Семен листая отчет.

— Нет, — Антон покачал головой и добавил, — это не бред. Это убийство.

— Охренеть, — заключил Семен.

— Подожди, — Семен отложил отчет и попытался собрать все воедино. Он зажмурился и напряженно думал, — получается, что кто-то вошел к Наталье в квартиру, это я понял. Но, зачем? На всем, в последствии, только ее пальцы. Зачем было вламываться-то к ней?

— У меня есть гипотеза, — Антон все еще стоял у окна. Он не хотел смотреть на Семена, — два года назад, я был у Натальи. У нас ничего такого серьезного не было, но пару раз я у нее в гостях был. Отношений, короче, не было. Или были. Не знаю. Короче, я к ней когда в гости пришел, мы посидели, выпили. Она очень напряженная была. Ну, какая-то прям дерганая. В общем, — Антону сложно было говорить, — я ей потом хотел позвонить, да че то замотался, забегался и забыл. Она, по-бабьи решила, что она там недостаточно какая-то и что я ее кинул. Я зашел когда к ней, дней через пять после нашей встрече у нее, а она пьяная и все мне «прости» да «извини». Я ей давай объяснять, что че тут извиняться. Ну пьяная так пьяная. А она мне все «прости, Антоша». В итоге, она в обморок упала. Ну, я думал, что в обморок. Вызвал скорую. Они приехали и оказалось, что она таблеток каких-то напилась.

— Мда, — сочувственно выдавил Семен, — а в чем гипотеза?

— Я думаю, что к ней проникли, чтобы ей как бы почву подготовить. Ну, то есть, проследить, чтобы она наверняка сделала. Ну.

— А зачем?

— А зачем Булатова с Катей, так? Зачем этот долбоеб, как его там фамилия, девок мучил?

— Потому что это какая-то секта или типа того, — настаивал Семен.

— Ой, — махнул рукой Антон, — иди в манду со своими сектами.

— А как ты еще это объяснишь?

— Н-е з-н-а-ю! — чеканил Антон.

Они замолчали. Семен не стал говорить Антону, что его идея действительно интересная. Что в таком случае, если Антон прав и Наталье действительно «помогли», круг жертв сужается вокруг их службы. За исключением Егорова, который наверняка действовал по собственной инициативе без участия какой-либо группы, убийства выглядят уже не как «действия группы маньяков», а как «действия группы, решивший убивать сотрудников». Может это и не меняет дело на первый взгляд, но может помочь в понимании мотивов.

64

Преголя сегодня была чуть беспокойнее. Может, это от того, что катера ходят чаще, чем когда либо, может быть, она тянется ко мне. Каждым тяжелым взмахом волн, она пытается дотянуться до моего окна. Она видит меня и зовет. Наверное. Может, мне просто скучно.

Я ждал прихода нового пациента с чудесным красивым голосом. Если он скажет, что нигде не работает, я обязательно предложу ему попробовать себя в качестве диктора новостей на радио или ведущего.

В дверь тихонько постучали и человек невысокого роста с приятным голосом спросил «можно?». Я пригласил его внутрь и рукой указал на кушетку.

— Простите, доктор, мне лечь или сесть? — стесняясь спросил гость.

— Как вам будет удобно, — я сел в кресло напротив, — и, давайте договоримся сразу, я не доктор.

— О, — развел руками мужчина, — пожалуйста извините меня, я не знал.

— Все в порядке, я улыбнулся.

Мой новый пациент стал оглядываться по сторонам, изучая кабинет. Он осмотрел кирпичные стены, деревянные полы, отштукатуренные потолки.

— У вас невероятно красиво! — мужчина крутил головой и восхищенно смотрел на интерьер и отделку, — вы знаете, когда мы были маленькими, у нас не было ничего такого, что есть у других детей. У нас была маленькая квартира на первом этаже. И, временами, нас заливало, — он кашлянул, — нечистотами из канализации. Простите за подробности.

— Вы сказали когда мы были маленькими, — я подумал, что можно начинать, — у вас есть братья или сестры?

— Брат, — кивнул гость, — мы близнецы. Ну, внешне мы вообще не похожи, но сидели там у мамочки вместе. И до сих пор вместе ходим.

— Крепкая связь, — соглашался я.

— Очень, — он помогал словам стать тверже, вытягивая голову вперед и выкатывая глаза, — вы знаете, мы всегда вместе с ним! Мы с ним, что называется, не разлей вода не разбей топор!

— Никогда не слышал такого высказывания.

— Ну, да, так говорят. Да люди много что хорошего говорят. Но, вы знаете, — он остановился и стал говорить тише, — и плохого много говорят. О, да. Очень много плохого. И делают. Господи Боже мой! И делают-то сколько плохого…

— Согласен, — я нарочно перебил его, — но, давайте, для начала познакомимся?

— Ой ой ой, — ой хлопнул себя ладонью в лоб, — ой дурак! Меня зовут Николай. Николай Евгеньевич Смолевич.

Представившись, он протянул мне руку. Я сказал в ответ только имя и пожал его руку. Крепкое рукопожатие. Даже очень крепкое. Я бы мог предположить, что он работает в поле или на стройке. То есть, этот человек точно не занят трудом умственным.

— Я согласен с вами, люди часто бывают грубы, невоспитанны, — я старался подвести его к сути, — но вряд ли вас привело именно это, — он молча мотал головой, — Тогда что?

— Вы знаете, доктор, — нужно отметить, что эти его паузы нисколько не похожи на стандартные заминки от стеснения. Ну, обычно, обсуждая что-то деликатное, люди разгоняются, постепенно пытаются побороть стеснение и начать, — у меня не получается с женщинами.

— Что вы имеете ввиду? — я старался помочь ему, — не получается с женщинами, но получается с мужчинами? Или что?

— Господи Боже мой! — ошарашено ответил он, — с какими еще мужчинами! Вы что такое говорите! Это грех большой!

— Простите, — я дал заднюю, — мне просто нужно понять.

— Мне нравятся женщины, — продолжал он, — но, как бы вам сказать, не так, как остальным. Понять это сложно. Тем более вам. Не обижайтесь. Я просто пытаюсь сказать, что мне нужна помощь. Вы же доктор?

— Нет, — спокойно ответил я.

— А я думал, что доктор.

Мужчина смотрел на меня в упор. Я уже видел такой взгляд. Тут сложно было ошибиться: этот человек сумасшедший. Теперь, важно сохранять хладнокровие и переопределись его к кому-то из коллег.

— К сожалению, я не доктор, — начал я, — я психолог.

— И чем вы можете мне помочь? Ну, с этим самым?

— В вашем случае, я могу порекомендовать вам одного из своих коллег. Вы были когда-то у психиатра?

— Сейчас, — недоумевал Николай.

— Нет, я не психиатр. Но я могу дать вам контакты своего коллеги. Он — психиатр с большим опытом работы. Я уверен, что назначенное им лечение не только будет эффективно, но еще и быстро поможет вам! Сейчас я дам вам его визитку.

Я встал и прошел к столу за визиткой своего приятеля. Николай, тем временем, прошел к окну и открыл его.

— И как, — спросил он, — обычно ваши посетители реагируют на такое?

— По-разному, — я не видел, что он делает, — это зависит от того, насколько важно для человека поправиться. Я вижу, что вам хочется этого, поэтому уверен, что все получиться.

— Понятно, — ответил Николай, — вы знаете, мне ведь вас порекомендовал один мой брат. Вас посещал Прохор. Посещал, потому что больше ему это не нужно. Нет, не волнуйтесь, Прохор жив и здоров. Он просто понял в чем состоит истинный Путь.

Николай выглянул в окно и свистнул. Небольшая лодка с одним только пассажиром тут же двинулась в нашу сторону.

— Я хочу, чтобы вы сели в эту лодку, — сказал Николай.

Я стоял с визиткой в руке и не мог ничего сказать или сделать. Столько раз я принимал в этом кабинете пациентов совершенно разного возраста, статуса и состояния. Столько раз, что сама процедура стала для меня нормой, конвейером. Сейчас, этот конвейер сломался и болты, гайки, шурупы летят мне в лицо.

— Я могу отказаться? — спокойно спросил я.

— Это зависит от того, насколько вы хотите вылечиться, — засмеялся Николай.

65

Я помню, что болела голова. Помню, что проснулся в сарае. Я был связан, как мне потом сказали. Вообще, большую часть произошедшего со мной в тот вечер, мне рассказал Семен. Нет, я разумеется, помню свою версию событий, но это бред какой-то.

По моей версии, уже порядком поистрепавшейся в голове от множества вопросов Семена и его коллег, я был в сарае. Вокруг меня были люди в черных плащах с капюшонами. Людей было не меньше двадцатипяти. Они бормотали что-то, пока я окончательно не пришел в себя. Воняли тухлятиной.

— Он проснулся.

Так обратился к остальным Николай. Семен выяснил, что его действительно зовут Николай, но об этом чуть позже.

Так вот, я пришел в себя в окружении этой кучи людей. Она перестали бормотать одно и то же и подошли ко мне ближе. У каждого из них был нож. С этим фактом Семен тоже постоянно спорить, поэтому, я буду писать здесь осторожно и только детали.

Я спросил кто они такие. Они ответили:

Мы часть пути к Ротакору

Я спросил какого хрена они делают. Они ответили.

Мы очищаем путь для Ротакора от мусора и сорни.

Я сказал, чтобы они не вздумали меня трогать. Они ответили.

Мы покажем тебе дорогу к Новому Дому.

Я сказал, что никакой дом мне не нужен. Возможно (и вы должны понять как не просто дается мне упоминание этой детали), я обмочился.

Успокойся. Так сказал голос Николая, только ниже сразу на несколько тонов от того, что я слышал в кабинете. Та же мягкость, то же спокойствие.

Николай вышел из всей этой толпы и снимая капюшон подошел ближе ко мне. За ним вышел второй. Это, по всей видимости, был его брат. Они начали говорить синхронно: расслабься и перестан паниковать; успокойся и слушай. Мы — есть Ротакор. Тебе не больно. Боль осталась по ту сторону Пути.

— Ах, вот оно как, — я реагировал не совсем адекватно.

— Мы проводим тебя по Пути, — продолжали двое.

— Нет, — я попытался освободиться, жесть, скорее животный, инстинктивный, — нет, пожалуйста, отпустите меня.

Двое продолжали свою речь. Они говорили эту бессвязную ерунду про пауков и очищение. Остальные то и дело поддакивали и повторяли некоторые из их слов хором. Затем, под мои не сказать, чтобы очень мужественные и смелые, выкрики, под голоса двоих ублюдков, все присутствующие достали из карманов плащей ножи. Один из них, взял пилу. К моему собственному сожалению, я догадывался, что они хотят сделать.

— Ты тянешься к благам и желаниям, — начал Николай, — мы отсечем тебе руки.

Ко мне подошел человек с пилой в руках. Он снял капюшон. Специально. Чтобы я смог посмотреть ему в лицо. Он сказал тогда:

— Ну че, доктир, допрыгался?

Это был Прохор. В этом нельзя было ошибиться, несмотря на то, что Семен мне до сих пор отказывается верить. С точки зрения Семена, два брата — вот единственные, кто был тогда со мной. А остальное (увиденное, а, затем, услышанное) — моя фантазия.

Прохор махнул, чтобы ему помогли подержать меня. Он сказал «брыкается, гад» и начал пилить мою руку. Вот тут-то Семен не сможет поспорить, ибо может и сам наблюдать что стало сейчас со мной.

Мне кажется, я потерял сознание в самом начале процесса, как только первым точным движением, Прохор начал отпиливать мне руку. При это, я, кажется, видел и слышал как хрустела моя кость и сухожилия. Прохор орудовал очень мощными и точными движениями, словно распиливать полено или толстый брус. У него на лбу, изрезанном глубокими морщинами, выступал пот.

— Все, — борясь с одышкой сказал Прохор.

Остальные шепча нечто труднопроизносимое стали медленно двигаться в мою сторону. Они подходили к Прохору и по очереди, аккуратно, разделывали мою отрезанную руку индивидуальными ножами. Они держали ножи с самого начала этой процедуры, которая закончилась совместным поеданием моей конечности.

После начала трапезы, Николай накрыл мне лицо мешком. Я все еще не знаю, был я тогда в сознании или нет, но что было дальше — я не знаю.

Семен, разумеется, утверждает, что это все бред. Что мне «показалось» или «привиделось» все, о чем я вам рассказал. Справедливости ради, нужно заметить, что и сам я часто сомневаюсь в правдивости моих слов.

66

ПниТвар и ПнаТвор несли свою обычную вахту. Несмотря на годы, что прошли с тех пор как они только начали свою службу, не внешность двух гостей из других миров, ни возраст не изменился нисколько. Более того, для них самих прошло совсем немного, в Земном исчислении времени.

— И все же, они животные, — сказал ПнаТвор.

— ВсеСиделец говорит, что мы были такими же, — ответил философски ПниТвар.

— Ты хочешь сказать, что вот это, — ПнаТвор показал пальцем на мониторы. На экранах с разных ракурсов показывали картины того, как группа во главе с двумя братьями поедает мою собственную отрезанную руку, — нормально? Не говори только, что это нормальный этап развития или еще что-нибудь в таком роде.

— Я и не говорю, — ПниТвар покачал головой, — это ужасно и ненормально. Но, как говорит ВсеСиделец, так устроен человек. Это означает, что ни в чьих силах не может быть изменить человека и то, что он делает. Нам остается только смотреть, записывать и сверяться с нашими сведениями.

ПнаТвор фыркнул. Его достали спокойствие ВсеСидельца, ПниТвора и остальных соплеменников. Ему нравились идеи ТкиНТора. Ему нравилась революция в идеях спокойного наблюдения за течением времени. Ему нравлюсь думать, что Творец Вселенной соткал паутину вселенной для того, чтобы паутина была в движении, как говорят ТкиНТорцы.

В тарелке, где проходила их вахта, всегда было холодно и сыро — идеальные условия для ПниТвара и ПнаТвора. Длинные, похожие на слизняков создания с почти человеческими руками, им комфортнее всего было находиться в таких условиях: сырость, холод, отсутствие яркого света, биоконцентрат для питания. То есть, формально, земляки ПниТвара и ПнаТвора считали их работу — санаторием, как минимум. Сиди себе и седи. Ну, проверяй «минимальные отхождения» (это то, насколько происходящее соответствует информации, имеющейся в распоряжении ВсеСидельца) и корректируй «линию» (это внесение изменений в документальное отражение происходящего на Земле).

Но. ПнаТвору это совсем не казалось санаторием. Иметь возможность повлиять на происходящее и не сделать этого, обладать технологиями, знаниями и не поделиться ими, иметь в своем распоряжении Его и не пустить, когда ситуация явно для этого располагает — это не санаторий. Такая беспомощность больше была похожа для ПнаТвора адом.

— ПниТвар, — сказал коллега, — тебе не кажется, что пошли мы Его сейчас туда, к этим животным, все стало бы иначе?

— Так нельзя! — ответил ПниТвар, — и ты знаешь это. Посмотри, что случиться дальше в Линии: они съедят все конечности этого существа (имея ввиду меня и мои руки и ноги), затем, поймают того старого, что вечно пьяный. Дай-ка я посмотрю, — он потянулся в листу, где начертана Линия, — ну да. Потом, когда станут узнавать остальные люди о них через их газеты и светящиеся ящики, они смогут провести ритуал.

— Почему мы не останавливаем это? — разводил руками ПнаТвор, — я просто не понимаю. Выпусти мы прямо сейчас Его, он убьет этих животных, которые едят подобного себе и все. И никто больше не пострадает! Почему же ты не понимаешь!

— Я понимаю только то, что ты переходишь все границы, — ПниТвар серьезно посмотрел на коллегу, — мне уже нужно доложить о тебе?

— Да причем тут доложить! — ПнаТвор взялся за голову, — что за бред.

— Значит, — спокойно ответил ПниТвар, — докладываю.

ПниТвар потянулся к кнопке, чтобы сообщить руководству о неполагаемом. Он должен был рассказать о ТкиНТорских выходках коллеги и отправить его лучем прямо на судебное разбирательство с самим ВсеСидельцем. Он потянулся к кнопке, но ПнаТвор его опередил. Он ударил ПниТвара с размаху и разбил ему голову. Сделать это было, к сведению, совсем не сложно. ПниТвар обмяк и, выпустил последние икринки, которые он берег к своему отпуску, умер.

ПнаТвор знал, что нужно делать. Он передал Семену сведения о том, где я нахожусь и кто такие два брата. А еще, ПнаТвор выпустил Его.

67

Семен не спал. Методично и монотонно, он просматривал все финансовые операции Натальи, искал в ком-то из ее знакомых, из тех, с кем она сталкивалась или встречалась того, кто мог бы быть убийцей. Семен сомневался в том, что делает, потому что, несмотря на криминалистов, у случившегося нет самого главного: смысла.

Зачем кому-то вламываться к кому бы то ни было домой, проверять «сможет ли гражданин сегодня повеситься?», затем стирать все отпечатки и уходить? И до тех пор, пока не будет получен внятный ответ на этот вопрос, Семен не готов «включаться» в работу. Он может делать что-то методичное, монотонное и сложное, но он не видит ни одного резона вступать в игру с какими-либо набросками портрета преступника.

Антон выглядел удручающе. Слишком долго он пил. Теперь, слишком долго сидит он в кабинете Семена без толкового сна и еды. Дешевая пафосная люстра на восемь лампочек, светила с потолка на Семена и Антона. Шестьсот сорок ват, что по мнению Антона слишком ярко, освещала стол. На столе, среди фотографий трупов, лежали недоеденные бутерброды с сыром.

Был поздний вечер и большинство сотрудников уже разошлись по домам. Остался только Иван на пропуске. Его смена кончиться через час. Пока он здесь, Антон решил попросить его принести кофе. Это вообще противоречит всяким должностным обязанностям Ивана, но очень приятно для Антона. Он поднял трубку и набрал короткий номер вахты, написанный от руки прямо на телефонном аппарате.

— Дежурный, — Иван поднял трубку.

— Дежурный, — ответил Антон, — принеси нам два кофе, будь так любезен.

— Чего? — затянул Иван недовольно.

— К-о-ф-е, — Антон проговорил по буквам и положил трубку.

Семен улыбнулся и посмотрел на Антона.

— Ну зачем ты так? — мягко спросил Семен.

— Пусть принесет, — кивнул Антон.

Иван положил трубку, так и не успев ничего доказать. Он был расстроен. Раздавлен. Смущен. Он злился. Он поставил чайник. Он насыпал растворимого кофе в две кружки. «Не собираюсь даже сахар добавлять» пробурчал он. Иван смотрел как закипает чайник и закипал вместе с ним. «Кем они вообще себя возомнили? Сучье тупорылое государство! Когда же это кончиться, твою мать».

— Посльюшайте-ка, — вдруг произнес голос из чайника.

Иван не ответил. Он посчитал, что это странно и нелепо — разговаривать с чайником, даже в ответ.

— Пижальюста, атветите, — продолжил голос, — Можньйо ли на чутичку занятия ваше тело?

— Чего? — все-таки решил вступить в контакт Иван.

— Можнаа? — переспросил голос из чайника.

— Ну, можно, — нехотя ответил Иван.

— Списиба, — поблагодарил чайник.

После этого, Иван закрыл глаза, а открыв, увидел, что чайник холодный, а кружек с кофе уже нет. Он так и не понял, что произошло. А случилось вот что:

Иван поднялся с двумя кружками в кабинете Семена, бурча что-то на КниПни. Он вошел в кабинет и сказал абсолютно спокойно:

«Выслушайте меня внимательно, пожалуйста. Меня зовут ПнаТвор и вам не обязательно знать больше. Вы ищите Смолевича Николая Сергеевича и Смолевичи Никиту Сергеевича. В данный момент, на улице Лесная, дом 36. Вместе с вашим другом. В настоящий момент, они едят его. Большое спасибо».

После этого, Иван ушел, оставив полицейских в недоумении. Антон и Семен переглянусь и выпили кофе. Имена, кроме Пни-как-его-там, на всякий случай, проверили.

68

Под мешком на моей голове, пахло рвотой. Вероятно, меня вырвало. Я этого не помню. Боль в руке была невыносимой. Вокруг было почти тихо. За исключением топота и бессвязных бормотаний этих психов, не было слышно ничего.

Под мешком на голове я ничего не видел. Мне стало трудно дышать, но, думаю, что это связано с кровопотерей, а не мешком. Мне очень хотелось спать.

— Ты скоро умрешь, — сказал Николай.

— Иди в жопу, — выдавил я.

— Ты ведь даже не понимаешь, что мы пытались сделать, мелочь, — Николай наклонился к мешку так близко, что я смог увидеть очертания его лица, — Мы весь ваш отдел перебьем и тогда о нас заговорят. Я думал, что о нас заговорят тогда, после того как брат Василий дал дорогу к новому дому для четырех опарышей. Но, вы умолчали об этом. Ничего не сказали, ни в газетах, ни по телевизору. Так нехорошо.

— Замолчи, — я терял сознание.

— Я буду наблюдать как вы один за другим сдохнете, — говорил Николай.

Его перебили. И топот, и бессвязные бормотания вдруг прекратились. Николай, судя по тени, отвернулся в другую сторону и тоже стоял не шевелясь.

Было абсолютно тихо. Слушайте, я несказанно рад был тому, что топот и бормотания прекратились, но в самом моем нутре: в желудке или других кишках — возник ужас. Не страх, нет. Именно ужас. Такой, который сжимает тебя, словно ребенка за ребра. Такой, что ты не можешь и двинуться.

— Ты, — произнес он, — Ротак…

Он не успел договорить. Я клянусь вам, что огромная тень схватила его. На лету Николай издал непродолжительный визг и замолчал. Все замолчали. Я очнулся в больнице. Ничего больше не помню.

69

Я очень надеюсь, что Семен, его жена, дочь, моя жена, Антон и, разумеется, генерал Якушев не будут всерьез обижены на то, что вышло из моей рукописи в конце концов. Видит Бог, я старался и старания мои становятся вдвойне уважительными, если учитывать, что орудую я одной рукой.

В конце концов, убийства прекратились. Я связываю это с тем, что всю группу безумцев, во главе с двумя братьями, сожрал Ротакор. Семен считает, что им просто удалось скрыться. По его словам, они вовремя уехали из области и где-то притаились. На мой взгляд, это просто невозможно. Целая группа фанатичных убийц, которые запросто отрезали съели мне руку вдруг взяли и отказались от своих зверств под угрозой ареста.

Но, если честно, меня волнует другое. Во-первых, мне не понятно, почему Ротакор не сожрал меня. Если это действительно Его я слышал тогда, сидя в полуобмороком состоянии от кровопотере, то тогда чем заслужил я Его милость? Не тем ли, что меня по какой-то причине он избрал? Выбрал?

Как бы то ни было, есть и второе. Во-вторых, я получил письмо. Вчера, когда я вернулся домой из больницы, на столе я увидел письмо. Жена сказала, что не хотела мне его показывать, пока доктора чинили меня (правильно, я считаю). Письмо такого содержания:

«Приветствую. Мне очень жаль, что моя Братья не смогли завершить дело. Я прочитал во вчерашней газете, что тебе удалось выжить. Не стану вселять тебе надежду или пытаться вразумить тебя.

Ох, как бы мне хотелось, чтобы газеты написали другое! Меня прямо бесит, что я знаю, что ты прочтешь это.

Ладно. Я сделаю то, что не смогли мои Братья. Я уничтожу тебя. Но, методы мои будут куда разнообразнее и изящнее. Потому что, уничтожать падаль вилами и граблями — вопрос отсутствия интеллекта. Уничтожать падаль химикатами и пестицидами — показатель сдержанности, рассудительности и превосходства.

Я уничтожу тебя на своем поле. В прикреплении к письму три светокопии из страниц дневников. Они принадлежат перу трех разных подростков. Один из этих ребят совершил самоубийство, к своему счастью. Твоя задача ответить: какой из подростков это сделал?

Я надеюсь, что пережитое не отразилось слишком сильно на твоем и без того довольно скудном восприятии информации и ограниченной способности думать.»

Это письмо шля в комплекте с тремя копиями страниц, исписанных от руки небрежно. Я не стал их читать. Прав автор письма или нет, но у меня не было на это сил.

Content

Я хотел написать книгу, но меня чуть было не съел гигантский паук

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69