Сидько Григорий И.

Любовь и кровь в снегах и льдах. Роман и повести

Григорий Сидько

Любовь и кровь в снегах и льдах

роман и повести

«Пирамиду» я проглотил жадно, как больной — спасительную таблетку

Не помню уже, в каком году мне впервые попалась в руки эта книга. Но практически сразу она произвела огромное впечатление в нашей компании и разошлась на цитаты и реплики

Книга, которую нужно поставить на свою полку в ряд лучших произведений альпинистской отечественной литературы

Когда книга залпом прочиталась, я подумала, что совсем отстала от жизни, чуть не пропустила очевидный бестселлер, который, видимо, истрепали уже все знакомые

«Пирамида» о той эйфорийной предперестроечной альпинистской жизни, по которой многие из нас, чего греха таить, порой скучают

Автор смог добиться, наверное, самого главного: и сорокалетний мастер спорта, и студент-новичок из альпклуба университета будут читать ее с одинаковым интересом; историю перелистать приятно, когда ты был ее участником, и захватывающе интересно — когда она повествует о совершенно неведомом

Книга, которая разбередила мне сердце

Очарование «Пирамиды» в талантливо переданной атмосфере, духе того времени, в художественно переданной документальности жизни — историки по этой книге смогут изучать эпоху

Очень верная интонация, знакомые шутки студентов, полностью сохраненное ощущение времени

Книга удивительна тем, что очень остро пробуждает ощущение твоего личного ушедшего советско-походно-студенческого времени, с его бесшабашностью, отвагой, простотой, дружбой, романтикой. Сразу после прочтения я стала доброй, грустной и задумчивой. Через несколько дней — решительной, бескомпромиссной и деятельной. Хочется успеть то, что еще можно… много чего хочется успеть! И хочется разобраться что же действительно важно в жизни

Верно ухваченная автором основа проходит сквозь все годы и всех людей, увлеченных общей идеей

Эту книгу перечитывал в своей жизни бесчисленное количество раз, уж точно больше, чем любую другую книгу. И сколько еще буду ее: зачитывать до дыр… Вообще, завидую тем, кто прочтет ее впервые — уж больно это сильные ощущения

Когда-то моя практически настольная книга

Как сын сверстников героев «Пирамиды», увидел наконец, чем дышали родители… и понял, что воздух был тот же, только способы дыхания отличаются

Это лучшая книга об альпинизме из всего, что вышло в последние годы. Рекомендую прочитать ее всем, кто в разные советские годы занимался альпинизмом. Прям ностальгия замучает:-)

Читал я с большими паузами, погружаясь в нахлынувшие воспоминания, потому как автор описывал не просто эпоху, которая уже никогда не вернется, — он описывал в том числе и мою жизнь, которая до того никогда не была объектом литературных описаний

Лично я читал эту книгу в самолете, смеялся до слез, потом плакал, снова смеялся. Пока не дочитал, не могли меня из самолета выгнать. Мегакнига!

УДК 82-311.2

ББК 84 (2Рос=Рус)

© Григорий Сидько, 2011

© Обложка: Алексей Парфенов, 2011

Мой альпинизм

Виктору Варову

Виталию Антипину

Сергею Гатанову

Альберту Мартиросяну

Эдуарду Рахимову

Владимиру Парфенову

Наше путешествие в Страну Востока и лежавшее в его основе наше сообщество, наше Братство — это самое важное, единственно важное, что было в моей жизни, нечто, в сравнении с чем моя собственная личность просто ничего не значит.

Ибо ведь целью нашей была не просто Страна Востока, или, лучше сказать, наша Страна Востока была не просто страна, не географическое понятие, но она была отчизной и юностью души, она была везде и нигде, и все времена составляли в ней единство вневременного.

Герман Гессе, «Паломничество в Страну Востока»

1

Мутное от грязи окно во всю стену ярко освещалось весенним солнцем. Пыльные макеты и пустые чертежные доски навевали тоску. По углам серебрилась паутина, лоснящиеся обои свисали клочьями. На письменном столе, заваленном едой, возвышалась полная воды стеклянная банка. Кипятильник поднимал со дна редкие пузырьки воздуха. Работало радио.

«Тридцать лет, — говорила ведущая, — трудится на фабрике "Красный треугольник" Валентина Ивановна Калашникова. Исполнительный работник и отзывчивый товарищ, Валентина Ивановна заслуженно пользуется уважением сотрудников по цеху. По итогам за год бригада формовщиков, в которой работает Валентина Ивановна, вышла на первое место по объединению, в чем немалая заслуга и самой Валентины Ивановны, трудолюбие которой не раз отмечалось похвальными грамотами и ценными подарками. Сегодня Валентине Ивановне исполняется пятьдесят лет. Любящую жену, добрую маму и заботливую бабушку поздравляют муж, две дочери и четыре внучки Валентины Ивановны. Они просят передать для нее песню в исполнении ее любимой певицы Нани Брегвадзе. Мы с удовольствием присоединяемся к поздравлениям. Доброго здоровья, счастья и долгих лет жизни вам, уважаемая Валентина Ивановна!»

«Я еще не успела испить свою осень, — раздался голос певицы, — а уже снегопад сторожит у ворот. Он надежды мои, как дороги, заносит и грозит застелить надо мной небосвод…»

Вода в банке шумно закипела, и в комнату вбежала толстушка лет двадцати восьми с целлофановой упаковкой в руках. Выдернув шнур из розетки, она вынула кипятильник и повесила на вбитый в чертежную доску гвоздь.

— Сэ-негопад, сэ-негопад, не мети мне на косы… — подражая грузинскому акценту, девушка всыпала в кипяток немного заварки, плюхнулась на стул и принялась внимательно разглядывать пакет, прощупывая через упаковку его содержимое.

— Маякова, апельсины! — на пороге комнаты появилась женщина в распахнутом зимнем пальто с двумя сумками в руках.

— Я же говорила! — девушка отложила пакет в сторону.

— Некоторые, правда, уже подгнивать начали… — поставив сумки на стул, женщина сняла пальто и бросила его на кульман, взметнув клуб пыли.

— Так у них всегда так! Держат до последнего момента, пока не сгниет.

— Забирай свои, — женщина пододвинула к столу одноногий вертящийся табурет и отломила кусок булки.

Хлопнув дверью, в комнату быстро вошел худой мужчина лет пятидесяти, одетый в домашний вязаный свитер и пузырящиеся на коленях пятирублевые джинсы.

— Чаю! Чаю! Скорее чаю! — мужчина прошел в угол комнаты, упал в глубокое кресло, раскрыл лежащий на захламленном столе дипломат, вынул какие-то листки, быстро просмотрел их, некоторые отложил в сторону, другие кинул обратно и захлопнул дипломат. — Убегаю в «Спецтоннель»!

— Какой «Спецтоннель», Сергей Сергеевич?! — опешила женщина. — Мы же с вами договаривались на сегодня! Вы же обещали!

Мужчина не реагировал, сосредоточенно роясь в ящиках своего стола.

Девушка обернулась в его сторону:

— Сергей Сергеевич, тебя «Сети» просили зайти.

— Тятя, тятя, наши «Сети» притащили мертвеца… — продолжая что-то искать, мужчина привычным движением похлопал себя по карманам.

— Бросаете, значит, Сергей Сергеевич? В такой момент? Ну ладно, Сергей Сергеевич. Идите в свой «Спецтоннель», куда хотите, хоть на Северный полюс! А нас тут пусть лишают премий, увольняют с работы, раз вам все равно! — обиделась женщина.

— Ну почему сразу же мой «Спецтоннель»? Это же, можно сказать, наш «Спецтоннель»!

— Я уже налила. Тебе булку намазать? — спросила девушка.

— Только вообще не надо мне, пожалуйста, ничего говорить про еду! — неожиданно занервничал мужчина.

— А что такое, Сергей Сергеевич? — заинтересовалась женщина.

— Что такое, что такое, вообще! Теперь они еще спрашивают, что такое!.. Вы же меня там бросили вчера в лаборатории! Оставили на растерзание этим волкам!

— Как это мы вас бросили, Сергей Сергеевич?! — возмутилась женщина. — По-моему, так вас просто за уши оттуда было не вытащить!

— Вы что, не знаете, можно подумать, вообще, кто там работает? — мужчина поднялся с кресла. — Это же банда подлецов!

— Да ты вспомни, Сергей Сергеевич, — засмеялась девушка, — как вы тут под Новый год к концу дня просто падали со стульев!

— Что такое, вообще, что за диверсия? — мужчина обшарил куртку, висевшую на спинке кресла. — Где мои сигареты?

— У меня на столе, — сказала девушка.

— Ну вот, вообще, всегда так… — мужчина надел куртку, кепку, взял дипломат, подошел к столу и присел на краешек стула, на котором стояли сетки с апельсинами.

Взяв чашку, он сделал, обжигаясь, несколько торопливых глотков. Потом продекламировал:

— Я хочу напиться чаю, к Маяковой подбегаю. А пузатый от меня…

— Сергей Сергеевич, ну ты нахал! — возмутилась девушка.

В этот момент дверь в комнату распахнулась.

— Девчонки! — раздался звонкий женский голос. — Давайте быстрее, касса уже открылась!

Женщины, как по команде, вскочили, схватили кошельки и убежали.

Оставшись один, мужчина отпил еще немного, встал, поправил кепку, выключил радио, поднял дипломат, взял со стола девушки пачку сигарет и торопливо вышел вслед за ними.

В комнате стало совсем тихо. Только негромко гудел вентилятор, поигрывая страницами недочитанной газеты.

Вдруг на верхнюю часть окна надвинулась бесформенная тень. Постоянно видоизменяясь, она немного проползла вниз и остановилась. Затем с наружной стороны к окну прилепилась мокрая щетка и стала его тереть, отчего по стеклу потекли мыльные разводы. Потом в верхней части окна, сдвигая грязную воду в сторону, проехал стеклоочиститель, приоткрыв кусок ярко-синего неба.

С каждым новым движением окно становилось все прозрачнее, и, когда очистилась большая часть стекла, с той стороны стал виден Андрей. Он сидел на маленькой доске, подвешенной с помощью строп и металлической рогатины к двум потрепанным веревкам. На нем были черные вельветовые брюки, заправленные в желтые резиновые сапоги, и красная куртка. Сбоку болталось полное мутной воды белое пластмассовое ведро.

Убрав последнюю полосу грязи, Андрей прислонился лицом к стеклу и, оградив ладонями глаза от солнца, с любопытством заглянул внутрь. Потом смотал закрученные на рогатину веревки и съехал вниз.

За окном сияло безоблачное небо. Плавно выгибались вдали купола соборов. Вспыхивали солнечными зайчиками жестяные крыши. Терялись в дымке расплывчатые очертания парков и скверов. Бесшумно двигались по улицам потоки маленьких машин. Бесшумно плыли по каналам крошечные моторные лодки.

По коньку старинной крыши осторожно кралась за голубями худая рыжая кошка. На мгновение она замерла, подняв мордочку на солнце, и ее зрачки сузились до тонких черных щелочек.

На крыше Пушкинского театра актер в черном фраке и белой рубашке что-то громко декламировал, глядя в листок с текстом и широко размахивая в такт правой рукой.

С крыши Дворца пионеров за актером угрюмо наблюдала бригада кровельщиков. Подставив солнцу болезненно-белые рахитичные тела в наколках, кровельщики обедали, развалившись на рулонах рубероида.

Перегнувшись через каменные перила балкона, прапорщик внутренних войск с автоматом за плечами считал вслух мчавшиеся по улице черные правительственные лимузины. Пущенный из соседнего окна бумажный самолетик, описывая круги, плавно опускался вниз.

Растрепанная старуха в обвисших тренировочных штанах и домашних тапочках быстро шла по дорожке парка, непрерывно бормоча что-то себе под нос. За деревьями мелькало здание школы. Несколько подростков сидели на берегу замусоренного водоема и мутили прутьями воду, пытаясь подтащить к берегу раскисший бумажный самолетик, лежавший на поверхности.

Старуха неожиданно остановилась рядом.

— Кто из вас старший? — строго спросила она.

Школьники одновременно вскочили, но самый бойкий, оттеснив остальных, первым подбежал к ней:

— Я! Я самый старший!

Старуха показала узловатым пальцем на воду:

— Сейчас приедет милиция и водолазы. Будут искать моего сына, утонувшего в пруду. Если хотите, можете помочь.

На крыльце школы стояла молоденькая учительница. Прижав к груди журнал успеваемости, прикрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам, она вдыхала ароматный весенний воздух и улыбалась чему-то своему. Девочка с ранцем за плечами осторожно тронула ее за рукав:

— До свидания!

— Всего хорошего, Анечка… — не открывая глаз, учительница закинула свесившуюся на лоб прядь за ухо и подставила солнцу другую сторону лица.

Девочка сбежала по ступенькам к ожидавшей внизу бабушке. Порывшись в ее сумке, нашла яблоко и сразу же начала его грызть.

Гуляя, девочка и бабушка прошли через парк, миновали пруд и вышли на асфальтовую дорожку, тянущуюся вдоль огороженного металлической сеткой детского сада.

Детсадовские дети уныло копались в песочнице, лазали по металлической ракете. Некоторые дружно раскачивали уходящую вверх толстую ржавую проволоку, вделанную в большой бетонный куб, врытый в землю возле самого забора.

— Дядя! Дяденька! — кричали они.

Привлеченная странным зрелищем, бабушка остановилась.

В этот момент в шаге от нее на асфальт шлепнулось ведро с битумным лаком, обдав ее и внучку с головы до ног черной вязкой жидкостью. Потеряв дар речи и проследив взглядом по проволоке, они увидели высокую металлическую трубу котельной, на самом конце которой стоял Сергей.

Чумазый, в пропитанных битумом штанах, ватнике и подшлемнике, держась рукой за широкий раструб, из которого валил густой черный дым, Сергей завороженно смотрел на них сверху. Потом, словно очнувшись, медленно отцепил от верхней скобы обмотанную вокруг пояса веревку и начал спускаться вниз.

Уютно расположившись на теплом, освещенном солнцем подоконнике институтского коридора, две студентки читали конспекты и попеременно кусали сладкую булку. Напротив висел стенд. Крупная надпись сверху гласила: «Альпинизм».

— А вон тот ничего, милашка, — одна из девушек облизнула пальцы и, оттопырив мизинец, указала в сторону стенда.

— Который? — рассеянно глянула подруга.

— Да вон тот, внизу, где написано «Выборг»!

— Да где?!

Первая девушка сползла с подоконника и, встав на цыпочки, ткнула пальцем в отсвечивающую солнцем фотографию шерпы Тенцинга, запечатленного в базовом лагере на леднике Кхумбу после своей знаменитой победы над Эверестом.

— Ну, и вкусы у тебя! — брезгливо поморщилась подруга. — Приходи на Бойцова, у нас там пол-общаги таких. Меня от них уже воротит.

В небольшой аудитории, увешанной графиками геологических процессов, шла лекция. Профессор — плотный мужчина в клетчатом пиджаке — рисовал на доске какую-то картину.

— Европейская часть нашей страны расположена на огромной вогнутой скальной плите, — диктовал он и одновременно чертил вогнутую линию, — которая выходит на поверхность только в крайних северных и южных своих оконечностях.

Профессор вывел в правом и левом концах линии зазубрины, символизирующие вылезшую на поверхность плиту.

— Вся же средняя ее часть, — он провел горизонтальную линию, соединяющую концы вогнутой линии, — заполнена верхними четвертичными отложениями.

Профессор затушевал получившуюся дольку, обозначив отложения.

— Поэтому почва на всей поверхности европейской части плодородна, — в доказательство этого он нарисовал торчащее из дольки дерево. — Вот здесь где-то Москва… — для большей наглядности профессор изобразил рядом с деревом слабое подобие Кремля.

— На северной оконечности первые выходы скал наблюдаются в районе города Выборга. Выборг, с точки зрения геологии, в первую очередь интересен вот чем… — профессор взглянул на часы. — Но об этом в следующий раз.

Сергей спустился с небольшого, заросшего соснами пригорка и вышел на железнодорожную колею, ограниченную по бокам невысокими скалами. Чуть поодаль за ним шел Юлик — симпатичный цыганистый парень в ватнике. Следом семенила Татьяна — высокая коротко стриженая девушка.

Обращенная к солнцу сторона скал была уже сухая и чистая. Другая, спрятавшаяся в тени, сырая и темная, сверкала заполнившим трещины льдом и пятнами не растаявшего грязного снега.

Сергей двинулся по солнечной стороне. Юлик и Татьяна, дурачась, пытались идти прямо по рельсу, но то и дело теряли равновесие, скользя на залитых мазутом шпалах. Около чахлого, покрытого копотью куста Сергей остановился. Татьяна забралась на большой нагретый солнцем камень. Юлик снял рюкзак и бросил его на землю.

— Обратно пойдем пешком, — Сергей указал в ту сторону, где железнодорожная колея сворачивала вбок и терялась из виду. — Мы с Андрюхой уже ходили в прошлое воскресенье, когда опоздали на автобус.

— А в блинную мы успеем? — поинтересовалась Татьяна.

— Тебе вредно блины, — Сергей расстегнул молнию новенькой пуховой куртки, достал из внутреннего кармана пачку «Беломора», вынул папиросу. — Ты же растолстеешь…

— Ой-ой-ой, кто бы говорил! Гроза комплексных обедов! Да я такой толстой, как ты, вообще никогда не буду! — Татьяна достала из кармана расческу и зеркальце.

— Посмотрим, еще не вечер, — Сергей смял пальцами папиросу под губы. — Юлиан, дай, пожалуйста, спички.

— Я же завязал.

— Не вовремя вы как-то всегда завязываете, — Сергей пошарил в рюкзаке, нашел спички и закурил. Потом снял пуховку, под которой оказалась грубо заштопанная выцветшая олимпийка, накинул пуховку Татьяне на плечи и сделал несколько широких разминочных взмахов руками.

— Ой, какая легкая! — Татьяна плотнее закуталась в пуховку. — И теплая… Так, говоришь, сам ее шил? Что-то не верится.

Сергей сделал неопределенный жест рукой: мол, не хочешь — не верь.

— Как вам удалось достичь таких высоких результатов? — быстро тараторя, Татьяна начала забрасывать его вопросами, имитируя тон газетного репортера. — Сколько лет вы потратили на сбор материала? Вы работали один? Вы проводили опыты на собаках? На людях?

Сергей и Юлик засмеялись, а она, уже вкрадчивым и ласковым голосом, продолжала:

— Прямо как на меня сшита… Тебе, Серега, нельзя носить красивые вещи, они тебе не идут. Правда, Юлик?

— Что правда, то правда, — Юлик открыл термос, налил в металлическую крышку дымящийся кофе и протянул ей.

Резким, отрывистым тоном следователя Татьяна продолжала:

— Откуда у вас эти красивые вещи?! Где вы их взяли?! Они же вам не идут!.. А-а-а, какой горячий! — она стала быстро перекладывать крышку из руки в руку, потом кинула на колени шапочку, поставила на нее кофе и, подвывая, замахала обожженными руками.

— Какие мы нежные! — злорадно прокомментировал Сергей.

— Танюха, держи, — Юлик кинул ей толстый вязаный носок, она надела его на руку, снова взяла крышку, подула на кофе и стала отпивать мелкими глотками.

— Ну, у тебя и ногти! — Сергей с удивлением следил за ее руками.

— Ой, слушайте, я же совсем забыла! — Татьяна посмотрела на свои длинные ухоженные ногти. — И ножниц нет… Что же теперь делать?

— Что делать, что делать… Обгрызай! — радостно посоветовал Сергей.

— Ну да! Как так обгрызать? Я же не могу… Я не умею… — Татьяна огорченно разглядывала ногти, как бы примериваясь, каким еще образом можно их укоротить. Вдруг ее осенила какая-то идея, и она с надеждой обернулась к Юлику:

— Юля, пожалуйста, будь другом…

Юлик поднял голову и молча посмотрел на нее долгим уничтожающим взглядом.

— Ну, не буду вам мешать, — Сергей затянулся папиросой и пошел вдоль скал, внимательно их осматривая и что-то насвистывая себе под нос.

Пока Юлик обкусывал Татьяне ногти, она продолжала пить кофе.

— Юлик, ты такой хороший, такой добрый, — говорила она ласково. — Я этого никогда не забуду. Хочешь, я тебе такую же пуховку сошью?

Юлик на секунду прервался, долго и тщательно сплевывал:

— У тебя все равно так не получится.

— Почему это? — обиделась Татьяна.

— Потому что он для этой куртки три месяца вручную пух от перьев отделял. Из родительской подушки. Поэтому она и не весит ничего. Они с Вовиком на пару этим занимались. Чем так мучиться, лучше уж в ватнике всю жизнь мерзнуть.

— Ну и что? Подумаешь!.. Зато я тебе сделаю с теплыми карманами, с капюшоном-трубой… хочешь? К лету? У тебя как раз день рождения будет… Точно! Я тебе ее подарю на день рождения.

— Подари мне лучше ножницы.

Попыхивая «Беломором», вернулся Сергей:

— Пошли чуть подальше, разомнемся с полчасика.

Татьяна поставила недопитый кофе на камень и спрыгнула вниз. Затем сняла пуховку и бережно положила на рюкзак Юлика. Пуховка сползла на землю. Татьяна подняла ее, тщательно отряхнула и повесила на куст, стараясь, чтобы она как можно меньше касалась черных от сажи прутьев.

— А что будет на завтрак? — поинтересовалась она.

— Будешь задавать много вопросов… — начал Сергей, но резкий гудок заглушил его слова — из-за поворота со страшным грохотом вылетел пассажирский поезд «Илья Репин».

Сергей и Юлик кинулись в разные стороны. Татьяна вскрикнула и, опрокидывая кофе, вскочила на камень, на котором до этого сидела.

Один за другим проносились мимо вагоны, обдавая гарью и пугая опасной близостью. Сорванная порывом ветра пуховка упала с куста. Сергей попытался ее поймать, но в этот момент она, подхваченная мощным восходящим завихрением, взлетела и зацепилась за какую-то деталь последнего вагона. Издав длинный гудок, поезд выскочил из скального ущелья на простор и понесся в сторону границы с Финляндией.

Выругавшись, Сергей бросился вдогонку и некоторое время бежал следом, поскальзываясь на шпалах, в надежде, что пуховка вот-вот сорвется и упадет вниз. Потом, выдохшись, перешел на шаг и наконец остановился совсем.

— Вот, собственно, и все, что можно сказать в этом плане о примечательности Выборга, — профессор геологии сидел, закинув ногу на ногу, на стуле, в накинутом поверх клетчатого пиджака пальто, о подкладку которого протирал очки.

В полуподвальную аудиторию едва пробивался дневной свет через закрашенные окна под потолком. На стенах висели противогазы, респираторы и комплекты индивидуальной защиты граждан, а также плакаты, описывающие порядок действий во время ядерного взрыва. Несколько ламп в абажурах защитного цвета освещали студенческую группу, состоявшую из одних девушек, кутавшихся в пальто и шубы. На зеленого цвета доске была изображена точная копия предыдущей картины профессора, только теперь на месте Кремля возвышалась Останкинская телебашня.

На улице завыла сирена.

Профессор встал, надел очки и посмотрел в небольшую дырочку, протертую в нижнем углу окна: по улице, обгоняя автобусы и рискованно лавируя между трамваями, несся, вращая синей лампой, милицейский «УАЗ». Пристроившись за ним, как за надежным прикрытием, мчался ярко-красный «Запорожец».

— Перерыв, — объявил профессор.

Через лобовое стекло «Запорожца» была видна милицейская машина, как ледокол рассекавшая поток транспорта на две части. Переднее сиденье возле водителя отсутствовало. Вместо него стояла заляпанная мастикой бочка, валялись грязные полиэтиленовые мешки.

Вдали показался перекресток. Включив сирену и замигав, «УАЗ» свернул вправо, «Запорожец», запрыгав на рельсах, — влево. Обогнув кирпичную «точку» и распугав голубей, он влетел во двор новостроек и резко затормозил возле крайней парадной девятиэтажного блочного дома.

Хлопнув дверью, из «Запорожца» вышел Юлик, остановился на тротуаре и внимательно оглядел тихий двор и фасад дома.

Милицейский «УАЗ», вращая сигнальной лампой, подкатил к зданию котельной и, лихо развернувшись, остановился у входа. Два милиционера легко взбежали по ступенькам и скрылись внутри здания.

Стоявший у основания трубы Сергей бросил недокуренную папиросу и медленно двинулся вдоль забора. С другой стороны сетки за ним семенили детсадовские дети и с интересом его разглядывали. Один мальчик все время спрашивал:

— Дяденька, вы зачем бабушку облили? Дяденька, вы зачем бабушку облили?

Сергей зло отмахнулся от него, ногой оттащил на обочину расплющенное ведро, обреченно взошел на крыльцо котельной и исчез за дверью.

В пустынном институтском коридоре возле стенда «Альпинизм», воровато оглядываясь по сторонам, стоял студент. Другой студент, сидя у него на плечах, подрисовывал шариковой ручкой всем мужчинам, изображенным на фотографии под надписью «Кузнечное», огромные длинные члены.

— Кузнечное, — доносился из-за ближайшей двери голос профессора геологии, — является основным поставщиком бута, щебня и клинкерных материалов для нашего северного региона. Карьеры, заводы по переработке гранита, а также сложная сеть железнодорожных подъездных путей организуют в районе Кузнечного уникальную производственно-экономическую систему, способную своими мощностями обеспечить…

Несколько темных силуэтов, приникнув к окну неосвещенного вагона, всматривались в проплывавшие снаружи хвойные леса, залитые лунным светом, и редкие автомобильные дороги, пересекавшие железнодорожный путь и терявшиеся в глубине ночи.

Внезапно показались освещенные яркими прожекторами огромные мрачные бетонные цеха, соединенные между собой лабиринтами галерей и эскалаторов, упиравшихся в землю наподобие гигантских лап. На рельсах безмолвствовали покрытые белой пылью пустые вагонетки. Такая же пыль блестела на больших стальных резервуарах и многочисленных трубах, оплетавших представителя отечественной камнедробильной индустрии.

За окном проплыли фонари и деревянное одноэтажное здание с надписью «Кузнечное». Мелькнуло несколько человек в шинелях.

Поезд затормозил и остановился. Ночная станция была пуста, если не считать десятка солдат, прогуливавшихся по платформе. На соседних путях покоились груженые щебнем вагоны и пропитанные мазутом цистерны.

Пассажиры появились внезапно, разом из всех дверей. В одно мгновение платформа наполнилась несколькими тысячами навьюченных рюкзаками людей, двинувшихся к началу поезда. Солдаты позволяли им беспрепятственно проходить мимо, однако несколько человек выудили из потока и подвели к скучавшему в стороне майору погранвойск. Тот о чем-то спросил задержанных. Они начали что-то темпераментно ему доказывать, вынули паспорта и стали указывать на какую-то отметку в них. Майор взял паспорта и спрятал в карман шинели. Задержанные сникли.

Платформа опустела. Остались только военные и несколько человек задержанных. Все вместе они зашли в передний вагон. Коротко свистнув, поезд тронулся с места.

Распахнув ударом ноги чердачную дверь, Юлик с ведрами герметика в руках выбрался на крышу. Две загоравшие женщины, взвизгнув, убежали за лифтовую тумбу, на ходу подбирая разбросанную одежду. Юлик, хмыкнув, поставил ведра, сел на небольшой уступчик и закурил, глядя на освещенный солнцем лесопарк, начинавшийся сразу же за домом, через дорогу.

Выкурив сигарету до половины, он отложил ее в сторону и вытащил спрятанные под ржавым металлическим листом веревки, концы которых были привязаны к бетонной трубе и телевизионной антенне. Растянув их в сторону края крыши, Юлик лег на живот и высунулся наружу. Потом переполз немного в сторону и сбросил свободные концы веревок вниз.

Из проема трубы Юлик достал металлическую сварную загогулину, привязанную к мягкому сиденью от стула, намотал на нее веревки и перекинул на стену дома. После этого поднял еще дымившийся окурок, несколько раз жадно затянулся и затоптал его ногой.

Юлик плавно скользил вдоль шва, разделявшего панели дома.

Окна верхнего этажа были плотно прикрыты шторами.

Этажом ниже женщина лет сорока пяти раскатывала на столе тесто.

Еще ниже старушка ела макароны и смотрела телепередачу на экране маленького черно-белого телевизора. Тень Юлика легла на тарелку. Выронив вилку, старушка испуганно перекрестилась, после чего бросилась к окну и захлопнула створку, тщательно закрыв на все задвижки.

Нечто, происходившее в комнате следующего этажа заставило Юлика сбавить скорость. Сквозь легкий тюль занавесок он увидел сидевшую на кровати обнаженную девушку, расчесывающую длинные светлые волосы. Уже опустившись ниже уровня окна, он вдруг решительно остановился и, с трудом дотягиваясь до подоконника, призывно забарабанил по нему пальцами.

Девушка задумчиво обернулась к окну, где в углу комнаты в глубоком кресле сидел невидимый Юлику мужчина огромного роста, лениво жевавший жвачку и смотревший приглушенно работающий японский телевизор.

— Что ты говоришь? — спросила девушка.

— Я ничего не говорю, — ответил мужчина, не оборачиваясь.

— Показалось…

Снаружи следующего окна висели две сетки: одна с яблоками, другая с какими-то бумажными свертками. Внимательно глядя в окно, Юлик залез в сетку с яблоками, выбрал самое большое и сунул в карман штанов.

Неожиданно снизу раздался спокойный хрипловатый женский голос:

— Нехорошо воровать, молодой человек!

Юлик вздрогнул и обернулся.

Облокотившись большой грудью о подоконник, на него смотрела бальзаковского возраста крашеная блондинка, одетая в полупрозрачную ночную рубашку, сверху которой был наброшен пестрый махровый халат. Полными холеными пальцами она теребила свисающую веревку и, улыбаясь золотыми коронками, глядела на Юлика подведенными черной тушью глазами.

— Ну что вы! Это так, случайно… — преодолев короткое замешательство, Юлик сделал неопределенный жест рукой и съехал на один уровень с женщиной.

— Случайно? Это, значит, как — уже привычка брать чужое? — блондинка заговорщицки подмигнула Юлику, подтащила веревку к себе, и он, как груз маятника, сдвинулся в ее сторону. — А я уже несколько дней за вами наблюдаю. Какая интересная у вас работа!

— Разве? Ну, это как сказать. Работа сидячая, но на воздухе…

Женщина подтянула веревку еще ближе, так, что Юлик оказался прямо напротив ее окна:

— Вы, наверное, голодны? — она кивнула на сетку с яблоками. — Я могла бы вас накормить. Вы такой молодой, красивый, вам надо хорошо питаться…

— Ну, в общем… надо обдумать это предложение… — Юлик погрузился в ее магнетический взгляд.

— А что же тут думать? — засмеялась женщина и притянула его совсем близко. — Можете не бояться. Сейчас я одна.

Отпустив веревку и взяв Юлика за локти, она прижала его к самому подоконнику. В этот момент в ее прихожей раздался резкий звонок в дверь. Продолжая удерживать Юлика, женщина испуганно прислушалась. Звонок уверенно и настойчиво повторился, после чего в замке зашебуршал ключ и хлопнула входная дверь.

— О, черт! — простонала женщина и, резко отпустив Юлика, отшатнулась в глубь комнаты, рывком запахивая халат.

Описав широкую дугу и сбив веревками сетки, Юлик больно врезался в перила соседнего балкона. Сетки, стукнувшись о стекло, которое со звоном лопнуло, полетели вниз. Одновременно на Юлика обрушился град из яблок. Несколько штук упало в ведро с мастикой.

Разбитое окно тотчас же распахнулось, и из него высунулась растрепанная женская голова:

— Нет, ты посмотри, что делается-то! Это ж надо, что творят, сволочи! Степан, скорей!

Юлик схватил кисть, окунул ее в мастику и начал деловито промазывать шов, хотя в этом месте он был уже заделан.

В окне появился похмельный бородатый мужчина с секатором в окровавленных руках.

— Что же ты, сука, творишь-то?! — мужчина безуспешно пытался дотянуться до веревок. — Я тебе, блядина, сейчас все шнуры твои пообрезаю! — прорычав что-то угрожающее, он скрылся в окне, откуда продолжали доноситься женские причитания.

Юлик быстро заскользил вниз, спешно минуя оставшиеся этажи.

В забрызганном кровью фартуке бородатый мужчина выскочил на крышу. Не замечая застывших от ужаса женщин, вновь занявших облюбованное место, он бросился к веревкам и стал яростно кусать их секатором. Это не давало никакого эффекта. Тогда он попытался рубить их со всего размаху и случайно ударил себя по руке. Мгновенно остановившись и бросив секатор, он побледнел и, неотрывно глядя на заполнявшуюся кровью рану, быстро пошел обратно.

Просторную аудиторию-амфитеатр украшали расставленные вдоль стен макеты городов будущего. Через большие окна пыльными лучами внутрь проникало яркое дневное солнце, пригревая немногочисленных слушателей.

Девушки вязали, рассматривали журналы мод, красили ногти. Два парня грызли семечки и листали огромный альбом по архитектуре. Еще двое играли в нарды. Бородатый студент срисовывал с чьих-то работ эскизы обнаженной натуры, время от времени складывая листы вместе и проверяя на свет схожесть силуэтов. На самом верху кто-то спал, лежа на сдвинутых стульях.

На предпоследнем ряду сидел Володя. Перед ним лежали два полиэтиленовых мешочка. В одном из них была смесь пуха и пера. Володя методично отделял пух от перьев и аккуратно складывал в другой мешочек.

На преподавательском стуле висел клетчатый пиджак профессора геологии.

— Соленые морские ветры, а также повышенная солнечная радиация способствуют эрозии и дальнейшему разрушению скальных пород в гораздо большей степени чем, скажем, наступление моря на сушу, — говорил профессор, одновременно рисуя на доске плывущий по морю парусный корабль.

В этот момент спавший студент проснулся, недоуменно протер глаза, перегнулся через стол и что-то негромко спросил у сидящих спереди. Те прыснули со смеху, в том числе и Володя. Из-за этого ему в нос попала пушинка, и он сильно чихнул несколько раз подряд, падая лицом в свои мешочки, отчего пух разлетелся огромным облаком по аудитории. Окружающие тоже непроизвольно начали чихать вслед за ним. Побросав свои дела, студенты начали громко и беззастенчиво смеяться, откровенно радуясь идиотской ситуации.

Прервавшись на полуслове, профессор обернулся и удивленно замолк. С минуту понаблюдав за происходящим, снова повернулся к доске и, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Если вам доводилось бывать в Крыму, вы могли наблюдать, к примеру, следующую картину…

Белоснежный лайнер, сверкая огнями, входил в вечерний ялтинский порт. Шумная хмельная компания наблюдала за ним с нижней станции канатной дороги.

— Прошу минуточку внимания, господа! — обратился к ним сопровождающий. — По нашей метеосводке сюда идет необычайно мощный циклон. В мои обязанности входит предупредить вас об этом. Если он застигнет нас во время нашего путешествия, то там, наверху, — он указал рукой куда-то в небо, в темноту, — станет очень холодно, быть может, даже выпадет снег… Я бы посоветовал вам взять теплые вещи.

— О-о-о! Снег! Какая прелесть! — слова сопровождающего привели женщин в радостное возбуждение. — Это будет очень романтично…

— Шеф, а внутреннее разве нас не спасет? — продемонстрировал бутылку коньяка один из отдыхающих.

— Не знаю, господа, решайте сами, — сопровождающий пожал плечами.

Смеясь и толкаясь, компания полезла в салон вагончика. Сопровождающий задвинул дверь. Раздался короткий звонок. Дернувшись, вагончик оторвался от земли и поплыл вверх, вдоль аккуратно подстриженных кипарисовых деревьев.

Огромное каменное перо, обмотанное пестрой изношенной веревкой, торчало черным силуэтом на фоне густо-синего вечернего неба. Застрявший между пером и скалой камень заткнул, как пробка, глубокую расщелину. На веревке висели растерзанные кроссовки, пара лысых галош, несколько карабинов и каска. На пробке, укрывшись одной пуховой курткой, лежали Андрей и Валера. Андрей курил, облокотившись о каменный выступ. Валера, чуть свесившись, смотрел вниз.

Дул ровный сильный ветер. Далекий серебристый горизонт моря еще освещался солнцем, а земля внизу уже затянулась мглой, сквозь которую мутно проступали бледные огни Ялты и ее городов-спутников, соединенные между собой пунктиром дороги, идущей вдоль самого берега.

— Ну и холодина сегодня, — нарушил молчание Андрей.

— Это муссон, — уточнил Валера. — Теплый ветер тибетского нагорья…

— С чего бы это?

— Ясно с чего, — Валера взял у Андрея сигарету, — к нам едет Сережа Борисович — жди холодов, ураганов, травм, землетрясений… Ночью снег пойдет, помяни мое слово!

— Лишь бы войны не было, — засмеялся Андрей.

Невдалеке под ними мелькнула какая-то птица. Они молча проследили за ней, пока она не скрылась из виду.

— Они уже спят, наверное, — сказал Андрей. — Поезд их укачивает, им снится теплая морская волна, пальмы, жаркий белый песок. И они улыбаются во сне…

— Ну да, как же, спят, — Валера стряхнул пепел. — Они пулю пишут! Сидят в купе и режутся с утра до ночи…

Ночное пустынное шоссе было укрыто глубоким слоем нетронутого снега. Ветви обступавших дорогу деревьев прогибались под тяжестью белых хлопьев. Утопали в сугробах крутые каменистые склоны. Мерцали покрытые инеем провода и дорожные знаки.

Крошечная белка пробралась по еловой ветке и осторожно заглянула в круглый зеркальный знак «Обгон запрещен». В тот же момент в нем отразились две яркие фары.

Из-за поворота вынырнул заснеженный троллейбус, разрисованный рекламными пляжными картинками, деловито прокладывая себе дорогу по гладкой белой целине. Временами он застревал и надрывно взвывал, неимоверными усилиями пытаясь выбраться из очередной снежной западни.

В салоне троллейбуса, вольно раскинувшись на двух десятках сидений, спали молодые люди, укрывшись куртками и спальными мешками. От очередного толчка и завывания девушка с косичками, дремавшая на заднем сидении, проснулась. Привстав на коленках, она выглянула в окно. За стеклом проплывали укрытые шапками снега ели и гигантские сугробы — настоящая рождественская ночь. Решив, что это ей снится, девушка улыбнулась, плотнее закуталась в домашнее байковое одеяло, устроилась поуютнее и снова погрузилась в сон.

За тонкими южными тополями синело море. На пустынной остановке с надписью «Никитский ботанический сад» лежала груда вещей. Из-за кустов доносились усталые мужские голоса:

— Кто сдает?

— Вовик.

— Дай сюда… Та-ак. Сними…

— Раз.

— Пас.

— Два.

— Три.

— Четыре…

— Пас.

— Семь вторых.

Мимо глухих высоких оград шли Антон — невысокого роста крепкий молодой человек с античным профилем — и Светлана — девушка с косичками. Всматриваясь в нарисованный на листке бумаги план, они то и дело останавливались и озирались по сторонам. Наконец, толкнули какую-то малозаметную калитку и вошли во двор. Поднялись по каменной лестнице мимо изящного двухэтажного домика, утопавшего в розовых абрикосовых деревьях, прошли крохотный сад и оказались возле кособокого одноэтажного строения с маленькой верандой и низкой дверью.

Светлана легонько постучала в стекло веранды. Антон громко и бесцеремонно двинул несколько раз ногой в дверь.

Никто не отзывался.

Под цветущей яблоней стоял круглый деревянный стол, накрытый клеенкой, в углублениях которой блестели лужицы росы. На столе лежали чистые перевернутые вверх дном тарелки.

Присев на влажные стулья, они посмотрели на море. Солнце, проходя через ветви яблони, отбрасывало на белой штукатурке стены расплывчатый, слегка колеблющийся узор.

— Так и сидела бы всю жизнь… — Светлана машинально чертила пальцем на клеенке какие-то фигуры. Потом вдруг закричала во все горло:

— Один раз в год сады цветут!

— Дура, что ли? — засмеялся Антон. — Сейчас хозяев разбудишь…

— Плевать! Хозяева на работе! — она патетически протянула к нему руки. — Весной любви один раз ждут!

Продолжая смеяться, Антон немного отстранился от нее.

— О, смотри — записка, — он вынул прижатый тарелкой влажный листок бумаги с привязанной к нему конфетой.

— Конфета, чур, моя! — Светлана мгновенно развернула фантик и отправила конфету в рот.

— Дорогие друзья! — зачитал Антон с выражением. — Мы рады приветствовать вас на Южном Берегу Крыма! Ключи висят на гвозде справа от двери. Еда кончилась вчера утром. Портвейн белый крымский, а также и красный крымский продается там же, где и всегда — на набережной, в «Малом зале». Мы будем, наверное, сегодня, во второй половине дня. Бухайте на здоровье! Как всегда ваши — Валера и Андрей.

Валера и Андрей шли через пустой виноградник. Далеко внизу блестело море.

Перейдя дорогу, поднялись к расщелине в скалах. Прячась, выглянули из-за большого камня. Увидели паутину веревок и десяток человек, расползавшихся, как тараканы, по вертикальным стенам. Остальные о чем-то весело болтали, греясь на теплых камнях.

— Ага, попались! Лазаете?! — заорал Валера, выскакивая из укрытия. Сидевшие внизу испуганно обернулись. Несколько человек сорвались со скалы. — А ведь здесь нельзя — заповедник! Сейчас всех в милицию сдадим! Охрана!! Быстрей сюда!!!

И засвистел в милицейский свисток.

2

Андрей спал, уткнувшись лицом в больничную подушку. За окном надрывался милицейский свисток. Потом раздался мужской голос:

— Андре-ей! Андрюха-а!

— Андрюша! — вторил ему женский.

— Куликов, отзовитесь! Мы знаем, что вы здесь! — потребовал еще один мужской голос.

Андрей резко сел на кровати. Со сна не сразу попал в тапочки. Подошел к окну и распахнул его. На дворе была весна, светило солнце, пели птицы. На сухом асфальтовом островке посреди моря воды стояли Антон, Светлана и Валера и, как потерпевшие кораблекрушение моряки, размахивали полиэтиленовым пакетом.

— Сдавайтесь, Куликов! Сопротивление бесполезно — вы окружены! — кричал Валера.

— Привет, больной! — сказала Светлана.

— Ого, как вас много! Я тут сплю, не слышал ничего, — Андрей присел на подоконник.

— Скажите, доктор, я умру? — Антон толкнул Валеру под локоть.

— А как же! — обрадовался Валера.

— Дураки… — засмущалась Светлана.

— Чем занимаешься? — поинтересовался Антон.

— Ничем. Валяюсь целыми днями, — ответил Андрей.

— Так это уже точно, что не желтуха? — спросил Валера. — А то тут человек пять обнаружили у себя подозрительные симптомы…

— Скажи, пусть не беспокоятся, — успокоил его Андрей. — Диагноз не подтвердился.

— Мы тут тебе фруктов принесли, — Светлана продемонстрировала пакет, — а дежурная не принимает. Говорит, нельзя вам.

— Да ну их! Нам уже давно все можно, — порывшись в карманах, Андрей извлек моток бельевой веревки и спустил один конец вниз. Ему подвязали пакет.

— Сумку только верни, — попросила Светлана.

В пакете оказались апельсины и конверт.

— Гран рахмат, — Андрей скинул сумку вниз, и она спланировала в кусты. Антон на цыпочках, по грязи, полез за ней.

— А это что такое? — Андрей показал конверт.

— Велено тебе передать, — объяснила Светлана, — для поднятия самурайского духа.

— Ты когда придешь-то? — спросил Валера.

— Я приду, когда раскинет ветви, — сказал Андрей.

— Когда откинет ветви, — засмеялся Валера.

— Нинка была сегодня? — спросила Светлана.

— Приходила утром, — ответил Андрей. — Обещала еще зайти — после третьей пары, если успеет.

— Ладно, Андрюха, мы пойдем, — сказал Антон, — у нас билеты в кинематограф.

— Что за фильм? — спросил Андрей.

— А мы и сами не знаем. Костя дал три билета, говорит, все равно пропадают…

— Везет!

— Не скучай! — помахала рукой Светлана. — Выздоравливай!

— Ты постарайся хоть к лету-то выйти! — сказал Валера.

— Я попробую, — засмеялся Андрей.

Антон, Светлана и Валера пошли к воротам больницы. Санитары катили навстречу укрытое простыней тело. Светлана испуганно обернулась…

Андрей вскрыл конверт. Внутри обнаружил открытку. На развороте аккуратным женским почерком было написано: «О, мой златокудрый повелитель! В благоуханном Самарканде в знойное время третьего месяца лета, как цветок граната, распустилась любовь моя к тебе! О, Инжир Моего Сердца! Презирая опасность, я на крыльях дивной страсти прокралась в страну туманного севера, чтобы хоть на миг увидеть тебя, Урюк Дерева Моей Души! Двадцать восьмого мая, в семнадцать-ноль-ноль, у достопочтимой Ковалевой-байши явись, Божественный Юноша! Да продлит Аллах часы твоего обеда!»

Андрей шел по Московскому проспекту. Возле телефонной будки остановился, набрал номер — на том конце никто не взял трубку. Не спеша, разглядывая витрины, двинулся дальше. То исчезал в толпе, то появлялся снова. Свернул на пустынную Красноармейскую, постоял в одиночестве у входа в архитектурный корпус.

На лестнице толпились богемного вида студенты: свитера, бороды, длинные волосы, сумки от противогазов через плечо, глубокомысленные разговоры, сигаретный туман. Поднявшись на самый верх, Андрей свернул в коридор, прошел его до самого конца и в раздумье остановился у последней двери, прислушался к доносящимся из-за нее звукам.

В глубине мастерской гремел хорошо поставленный бас преподавателя. Желая остаться незамеченным, Андрей быстро нырнул в закуток, в котором две девушки и парень раскрашивали — каждый на своем подрамнике — фасады южных коттеджей.

— Какие люди! — изумился парень.

— Тише… — Андрей пригрозил ему кулаком.

Однако бас преподавателя уже неотвратимо приближался.

Андрей уселся перед своим девственно-белым подрамником, едва тронутым неясной сеткой карандашных линий. В углу бросалась в глаза размашистая надпись карандашом «Билеты на тебя заказаны, зайди на Бойцова, Володя». Андрей схватил резинку и начал быстро стирать надпись.

— Кто к нам пожаловал! — раздался за спиной громкий радостный возглас. — Господин Куликов! Очень, очень рады!

Из-за стеллажей высунулись любопытные физиономии.

— Какими судьбами? — вдохновенно продолжал преподаватель. — Вернее даже будет спросить, какими горными ветрами занесло вас в нашу скромную тесную мастерскую на уровне Балтийского моря? Должно быть, проездом из Гиндукуша в Каракорум решили, так сказать, осчастливить своим посещением? Что ж, премного, премного благодарны! Ну-с, поведайте нам, хилым, так сказать, жителям равнин, где вы были все это время? Что видели? Какие, так сказать, новые вершины покоряли? Мы все тут, я думаю, с удовольствием вас послушаем!

Андрей молчал, глядя в окно.

— Ну-с, не будьте же таким гордым, господин Куликов! Снизойдите до разговора с нами, грешными… Земными, так сказать, людьми.

— Я болел, — выдавил наконец Андрей.

— Ах, вот оно, оказывается, что! Вы болели? — не унимался преподаватель. — Что-то не похоже по вашему цветущему, загорелому лицу… Однако, какой же вы, оказывается, нежный, болезненный юноша… Надо быть осторожнее! Надо беречь свое здоровье! Надеюсь, у вас есть справка?

— Есть.

— Это, конечно, хорошо, что у вас есть справка, очень хорошо! Без справки разговор с вами был бы, конечно, уже совсем другой… Но она, мне думается, вряд ли поможет вам сдать к сроку курсовой проект… А? Что вы думаете по этому поводу?

— Не знаю, — пробормотал Андрей. — Я попробую успеть… Я постараюсь как можно быстрее…

— Он постарается! — перебил преподаватель. — Как это мило с вашей стороны, как благородно! Однако, как же это вы, интересно знать, попробуете успеть, когда ваши товарищи уже два месяца кряду, не жалея, так сказать, живота своего, допоздна тут сидят, выкладываются, многие уже второй этап сдали, а вам еще до эскиза только месяц в лучшем случае добираться?! И то, если вкалывать с утра до вечера… Вы что же думаете, что вот так вот, не бей, так сказать, лежачего, без консультаций с преподавателями, без поправок, сами по себе вдруг возьмете и создадите что-нибудь удобоваримое? Новое, так сказать, слово в архитектуре? Сомневаюсь, очень сомневаюсь! Здесь вам не равнина, Куликов, здесь климат иной!

Преподаватель протиснулся вплотную к Андрею:

— Вот это у вас что?! — жирным карандашом он обвел группу тонких линий внизу подрамника.

— План…

— Это, родной мой, свиноматка какая-то, а не план! — студенты за стеллажами весело заржали. — А это?

— Эркер…

— И как вы это себе конструктивно представляете, интересно знать? Да вас же строители засмеют, Куликов! — преподаватель размашисто перечеркнул что-то на листе. — Где фасад?

— Вот… — Андрей указал в левый верхний угол.

— Та-ак… А север у вас где?

— Там, — Андрей показал направление.

— А это что?

— Спальная зона…

— Спальная зона?! — разъярился преподаватель. — И вы хотите сказать, что солнца будет достаточно?!

— Мне кажется, достаточно…

— Ему кажется! Ха! Ну, просто детский сад какой-то! Вот именно, что кажется. Дорогой мой, да в вашей спальне мужик бабу днем с огнем не сыщет! В общем, вот что, Куликов… В связи со всем уже сказанным, я думаю, что мы не сможем принять ваш проект даже в том случае, если каким-нибудь волшебным образом он вдруг появится к положенному сроку, — засунув карандаш в нагрудный карман рубашки, преподаватель выбрался в проход.

Андрей сидел на стуле, тупо уставясь в исчирканный карандашом лист.

— Не дрейфь! — подал голос сосед.

— А! К черту… — Андрей безнадежно махнул рукой.

— У тебя что, правда, есть справка? — поинтересовался сосед.

— Да я только что из бараков! — разозлился Андрей. — Разве не заметно?!

— Да, честно говоря, не очень… Одна?

— Что одна?

— Справка.

— Одна, конечно, — не понял Андрей. — А сколько же?

— Надо всегда брать две справки, — пояснил сосед.

— Зачем это?

— Потому что когда в деканате они будут твою справку в бешенстве рвать на кусочки, у тебя всегда останется второй целый экземпляр…

К Андрею подошла девушка, одетая в синий строгого покроя костюм:

— Куликов, тебя вызывают в деканат.

— Да? — Андрей внимательно поглядел на нее. — Не может быть. Ты ничего не путаешь?

— И еще, — будто не слыша его, продолжала девушка, — специально для тебя, поскольку ты не был вчера на собрании: первого мая встречаемся в восемь утра у института.

— Я не смогу, — отрезал Андрей.

— А ты никогда не можешь! — взвилась девушка. — Мне уже надоело все время из-за тебя по шее получать! Сказали, что будет представитель с кафедры и что будут считать всех по головам и отмечать, кого нет. Так что отложи, пожалуйста, все свои важные дела и приди. Это ненадолго.

— Я же только что из больницы! — взмолился Андрей. — Мне сейчас вообще лежать надо! У меня алиби, уважительная причина!

— В общем, я тебе сказала, все слышали, — резко повернувшись на каблуках, девушка отошла.

Андрей взял со стола, заваленного красками и кисточками, газету.

— Твоя?

— Можешь взять, — разрешил сосед.

Андрей поднялся и направился к двери.

— Далеко? — спросил сосед.

— Пойду, кофе попью.

Андрей прошел решетчатые чугунные ворота парка и сел на свободную скамейку. Глянул на часы, потом развернул газету, рассеянно проглядел заголовки.

По берегу пруда носились собаки. Пенсионеры резались в шахматы за дощатым столом. Молодая мамаша укачивала ребенка.

Вскоре в арке жилого дома напротив появились несколько человек в разноцветных ветровках и замелькали вдоль сетки, ограждавшей хоккейную коробку. Андрей, заслонившись газетой, следил за ними. Первым мимо него легко и быстро пробежал Антон. Следом, тяжело дыша и отплевываясь, — Сергей. После Сергея, разговаривая о чем-то между собой, — Юлик и Валера. В отрыве от них — большая, человек в двенадцать, компания, и уже в самом конце — Нина, невысокая хорошенькая девушка с хвостиком светлых волос, перетянутых черной резинкой. Подождав, пока она пробежит мимо, Андрей встал, скрутил газету и устремился следом. Некоторое время он держался у нее за спиной, а затем, немного увеличив темп, пристроился рядом.

Нина бежала, глядя прямо перед собой, стараясь правильно и равномерно дышать. Андрей тоже глядел перед собой и также показательно дышал. Услышав сопение над ухом, она наконец обернулась, увидела сосредоточенно бегущего, в плаще и ботинках, Андрея, прыснула со смеху, тут же сбилась с дыхания и остановилась.

— Андрюша! А я тебя и не замечала… Ты давно уже так?

— Минут двадцать! — он обнял ее и поцеловал в щеку.

Когда они подошли к остальным, все уже отдыхали, развалившись на скамейках. Несколько человек пытались ходить по перилам невысокого мостика. Антон, Юлик и Валера лежали на газоне.

— Кто эти мужественные люди?! — крикнул Андрей издали. — Кто эти смелые ребята?!

— О! Смотри-ка — Куликов!

— Здорово, циррозничек!

— Живее всех живых…

Нина устало присела на парапет.

— Ты едешь на майские? — к Андрею подошел бородатый мужчина.

— Не знаю, Алик… — Андрей облокотился на перила, наблюдая за плававшими в пруду утками. — Вряд ли… Я только что от Боткина… Долгов куча в институте…

— Да брось ты! — спрыгнул рядом потерявший равновесие Сергей. — Первый раз замужем, что ли? Возьмешь продление сессии, все нормально будет!

— Грозились в этот раз не дать ничего.

— Ерунда, поехали — там разберемся! — уговаривал Альберт. — К тому же ты заявлен, а менять состав уже поздно…

— Какие соревнования, Алик, о чем ты говоришь? Я три недели под капельницей пролежал…

— Ну, все равно! В конце концов, просто отдохнем, в футбольчик сыграем… — Альберт повернулся к остальным, хлопнул в ладоши:

— Подъем!

— Всем пока! — махнул рукой Андрей.

— Ты едешь сегодня? — спросил Юлик.

— Думаю еще.

— Боишься рецидивов? — поинтересовался Антон.

— Чего тут думать, поехали! — крикнул Валера.

Проходными дворами Андрей вышел к общежитию. На вахте ему преградила дорогу что-то дожевывающая старуха-дежурная, властно требуя пропуск. Ни слова не говоря, Андрей вернулся на улицу, обогнул здание, запрыгнул на пожарную лестницу и, поднявшись на уровень третьего этажа, влез в окно туалета.

В просторном коридоре гремела музыка. Девушки в халатах носили кастрюли с едой, молодые люди в тренировочных штанах курили на пороге общей кухни, арабы с полотенцами через плечо шли в душ, мальчик лет четырех, с коркой засохших под носом соплей, катался на трехколесном велосипеде.

В комнате Володи орал магнитофон. Два парня, стоя на кровати, пробивали дыру в стене и тянули в соседнюю комнату телевизионную антенну. Летела пыль, падали на покрывало куски штукатурки. На этой же кровати сидел Володя, читал книгу и что-то выписывал в тетрадку. Длинноногая девушка в шортах готовила салат.

Андрей присел на кровать:

— Мой сын — как Пушкин. Читает — пишет, читает — пишет…

— А мой — как Ленин, — Володя отложил книгу. — Тюрьма — ссылка…

— А где Нгуен? — Андрей кивнул на пустующую койку, над которой висели картинки с видами Вьетнама.

— Как обычно. Сдал сессию и поехал домой. Не то, что мы…

— Воевать?

— Да нет, вроде. Там уже все нормально — мир, дружба, фройндшафт…

— Брудершафт.

— Во-во, что-то вроде этого, — засмеялся Володя, — скупил весь рис в окрестных магазинах, сел на велосипед и поехал.

— Какие новости?

— На нас уже взяли билеты. На двадцатое июня.

— Как на двадцатое июня?! — оторопел Андрей. — Ведь собирались ехать почти на месяц позже!

— Там у них что-то поменялось.

— Черт побери! — Андрей огорченно откинулся на спинку кровати. — Я не успею к двадцатому. Даже не знаю, что и делать… Все навалилось разом… И в институте тоже… Преподы все, как с цепи сорвались…

— Ну, до двадцатого-то время есть еще — два месяца почти…

— Да нет уже времени! Не понимаю даже, в чем дело. Вроде пятый курс уже…

— Да все нормально будет! — успокаивал Володя. — Куда они денутся? План по специалистам еще никто не отменял. Если они тебя до сих пор еще держат, значит, это кому-нибудь нужно…

— Думаешь? — засмеялся Андрей.

— Уверен.

— Ну, ладно, мне пора уже, — Андрей поднялся. — Ты едешь сегодня?

— Еду.

— Что-то не заметно по тебе.

— Так мне тут два шага ступить. А ты?

— Не знаю пока.

— Может, поужинаешь с нами? — спросила девушка.

— Спасибо, Галка, как-нибудь в другой раз. Опаздываю уже…

Андрей быстро прошел по опустевшему коридору и свернул вниз, на лестницу.

Прихожую перегораживали два мокрых рюкзака.

Из кухни вышла Нина:

— Привет!

— Мерзкая погода… — Андрей бросил куртку на вешалку. — Чего это у тебя такой грустный вид?

Из комнаты вывалились Валера и Антон:

— Где тебя носит? Мы уже два часа тут торчим! Ну, ты едешь?

— Нина, что это за люди? Что они делают в нашей квартире?

— Мы тут живем.

— Они телевизор смотрят. «Овод», — сказала Нина.

— Ну, и как? Видели себя? — Андрей переместился в кухню. Нина зажгла плиту, поставила чайник.

— Ни тебя, ни себя, — Антон сел у окна, — там и скал- то никаких нет.

— Эпизод в фильм не вошел, — засмеялась Нина, — его, наверное, вырезала цензура. С такими-то рожами…

— Не нравятся, что ли, рожи?! — возмутился Валера.

— Шутка, — успокоила его Нина. — На праздниках будут остальные серии показывать, я посмотрю, потом вам все расскажу.

— Разве ты не поедешь? — удивился Андрей.

— Нина плохо себя чувствует, — ответил за нее Валера.

— Серьезно?

— Ну, я тебе потом объясню… Есть будете?

— Куда есть, уже бежать надо! — заторопил Валера. — Короче, ты едешь, или как?

— Или как… Не знаю… Погода не очень… Дел куча…

— Два дня погоды не сделают! — заверил Валера. Все засмеялись.

— Нина, так я поеду?

— Что это, вдруг, с тобой случилось? Спрашивать начал… — удивилась Нина. — Естественно нельзя! Уже поздно, и к тому же дождь.

— Это он еще не совсем выздоровел, — сказал Антон.

— Отлично! — подвел итог Валера. — Я иду ловить машину, жду вас внизу. Давайте быстрее.

Полупустой вагон метро раскачивался из стороны в сторону. Развалившись на сидении, храпел заросший щетиной молодой человек. Напротив него, брезгливо поджав ноги, сидела женщина лет сорока. Рядом с ней — непроницаемого вида военный, и чуть поодаль — три смешливые девицы, которые все время негромко переговаривались и постоянно хихикали.

На очередной станции в вагон вошел крепкого сложения мужчина в промокшей штормовке, лет тридцати четырех, с небольшой лысиной на голове и развевающимися вокруг нее влажными вихрами, и с ним две девушки в резиновых сапогах. Скинув рюкзаки, они остановились в проходе.

Перестав болтать и даже слегка подавшись вперед, девицы с веселым любопытством уставились на шерстяное, в обтяжку, спортивное трико на ногах мужчины, на котором вместо лампасов были вышиты какие-то слова.

— От Светланы, Лены, Татьяны, Нины, Марины и Наташи, — зачитали они вслух. — Ого!

Заметив, что его штаны привлекли внимание, мужчина отработанным движением манекенщицы развернулся к ним другим боком, красиво изогнув ногу и чуть приподняв край штормовки, закрывающей окончание фразы.

Девицы прыснули.

— Эдику Рахимову — от преданных поклонниц… — восхищенно продекламировали они.

Последняя пригородная электричка стояла, раскрыв двери, на перроне. Кто-то ввалился в тамбур и застыл, вглядываясь во тьму неосвещенного вагона. Неясные, едва различимые во мраке фигуры полулежали на сидениях.

— Я туда попал? — спросил человек от двери.

— Туда, Костя, туда… — ответили фигуры.

Нетвердым шагом человек пробрался по проходу, скинул на пол рюкзак, присел на свободную скамейку.

— Как подача? — спросили из темноты.

— Успел, — порывшись в рюкзаке, Костя что-то извлек из его недр и гулко чмокнул пробкой в тишине.

Несколько фигур заметно оживились.

Костя сделал пару глубоких продолжительных глотков.

— Вовик с тобой? — спросил кто-то

— Курит с кем-то у последнего вагона. Будете?

— Спрашиваешь! — удивились голоса.

— Давай сюда…

Бутылка пошла по кругу.

Подсунув рюкзак под голову, Костя забрался на скамейку и лег, подогнув ноги с прохода.

— Я почти двое суток не спал. Не забудьте меня в Кузнечном, — попросил он.

— Хорошо, — пообещали ему.

— Спокойной ночи…

На старом прогнившем деревянном настиле стоял ряд покосившихся палаток. Около потемневшего от времени бревенчатого стола дымил костер. Светлана в мужских сапогах и меховой безрукавке раздувала огонь: махала пенопластовым ковриком, подкладывала влажные веточки. Юлик и Валера, оба опухшие от сна, безуспешно пытались надуть воздушные шары. Татьяна опутывала кусты разноцветными гирляндами.

За голыми деревьями блестело озеро. У берега стоял мольберт. На акварельном листе широкими мазками была намечена будущая картина: озеро, деревья, мостки. Каждый, кто шел умываться, считал своим долгом добавить к предполагаемому пейзажу что-нибудь от себя. Так на озере появился остров, на острове — пятиэтажная хрущевка, потом сосны превратились в пальмы, на пальмах возникли обезьяны с бананами в руках, а от одной из них протянулась стрелка к надписи «Наташка». Последней к мольберту подошла заспанная худенькая девушка с махровым полотенцем через плечо:

— Гады! Кто это сделал?! — жалобно вскрикнула она.

Антон лихорадочно искал в рюкзаке футболку. Володя штопал драное трико. Костя скакал на одной ноге — другая была босая — вокруг настила, рылся в разбросанных повсюду вещах.

— Волки позорные, что у вас за форма? Где вы ее держали? Такое впечатление, что вы ее жевали всю ночь… — издевался над ними Виктор — обаятельный загорелый мужчина лет тридцати пяти с выцветшими голубыми глазами и двухдневной щетиной на подбородке. — Да-а, Виталик, не то поколение нынче, не то! Чего-то такого в них не хватает… Мы в ваши годы вставали засветло, разминались, потом купались в озере — в любую, заметьте, погоду. Доставали из чистых полиэтиленовых пакетов отглаженные хрустящие футболочки — приятно было посмотреть… А вы?.. Где лицо секции?.. А еще в команду хотите попасть…

— В семье не без уродов, — согласился с ним Виталий — крепкий розовощекий мужчина лет тридцати.

— Витя, отвали, — попросил Антон. — И так тут мандраж с самого утра, так и ты еще…

— О! Ирка идет, — сказала Татьяна.

Со стороны леса приближалась коротко стриженая плотная женщина с солидной папкой в руке. Раскрыв блокнот, она на ходу громко выкрикивала:

— Куликов — пятый номер! Парфенов — двенадцатый! Семенов — тридцать девятый! Ли — сорок восьмой!

— Заутро казнь, привычный пир народу, — пробормотал Володя.

— Чего, чего? — рассеянно переспросил Костя.

— Вот вы, вроде, почти все тут ленинградцы — а культуры никакой. Книжек не читаете, — не унимался Виктор. — Как моя жена прямо, — он начал смеяться. — Я ей говорю: «Сходи, что ли, в Эрмитаж — культурки хапни». А она обижается…

Из кустов появился разгоряченный Андрей с заляпанным грязью рюкзаком, в распахнутой от быстрой ходьбы куртке, следом за ним шел мужчина в трико с надписями на лампасах.

— Эдя! Андрей! Где вас носило? — набросилась на них Наташа, прилеплявшая к мольберту новый акварельный лист. — Мы всю ночь тут по кустам шарили. Все батарейки из-за вас посадили!

— Можно подумать, мы дети малые, — Андрей сбросил рюкзак и устало плюхнулся на настил. — От погранцов всю ночь бегали. Еле ноги унесли.

— От финских? — съязвила Татьяна.

— Нет, пока от наших…

— Прошу зафиксировать новый рекорд, — объявил Эдик, — тропу сделали с одной ночевкой!

— Андрей, у тебя пятый номер, — сказала Ира.

— Какой?

— Пятый.

— Проклятье, — Андрей стащил мокрые кроссовки. — А с кем я?

— Ты с Марчуком. Первый старт в десять.

— Мы как, сначала поедим, а потом на демонстрацию? — спросила Светлана.

— Давайте сейчас!.. Лучше после!.. — закричали все разом.

— Демонстрант должен быть злым и голодным, — сказал Виталий.

За ближайшими деревьями вдруг раздался заразительный гогот и дружные аплодисменты.

— Ну вот, Технологи как всегда первые, — огорчилась Татьяна.

Все не спеша потянулись к озеру, и через некоторое время у берега выстроилась шеренга человек в двадцать — двадцать пять.

Эдик и Альберт развернули длинный кусок ватмана с надписью «Трибуна». По шеренге пронесся смешок.

— Начинаем праздничную первомайскую демонстрацию!.. — зачитал Эдик по бумажке.

— А сейчас мимо трибун на Дворцовой площади проходит колонна учащихся и недавних выпускников Ленинградского инженерно-строительного института! — подхватил Альберт.

— Слово для праздничного первомайского доклада имеет заведующий отделом Института социальных проблем Виталий Михайлович! — продолжил Эдик.

— Пожалуйста, Виталий Михайлович, — пригласил Алик.

Зрители захлопали. Виталий выкатил небольшой чурбан, забрался на него и развернул листок с текстом.

— Товарищи! — начал он грассируя. — Общеизвестны печальные результаты столкновения подрастающего поколения с миром большой дороги, на которую они попадают сразу же после окончания средней школы…

К сожалению, необходимо признать, что есть факторы, значительно усугубляющие тяжелое впечатление от этой неминуемой встречи.

Помимо объективно опасных социальных групп, а именно: неуживчивых соседей, старых дев, просто плохих людей и хулиганских шаек, не менее сильное воздействие на юный неокрепший организм оказывают также и расплодившиеся в последнее время многочисленные секции альпинизма.

Для более тесного контакта с изучаемым явлением младший научный сотрудник нашего НИИ проник в одно из таких образований, свившее себе уютное гнездышко под крышей Ленинградского инженерно-строительного института. Считаем своим долгом ознакомить вас с некоторыми данными его многолетних исследований.

Анализ качественного состава людей, с которыми, попав в сети этой организации, столкнется ваше чадо, тревожен: преимущественно молодые люди с социально-опасным чувством юмора; в основном перспективные специалисты широкого профиля; в подавляющем большинстве с высшим и незаконченным высшим образованием.

Предварительное обследование мест их ежегодного пребывания дало возможность сделать следующее заключение — там собрано все, крайне враждебное человеку: самый холодный снег, непростительно скользкий лед, малопривлекательное нагромождение камней.

Вызывают также опасение итоговые цифры за год: проживание в горах — 100 дней; сон за оставшееся время — 90 дней; тренировки по 10 часов в неделю — 20 дней; минус субботы, воскресенья и праздничные дни — 100 дней. Итого: 310 дней отсутствия за год! Что же остается для созидательного труда, для общественно-полезной работы?!

Тяжело говорить о том, что пришлось пережить нашему товарищу. Пройдя через систему бесчеловечных физических и опустошающих моральных упражнений, потеряв уважение коллег по работе, испортив отношения с женой и путая имена своих детей, а также навсегда утратив жизнерадостность и остатки здоровья, небритый и мрачный, — Виталий простер руку в сторону стоящих в шеренге, — он стал походить на этих людей…

Нелегко перечислять массу приобретенных им извращенных привычек, бездонен багаж нечеловеческих приемов, благодаря которым он был вынужден существовать в горах: добыча подножного корма; отправление пищи в рот всеми доступными и недоступными способами и средствами; мертвый сон в любое время дня и на любом рельефе; традиционно бесплатный проезд в электричках и поездах дальнего следования.

Материал, поступающий от нашего друга, с каждым годом становится все более и более удручающим. Вот его последнее сообщение: «Оправдались худшие предположения…»

Работа, проведенная нами, огромна; факты исчерпывающи, и вывод оказывается однозначным:

— Ни шагу в горы! — крикнули хором Виталий, Эдик и Альберт.

— Ура-а-а! — радостно подхватили остальные.

Андрей, Валера и Антон шли вдоль невысоких, поросших мхом гранитных скал. Валера нес полупустой рюкзак. У Андрея и Антона висели на шее связанные за тесемки узконосые галоши.

В глубине леса открылся большой ухоженный лагерь Технологов. По краям импровизированного футбольного поля стояли аккуратные свежие настилы с ровными рядами ярких палаток под тентами и длинный удобный стол. Мощно дымил огромный костер, окруженный поленницами аккуратно нарубленных дров. Здесь было так много народу, что большая часть, не уместившись за столом, расположилась со своими мисками на настилах и даже просто на земле.

— Мужики! — закричали им от стола. — Поздно уже тренироваться! Идите кашки поешьте!

— На провокации не отвечаем! — хмуро заявил Валера.

— Я бы лучше поспал, — сказал Антон.

— Андрюха, иди к нам! — продолжали зазывать хлебосольные Технологи. — Пусть тренируется тот, кто не умеет лазать!

— Мою порцию я отдаю Марчуку, — сказал Андрей. — Проследите, чтоб съел.

Худой, в круглых очках на лошадином лице, Марченко продемонстрировал тарелку, полную каши:

— Не бойсь, не отравлено!

Шестидесятиметровая скала вздымалась вверх отвесными, сильно расчлененными уступами. На сером граните блестели свежей краской какие-то точки, стрелочки, кружочки. В метре от земли, как петли на виселицах, сиротливо покачивались веревки с узлами на концах.

Толпы болельщиков теснились у края озера, плотно облепляли каменистые, поросшие лесом склоны. Те, кому не хватило места на земле, гроздьями висели на деревьях.

В крошечный стартовый городок, огороженный веревками, влезли два молодых человека, прицепились к узлам свисающих веревок. Судья дал старт.

Зрители начали кричать. Молодые люди быстро поднимались вверх, уверенно преодолевая простые первые метры скалы. Однако вскоре, добравшись до более сложных участков, резко сбавили темп и, наконец, остановились совсем.

Правый надолго застыл под большим нависающим пузом. Изогнувшись, он не глядя тянулся вверх. Его рука шарила по гладкой поверхности гранита сантиметрах в двадцати ниже удобного острого выступа. Не найдя ничего подходящего, он с большим трудом приспустился на полметра вниз и поочередно встряхнул затекшими руками.

— Петя, ноги! — несколько болельщиков, оттеснив окружающих, придвинулись вплотную к ограждениям. — Подбери повыше ноги!

В это время под одобрительный гул левый скалолаз прошел сложный кусок на своем маршруте и почти бегом устремился вверх.

— Насасывай!.. — взревели зрители. — Зашнуривай!..

Правый обернулся в сторону противника.

— Да не смотри ты по сторонам! — закричали ему — Давай, борись!

Парень опять подступил ногами и снова потянулся вверх рукой, но по-прежнему не мог достать выступ.

— Петруччо, еще пять сантиметров! — завопили с дерева.

Собрав остатки сил, он уперся носком галоши в крохотную лунку на уровне колена, привстал, наудачу кинул руку вверх и, едва скользнув пальцами по выступу, мгновенно потерял равновесие и сорвался вниз. Пролетев пару метров, он повис на веревке, беспомощно болтаясь из стороны в сторону.

— Проклятье! — простонал кто-то.

Когда сорвавшегося в очередной раз прибило к скале, он, публично коря себя, несколько раз ударился о нее головой в каске. Под всеобщий смех его плавно опустили на землю.

В это время его противник под неистовые вопли болельщиков уже стремительно бежал вниз…

Андрей обувал галоши. Юлик и Валера разминали ему спину и предплечья.

— Успокойся, — быстро говорил Эдик. — Главное — подбери ноги под балконом, иначе никак. Достанешь лоханку — считай, дело сделано.

— Расслабь руки, — сказал Юлик, — они у тебя как каменные…

В это время левый участник, уже в одиночестве, стартовал на правом маршруте.

— Вот, смотри, как Сёма сейчас балкон полезет, — сказал Эдик.

Парень быстро добрался до нависания и с маху кинул правую руку наверх, почти достав до выступа, но поскользнулся и едва не сорвался.

Зрители ахнули.

— Аккуратненько, Сэм! — звонко крикнула какая-то женщина. — Спокойненько!

Снова подступив ногами, он, на этот раз уже медленно и осторожно, потянулся вверх. В наступившей тишине было слышно его тяжелое дыхание.

Улучив момент, группа поддержки его бывшего соперника протиснулась еще ближе к скале и начала громко хором дышать ему в такт, низко склоняясь после каждого выдоха.

В толпе пронесся смешок.

— Тюля, отвалите! — послышались голоса с разных сторон.

— Работай, Сёма, работай!

На мгновение потеряв равновесие, парень медленно и плавно, как на экране, отвалился от скалы и осел на веревке.

— О-ох!!.. — разом выдохнули зрители…

Андрей нырнул под веревочное заграждение.

— Андрюха, держись! — подбадривали его с разных сторон.

— Главное — спокойствие…

— Где Марчук?! — беспокоилась девушка с секундомером в руке.

— Да здесь, здесь…

— Пусть идет.

В стартовый городок влез длинный узкоплечий Марченко. Проходя мимо Андрея, он одобрительно похлопал его по спине:

— Это была старая боевая лошадь!

— Это были две старые боевые лошади, — уточнил кто-то.

Зрители засмеялись…

Судья дал отмашку.

Марченко уверенно и цепко двинулся по своему маршруту.

Расталкивая сидящих на ветках зрителей, Валера полез на дерево.

— Отлично, отлично идешь, — подбадривал он Андрея, — все нормально… правее руку… еще… так…

Остановившись под нависанием, Андрей запрокинул голову, разглядывая гранитное пузо. Потом приспустился вниз и сдвинулся вправо.

— Куда?! — закричал Валера.

Но было уже поздно. Андрей сделал несколько судорожных, неуверенных движений, и неожиданно вожделенный выступ оказался прямо перед его лицом. Однако при этом он не мог оторвать от скалы ни одной руки. Втиснутые в гладкую трещину пальцы грозили вот-вот выскользнуть. Застывшие в неестественном положении ноги начали дрожать от напряжения.

— Давай, Андрей, давай! — кричали с разных сторон. — Уже немного осталось!

— Зубами хватай! — злобно посоветовал кто-то.

Андрей осторожно отпустил левую руку, но его тут же откинуло в сторону. Чтобы не сорваться, он на секунду уперся в угловую стеночку, находящуюся уже за ограничением, оттолкнулся от нее и снова возвратился на место.

— Внимательно! — заорал с дерева Валера.

— Аккуратнее, Андрей, аккуратнее!

Андрей продолжал висеть на скале.

— Не трать силы, лезь! — кричали снизу.

Андрей отпустил руку, и его опять отбросило в сторону.

— Участник Куликов снят за неоднократный выход за ограничения, — объявил судья.

Андрей в замешательстве глянул в его сторону.

— Спускайтесь, участник, спускайтесь! — повторил судья.

— Лезь дальше, не слушай никого! — раздался чей-то истошный вопль.

Андрей посмотрел вниз и, помедлив еще некоторое время, разжал руки.

Костер еще дымил.

Андрей выскреб со дна котла остатки каши, зачерпнул чай и, запивая на ходу, пошел к настилу. Поставив чашку на землю, скинул сапоги, забрался в палатку, вытащил из рюкзака спальный мешок, расстелил его, чей-то мешок подгреб под голову, другим накрылся сверху и задернул полог.

Накрапывал мелкий дождь.

Азарт поубавился, зрители выдохлись. Никто никого не подгонял, не давал никаких указаний. Все устало наблюдали за происходящим.

В абсолютной тишине худой широкоплечий парень с огромными ручищами подобрался под роковое нависание, спокойно, без видимых усилий взялся за недоступный выступ, подтянулся и легко выбрался наверх балкона.

— Вот это грабли! — нарушил молчание изумленный голос.

— Ха! — раздался хриплый смешок откуда-то сверху. — У мафии длинные руки!

Задремавшие было болельщики очнулись.

— Беги, Мафия! — крикнул кто-то.

Узрев наконец победу и нового героя, зрители стали распаляться и, забыв обо всем, в едином порыве достигнув прежнего накала страстей, радостно заорали во все горло:

— Молодец, Мафия!.. Беги, Мафия!..

Все сидели плотным кольцом у костра, сушили на коленях одежду, курили, время от времени подкладывали в огонь поленья. Яркие искры с шипением улетали в ночное небо.

Эдик откупорил несколько бутылок вина и вылил содержимое в большой закопченный чайник, висевший на проволоке. Следом за ним Альберт покрошил в чайник яблоки, выжал пол-лимона, кинул пригоршню рафинада.

— Муфлоны беременные! — ругался Виктор. — Стыд и позор! Андрей, старина, ты лез так, будто у тебя нет ног…

— Да ладно тебе! — вступилась Ира. — Андрюша, не расстраивайся! Пролезло всего шесть человек.

— Вот шесть-то человек и попадут в команду, — проворчал Виктор.

Неожиданно раздался сильный хлопок, и в небе, осветив все вокруг, вспыхнул фейерверк. Сразу же за ним — второй, потом третий. Яркие, рассыпавшиеся букетами, разноцветные огни ненадолго выхватывали из темноты силуэты деревьев, отражались в черной глади озера. Со всех сторон послышались радостные крики.

Сидевшие у костра завопили, как умалишенные, вскочили со своих мест и кинулись на берег.

Возле огня остались только Эдик, помешивающий веткой глинтвейн, и Андрей, курящий очередную папиросу.

3

По наклеенной на стену карте Советского Союза из северо-западного региона в сторону границы с Китаем быстро бежал таракан. Чья-то вымазанная тушью рука линейкой прихлопнула его в районе города Кзыл-Орда…

Андрей отъехал вместе с табуреткой от подрамника, на котором уже появились контуры будущего коттеджа. Не спеша, аккуратно закрыл банку с тушью.

В комнате кроме него работали еще три человека, ютясь со своими досками между не застеленной двухэтажной кроватью, не закрывающимся шкафом и кухонным столом, заваленным красками, кисточками и банками с грязной водой.

— Уходишь? — спросили его.

— Мне пора уже, — вытирая руки о тряпку, Андрей выглянул в раскрытое окно. На подоконнике противоположного дома сидела, свесив ноги, полная женщина в нижнем белье. Увидев Андрея, она кокетливо помахала ему и послала страстный воздушный поцелуй.

— Вадик, смотри, — позвал Андрей, — дама твоего сердца уже на посту.

— Когда-нибудь она все-таки свалится оттуда… — не поворачивая головы, ответил бородач из угла комнаты.

— А ты папашу ее видал? — спросил Андрея сидевший рядом длинноволосый парнишка.

— Нет. А что за папаша?

— Ну! — увлеченно начал рассказывать длинноволосый. — Старикан такой, с полевым биноклем. Ему уже лет восемьдесят, наверное. Он в соседнем окне живет. У него кликуха — Казанова… Сейчас просто не его время. Он сова, ему нужны сумерки. Его звездный час наступает поздно вечером, когда девушки из общежития начинают ложиться спать…

С полупустой сумкой через плечо, грызя сушку, Андрей шел вдоль цехов завода «Светлана». В переулке было зелено, солнечно. Тополиный пух летал по воздуху, комьями катался по асфальту. Свернув за угол, он нагнал Юлика и Татьяну. Вместе они пролезли в отогнутые прутья решетки и наткнулись на пару спортивных велосипедов и самодельные рюкзачки, брошенные на траве. Человек восемь стояли неподалеку, озадаченно разглядывая стену главного здания, облицованную крупными обломками разноцветного гранита, вделанными в сероватый раствор цемента. Подойдя к ним, Андрей, Юлик и Татьяна остановились рядом и недоуменно переглянулись между собой.

— Привет, Анатоль, — поздоровался Андрей, — Что вы тут высматриваете? Будут что-то показывать?

— А ты потрогай, — коренастый мужчина в спортивном костюме показал ему на стенку.

Сбросив сумку, Андрей осторожно прикоснулся пальцем к розоватому обломку гранита, торчащему из стены. На пальце остался грязный след.

— Чем это она вымазана? — Андрей наклонился, вытирая руку о траву.

— Понятия не имею, — пожал плечами мужчина.

— А чего это вдруг? — поинтересовалась Татьяна.

— Да, в общем-то, не вдруг, — сказал мужчина. — Директор завода недоволен. «Вы, — говорит, — выломаете нам всю облицовку». Поначалу водой из окон поливали, теперь вот — мажут чем-то…

Юлик тоже потрогал стенку пальцами, потер их друг о дружку, понюхал. Удивленно снова вымазал палец и опять понюхал.

— Да это же солидол! — обрадовался он. — Мне для машины как раз нужно, я уже месяц его ищу! Надо же…

Не разделяя восторга, мужчина недобро обернулся в его сторону:

— Тебе и карты в руки, старичок, — соскребай!

Сойдя на конечной, Андрей пошел по дороге. В проходной мясокомбината маячил охранник в полувоенной форме и, скрестив руки на груди, подозрительно следил за его передвижением. Лежавшая у ног охранника овчарка тоже хмуро косила глазом в сторону Андрея.

В конце забора стояли развалившиеся товарные вагоны, набитые ребрами каких-то животных. Двери вагонов были отодраны, и ребра в изобилии валялись вокруг, как после нападения гигантской стаи хищников.

Обогнув вагоны, Андрей вышел к зданию котельной и высоченной облезлой трубе, за которой открывались заросшие бурьяном поля и чахлый лес вдали. Андрей задрал голову. Сигнальные фонари тускло горели в сумеречном небе. Сложив ладони рупором, он крикнул:

— Витя!.. Слава!..

От его крика взмыли вверх тучи жирных чаек и начали, галдя, кружить в воздухе.

На нижней, опоясывающей трубу решетчатой площадке появился едва различимый силуэт и свесился вниз. Сказал негромко:

— Мы здесь, поднимайся.

Андрей уцепился за нижнюю ступеньку, прошкрябал ногами по бетону и забрался на лестницу…

Виктор и Слава счищали металлическими щетками лохмотья старой краски с прутьев ограждения.

— Ну, как вы тут? — Андрей облокотился на перила рядом с ними.

— А! Нормально, — отозвался Слава.

— Закурим? — Андрей достал сигареты.

— Давай, — они с готовностью отложили щетки и закурили, тоже облокотившись на перила и глядя на багрово- красные от закатного солнца болото, лес и линию электропередачи. Из болота поднимались испарения и туманом расползались вокруг.

— Зона… — нарушил молчание Виктор.

Андрей в последний раз глубоко затянулся и щелчком выбросил сигарету, следя за летящим вниз огоньком.

— Должен тебя огорчить, старина, — денег за стекла пока нет, — Виктор тоже бросил вниз окурок. — И в ближайший месяц вряд ли будут.

Андрей молчал.

— Ты когда едешь? — спросил Виктор.

— Билеты на двадцатое.

— Займи у кого-нибудь, — посоветовал Слава. — К осени-то уж точно должны быть.

— Жизнь взаймы, — сказал Андрей. — У меня уже почти триста рублей долга.

— Что делать, старина, — развел руками Виктор. — Такова спортивная жизнь! А то выходи, вот, с нами на трубу.

— Не могу. Лимит трудодней уже исчерпан, — Андрей выпрямился. — Ну, что, вы еще долго тут собираетесь? А то поехали в город — там вино и женщины… У меня есть треха.

— В таком случае у меня червонец, — обрадовался Слава.

Из котельной с шумом вырвалась мощная струя пара, снова подняв с земли крикливые тучи.

— Вино, это, конечно, хорошо. Но вот женщины, — Виктор додумывал какую-то свою мысль. — Женщины, старина, как очень злые кони… — он начал смеяться. — Я знаю места, где их никогда не бывает. Но никому не скажу!

Андрей и Антон сидели у Валеры на кухне. Валера заваривал чай. На плите что-то клокотало. На протянутых под потолком веревках сушились детские колготки.

— Ну, вот, например, — Антон перебирал какие-то листочки, вынутые из потрепанной картонной папки. — То, что еще в прошлом году хотели делать. Но здесь только самое начало.

— Давай, — сказал Валера.

— А что мы тогда хотели делать? — Андрей безуспешно пытался откупорить бутылку портвейна. — Я уже и не помню ничего…

— Ну, вот это:

Хотят ли жены и семья,

Чтоб в горы вечно ездил я?

И, как большие утюги,

Летят нам в спину матюги,

Но, как последняя свинья,

Дверь плотно прикрываю я,

И пусть летят они, летят…

— Ну, так отлично! — засмеялся Валера. — А дальше что?

— Дальше все.

— Пожалуй, маловато…

— За ночь мы вряд ли что-нибудь из этого сделаем, — Андрей наконец открыл бутылку и поставил ее на стол.

— Есть еще вот это:

Куда, петербургские жители

Толпою веселой бежите вы?

Какое вас гонит событие

С работы на юго-восток?

Там фрукты растут обалденные,

Чайханщики — люди степенные,

Летят из Кабула военные,

И песню поет ишачок…

В кухню вошла Лена.

— Валера, ну что ты сидишь?! — нетерпеливо заговорила она. — Я же просила тебя мясо перемолоть! У меня курсовик горит, белье еще надо прополоскать, дети давно уже спать должны, а они еще не ужинали даже!

— Ты же видишь — мы тут заняты… — Валера был спокоен.

— Ну, а что мне теперь, разорваться, что ли, на части?!

В кухню вбежала девочка лет пяти, похожая на Валеру.

Смущенно оглядываясь на гостей, что-то шепнула Лене на ухо.

— Ну и что! Я тоже есть хочу! — резко крикнула та.

Девочка, заплакав, убежала.

— Что ты на ребенка-то кричишь?! — возмутился Валера. — Она виновата, что ли, что у тебя курсовик горит?!

— Да потому что надоело все! — взвилась Лена. — Ты ни черта по дому не делаешь, стипендию не получаешь, сидим на шее у родителей!

Андрей под шумок разлил портвейн, и они с Антоном выпили.

— Слушай, Лена, — Валера с трудом сдерживал себя, — давай, мы потом с тобой разберемся, все-таки у нас гости…

— Когда потом?! От тебя помощи разве дождешься?! Ты все под себя гребешь! Я тоже, между прочим, хочу еще для себя пожить… И успехи у меня, кстати, получше, чем твои, были. А что получается? В Крым я уже три года не ездила, на скалах, не помню, когда в последний раз была! Вот мне Алик предлагал путевку на июль — а ты с детьми будешь нянчиться. Понял?

— Ну, мы же говорили, кажется, об этом. Твоя мать же собиралась с ними на даче…

— Собиралась! — перебила Лена. — Вот именно что — собиралась! А теперь уже не собирается! Ей в июле отпуска не дают!

— Ну, так пойди и разберись с ней — твоя же мать! — Валера тоже стал нервничать.

Лена в ярости бросила на стул ворох сухих колготок, которые снимала с веревок.

— Вот иди сам и разбирайся! Они, между прочим, уже спят давно! — хлопнув дверью, она ушла.

Валера с ненавистью посмотрел ей вслед.

Антон начал нервно смеяться.

— Давайте выпьем за любовь, — Андрей снова наполнил стаканы.

— Достала уже… — проговорил Валера негромко.

— Чего это с ней? — поинтересовался Антон.

— Да это ее лебединая песня, — Валера теребил в руках чашку. — Все не может мне простить, что я будто бы «испортил ей ее спортивную карьеру». Скалолазка хренова… Можно подумать, там что-то было. Зачем я только женился? Дурак! Сидели бы сейчас где-нибудь в чебуречной на Майорова, горя бы не знали… — он встал, порылся в шкафу, нашел мясорубку и прикрутил ее к столу. — Вся семейка — истерики. Папаша — зануда, бабка — сумасшедшая. Теща вроде еще ничего, так тесть и ее уже допек своим занудством. Нет сил никаких…

Вошла Лена, стала греметь в раковине посудой.

— Пусть возьмет дней двадцать за свой счет, — обратился к ней Валера. — Она же все равно хотела брать. Июль посидит с девчонками, а там уже и ты вернешься…

— Мама раньше хотела брать за свой счет. А теперь уже не хочет. Вот ты до середины июля будешь в городе, я приеду, а потом — катись куда хочешь…

— Но ты же прекрасно знаешь, что у меня билет на двадцатое июня!

— Ничего не знаю! Это и твои дети тоже!

Антон извлек из папки какой-то протертый на сгибах листочек:

— Ленка, хочешь послушать, что мы собирались на вашей свадьбе учинить?

Лена не отвечала, продолжая демонстративно греметь посудой.

— Я хочу послушать! — сказал Андрей. — Давай, читай.

— Так… — Антон поискал нужное место. — Протокол от… так… Первое: крадем жениха. Второе: топим жениха, А — в Неве, Б — в сортире…

Андрей начал заразительно смеяться.

— Что же вы тогда его не утопили? — нервно вытерев руки о тряпку, Лена вышла из кухни.

— Обиделась… — удивился Антон. — Валера, тогда слушай ты. Третье: выслать обоих малой скоростью, А — на запад, Б — на восток. Четвертое: гоняем родственников…

— Вот и надо было тогда их всех разогнать, — мрачно произнес Валера. — Лена, что делать с мясом?!

— Ничего не надо делать! — из комнаты донеслись глухие рыдания.

— Да пошла ты… — пробормотал Валера.

— О, вот еще… — Антон весело хмыкнул, читая какой- то очередной листок. — Но тоже только начало.

— Давай! — потребовал Андрей.

— В спортзале нашем пол зеленый,

Густая пыль на поле том,

И днем и ночью люд ученый,

Все ходит по полу кругом.

Идет направо — (чего-то там) заводит,

Налево — матом говорит,

Там чудеса — Семенов бродит,

Лукьянов на руках стоит…

Андрей засмеялся.

— Вообще-то, по Пушкину у нас Вовик главный специалист.

— Так это он и писал, — сказал Антон.

— Ну вот! — огорчился Андрей. — А жаль…

— Ну, тут какой-то бред… — продолжал читать про себя Антон. — Вот еще нормальный кусок:

А в чем же там очарованье?

Ведь жизни легкой, в общем, нет!

И кратковременно свиданье,

И страсть одна на много лет.

Вершина!.. К ней, красой блистая,

Стремится двойка удалая,

Самолюбива и сильна,

В одну мечту погружена —

Вошла Лена. Андрей, подмигнув Валере и размахивая в такт стаканом, продекламировал:

— Вершина! К ней, красой блистая, стремится Ленка удалая, самолюбива и горда…

— Пиши своей матери, пусть приезжает, — сказала Лена, не обращая на Андрея внимания, может быть, даже не слыша его.

— Но ты же прекрасно знаешь, что она не может! — почти закричал Валера.

— Ну, а куда мы тогда детей денем?!

Валера открутил мясорубку, отнес ее в раковину, залил горячей водой:

— Слушай, а давай их утопим?

Антон и Андрей захохотали, пряча лица от Лены.

В этот момент раздался сигнал электронных часов. Все обернулись: циферблат показывал сплошные нули.

Одновременно зазвонил телефон. Сидевший ближе всех Андрей поднял трубку.

— Ноль часов — ровно, — сходу сказал он.

На том конце провода аккуратно положили трубку.

В районе новостроек ехал открытый грузовик, до отказа забитый мебелью и всяким домашним хламом. Внезапно он затормозил. Сидевшая в кузове на диване женщина еле успела подхватить падающий торшер. Водитель высунулся наружу и указал на парадную ближайшего дома, на двери которой болталась на ветру огромная бумажная стрелка с надписью «Здесь».

— Сюда? — спросил водитель.

— Нет-нет, нам дальше, — ответила женщина.

Человек сорок, все празднично одетые, сидели вдоль стен и полулежали прямо на полу совершенно пустой, без мебели и занавесок комнаты. В противоположном от окна углу, огороженном бельевой веревкой и табличкой «Сцена», стоял Володя в окружении четырех девушек. Заглядывая в блокнот, он читал:

— Там, иногда, не доставало

Любимых всеми сухарей,

И дева там не оживляла

Скупую прозу зимних дней.

Девушки на «сцене» запели хором, глядя в листки:

— То не женская доля —

Грызть последний сухарь,

То не женская доля —

Греть собою пухарь,

То не женская доля —

Непомерный груз несть,

То не женская доля —

По скале гладкой лезть.

Володя перевернул страницу блокнота:

— Смеркалось: на полу, чихая,

Шипел вечерний примусок,

Большую банку нагревая,

А в горле ждал сухой кусок…

Его подхватила одна из девушек:

— Разлитый грязною рукою,

По кружкам темною струею

Уже грузинский чай бежал,

Дежурный сахар подавал…

Следом за ней вступила вторая:

— Семенов то вздохнет, то охнет,

Стакан дрожит в его руке,

Кусок еды забытый сохнет

На воспаленном языке.

К плечу головушка склонилась,

Пуховка легкая спустилась

С его усталого плеча…

В этот момент раздался продолжительный звонок в дверь. Женщина в длинном декольтированном платье пошла открывать. На пороге стояли Андрей и Валера, уже сильно пьяные, но старательно пытающиеся это скрыть.

— Вы чего опаздываете? — Тамара завела их в прихожую. — Давайте скорей!

— Вас пока найдешь… — пожаловался Валера. Из комнаты донеслись взрывы хохота.

— Ну вот! — огорчился Андрей. — Вы тут, я смотрю, уже вовсю веселитесь!

— Так с пяти часов уже. Как и договаривались, — Тамара повела их по коридору. — Проходите сюда, направо.

— Мы сейчас, — сказал Валера. — А где кухня?

— Прямо по коридору и налево, — показала Тамара.

— Мы быстро, — пообещал Валера.

Они зашли в просторную кухню с большим круглым столом посредине, уставленным салатами и пирогами, и сели на свободные от сумок табуретки. Валера достал из кармана пиджака плоскую металлическую флягу и налил содержимое в пару чайных чашек.

Из комнаты донеслись дружные аплодисменты и смех. Коридор заполнился голосами. Послышались легкие приближающиеся шаги. Валера спрятал флягу под стол и с невинным видом обернулся к окну.

В кухню вошла Светлана — в короткой джинсовой юбке, белой блузке и со слегка подкрашенными глазами:

— Привет! А чего вы тут сидите?

— Валера, обрати внимание, — как бы не замечая ее, Андрей указал на видневшееся за окном недостроенное здание с торчащим посреди площадки заржавелым башенным краном, — наш препод по архитектуре называет это «застывшая музыка»…

— Привет! — смутился Валера. — Мы готовимся… мы сейчас… мы уже идем.

— Света! — обернулся Андрей. — Какая ты ослепительная сегодня!

Светлана покраснела и улыбнулась.

— Это какой год был? — поинтересовался Андрей.

— Это Вовик был, — в ее голосе чувствовался восторг, — так здорово! Жаль, что вы не успели… Теперь будет семьдесят шестой, а следующие вы. Пошли в комнату!

— Мы сейчас, — сказал Андрей, — у нас дело… Слушай, Светка, у тебя случайно ботинок нет сорок третьего размера? Мне на лето надо.

— Нет! — засмеялась Светлана.

— Жаль, — разочаровался Андрей…

Дверь на лестничную площадку была распахнута. В клубах табачного дыма стояли человек десять. Слава о чем-то рассказывал, остальные смеялись.

— Люди добрые! — обратился к ним Андрей. — Дайте закурить.

Гена протянул им по сигарете.

— Слушайте, у кого есть ботинки, сорок третий размер, на лето? Осенью отдам две пары.

— Народ! — высунулась из квартиры Наташа. — Пошли в комнату!

— Выступает семьдесят шестой год, — Ира, ведущая концерт, посмотрела в программку. — Кинематографическая зарисовка из цикла «Папа, будь осторожен, мы ждем тебя домой».

— Трезвым, — дополнил кто-то.

В комнате засмеялись.

На «сцену» вышла Татьяна:

— Сегодня вы увидите старую кинопленку, случайно обнаруженную на дне сундука, принадлежащего бабушке Кости Калинина… Свет погасите, пожалуйста!

— Свет! — разом крикнули несколько человек.

— Давайте погасим свет… — раздался язвительный голос из угла комнаты.

— За дверью выключатель! — подсказала Тамара.

Наконец, кто-то нашел выключатель и погасил свет.

Татьяна включила магнитофон. Зазвучала легкая танцевальная мелодия. Юлик запустил проектор. Замерцал неравномерный свет проекционной лампы. На прикрепленной к обоям простыне возникла надпись: «Часть первая. Лирическая мелодрама».

На экране возникла Татьяна в прическе начала века. Она любовно протирала тряпкой большую фотографию Кости — в широкополой шляпе с трубкой в зубах. Титр пояснял: «Она любит его…»

В следующем кадре Костя в той же шляпе, с дымящейся трубкой во рту, бамбуковой тростью и плетеной корзиной за плечами, быстро и целеустремленно поднимался вверх по тропе. «Он любит горы…»— комментировал следующий титр.

Снова появилась Татьяна. Теперь она в бешенстве рвала фотографию Кости на кусочки, топтала обрывки ногами и, заламывая руки, рыдала огромными искусственными слезами, оставлявшими на лице следы черной туши. «Горы разлучают любящие сердца…»— подводила итог очередная надпись.

Зрители развеселились.

Легкая музыка сменилась трагичной. «Часть вторая. Бытовая драма» — гласило название.

Снова возник Костя, уходивший вверх по тропе. «Он любит горы…» — опять прокомментировал титр.

Снова появилась плачущая Татьяна, рвущая на части его фотографию. «Она не любит его зарплату…» — поясняла подпись.

В углу комнаты истерично захохотала какая-то женщина.

Неожиданно пленка застряла, и на экране стало разрастаться пятно плавящейся эмульсии. Юлик выключил проектор.

— Сапожники! — раздались крики.

Зажегся свет. Зрители поднялись с пола, разминая затекшие ноги.

— Немного терпения! — попросил Юлик.

Воспользовавшись паузой, Андрей, Володя и Валера выбрались на балкон.

Плоская равнина вокруг была застроена прямоугольными коробками домов. Валера извлек флягу, протянул Володе.

— Вы идете? — выглянула Ира. — Мы продолжаем.

— У тебя нет, случайно, ботинок сорок третьего размера? — спросил у нее Андрей. В этот момент в комнате снова застрекотал проектор. Ира скрылась за занавеской.

— Горько!.. Горько!.. — раздались крики из дома напротив.

— Хочется большой и чистой любви… — мечтательно сказал Валера.

Финальный смех и аплодисменты в комнате, по-видимому, означали окончание киносеанса.

Светлана открыла дверь:

— Андрюша, Валера, ваш выход.

— Ну что, пошли? — Андрей хмуро посмотрел на Валеру…

— Выступает семьдесят седьмой год, — зачитала Ира очередной раздел концертной программы. — Пантомима «Застольный дуэт».

Зрители похлопали. Андрей и Валера раскланялись.

— Нам понадобится стол, три табуретки, бутылка водки и какая-нибудь закуска, — попросил Андрей.

Несколько человек притащили из соседней комнаты небольшой журнальный столик и табуретки. С кухни принесли миску салата и бутылку коньяка:

— Водки нет. Коньяк пойдет?

— Ладно, пусть будет коньяк, — вяло махнул рукой Андрей, и они уселись за стол друг напротив друга.

— Да, я хотел спросить, — повернулся Андрей к зрителям, — ботинок сорок третьего размера ни у кого нет на лето?

— У вас же пантомима, — раздался чей-то голос, — в ней не говорят!

— Это еще не выступление, — пояснил Андрей.

— А когда будет выступление? — спросил другой голос.

— Вот сейчас… — пообещал Андрей. — Вот… Все… Тишина… Начали…

В наступившей тишине стало слышно, как на свадьбе в соседнем доме горланят народные песни.

Андрей полез в карман пиджака и достал три граненых стакана.

— Да, я забыл сказать, — вдруг опять заговорил он, — нам еще нужен Антон.

— У вас же дуэт! — крикнули из угла.

Кто-то засмеялся. Антон удивленно посмотрел на Андрея и Валеру. Они жестами показали ему, чтобы шел к ним.

Недоуменно пожав плечами, Антон пробрался к «сцене» и сел на свободную табуретку.

Андрей откупорил коньяк, разлил по стаканам. Чокнувшись, они с Валерой выпили и блаженно откинулись от стола. Антон потягивал свой коньяк, следя за их дальнейшими действиями.

Сделав еще пару глубоких глотков, Андрей поставил стакан на стол, чуть не выронив его по дороге и слегка залив себе брюки.

— Недержание коньяка, — раздался чей-то голос в тишине. Несколько человек начали смеяться.

— Тише, — попросил женский голос, — не мешайте!

Валера вынул заткнутые за пояс столовые ложки, и они слегка закусили салатом. Потом Валера разлил по новой. Ожидая развития действия или какого-нибудь подвоха, зрители с интересом следили за ними.

— Курить можно? — обратился Андрей к зрителям.

— Не надо, — закричала Наташа, — и так душно!

— Это что, необходимо для выступления? — спросил строгий женский голос.

— Пусть курит! — раздались мужские голоса. — В рукав кури!

— Андрюха, а ты под себя кури, — посоветовал Сергей.

Зрители веселились.

Андрей закурил. Потом закурил Валера. Потом они снова выпили и снова закусили салатом. Когда они разлили коньяк в четвертый раз, зрители стали догадываться, что их бессовестно обманывают.

— Халтурщики! — послышались возмущенные возгласы. — Это что, все? Куликов, перестань пить наш коньяк!

— Тихо! — Андрей поднял руку, прося тишины. — Мне есть, что сказать людям…

Он полез во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда ворох бумаг и начал что-то в них искать. Посыпались на пол просроченные лотерейные билеты, использованные проездные талоны. Валера и Антон, уже вдвоем, с удивлением наблюдали за ним.

— Хватит! — требовали вокруг. — Мы вам уже не верим!

Наконец Андрей выудил из пачки нужный ему клочок бумаги:

— Тихо!.. Экспромт!.. Написано за пятнадцать минут до начала выступления!.. Вариация на тему «Маленький мальчик зацепку искал»!

Вокруг засмеялись.

Андрей трагично простер руку вдаль:

— Маленький мальчик зацепку искал, в трещинке ручку заклинивать стал… — во время недолгой паузы он залпом осушил содержимое своего стакана. — Хлопнули мощно стальные капканы — долго смеялся директор «Светланы»…

Стараясь не шуметь, Андрей на цыпочках прошел в кухню, снял мятый пиджак, пошарил по кастрюлям, зажег газ и поставил на плиту чайник.

Кутаясь в халат, на кухню вышла мать Андрея, остановилась в дверях.

— Привет, — поздоровался Андрей, — чего не спишь?

— Да так что-то… — ответила она.

— Нина не звонила вчера? — спросил Андрей.

— Нет, не звонила. Она когда вернется?

— К первому экзамену, скорей всего, — Андрей залез в холодильник, достал масло и сыр, отрезал кусок хлеба.

— А у тебя какие планы?

— Ну, какие планы… Обычные планы — зачеты всякие, сессия, экзамены надо сдавать…

— Я имею в виду на лето планы, — пояснила мать.

— А что на лето? Летом — как обычно. Не знаю пока. До лета еще дожить надо.

— Ты что, боишься не дожить до лета?

— Нет, почему, — засмеялся Андрей, — я в смысле всяких там экзаменов. Еще двести раз все может перемениться.

— Нина говорила, ты собираешься уехать на три месяца?

— Ну, во-первых, не на три, а, скорей всего, на два… — уточнил Андрей. — Ну да, в общем, собираюсь уехать, а что, собственно?

— Я думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что… Может быть, ты это лето пропустишь? Один раз, мне кажется, можно… Все-таки такое событие предстоит…

— Оно же не летом предстоит, а осенью, даже почти зимой! — Андрей, начиная раздражаться, сел за стол. — Потом, в конце концов, это что, какое-то небывалое событие? В истории человечества такого еще не происходило?!

— Тише, тише, — понизив голос, попросила мать, — папа спит, разбудишь… Вчера работал много, поздно пришел…

Андрей перешел на громкий шепот.

— Зачем мне-то здесь все лето торчать? — он яростно откусил кусок бутерброда.

— Неужели ты не понимаешь таких элементарных вещей? — возмутилась мать. — Нине нужен покой, за ней нужно поухаживать, последить, в чем-то помочь… Ей же нельзя носить тяжести, не все можно есть, нельзя, между прочим, нервничать, а твой отъезд — это как раз повод для волнений, для неприятных мыслей, для бессонных ночей…

— Да почему это повод для бессонных ночей?! — повысил голос Андрей и, осекшись, опять перешел на шепот. — Потом, почему ты все время говоришь за Нину, будто ее самой как бы и не существует?! Можно подумать, что мы с ней ни разу это не обсуждали!.. Зачем делать из меня какого-то монстра, синюю бороду?.. Нина, между прочим, меня отпускает, она даже считает, что ей так будет проще!

— Она так говорит потому, что не хочет тебе мешать. Но я уверена, что в глубине души ей наоборот хочется, чтобы ты остался здесь и был сейчас рядом.

— А почему бы ей тогда не сказать этого прямо? Зачем это скрывать? Если ей действительно этого хочется?.. Ты говоришь то, что считаешь нужным делать сама, но это еще не значит, что все кругом думают точно также. Она что, говорила, что хочет, чтоб я остался?

— Впрямую не говорила…

— Ну, а чего тогда выдумывать? — закипел чайник, Андрей резко поднялся, достал заварку.

— С тобой стало совершенно невозможно разговаривать… — сказала мать.

— Почему это невозможно? — Андрей снова опустился на стул. — Все вокруг говорят, а дома вдруг невозможно!

— Ну, во-первых, не вдруг, а уже давно…

— Не знаю! Ни у кого, кроме тебя, таких проблем почему-то не возникает!

— Ну ладно, — сказала мать устало, — давай сейчас обо мне говорить не будем… Но вот о Нине я тебе советую хорошенько подумать. Для женщины это всегда тяжелое испытание, а первый раз — особенно… И всегда лучше, когда кто-то близкий есть рядом. Мы с папой, конечно, тоже не чужие люди, но мы — другое дело.

— Хорошо! — отрезал Андрей. — Я подумаю.

Мать хотела еще что-то добавить, но только безнадежно махнула рукой.

— Ну ладно, я пойду, попробую еще немного поспать, может быть удастся… — плотно притворив дверь, она ушла в комнату.

Андрей, не двигаясь, равнодушно смотрел на мощную струю пара, вырывавшуюся из чайника.

4

В институтской столовой было пустынно. Андрей и Нина шли мимо заваленных грязной посудой столов, разыскивая кого-то глазами. Несколько человек стояли у раздачи. Нина заметила среди них длинного тощего парня и толкнула Андрея в бок. Парень задумчиво выбирал салаты, кинул на поднос один пирожок, другой неуловимым движением спрятал в карман пиджака. Андрей и Нина, смеясь, наблюдали за ним.

— Макс! — крикнул Андрей.

Парень, вздрогнув, обернулся:

— Напугали…

— Сдал? — спросила Нина.

— Три шара, — расплатившись, парень взял поднос и остановился в раздумье, выбирая, куда бы пристроиться, — пошли куда-нибудь сядем.

Он двинулся к окну, поставил поднос на край одного из столов, сдвинул гору объедков в сторону и сел.

— Конспект есть? — Андрей тоже присел на подоконник.

Парень достал из-за пояса потрепанную общую тетрадку в коленкоровой обложке:

— Только мне к вечеру надо вернуть.

— А чей это? — заинтересовался Андрей.

— Богдановой.

— О-о! Ты где будешь?

— На пятом.

— Я занесу.

— Только чтоб железно! — попросил парень. — Людка мне голову свернет…

Возле двери в аудиторию толпилось человек двадцать.

— Иди скорей! — сказала Андрею девушка с учебником в руках. — Ваша пятерка уже пошла. Только что тебя второй раз вызывал… Ты же знаешь — он любит, чтобы все по плану было…

Андрей осторожно приоткрыл дверь и просунул голову внутрь:

— Можно?

— Проходите, проходите! — мешковатый старичок в вязаной жилетке обернул в его сторону большую голову с дряблой, покрытой пигментными пятнами кожей. — Давно уже вас ждем.

Андрей зашел.

На первых партах студенты увлеченно строчили что-то на листах бумаги. На последнем ряду сидел Эдик в пиджаке и галстуке. Девушка-студентка что-то взахлеб объясняла ему. Эдик утвердительно кивал. Заметив Андрея, он из-под парты поприветствовал его.

Андрей отдал зачетку, поднял билет и начал изучать его содержимое.

— Так у вас же нет допуска к сессии, Куликов! — поразился старичок.

— Но… — замялся Андрей.

— Нет-нет, Куликов, — замахал руками старичок, — никаких дискуссий! Идите, сдавайте зачеты, получайте допуск, а потом приходите на экзамен.

— Но, может быть…

— Все, Куликов, — старичок кинул зачетку на стол и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, — не мешайте нам работать.

Андрей потоптался еще некоторое время, машинально вертя зачетку в руках, и вышел в коридор.

— Сдал? — накинулись сокурсники. — Ну, как он — зверствует?

Андрей отмахнулся и отошел к окну. Из аудитории вышел Эдик, обнял его за плечи.

— Извини, Андрюха, ничем не могу помочь. Без допуска он не пустит. Это его правило… Потом, ты же знаешь Вишню — у него при одном только взгляде на здорового молодого парня портится настроение… Вот если бы ты был девушкой, — Эдик засмеялся, — он бы положил тебе руку на коленку, и все было бы, возможно, иначе…

— Да если бы я был девушкой, — зло проговорил Андрей, — меня бы стошнило от одного его вида!

Андрей стоял у выхода из метро, прислонившись к киоску «Союзпечати». Рядом торговал цветами азербайджанец.

— Я тебе говорю, бери, не пожалеешь! — убеждал он Андрея. — Дешевле во всем городе не найдешь! Я тебе дело говорю! Я разве кого обманывал когда-нибудь? Спроси кого хочешь! Девушка есть, слушай?

— Девушка есть, — сказал Андрей, — денег нет.

— Ай, ну зачем обманываешь, слушай! — настаивал продавец. — Я же тебе дешево отдаю! Ты посмотри, что за цветок! — он выхватил из ведра гвоздику и, демонстрируя ее прочность, со всего размаху врезал бутоном о прилавок. — Ну, видишь?! Крепкая, свежая, утром росла еще! Неделю простоит, слушай! Это я тебе говорю!

Андрей, смеясь, достал кошелек, вытряхнул содержимое на прилавок:

— Ну вот, видите? Даже на одну не хватает.

— Ладно, бери! — продавец смахнул мелочь в картонную коробку.

Андрей понюхал цветок.

Из метро вышел коренастый мужчина лет сорока пяти, огляделся по сторонам. Заметив Андрея, подошел к нему.

— Давно ждешь? — мужчина полез в сумку и достал оттуда пару горных ботинок. — Вот здесь подклеишь немного, и на сезон, я думаю, хватит, — он указал на какой-то изъян в районе подошвы.

— Да это ерунда! — Андрей запихнул ботинки в полиэтиленовый пакет. — Спасибо тебе огромное, иначе я бы просто пропал.

— Да ладно! — махнул рукой мужчина. — Когда уезжаешь?

— Двадцатого.

— Ну, счастливо тогда…

С ботинками под мышкой и гвоздикой в руке Андрей шел по Загородному проспекту. У пивного ларька его окликнул загорелый военный с полупустой кружкой в руке.

— Вот это номер! — Андрей изумленно остановился. — Слушай, Олег, ты мне снился сегодня!

— Ты, наверное, кричал во сне? — съязвил Олег.

— Наоборот, плакал… — Андрей радостно хлопнул его по плечу. — Ты откуда здесь?

— Да так, проездом, можно сказать, случайно…

— А как же служба?

— Наша служба и опасна и трудна…

— Так ты в отпуске, что ли?

— Да какой там отпуск! У нас это просто делается: вышел покурить и не вернулся… Давай по пиву врежем, а? Я угощаю!

— Слушай, мне с Нинкой надо сейчас встретиться, пошли лучше со мной, — предложил Андрей. — Где ты так загорел?

— Погоди, сейчас кружку отдам… — Олег залпом допил остатки пива.

Андрей и Олег, негромко разговаривая, стояли в небольшой очереди в институтской кофейне. Из коридора зашел преподаватель в темных очках на одутловатом лице, протиснулся к прилавку:

— Пожалуйста, одно двойное без сахара и вафли.

— А кофе одно не бывает! — прокомментировал Олег во весь голос.

Преподаватель резко и зло обернулся в его сторону, увидел рядом Андрея:

— Это что, ваш товарищ, Куликов? Наверное, такой же мизантроп, как и вы? — взяв кофе, он раздраженно отошел в дальний угол, к свободному столику.

— Что это за хер? — негромко спросил Олег. — Почему мизантроп?

— Это мой заклятый друг, — также негромко ответил Андрей, — преподаватель стройматериалов. Два года назад я из-за него чуть не вылетел из института… Он каждый день берет одно и тоже — двойной без сахара и вафли.

— Почему вафли? — еще тише поинтересовался Олег.

— Не знаю… — еле слышно сказал Андрей. — Наверное, потому, что они такие же сухие и твердые, как стройматериалы…

— Слушай, Андрюха, — Олег снова заговорил в полный голос, — я тебя не понимаю! Бросай ты всю эту канитель!.. Давай, вербуйся снами на пару-тройку лет— мы там отлично устроились! Солнце, воздух, баб незамужних море, деньги лопатой будешь грести! Ну, вот, скажи честно, что ты здесь делаешь круглый год, в этом говне?

— Я? — Андрей на секунду задумался, потом улыбнулся. — Как что делаю?.. Живу!

— Э! Живешь… Разве это жизнь? — Олег насмешливо покачал головой.

В кофейню, грызя яблоко, вошла Нина.

— Нина, смотри, кого я тебе привел! — позвал Андрей.

— О-о! Вот это сюрприз! — поразилась Нина. — Ты откуда взялся?

Олег галантно поцеловал ей руку.

— Сдала? — спросил Андрей.

— Ага.

— Тогда это тебе, — Андрей вручил ей гвоздику.

— Молодые люди, заказывайте! — буфетчица призывно постучала по стойке щипцами для сахара.

В столовой ночного аэропорта было шумно. На столике лежала гвоздика, на крючке висели горные ботинки в полиэтиленовом пакете. Нина ела вареную курицу, аккуратно обгладывая косточки. Из людского потока вынырнули Андрей и Олег:

— Все обошли — нигде не видно!

— Может, рейс отложили? — сказала Нина.

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Никаких объявлений вроде не было.

— Давайте, я сбегаю в справочное, — предложил Олег, — где оно тут у вас?

— Сейчас прямо вниз, там сразу же налево, — показал Андрей.

— Я быстро, — Олег исчез в толпе.

— Ну, как, съедобно? — Андрей облокотился на стол.

— Между прочим, очень даже ничего, — Нина отодвинула тарелку. — Даже, пожалуй, маловато. Может, еще возьмем?.. А ты сам не хочешь?

— Мне не нравится ее цвет, — сказал Андрей.

— Ну, и зря… Я тебя угощаю. Давай? За компанию.

— Не хочу.

— Ну, тогда возьми мне, — Нина отдала ему кошелек, и Андрей пристроился в хвост длинной очереди.

В этот момент возле электронного табло появился Мафия. Следом за ним — Антон, под руку со Светланой.

— Нинка! — крикнула Светлана издали.

— О! А мы вас никак найти не можем! — Нина обернулась в сторону очереди. — Андрюша, иди сюда!

— Где вы были? — Андрей подошел к столу. — Мы уже думали, что рейс задерживают.

— Да мы тут шикануть решили напоследок, в ресторан хотели попасть — не пускают! — пояснил Антон.

— А тут не хотите? — Андрей кивнул на прилавок.

— Я в таких местах вообще есть опасаюсь. И вам не советую. Вот это, например, — Антон указал на курицу, — это даже уже не синяя птица, а какая-то зеленая.

— Вот и я Нине тоже самое говорю! — Андрей укоризненно посмотрел на Нину.

— Вы ничего не понимаете в курицах, — улыбнулась Нина.

— Это ты зря, Нинка, — сказала Светлана, — поела бы лучше где-нибудь в городе, а то и правда — отравишься еще. Особенно тебе, сейчас…

— Да в городе все уже закрыто давно, в том-то и дело! Там и днем-то — правило трех километров… — сказал Андрей.

— Какое, какое правило? — не поняла Светлана.

— Трех километров, — засмеялся Андрей. — Не знаешь, что ли, такого правила?

— Нет. А как это?

— Правило трех километров гласит, — пояснил Андрей, — в какой бы точке Ленинграда вы не находились, в трех километрах от вас всегда найдется место, где вы сможете отлично перекусить!

Все засмеялись.

— Тихо! — Мафия поднял указательный палец. — Кажется это про нас.

Женский голос в динамиках произнес что-то невнятное.

Из толпы вынырнул Олег.

— Потрясающе! — обалдел Антон, увидев его.

Олег подошел, улыбаясь во весь рот, сходу протянул руку Мафии:

— Олег.

— Игорь, — Мафия пожал протянутую руку.

— Ваша регистрация уже началась, — сказал Олег.

— Ну, так пошли, — сказал Мафия.

Андрей, задыхаясь, волок по лестнице огромный брезентовый баул:

— Ну, вы нагрузились. Сейчас аэрофлот вас обдерет, как липку… Команда что, ничем вас не обеспечивает?

— Почему не обеспечивает? — Антон тащил две тяжеленные картонные коробки. — Обеспечивает! Обещали даже обуть-одеть… Только кто их знает? Дадут какие-нибудь сапоги кирзовые, шинель — помирай там потом на подходах… Я уж не говорю про железо. Лучше уж взять свое, родное, а там посмотрим.

— А обещали-то, обещали…

Нина и Светлана стояли в очереди на регистрацию.

— Пойду, переобуюсь, — Мафия взял небольшой рюкзак и скрылся за сувенирными киосками.

— Они вас встречать-то хоть будут? — спросил Андрей.

— Ну, Костя-то будет точно… — очередь сдвинулась, и Антон стал перетаскивать вещи.

Возвратился Мафия, обутый в тяжелые горные ботинки.

— Это ты зачем? — удивился Андрей.

— Будем экономить выданные деньги, — пояснил Мафия, — начнем прямо сейчас.

— На этих ботинках вы много не выиграете.

— Выиграем, и еще как! — Мафия загадочно улыбнулся. — Экономика должна быть экономной!

В этот момент весы освободились.

— Когда будем взвешивать шмотки, — Мафия наклонился к Светлане, — отвлеки мужика какими-нибудь вопросами.

Антон, Андрей и Олег начали кидать вещи на весы. Мафия подхватил ближний к себе рюкзак и, незаметно загнав ботинок между платформой весов и полом, с размаху кинул его на поддон.

Весы показали ноль.

Проштамповав какие-то бумаги, мужчина-регистратор посмотрел на стрелку.

— Извините, пожалуйста, можно вас на минуточку… — Светлана резко придвинулась к нему.

— Ну, что там у вас еще? — мужчина недовольно остановился, беглым оценивающим взглядом смерил Светлану. — Давайте быстрее!

Светлана наклонилась к самому его уху и начала что- то быстро и горячо шептать. Мужчина слушал ее сначала недоверчиво, но потом все более и более заинтересованно. Используя паузу, Андрей, Антон и Олег продолжали наваливать вещи на весы.

Наконец мужчина расплылся в довольной улыбке:

— Попробуем, попробуем, договорились… Буду ждать, буду ждать, — снова внимательно оглядев Светлану и бросив мимолетный взгляд на весы, он повернулся к столу и что-то пометил в своих бумагах.

Раскрасневшаяся Светлана, отдуваясь, подошла к Нине. Закидав вещи на транспортер, к ним присоединились остальные.

— Может, отметим это дело? — предложил Олег. — Сколько времени осталось?

— Полчаса есть еще, — глянула на часы Нина.

— В таком виде нас никуда не пустят, — сказал Мафия.

— Пошли, хоть газировки, что ли, попьем, — Андрей вытер рукавом взмокший лоб.

Они двинулись к выходу.

— О чем это вы там так нежно шептались? — Антон угрюмо посмотрел на Светлану.

— Тебе все скажи! — загадочно улыбнулась она.

Антон обиженно отвернулся в сторону.

— Да ладно тебе дуться! — Светлана взяла его под локоть и ласково прижалась. — Я знаешь, что ему сказала? Я ему вот что сказала, — она остановилась прямо посреди зала и громко запела:

— В далекий край товарищ улетает…

На площади у аэровокзала было тихо и пустынно, только издалека доносился гул разогреваемой самолетом реактивной турбины. Одиноко мигали желтыми огнями светофоры, ветер мел по асфальту обрывки газет и афиш.

Андрей жадно пил газировку, Мафия лег в пожухлую траву, устало вытянув ноги в ботинках.

Рев турбин стал нарастать, и в белесое ночное небо взмыл, сверкая горящими иллюминаторами, самолет, похожий на глубоководную рыбу.

К автомату с газированной водой подошел таджик в стеганом халате и тюбетейке, промыл в воде пиалу, на секунду задержался рядом, решив заговорить, но, передумав, свернул за угол и тут же все-таки возвратился снова:

— А что, друзья, — спросил он, — это и есть та самая белая ночь?

5

Сойдя с покатого деревянного мостика, Андрей, с огромным подрамником через плечо, нетерпеливо пережидал бесконечную вереницу грузовых машин. Наконец, улучив момент, нырнул в короткий просвет и юркнул в подъезд старинного особняка. Перескакивая через ступеньки, взбежал на верхний этаж и оказался в просторном темноватом коридоре с глубокими кожаными диванами по бокам. Из-под закрытых дверей и единственного окошка в торце, выходящего на глухую кирпичную стену, слабо просачивался дневной свет. Андрей двинулся по коридору, поочередно толкая попадавшиеся на пути двери.

С дивана навстречу ему поднялся худенький невысокий паренек.

— Здесь есть кто-нибудь? — спросил у него Андрей.

— Есть… Заведующая, лор, окулист… — паренек вглядывался в лицо Андрея, близоруко щурясь. — Слушай, ты же Куликов?

— Ну да, Куликов… А что?

— Да нет, просто… — смутился паренек. — Ты не сходишь за меня к окулисту? Там ничего не надо, только буквы сказать… Он сам слепой, но, я боюсь, они меня зарежут… В прошлом году за меня наши посмотрели, а сегодня никто не смог — заняты…

— Извини, конечно, но меня тут все знают. Пять лет уже к ним хожу… Приходи ближе к вечеру — народу побольше будет… А где заведующая?

— Последняя дверь направо… — паренек огорченно возвратился на диван.

— А-а, Куликов! Проходите, проходите… — полная женщина в медицинском халате подшивала занавески. — Что-то вас давно не было видно…

— Да так все — дела, — Андрей поставил подрамник около двери.

— Вы, наверное, за справкой? — женщина отложила шитье.

— Ну да, слава Богу, пока от врачей только справки, — Андрей осмотрелся. — А вы, я смотрю, переехали? Ну, и как на новом месте?

— Да как сказать, — воткнув иголку в лацкан халата, женщина подошла к сваленным в угол коробкам. — И нравится, и не нравится… Где-то я видела вашу карточку недавно совсем…

— Давайте я поищу, — предложил Андрей.

— Нет уж! Я сама, — запротестовала женщина. — А то потом, после вас, вообще ничего не найдешь… А-а, вот она, почему-то мы ее отложили сюда… — заведующая села за стол и включила настольную лампу. — Да вы садитесь, Куликов, садитесь, чего стоять зря…

Андрей присел на койку, предварительно отодвинув стопку медицинских журналов.

— Вы когда последний раз осмотр проходили? — спросила заведующая, листая карточку.

— Года не прошло еще.

— А вы знаете, Куликов, что по новому постановлению осмотр надо проходить как минимум дважды в год, а?

— Теперь знаю.

— О, а это что?! — заведующая надела очки и вчиталась в какие-то вклеенные в карту бумаги. — А-а… Ну, теперь все понятно!

Андрей напрягся.

— К тому же и кровь у вас просрочена… — заведующая сняла очки.

— Да что там с кровью-то может случиться? — запротестовал Андрей. — Я же здоров, как бык!

Заведующая снова посмотрела в карту:

— Ну, кровь, действительно, не самое страшное, но вот кардиограмма у вас, Куликов, очень плохая. Вы об этом знаете?

— Нет, а что там такого?

— Я вам могу, конечно, сказать, как это называется, но для вас это все равно пустой звук… В общем, Куликов, кардиограмму нужно сделать повторно. С такой кардиограммой я вам справку не подпишу.

— А когда ее можно сделать? — спросил Андрей.

— Людочка работает в пятницу.

— Только в пятницу?! — Андрей даже привстал. — А раньше никак?

— К сожалению, Куликов, от меня это не зависит…

— Но у меня завтра поезд!

— Ничем не могу вам помочь, Куликов, — сказала заведующая. — Но с такой кардиограммой я вам справку не дам. Не имею права.

— Черт побери… — Андрей снова сел и нервно застучал пальцами по стопке журналов. — Да я же здоров! Абсолютно! На мне пахать можно, сеять…

— Куликов, вы же меня знаете, мы уже не первый год знакомы, — снова заговорила заведующая. — И я всегда иду вам навстречу… Но сейчас — нет! Поймите — с сердцем не шутят! Задержитесь на недельку, сделайте повторное обследование, и посмотрим, действительно ли вы здоровы или это только так кажется…

Андрей сидел, уставясь в одну точку.

— Хорошо, — наконец очнулся он, — дайте мне тогда, пожалуйста, бланк, я пройду пока остальных — окулистов там всяких, лоров… Чтоб уж совсем железно было.

— Вот, и хорошо, Куликов, — обрадовалась заведующая, — вот, и правильно! Иногда полезно немного отступить… Это поступок сильного человека, мужской поступок, — она достала бланк справки, что-то вписала в графы размашистым почерком, — а с сердцем не шутите! Сейчас, по молодости, это все ерундой кажется, а потом боком выходит. Организм ничего не прощает, с ним надо считаться, его надо беречь…

— Спасибо, — Андрей взял бланк, не глядя кинул в сумку и, торопясь, пошел к двери.

— Не за что, Куликов, всего хорошего, — заведующая разгладила на коленях край недошитой портьеры.

Андрей выбрался на крышу Эрмитажа. Остановился, глубоко и часто дыша, снял с плеча подрамник, огляделся по сторонам. Город отсюда был какой-то непривлекательный — серый, дымный.

Отдышавшись, Андрей побрел через лабиринт труб и вскоре наткнулся на двух студентов, неторопливо покуривавших в укромном уголке.

— Привет! — окликнул их Андрей. — Как практика?

— Нормально… — лениво отозвался первый.

— Хочешь присоединиться? — поинтересовался второй.

— Мне надо с кем-нибудь переговорить, — объяснил Андрей. — Кто тут вами управляет?

— Иди дальше, увидишь бабу в черном свитере, вот с такими ушами, — первый показал жестом необъятную грудь. — Все вопросы к ней.

— Она хоть как, ничего? — спросил Андрей.

— Смотря, в каком смысле… — уклончиво ответил второй.

— В смысле руководства, — уточнил Андрей.

— В смысле руководства — плохо. Но нам, в общем-то, плевать. Главное — приходить каждый день…

Андрей пошел дальше и вскоре увидел крупную женщину лет сорока в черном, обтягивающем действительно огромную грудь свитере, властно дающую указания стоящей за теодолитом девушке.

— Здравствуйте, — Андрей подошел к ней.

— Слушаю вас! — женщина раздраженно повернула к нему узкое лицо с тонкими губами.

— Я… — замялся Андрей.

— Слушаю вас, — нетерпеливо повторила женщина. — Побыстрее, пожалуйста!

— Моя фамилия Куликов, я должен быть сейчас у вас на практике…

— Так. Знаю, — женщина нервно теребила рабочие перчатки, — мне о вас говорили на вашей кафедре. Так чего вы хотите?

— Я бы хотел… — Андрей неуверенно подыскивал слова. — То есть… В общем… Я, наверное, теперь уже не успею… нельзя ли мне с другой группой практику пройти, в августе?

— Нет, нельзя, — отрезала женщина.

— Почему?

— Потому, товарищ студент, что всему свое время. И место. У другой группы будет другое задание, и если все начнут ходить туда-сюда, то получится бардак, а не преддипломная практика. Согласны?

— Согласен. Но… — начал, было, Андрей.

— Ну, вот и отлично! — перебила его женщина.

— Но поймите, — умоляюще заговорил Андрей, — я сейчас не могу, я уезжаю, ведь в августе все равно здесь будут работать…

— Дорогой мой! Это уже ваши проблемы, и не надо, пожалуйста, перекладывать их на чужие плечи! Вы все поняли?!

— Пожалуй, да.

— Ну, вот и славно, — женщина надела перчатки и деловито направилась в дальний угол крыши.

— Ну, как? — спросил Андрея черноволосый парень, стоявший неподалеку.

Андрей присел на локоть химеры, закурил.

— Да она стерва! — полушепотом заговорил парень. — Ты на руку ее смотрел?

— Как-то не обратил внимания… — сказал Андрей. — Там что, когти?

— Да нет… — засмеялся парень. — Просто там отсутствует обручальное кольцо. Вот она и бесится!

К ним подошел еще один студент, оглянувшись по сторонам, достал из сумки бутылку водки и крышку от термоса.

— Давай, тебе сейчас надо… — наполнив крышку, он протянул ее Андрею.

— Мне нельзя, — грустно усмехнулся Андрей, — у меня сердце…

— Во-во! — настаивал парень. — Это как раз укрепляет… Расширяет… Давай быстрей, Эммануиловна сейчас вернется.

Андрей выпил залпом, ему сунули бутерброд с сыром. Он стал вяло его жевать.

— Слушай, сбегай еще за одной! — предложил черноволосый. — Через час обед, все свалят…

— Не, я пойду… — Андрей поднялся. — Мне еще сегодня надо быть в форме…

— Заходи в гости! — сказал черноволосый. — Мы еще с месяц будем тут валандаться…

Андрей пошел в обратную сторону. Внезапная боль в груди заставила его остановиться. Некоторое время он прислушивался к себе, напрягшись и затаив дыхание. Приложил руку к сердцу. Потом чуть выше, потом чуть ниже. Постояв минуту, несколько раз глубоко вздохнул и быстро устремился в чердачную дверь.

В окулярах полевого бинокля виднелось окно общежития. Девушка с полотенцем на мокрых волосах расстилала постель. Потом села на кровать, подогнула ногу, обнажив ее по самое бедро, и начала втирать крем в кожу ступни. Бинокль судорожными скачками приблизил ногу. Неожиданно девушка поднялась, выйдя из фокуса. Пока бинокль настраивался на резкость, шторы окна задернулись. Через мгновение свет в комнате погас.

Стены общежития сдвинулись, и в окулярах появилось другое окно. Арабы готовили на электроплитке какое-то варево. Кастрюли дымили, арабы смеялись. Бинокль равнодушно скользнул мимо. Блуждая среди погасших окон, наткнулся на девицу в мужской рубашке, курившую у открытого окна. Понаблюдав некоторое время за ней, продолжил поиски.

Скоро в поле его зрения вплыл край стола, уставленный пустыми бутылками и чайными чашками. Внезапно в соседнем окне тоже загорелся свет. Бинокль застыл на месте, держа оба окна под прицелом. В левом окне появилась девушка в короткой юбке, с кружкой в руке. Поставив кружку на стол, она влезла на табуретку и, вытянувшись на носках, поискала что-то на шкафу. Через минуту спустилась на пол и тут же появилась в окне справа. Следя за девушкой, бинокль приблизил правое окно: Виталий, Володя и Андрей в шесть рук чертили что-то на подрамнике. Девушка положила руку Андрею на плечо и что-то прошептала на ухо. Андрей отложил карандаш, порылся в сумке и достал бланк медицинской справки. Вдвоем они появились в левой комнате. Девушка села за стол, отпила немного из кружки и отдала ее Андрею. Он тоже немного отпил и наклонился к столу через ее плечо. Бинокль приблизил их максимально близко. Обведя что-то шариковой ручкой на стирательной резинке, девушка поднесла ее к губам, подышала на нее и несколько раз проштамповала что-то на бланке Андрея. Андрей поднял бланк, внимательно его рассмотрел и вышел. Девушка взяла кружку, погасила свет в комнате и вышла вслед за ним.

Бинокль разочарованно переехал к правому окошку и максимально отдалил изображение, чтобы оглядеть всю стену целиком. Свет горел только в одном этом окне.

Андрей вышел из общежития, бледный после бессонной ночи. Пройдя переулок, свернул на Фонтанку и побрел вдоль набережной. Холодный ветер норовил сорвать подрамник с плеча, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы удержать его.

Прохожих было мало. Неожиданно Андрей различил на противоположной стороне дороги шедшего навстречу мужчину в очках, плаще и черном берете, с кожаной папкой под мышкой. Андрей сделал вид, что не замечает его, однако мужчина сам уже направился к нему. Андрей выжидающе остановился.

— Здравствуйте, Куликов, — сказал мужчина.

— Здравствуйте, — ответил Андрей.

— Ну что, как ваши дела? — спросил мужчина.

— Мои дела, пока что, не очень…

— А что же так, Куликов? Я вижу, вы и сегодня не подаете проект?

— Не подаю, — подтвердил Андрей. — Тут надо еще кое-что доделать…

— Ну, что я могу вам на это сказать, Куликов… Вы, собственно, и сами все уже знаете, мы уже неоднократно говорили с вами на эту тему…

— Может быть, все-таки можно продлить сессию?

— Нет, Куликов, — жестко сказал мужчина, — на этот раз сессию мы вам не продлим. Вам это, к сожалению, не помогает. Мне даже кажется, что вас это излишне расхолаживает. И, потом, сколько же можно делать вам поблажки?.. Вы совершенно незаслуженно, надо сказать, пользуетесь льготами по сравнению с другими студентами. В конце концов, за все надо платить — здоровьем, совестью или деньгами… — он грустно улыбнулся. — Вы же способный парень, Куликов, так в чем же дело?

Андрей молчал, глядя куда-то в сторону.

— В общем, вот вам наше решение: сессия заканчивается пятого июля. У вас в запасе еще целых две недели. К пятому июля вы должны сдать все свои задолженности. Если не сдадите — мы вас отчислим. Это не шутка. Вы ведь еще не служили?

— Нет.

— Тем более… Ну, так вот — постарайтесь. Приложите максимум усилий… Иначе потом будет плач и скрежет зубов, но будет уже поздно. Вы меня хорошо поняли, Куликов?

— Да, — сказал Андрей.

— Ну, и отлично, — обрадовался мужчина. — Идите домой, выспитесь хорошенько и приступайте. Я в вас верю. Ну и ветер сегодня… — подняв воротник плаща, он перешел на другую сторону дороги и свернул к общежитию.

В квартире было тихо. Андрей заглянул на кухню, потом в комнату. Пол ровным слоем покрывали вещи: рюкзак, спальный мешок, какое-то железо, каска, шерстяные носки, свитер, документы, ботинки… На самом видном месте лежала записка. Андрей поднял ее. Наспех было написано: «Нине ночью стало плохо, пришлось вызвать неотложку. Ее увезли больницу. Утром я туда поеду. Мама». Андрей отложил записку и устало опустился на пол, привалившись спиной к дивану.

В кассу возврата вела бесконечная очередь. Возле самого окошка, где стоял Андрей, очередь превращалась в неуправляемую толпу. Андрея постоянно толкали, но он, находясь словно в оцепенении, ни на что не реагировал.

Какая-то женщина сзади визгливо крикнула ему:

— Не подпускайте их к окну, мужчина, что же вы смотрите!

Человек в круглых очках на плоском лице непрерывно, как заведенный, бубнил где-то над ухом:

— На Москву кто-нибудь сдает?.. Кто на Москву сдает?.. Вы не на Москву сдаете?..

— Два билета на Евпаторию! — прогремел зычный голос.

Бритый наголо парень доверительно взял Андрея за локоть.

— Слушай, дружок, — просипел он, — пропусти нас вперед, мы спешим, у нас времени мало.

— Что? — очнулся Андрей.

— Я говорю, — терял терпение бритый, — скажи, что я тут стоял перед тобой.

— Мы тут третий час уже стоим, — Андрей высвободил локоть. — Попытай счастья у кого-нибудь другого.

— Да? — угрожающе проговорил бритый. — Ну, смотри, — он отошел в сторону и двинулся вдоль очереди, пристально ее оглядывая.

В этот момент людская волна прижала Андрея к металлическому подоконнику. Стоящий перед ним мужчина, красный от напряжения, кричал, склонившись к окошку:

— Как это так, не у вас?! Что вы мне голову морочите?! А где же тогда, если не у вас?!

Молодая женщина в окне, брезгливо скривив губы, что-то равнодушно ответила ему.

— Сука! — мужчина стал пробиваться наружу, бесцеремонно отпихнув Андрея и остервенело расчищая себе дорогу локтями.

Замешкавшись на секунду, Андрей полез в карман. В то же мгновение несколько рук сбоку попытались просунуть в окошко свои билеты. Кто-то зло и сильно толкнул Андрея в спину:

— Давай быстрей, не спи!

Андрей положил билет в окошко и недоуменно обернулся.

— Ну что вылупился?! — стоявший позади верзила нагло сверлил его маленькими глазками. — Не можешь нормально руками двигать? Тогда вали отсюда — не мешай людям!

Молча оглядев мужчину, Андрей повернулся к окну и увидел, как кассирша, сложив его билет вчетверо, взяла со стола ножницы. Внезапно что-то решив, Андрей резко протянул руку в окошко.

— А ну, куда лезешь?! — кассирша, привскочив с кресла, с силой захлопнула стеклянную заслонку, придавив ему руку:

— Отдайте билет! — Андрей с трудом вырвал руку.

Женщина распахнула окошко и зло швырнула билет в лицо Андрею:

— Мудак! — крикнула она. — Каких только ублюдков земля не носит!

Подхватив билет, Андрей продрался сквозь толпу и быстро вышел на улицу.

Подходя к дому, он с удивлением обнаружил греющуюся на скамейке Нину. На коленях она держала кулек с помидорами.

— Нина? — окликнул ее Андрей.

— Привет! — радостно обернулась она. — Ложная тревога!

— Да? — Андрей сел рядом. — Ну, и отлично… А чего ты домой не идешь?

— Загораю!

— Загораешь? — не понял Андрей.

— У меня же нет ключей, — засмеялась Нина, — ночью все так неожиданно произошло…

— Да, действительно… — Андрей был как во сне. — А помидоры откуда?

— В больнице всем на прощание выдают, — продолжала веселиться Нина.

— Да?

— Мама твоя денег дала, она же приходила ко мне утром!

— А, ну да, действительно, — наконец пришел в себя Андрей. — Ну что, пойдем?

— Конечно! — Нина поднялась со скамейки, потянулась всем телом. — Пошли. Я сделаю тебе незабываемый прощальный салат!

Щелкая портновскими ножницами, Андрей в только что сшитой яркой ветровке стоял возле письменного стола. Нина за швейной машинкой дострачивала прямо на нем последние швы. В прихожей раздался телефонный звонок. Наступая на разбросанные вещи, Андрей поспешил в коридор. Нина едва успела поднять лапку машины, и вслед за Андреем вытянулись две шелковые серебристые нити.

— Да?.. Привет!.. — сняв трубку, Андрей опустился на табуретку. — Нет, собираюсь… Да нет, спасибо, уже, наверное, не смогу — поздно… Да, конечно… Без четверти двенадцать на Московском… — положив трубку он обернулся к Нине, увидел две протянувшиеся от него к ней через дверной проем и всю их комнату нити. — Виктор звонил, тебе привет. В гости приглашал. Говорит: «Старина, мы тут кувыркаемся…» Предлагал присоединиться…

Нина, смеясь, легонько потянула его к себе за нитки:

— Ну, иди ко мне…

Андрей хладнокровно перерезал нитки ножницами.

По мокрому асфальту перрона, вдоль новеньких вагонов поезда «Красная стрела», заглядывая в окна мягко освещенных уютных купе, уже обжитых пассажирами, в светлом распахнутом летнем плаще, под которым виднелся добротный, но сильно помятый костюм, медленно шел заросший двухдневной щетиной мужчина с дипломатом в руке.

Завидев в дверях одного из вагонов полненькую молодую проводницу в аккуратной униформе, мужчина радостно раскрыл объятья, как будто встретил старую знакомую, и улыбаясь направился к ней. Подойдя вплотную и склонившись к самому ее уху, он стал вкрадчиво, но настойчиво что-то ей нашептывать, плотоядно шевеля жесткими, как у моржа, усами. Дипломат в его руках призывно позвякивал.

Едва не задев мужчину, мимо пронеслась электрическая грузовая тележка, до отказа набитая большими кожаными чемоданами. Покачнувшись, как от порыва ветра, мужчина обернулся и строго посмотрел ей вслед. Потом снова наклонился к проводнице, сохранявшей каменную неприступность. Опустив дипломат на землю и зажав его коленями, он продолжал что-то ей втолковывать.

Волоча огромные сумки на колесах, по перрону пробежали японцы, перекликаясь между собой на своем птичьем языке…

От очередной шутки мужчины проводница вдруг захохотала неожиданно хриплым и вульгарным голосом. Воодушевленный успехом, он, как фокусник, извлек из бездонных карманов плаща шоколадку и попытался тут же накормить ею проводницу. Она отворачивалась и хохотала еще громче.

Сдвинулась стрелка вокзальных часов, раздались первые аккорды «Гимна великому городу». «Красная стрела» плавно тронулась с места. Мужчина вскочил в тамбур и, ухватив проводницу за талию, увлек в глубь вагона. Поезд набирал ход. Мелькали окна, двери, белоснежное постельное белье, лица пассажиров, цветы на столиках. Наконец пронесся последний вагон, подняв вихрь пыли и мусора и открыв следующую платформу, посреди которой возле обшарпанного плацкартного вагона, принадлежавшего изношенному составу неизвестного направления, стояли Андрей, Володя, Валера и человек десять провожающих.

— Наши сейчас в «Астории» диплом обмывают, — огорченно вздохнул Валера.

— Так чего ты терялся-то? — удивился Альберт. — Ехал бы прямо оттуда!

— Ну, да ты что! Ленка меня убила бы просто!.. Я и так их оставил с сорока рублями на два месяца — эксперимент на выживание…

— Да, на положительный результат надежды мало! — засмеялся Володя.

— Всяко польза для науки, — мрачно произнес Валера.

— А ты приди пару раз домой пьяным, они тебя сразу зауважают, — посоветовал Виктор.

— Это еще что! — вставил Слава. — У нас дома дела по- страшнее! У нас один знает, откуда деньги берутся, но не знает, куда они исчезают, а другой знает, куда они исчезают, но не знает, откуда они берутся. Мистика!

— Поехали с нами, — предложил Володя, — там они только исчезают.

— Я бы поехал — не могу, — оправдывался Слава, — тестю обещал дачу помочь достроить.

— Там и достроишь, — засмеялся Сергей.

— Как Нинка? — спросила Светлана.

— Да ничего, вроде, — ответил Андрей. — Заходи к нам как-нибудь.

— Зайду, наверное, на днях.

— Ты, Андрюха, не огорчайся, — приобнял его Виктор, — деньги будут!

— Карты взяли? — вспомнил Валера.

— Я Вовке отдал, — сказал Слава.

— У меня, у меня… — Володя похлопал по нагрудному карману.

— Ну, и чем кончилось? — спросил Альберт.

— Заглядываю в ведомость: у всех уже зачеты, только напротив моей фамилии — пропуск, — продолжал рассказывать Володя. — «И в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня…»

— Всех вас, двоечников, надо в ЛЭТИ отправить, на перевоспитание, — сказал Виктор. — У них там железная дисциплина: сессию вовремя не сдал — на сборы автоматом не попадаешь. У них все в отличниках ходят!

— Еще по две взяли — нормально, — объяснял кому-то Слава. — Можаев пришел, пивка сверху положили — отлично…

— Старина, ты только не волнуйся, — Виктор снова обнял Андрея, — за стекла я с тобой расплачусь. Я тебе рубашку куплю…

— А вот и Виталий Михалыч!

Со стороны вокзала появился Виталий — в кедах и городской куртке, с пузатым портфелем в руках. Круг разомкнулся, пропуская его в середину.

— Привет будущим мастерам спорта! — раскрыв портфель, Виталий начал выкладывать его содержимое прямо на асфальт. Сначала появились остроносые галоши с завязками, затем толстый том «Истории архитектуры», следом бутылка портвейна, связка титановых карабинов, металлический скальный молоток и небольшой сверток.

— Портфель инженера, — прокомментировал Сергей.

Окружающие засмеялись.

Андрей получил молоток, Володя — карабины, Валера — сверток, мгновенно превратившийся в пуховую жилетку, которую он тут же надел.

— Спасибо, Виталий, родина тебя не забудет! — поблагодарил Валера.

— Спасибо в карман не нальешь! — заметил Слава.

Виталий протянул ему бутылку портвейна.

— Нож есть у кого-нибудь? — поинтересовался Слава.

— У меня есть, — сказал Валера, — но он в рюкзаке.

— Дай-ка сюда, — Виктор взял портвейн. — Эх, молодежь, всему вас еще учить надо…

Схватив пробку зубами, он с силой потянул бутылку вниз. С характерным звуком пробка вылетела, вызвав аплодисменты.

— Ты был неотразим, — восхитилась Ира.

Виктор, смеясь, отдал ей бутылку.

— Стаканов, извините, нету, — развел руками Виталий.

— Как же мы без стаканов? — удивился Сергей.

— Ну что, на дорожку? — Виталий взял у Иры портвейн, пролил немного вина на асфальт и вручил бутылку Андрею.

Андрей глотнул и передал дальше. Бутылка кочевала по кругу. Валера закурил.

— Старина, дай-ка папиросу, — смачно вытерев усы, Виктор поставил прошедшую полный круг бутылку на асфальт.

Валера протянул ему пачку «Беломора». На перроне появились озирающиеся по сторонам Татьяна и Наташа.

— Девчонки! Мы здесь! — крикнула Светлана.

Девушки поспешили к ним.

— Что у вас за поезд такой?! — возмущалась запыхавшаяся Наташа. — Мы тут все перроны обегали, нигде ничего не написано, никто ничего не знает… Танюха, доставай!

Татьяна вынула из сумки коробку с тортом.

— Вот и закуска! — обрадовался Альберт.

В коробке оказалось три четверти нарезанного торта. Все взяли по куску. Виталий достал новую бутылку.

Неожиданно поезд дернулся и поехал. Володя, Валера и Андрей вскочили в тамбур. Им на ходу впихнули коробку с остатками торта.

Поезд набирал ход.

— Ни пуха! — провожающие размахивали вслед руками и бутылками.

— К черту!!! — одновременно закричали в ответ Андрей, Володя и Валера, высунувшись из двери.

Через мгновение состав изогнулся, и никого из оставшихся уже не было видно.

6

В глубине сада персиковых деревьев, на длинном настиле под навесом из причудливо переплетенных лоз неспелого винограда, как будущие бабочки в коконах, зарывшись с головой в спальные мешки, ворочались в сладких предрассветных снах постояльцы альпинистской базы.

Из черного резинового шланга, упрятанного в зеленых листьях, непрерывно падала тонкая струя воды, охлаждая лежавшие в траве золотистые дыни.

Рукой, обмотанной несвежими бинтами, загорелый молодой человек поднес шланг ко рту, долго и жадно пил, проливая воду на белоснежную рубашку и серые городские брюки — и то, и другое в больших квадратных складках от долгого хранения в сложенном виде. Потом, слегка прихрамывая, отошел и присел на край настила, осторожно отставив в сторону больную ногу в шерстяном носке, надетом сверху на тапочек. По соседству с ним коротко стриженый мужчина в выцветших тренировочных штанах и шлепанцах на босу ногу укладывал рюкзак. Прислонившись к увитому виноградом столбу, девушка в пуховом жилете вычесывала перья из длинных выгоревших волос.

— Ничего не забыли? — спросил стриженый.

— Да, вроде все, — сказал больной.

— Паспорт, билет? — спросила девушка.

— Тут, — он проверил задний карман брюк.

— Через семь часов уже дома будешь, — стриженый затянул ремни, примял рюкзак коленом и отставил в сторону.

— Я домой, наверное, и не попаду, — сказал больной, — похоже, придется прямо с аэропорта к матери в больницу ехать.

— А она в каком отделении работает? — спросила девушка.

— В реанимации.

— Я же серьезно! — обиделась девушка.

— Я тоже.

Стриженый принес со стоящего неподалеку столика литровую бутыль с остатками вина, две аэрофлотовские чашечки и поднос с абрикосами, кусками лепешки и перьями зеленого лука.

— Выпьешь? — спросил он у девушки.

— Не-а, — она взяла абрикос.

— Твое здоровье, — произнес стриженый.

Они выпили. Больной закусил пером лука, отломил кусок лепешки. Стриженый вылил в чашки последние капли вина.

— Пора, наверное, уже идти, — сказала девушка.

— Когда посадка? — спросил стриженый.

— Уже началась, — больной посмотрел на часы.

— Деньги на такси есть?

— Дай, пожалуй, еще треху.

— Возьми у меня, — девушка достала из кармана жилетки пять рублей.

— Я тебе отдам, — пообещал стриженый девушке.

— Да ладно! — махнула она рукой. — Будешь теперь кормить меня пловом в обед.

Больной надел рюкзак, взял приставленную к стене гитару. Девушка вынула из-под настила сетку с дыней.

У ворот они остановились.

— Ну, давай, старина! — стриженый обнял больного за плечи. — Маринке позвони.

Тот здоровой рукой хлопнул его по плечу и вместе с девушкой вышел за ворота.

Стриженый вернулся в глубь сада, долго пил из шланга, лил воду на спину и на голову. Потом сел на скамейку, достал из заднего кармана мятую пачку сигарет и спички, но не закурил и долго сидел так, уставившись в одну точку.

Во двор въехал пыльный грузовик и остановился под навесом, распространяя вокруг себя пары бензина. Водитель-узбек откинул борта, вытянул из сарая брезентовую пожарную кишку, открыл вентиль на трубе и начал поливать водой кузов машины, брызгая во все стороны.

Больной и девушка шли по широкой, еще пустынной аллее. В утренней дымке едва проступали очертания мечетей и минаретов. Где-то кричал мулла. Солнца еще не было, но воздух уже раскалился. Девушка, подпрыгивая на ходу, обрывала пыльные вишни с растущих вдоль дороги деревьев.

— Я уже третий раз в Самарканде, — жаловался больной, — а ни разу так и не сходил в Регистан. Скотство какое-то…

— Какие твои годы! — успокоила его девушка. — Сходишь еще.

— Нет, ну действительно! — не унимался он. — Смотри: туда едем — все суетимся, бегаем, жратву закупаем, экономим каждый день. А обратно едем — уже ни сил нет, ни желания. Только до дому бы добраться…

— Зато ты сегодня на Невский сможешь пойти, среди народа потолкаться. Кофе попьешь с пирожными…

— Куда мне с такой ногой толкаться!

— Ничего! — ободрила его девушка. — Мы имамов попросим, чтоб они помолились Аллаху о твоем здоровье.

— Попроси лучше, чтоб заплатили за работу на ленинградской мечети. Полгода уже резину тянут…

— Какой ты, оказывается, корыстный! — засмеялась она. — Расслабься. Сейчас сядешь в самолет, можно ни о чем не думать. Он себе летит. Нормальной едой тебя покормят…

— Какое там расслабься! — махнул рукой больной. — Я в самолете расслабиться не могу. Я их боюсь. Сидишь в запаянной капсуле, и ничего от тебя не зависит…

— А я люблю летать, — мечтательно произнесла девушка. — Летишь, земля под тобой поворачивается…

В долине Зеравшан была страшная жара. По грунтовой дороге, задевая низкие ветви и поминутно подпрыгивая на ухабах, ехала машина, груженая ящиками с абрикосами. Вцепившись в ходящий ходуном борт, сидел голый по пояс Володя в обмотанной вокруг головы футболке. За машиной стаей неслись замызганные и оборванные местные детишки.

— Здрастуй, здрастуй! — кричали они. — Значок давай?! Жвачка давай?! Таблетка давай?!

Зачерпнув из ящика горсть абрикосов, Володя свесился вниз и высыпал их в подставленные ладони бегущей впереди всех крошечной девочки. Расхватав абрикосы, дети убежали.

Машина вывернула на асфальтированную дорогу и остановилась. Из кабины вылезли Андрей и Валера с арбузами в руках. Голову Валеры покрывала розовая панама в цветочек. Положив арбузы на землю, они подхватили рюкзаки и сумки, которые Володя подал им из кузова. Потом он спрыгнул на землю сам и помахал водителю рукой:

— Спасибо!

Дождавшись, пока машина скроется из виду, Володя вытащил из карманов десяток абрикосов и сложил на клапан рюкзака.

Они огляделись вокруг. За высокими пыльными тополями и арыком прятались в зелени беленые домики. На небольшой открытой площади стоял, распахнув двери, одноэтажный стеклянный магазин.

— Хуш омадед![1]— Валера широким приветственным жестом снял с головы панаму.

Андрей и Валера лежали на сухой траве, ели абрикосы и смотрели на уходящую к горизонту дорогу, окаймленную синими предгорьями. Раскаленный воздух плавал над асфальтом, то и дело рождая далекие миражи в виде машин и автобусов, которые, впрочем, тут же исчезали.

— Давай из арыка наберем? — Валера надвинул панаму на глаза и облизал пересохшие губы.

— Да ну, ты что! — запротестовал Андрей. — Бабаи там ноги моют, белье стирают… Ты сам туда кости плюешь… Вообще непонятно, откуда он течет.

— Он с гор течет! Ледниковая вода — чистая, как слеза ребенка.

— То-то она такая желтая.

— Так раса потому что желтая.

— Не знаю, как хочешь, — сказал Андрей устало, — я пить тут не могу… Я и жрать-то тут ничего, кроме лепешек, не могу. Это вы с Вовиком любите все эти манты, самсы…

— Просто ты очень мнительный…

Из магазина вышел Володя с полиэтиленовой флягой, полной воды.

— Ну что, как там колониальные товары?! — Валера обрадовано сел.

— Толботи, молхои, харруза, — ответил Володя.

— Откуда вода? — спросил Андрей.

— Там у них при входе ведро эмалированное стоит и кружка к нему привязана. Они сами ее пьют. Держите, я уже напился, — Володя протянул ему флягу.

Андрей жадно пил воду большими глотками. Валера тоже сделал несколько глотков, затем снял панаму, наполнил ее до краев и аккуратно, стараясь не пролить ни капли, надел на голову. Пробежав по лицу, ушам и затылку, струи воды расползлись на футболке мокрыми пятнами.

— Кайф! — Валера удовлетворенно откинулся на рюкзак.

Внезапно один из миражей превратился в битком набитый маленький автобус, на огромной скорости приближавшийся к повороту. В дверях автобуса висели пассажиры в развевавшихся на ветру стеганых халатах, за стеклом кабины виднелись две козы, несколько женщин и почтенные бородатые старцы, спокойно и гордо взиравшие на стремительно исчезавшую под колесами дорогу.

Володя, Валера и Андрей вскочили, хватая рюкзаки, сумки и арбузы. Мелькнуло застывшее в улыбке лицо водителя. Издав гудок и не снижая бешеной скорости, автобус вписался в поворот так, что его правые колеса на мгновение оторвались от земли.

— Ого! — поразился Валера.

— По-моему, они просто не знают, как его остановить, — сказал Володя.

Несколько таджиков, выскочивших из магазина на звук автобуса, разочарованно возвратились обратно. Горизонт снова опустел. Валера скинул рюкзак и вяло опустился на траву. Из магазина вышел продавец с белым эмалированным ведром в руках. Привязанная к ведру жестяная кружка неприятно стучала в такт его шагам. Зачерпнув из арыка воды, он ушел обратно.

Андрей и Володя зачарованно смотрели ему вслед. Глядя на них, Валера в приступе хохота повалился на землю.

Мощный водяной поток сбегал по наклонному лотку водобойного колодца в небольшой бетонный бассейн. Сначала они бросили в воду арбузы, а затем сами нырнули вслед за ними. Однако, уже через минуту, дрожа от холода, вылезли наверх, легли на раскаленный солнцем бетон и, прижавшись к горячим плитам, как хищники за добычей, следили за арбузами, которые то исчезали в водоворотах, то снова появлялись на поверхности.

Наконец, ударившись о бетонную стенку бассейна, один из арбузов раскололся, дав глубокую трещину. В мгновение ока Валера выловил его из воды и разломал на куски. Арбуз ели руками, вгрызаясь в сахарную мякоть и обливаясь липким красным соком.

Были уже сумерки, когда автофургон с табличкой «Анзоб» за стеклом кабины остановился по просьбе Андрея. Открыв заднюю дверь, они забрались внутрь, предварительно закидав туда рюкзаки.

Фургон двинулся по главной улице, заполненной вышедшими на вечернюю прогулку жителями селения.

Женщины разговаривали, стоя прямо на дороге, мужчины небольшими группками сидели на корточках у обочины. Справа и слева открылись персиковые сады, за которыми начинались холмы предгорий.

Внутри фургона, среди коробок и ящиков, на двух лавках, идущих вдоль бортов, ютились три пассажира. С одного бока — седовласый мужчина пятидесяти лет в выцветшей брезентовой штормовке и тоненькая девушка с косичками, лет двадцати, в такой же брезентовой куртке, но только совершенно новой, брезентовых брючках и новеньких туристских ботинках. Напротив них сидела курносая девица в джинсовых шортах и футболке с олимпийским медведем на груди. У ее ног стояла дорожная сумка, которую она все время придерживала рукой.

Андрей сел рядом с мужчиной, Володя с Валерой — на противоположную сторону, причем Валера подсел поближе к девице. Сделав какое-то подобие подушки из длинных рукавов обмотанной вокруг головы футболки, Володя прислонился к стенке фургона и закрыл глаза, пытаясь задремать.

Окинув краем глаза соседку, Валера покопался в недрах рюкзака, откуда извлек две конфеты.

— Угощайтесь, — перегнувшись через коробки, он протянул одну из конфет девушке с косичками.

Девушка опасливо сжалась и вопросительно посмотрела на своего спутника.

— Возьми, — сказал мужчина.

— Спасибо, — блеснув свежим обручальным кольцом, она взяла конфету, но есть не стала, а скованно вертела ее в руках, то разворачивая фантик, то заворачивая обратно.

— На здоровье, — вторую конфету Валера предложил сидящей рядом девице. — Прошу.

— А я не ем сладкого, — она нехотя повернула голову и высокомерно оглядела Валеру.

— Да? Ну, и зря — плодово-выгодная! — он развернул фантик и отправил конфету в рот. — Новичок?

— В каком это смысле? — насторожилась девица.

— Ну… я в смысле… вы едете в «Анзоб»?

— Да, я еду в «Анзоб». А что? — сурово произнесла она.

— Да нет, ничего, я так просто… А как вас зовут?

— Меня зовут Инесса, — ответила девица ледяным голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— А меня Валерьян, — не унимался Валера. — Вы по путевке?

— Да, мне продали в профкоме горящую путевку.

— О! Горящую! В профкоме!.. А где вы работаете?

— А вы где работаете?! — терпение девицы кончилось, и она зло уставилась на него.

— Я? — на мгновение Валера задумался. — Я в «Гортопе» работаю.

Пряча улыбку, сидевший напротив Андрей уставился в пол.

— Это что еще такое? — не поняла девица.

— «Гортоп»? — обрадовался Валера. — Ну, это когда по городу — топ, топ, топ… — он начал смеяться.

— Оч-чень смешно, — девица оскорбленно отвернулась и стала демонстративно смотреть в небольшую форточку в передней стенке фургона.

— А вы откуда? — предпринял Валера последнюю попытку.

— Это имеет какое-то значение? — резко спросила она, не поворачивая головы.

— Да, в общем-то, пожалуй, не имеет… — сделав вид, что тоже заинтересовался пейзажем, Валера уткнулся в оконное стекло.

Дорога в этом месте прямо под колесами обрывалась глубоким ущельем. Синие хребты уходили к горизонту и терялись в сизой вечерней дымке. Темная долина внизу поблескивала серебристыми нитями рек.

Валера надвинул панаму на глаза и попробовал заснуть.

Автофургон въехал в ворота лагеря «Анзоб» и остановился у коттеджа с островерхой крышей, возле ярко освещенной открытой площадки.

Вовсю гремела музыка, несколько пар танцевали. Вокруг — на траве, скамейках и каменных террасах — расположились шумные компании парней и девушек. В темном провале густой листвы кто-то целовался. Многие были пьяны. То тут, то там возникали импровизированные хоры, горланившие туристские песни.

Мужчина с девушкой и Инесса растворились в толпе. Андрей, Володя и Валера остановились, озираясь по сторонам.

Через стеклянные двери коттеджа площадка плавно перетекала в столовую, где стояли накрытые белыми скатертями столы и ажурные стулья. Несколько девушек в спортивной одежде составляли на подносы остатки грязной посуды.

Молодые рабочие под руководством сухопарого таджика начали перетаскивать коробки и мешки из фургона в подсобные помещения столовой.

Из толпы вынырнул бронзовый от загара, нечесаный брюнет лет тридцати пяти, в обвисшем шерстяном трико и драной застиранной футболке.

— Кого я вижу! — раскрыв объятья, он устремился навстречу приехавшим. — Стопроцентное попадание! С корабля — на бал! Вот где не помогут ни опыт, ни знания, ни навыки — только чувства, только интуиция!

— Привет, Тюля! — обрадовались они.

— Как добрались? — Тюльпанов почему-то все время говорил очень громко, почти кричал.

— Отлично, — заверил Володя.

— Вашими фургонами, — уточнил Валера.

— Ну, как там, на большой земле?!

— Нормально, а у вас?

— Тоже ничего! — заверил Тюльпанов. — Эдуард со своими птичками прибудет с минуты на минуту. Не хотели спускаться вместе со всеми — остались поляну убирать!.. Пошли-ка, пока, на кухню — девочки вас покормят.

Они зашли в столовую, кинули вещи в угол.

— Что у вас тут за праздник? — поинтересовался Андрей.

— Давненько не был ты, Андрюша, в лагерях! — укоризненно заметил Тюльпанов. — У нас есть только один праздник — конец смены! Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, в которых рубились они! Железной дисциплине — нет, нет, нет! Анархии, пьянству и блядству — да, да, да!

Они расселись вокруг стола. Начальственным жестом Тюльпанов подозвал хорошенькую работницу столовой.

Вытирая руки о край брезентовой курточки, она не спеша подошла к нему. Облапав девушку, он силой усадил ее себе на колени:

— Ксюха! Слушай меня внимательно!.. Это — мои лучшие друзья! Прошу любить и жаловать! — девушка попыталась высвободиться, но он, хохоча, сжал ее еще крепче. — Ну ладно, ладно — только жаловать, только жаловать!.. Так вот: эти люди только что прибыли к нам из солнечного Ленинграда — города, где я родился и вырос, и где прошло мое счастливое детство!.. Как видишь, они измучены долгим изнурительным странствием и ужасно, чертовски, чрезвычайно голодны! Давай-ка, быстренько, что там у вас осталось пожрать — все тащи на стол!

Он отпустил девушку, на прощание шлепнув ее по заду. Усмехнувшись, она царственной походкой пошла к раздаче.

— Люблю тебя, в зелень одетой! — простонал Тюльпанов вдогонку.

— Кто это? — заинтересовался Валера.

— Новичок из Харькова… Нравится?

— Остаться, что ли, у вас котлы мыть?

— Оставайся, Валера, оставайся! Не пожалеешь! Через три дня новый заезд будет — погуляем от души!

За соседним столиком ужинали седовласый мужчина и девушка с косичками — недавние попутчики. Он время от времени недобро поглядывал в их сторону. Она, одетая уже в открытое летнее платье, смущенно уткнувшись лицом в тарелку, давилась остывшими макаронами.

Девушка в брезентовой курточке принесла три тарелки, полные лапши с гуляшом.

— Может быть, отужинаете с нами? — Валера галантно привстал с места.

— Да нет, спасибо, — засмеялась она и начала собирать тарелки с соседнего столика.

Молодой человек, мывший пол по соседству, распрямился, выжал тряпку и ревниво обернулся в их сторону:

— Должен вас, вообще-то, предупредить, что для тех, кто опоздал на ужин, у нас начинает действовать морской закон: кто последний, тот убирает.

— А мы живем по кавалеристским законам, — парировал Валера, заглатывая лапшу.

— Да? А как это? — растерялся молодой человек.

— Нагадил — и ускакал! — радостно объяснил Валера.

Выйдя из столовой, они остановились посреди людной центральной аллеи. Одна из двух проходивших мимо девушек игриво задела Тюльпанова бедром и, как ни в чем не бывало, пошла дальше.

— Мы с Тамарой ходим парой, — громко продекламировал он ей в спину, — лесбиянки мы с Тамарой!

Девушки засмеялись, но не обернулись.

— А вот и они! — указал Тюльпанов в конец аллеи. — Эдуард со своими дрессированными львицами!

Первым появился разгоряченный ходьбой Эдик в семейных трусах с огромным рюкзаком за спиной. Сверху, снизу и с боков к рюкзаку были привязаны многочисленные свертки, тюки и даже кастрюли. Следом за ним семенили четыре длинноногие девушки, на каждой из которых была какая-то деталь его одежды, явно не по росту. На первой — олимпийка с надписью «СССР», на второй — спортивные брюки того же цвета, на третьей — пуховый жилет и шерстяная шапка, последняя куталась в огромную пуховку.

— Посмотрите — вот он без страховки идет! — закричал Тюльпанов. — Чуть левее наклон — упадет, пропадет!

— Трусы — спортивные! — уточнил зачем-то Эдик. — С приездом! — бодро поприветствовал он всех. — Чего вы тут стоите, как не родные? Пошли ко мне!

— Давайте-ка, я сначала покажу вам ваш шатер, — предложил Тюльпанов, — бросите шмотки и будете свободны.

— Ну, в общем, комната девять, — Эдик двинулся к двухэтажному домику, девушки за ним.

— Киньте мое барахло, я тут пока исследую поле деятельности, — отдав рюкзак, Валера скрылся в кустах.

Минут через пятнадцать Андрей и Володя поднялись в комнату девять. Две девушки готовили что-то на электроплитке, третья штопала Эдику носок, четвертая гладила ему брюки.

— Располагайтесь пока, я сейчас, — Эдик сидел на неубранной постели и писал какие-то бумаги. — А где Валерка?

— Зов предков, — объяснил Володя.

— Понятно, — Эдик выставил из тумбочки несколько пиал и заварочный чайник. Андрей и Володя развалились в креслах, листая журналы.

Одна из девушек ошпарила чайник, всыпала заварку, залила кипятком из алюминиевой кастрюли и накрыла полотенцем:

— Чай готов.

— Спасибо, Катюша, — не глядя, поблагодарил Эдик.

Девушка, гладившая брюки, повесила их на стул. Остальные тоже поднялись:

— Ну, мы пошли.

— У вас к чаю ничего не осталось? — спросил Эдик.

— Мы принесем чего-нибудь, только попозже, — пообещали они и вышли.

Эдик отложил бумаги в сторону.

— Даже самый ленивый узбек три раза делает коштарак! — он несколько раз перелил чай из чайника в пиалу и обратно. — Может, пойдем на балкон? Духота невозможная…

Взяв пиалы, они вышли на балкон и прислонились к перилам, наблюдая сверху праздничную жизнь лагеря, набиравшую свои обороты.

Внизу вокруг открытого бассейна мельтешили люди. Орала музыка, слышался смех, пронзительный женский визг.

— Из окна раздавался девичий крик, плавно переходящий в женский, — процитировал Володя.

— Зря смеетесь! — сказал Эдик. — В лагере «Айлама» четыре инструктора изнасиловали участницу. Телеграмма была по всем лагерям…

— «Кончай насиловать»? — спросил Володя.

— Примерно, — засмеялся Эдик.

— Инессу не видели?! — под балконом неожиданно появился возбужденный Валера.

— Нет, — ответили ему, и он снова пропал.

— Интересно, что он им всем говорит, неужели разное? — размышлял вслух Володя. — Невозможно же всякий раз придумывать что-то новое…

— Не знаю, что он им там говорит, — сказал Эдик, — но делает он с ними точно одно и тоже…

В это время с высокой каменной башни кто-то, завернутый в простыню, усиленно замахал им руками:

— Андрюха! Вовик! Привет!.. Давайте сюда!.. Эдик, двигайте к нам!

— Привет, Петруччо! — махнул Андрей в ответ.

— Я и забыл! — сказал Эдик. — Пошли, там сегодня грандиозная пьянка!

Взобравшись по винтовой лестнице, они попали в полутемную мансарду, таинственно освещенную свечами. За столом, ломившимся от вина, мяса и фруктов, весело балагурила раскрасневшаяся от сауны и алкоголя мужская компания. Несколько человек с воплями плескались в крохотном бассейне под лестницей. Вновь прибывших шумно усадили за стол, придвинули им тарелки, налили вина.

— А где Валера? — поинтересовался кто-то.

— Штирлиц тешил себя надеждой, — ответил Эдик.

— Надежда тихо стонала, — добавил Володя.

За столом заржали.

— Друзья мои, — лысоватый мужчина поднял стакан, но за смехом и разговорами его никто не слышал.

— Дайте высказаться заслуженному мастеру спорта! — раздались голоса. — Говори, начальник!

— Друзья мои, — снова начал лысоватый, — я постараюсь быть краток… Горы, как вы уже, видимо, поняли, стояли, стоят и будут стоять еще долго… И мы с вами сюда приезжали, приезжаем и будем, я надеюсь, приезжать еще неоднократно… Так вот, собственно… Я предлагаю выпить за то, чтобы вам никогда не пришлось применить на деле те знания, которые вы здесь получили.

Собравшиеся одобрительно осушили свои емкости.

— Я бы хотел, если позволите, кое-что добавить, — раздался голос из угла.

— О чем разговор, — лысоватый поднял руку, прося тишины, — слово имеет единственный среди советских альпинистов преподаватель Сорбонны!

Вокруг шумно захлопали.

— Я, к сожалению, не буду столь лаконичен, как предыдущий оратор, — поднялся завернутый в простыню, как в тогу, мужчина в очках на крупном носу, — поэтому, чтобы не прерывать, так сказать, процесса, советую всем собравшимся не ждать специального сигнала, а наливать и выпивать постоянно.

— Чем мы и занимались на протяжении двух последних недель! — под общий смех вставил кто-то.

— У меня тут родилось некоторое осмысление наших бурно прошедших учений, которым я и хотел бы сейчас с вами поделиться, — мужчина достал из кармана висевшей на спинке кресла рубашки исписанный мелким почерком лист, налил себе вина и откашлялся. — «Тактический план проведения спасательных работ на Западной стене горы Кирпич», — объявил он.

— Итак, начнем. Был вечер. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

В альплагере «Анзоб» народа

Собралось много. Вдруг вбежал

Весь в пене взмыленный посыльный.

Ему вливают в рот насильно

Оставшийся с обеда чай

И прикрепляют невзначай

Болтавшийся язык булавкой.

Собравшись с духом, он прочавкал:

«На Ромбе ебнулся клиент.

Для ретрансляции, в момент,

Был послан с рацией наблюдатель,

Но позабыл, видать, создатель

Ему наполнить черепок —

Он обеспечить связь не смог»…

Мужчина глотнул вина и перевернул листок.

— Изложим диспозицию кратко:

Гора Кирпич. На «З» стене

С названьем Ромб висит палатка.

Там стонет, мечется в огне

Наш неудачный восходитель.

Как передал руководитель,

Бедра закрытый перелом,

Отрыв мошонки, тьма ушибов…

А вы одни спустить смогли бы,

Оставшись на стене втроем?..

Начспас прикинул: напрямик

От места травмы на ледник

По вертикали семь веревок.

Шесть рыл из тех, кто смел и ловок,

Потянут снизу тонкий трос,

Лекарств поднимут целый воз,

Воткнут больному промедола

И забинтуют признак пола.

Затем потянут вверх акью,

Под звуки свинга «Ай лав ю»,

В акье поднимут трос и шины,

Больного спустят прямо вниз,

А настоящие мужчины

Вверх попиздуют под карниз…

Отряд из тридцати засранцев

Потянет ночью весь комплект

Спецснаряженья под объект

И весь продукт для новобранцев,

Что спят на леднике Мырды,

Не чуя под собой беды.

Придется им тащить беднягу

От места спуска в Узункол.

Навек запомнится салагам,

Как первый выход их прошел.

Врач выйдет с головным отрядом,

Поселится с горою рядом,

По рации начнет учить —

Больного как и чем лечить.

Был разработан план блестяще,

Знал каждый, что куда он тащит,

И мне вручить начальник рад

Жетон «Спасательный отряд»…

Выйдя из башни, Эдик, Андрей и Володя наткнулись на Валеру, сидевшего на полутемной скамейке рядом с симпатичной темноволосой девушкой.

— Настя, будь осторожна! — предостерег Эдик. — Это такой ловелас — страшный ходок по женщинам! Так что будь внимательна!

Девушка смущенно улыбнулась.

— Эдя, ты же знаешь — я однолюб! — сказал Валера укоризненно. — Между прочим, Настя готова целый месяц варить кашу на всю нашу ораву, если мы возьмем ее с собой на озера, — он обернулся к девушке, — или я ошибаюсь?

— А, Эдик? — с надеждой спросила девушка. — Если, конечно, можно…

— Давайте-ка, пойдем сейчас ко мне, — предложил Эдик, — и обмозгуем это дело. У меня еще где-то коньяк оставался…

— Я извиняюсь, но я отваливаю в шалаш, — сказал Андрей. — Жутко хочу спать.

— Да брось ты — это от вина, сейчас выветрится, — пообещал Эдик.

— Да нет, правда, — еле на ногах держусь.

— Ты найдешь шатер-то? — забеспокоился Володя.

— Надеюсь, — засмеялся Андрей.

Праздничное веселье, шум и крики достигли своего апогея.

Навстречу Андрею попались два совершенно упившихся парня в плавках — один с ледорубом, другой с горящим налобным фонариком.

На вышке бассейна девица в купальнике несильно от кого-то отбивалась.

Возле столовой девушка кокетничала с молодым человеком, курившим на скамейке.

— Что за имя такое — Тенгиз? — спрашивала она. — А может, ты какой чурка узкоглазый?

На аллее Андрея обогнали два мужика. Они вели под руки нетвердо держащуюся на ногах девушку в коротком платье и босоножках.

— А мне вы покажете слайды? — капризничала девушка.

— Покажем, покажем! — заверил один. — Только для этого нужна темная комната.

— И белая простыня, — добавил второй.

Из-за кустов доносился нестройный хор:

— Ты ножкой двинула

Чуть на вершок,

Какао вылила

На мой мешок…

Возле коттеджа под оглушительное «Ура!» кто-то поджег сигнальный факел.

— Чего орете?! — распахнулось окно на верхнем этаже. — Радуетесь, что живы остались?!

В шатре горела свечка. На койках полулежали юноши и девушки, завороженно глядя на седобородого мужчину в прожженной штормовке и сванке, помешивающего чай в эмалированной кружке. Андрей тихонько прошел в дальний угол и лег, скрипнув пружинами, на железную, с продавленной сеткой кровать.

— Ну, а еще что-нибудь такое же помните? — спросила седобородого одна из девушек.

— Надо подумать, — седобородый неторопливо отхлебнул из кружки. — Ну вот, к примеру… Знаете ли вы, почему альпинисты всегда спят в палатке головой к выходу?

— Ну, чтобы выбежать было проще… — послышались неуверенные голоса. — Может, от пожара?… Чтобы дышать было чем…

— Нет, не поэтому, — мужчина не спеша макнул в чай сухарь и отправил его в рот.

Андрей повернул голову набок. В откинутом пологе окна ветер легко покачивал освещенную фонарем ветку грецкого ореха.

— Альпинисты спят лицом к выходу для того, чтобы Эльбрусская Дева могла ночью разглядеть их лица, — седобородый отставил кружку в сторону. — А дело было так… Однажды, в далекие времена, одна группа решила подняться на Эльбрус. А была как раз весна. Небо было прозрачное, как хрусталь, и только над обеими вершинами — Восточной и Западной — висели чечевичные облака, мрачные вестники непогоды…

Таинственная громада Эльбруса хранила последние отблески заходящего солнца. У подножия бродили слоистые туманы, а обе вершины скрывались серебристыми, чечевичной формы облаками.

Пустые заиндевевшие от мороза кресла подвесной канатной дороги выплывали из метели, с монотонным зловещим скрежетом объезжали большой металлический барабан, прорезая глубокую щель в снежном надуве, и снова исчезали в густой молочной пелене.

В очередном кресле появился запорошенный снегом Андрей, в следующем — Володя, потом Валера, Эдик, Тюльпанов, еще какие-то люди. Спрыгивая на обледенелую площадку, они надевали рюкзаки и уходили вверх по вытоптанной в снегу, глубокой, в рост человека, траншее.

Миновав занесенные по крышу дома-бочки, все выстроились в цепочку, пробивая дорогу в отшлифованных непрекращающимися ураганами, бескрайних волнистых полях, бледно освещенных луной. Провода утонувшей в снегу линии электропередачи стелились над самой поверхностью склона. Горевшие на столбах лампочки раскачивались под ветром, отбрасывая на гладкую ледяную корку неверный колеблющийся свет.

Андрей шел впереди, по грудь проваливаясь в снег. Тяжело дыша, локтями пробивал спрессовавшуюся фирновую доску, подминал обломки под себя, утрамбовывал их сначала коленями, потом ботинками. Снова пробивал доску и снова утрамбовывал. На мгновение он остановился, зачерпнул снег и сунул в рот. За спиной послышался хриплый кашель. Андрей двинулся дальше, но через несколько метров упал без сил и отвалился в сторону, уступая дорогу позади идущим. Перед самым его лицом раскачивалась на проводе горящая лампочка. Стянув зубами обледенелую рукавицу, Андрей обнял ее замерзшими пальцами. Лампочка лопнула в его руке…

Преодолев крутой ледовый взлет, они вышли к мрачному и по-марсиански безжизненному «Приюту одиннадцати». На последних метрах несколько человек сорвались и с криками заскользили в пропасть, высекая ледорубами искры изо льда. Большим медным ключом Эдик отпер замок вмерзшей в лед металлической двери, отодрал ее с помощью ледоруба от стены и в образовавшуюся узкую щель протиснулся внутрь. За ним — Андрей и Валера. Чиркнув спичкой, Эдик зажег огарок свечи, приваренный к заиндевевшему столику, на котором лежали завернутые в обрывок старой газеты смерзшиеся куски хлеба и несколько пустых консервных банок. Метель непрерывно стучала в окна. Отломив свечу, Эдик всмотрелся в заголовки газеты, потом осветил пространство вокруг себя. На голом деревянном настиле лежал ворох сгнивших ватных одеял и одежды, напоминавший человека.

— О, господи, Боже мой! — испуганно прошептал Валера.

Выбравшись наружу, Андрей опустился на колени, снял рукавицу и зачерпнул горсть снега. Ветер мгновенно сдул его с ладони.

— Это старый! — донесся сквозь завывания вьюги крик Эдика. — Надо искать надувы — там свежий!

Все расползлись вокруг в поисках свежего снега.

Наконец Володе удалось слепить снежок. Он бросил его на склон и покатил, собирая огромный ком. Остальные тоже принялись лепить гигантские комья и двигали их на маленькую горизонтальную площадку. Через некоторое время там образовалась бесформенная снежная куча, высотой в два человеческих роста.

Тюльпанов достал из-за пояса жестяную лавинную лопатку и начал любовно обтесывать гору, отламывая большие пласты снега. Другие — кто ножами, кто руками — тоже помогали ему, обрезая куски и оттаскивая их в сторону…

Первые лучи еще невидимого солнца осветили розовым светом вершины Главного Кавказского хребта.

— Плотнее! Плотнее! — Тюльпанов смотрел в видоискатель фотоаппарата, прикрученного к воткнутой в снег лыжной палке. — Все, стойте! Стойте так, не двигайтесь!.. О, черт, давайте скорее! Сейчас же солнце взойдет! — нажав на автоспуск, он, спотыкаясь и проваливаясь в снег, побежал наверх.

Там, на фоне величественного двуглавого Эльбруса, уже стояли все остальные, обступив огромную снежную женщину, слепленную в одной из самых широко известных поз «Кама сутры».

Щелкнул затвор фотоаппарата.

Живописная долина упиралась в крутой каменистый взлет, стиснутый по бокам высокими отвесными скалами. Ломаной линией белела тропа, уводящая куда-то наверх. Небольшая речка плавно текла через ровную поляну, заросшую сочной травой.

На рюкзаках сушились мокрые от пота футболки. Распластавшись в траве, лежали Володя и Валера. Андрей сидел у воды и поочередно вынимал из сумки вымазанные в растаявшем сливочном масле паспорта, деньги, бланки каких-то бумаг с печатями, спортивные документы. Когда попадались обертки от пачек масла, он методично вымазывал их пальцем, остатки масла стряхивал обратно в сумку, а обертки откладывал в сторону.

— Обертки не выбрасывай, — подал голос Валера. — Через месяц мы их вылизывать будем…

— Я только боюсь, не смажутся ли записи? — Андрей аккуратно снял целлулоидные обложки и начал промывать паспорта в воде.

— Все самое главное — имя, адрес, дата рождения — должно быть написано несмываемыми чернилами, — заверил Володя. — А вот то, что потом уже — жены, дети — те могут и поплыть.

— Жена и дети пусть плывут, — разрешил Валера…

Неожиданно где-то поблизости раздался грохот, и они обернулись.

В дальнем конце поляны, по краю каменной осыпи бродили полуголые, дочерна загорелые люди. Выбирая большие остроугольные камни, они тащили их к стоявшему поблизости самосвалу и с чудовищным напряжением закидывали в высокий кузов, издавая ужасный шум. В тени машины, прислонившись к колесу, два наголо бритых таджика пили чай с лепешками.

От сборщиков камней отделился один, не спеша пересек поляну и приблизился к противоположному берегу реки.

— Леха, это ты, что ли? — щурясь на солнце, Андрей смотрел в его сторону. — Тебя не узнать просто — худой, как скелет!

— С приездом! — Алексей по камням перебрался к ним.

— А мы тебя искали вчера, — сказал Андрей, — письмо тебе в столовой оставили.

— Да? Жалко, — огорчился Алексей. — А мы наверху живем, в рабочем домике… Чем это ты занимаешься?

— Да так — небольшая авария…

— Аннушка уже разлила масло! — поднявшийся на ноги Валера указал на Андрея. — Привет! Ну что, как успехи? Это вы склад строите?

— Нет, мы лестницу кладем — там, наверху, за столовой.

— Это кривая такая, что ли?

— Обижаешь! — улыбнулся Алексей.

— Ну, и как? — спросил Володя.

— На полсмены уже заработали.

— Это сколько вы уже тут пашете?

— Три недели. Адская работа! И кормят хреново.

— Ничего, Леха, — приободрил его Валера, — труд красит человека!

— А работа его унижает, — Алексей присел на траву. — Давайте лучше закурим? По-нашему, по-таджикски!

— Я сейчас принесу, — засмеялся Валера и пошел к рюкзакам.

— Пора уже нам всем на анашу переходить, — Андрей прижимал камешками трепыхавшиеся на ветру мокрые денежные купюры.

— Где ж ее взять-то? — заинтересовался Алексей. — Я с удовольствием.

— А там что растет? Табак? — Андрей показал в сторону плантации каких-то растений.

— Не знаю, — Алексей пожал плечами. — По-моему, табак на такой высоте не растет.

— Это растет благосостояние советских людей, — сказал Володя.

Возвратился Валера, на ходу распечатывая пачку сигарет:

— Сигарет можешь брать сколько угодно — хоть две штуки!

— Да-а, — посетовал Володя, — с сигаретами мы как-то просчитались…

— Зато масла навалом, — сказал Андрей.

— Как погода? — поинтересовался Володя.

— Была ничего, а дальше — черт его знает… — Алексей поднялся. — Ну ладно, спасибо, мне пора, а то хозяева будут недовольны.

Валера чиркнул спичкой, Алексей прикурил и перебрался на другую сторону реки.

— Удачи, — пожелал он напоследок.

Настя сидела на краю глубокого каньона, по дну которого шумел невидимый ручей. Снизу медленно поднимался Эдик. Время от времени он останавливался и прикладывался к висящей на поясе фляге, после чего, заметно взбодрившись, продолжал идти дальше. Подойдя к Насте, он повалился на землю и блаженно закрыл глаза, привалившись спиной к рюкзаку.

— Трусы — спортивные, — сказал он устало.

— Эдик, дай, пожалуйста, глотнуть, — жалобно попросила Настя.

Не открывая глаз, Эдик отстегнул флягу, отвинтил крышку и, хлебнув немного сам, протянул ей. Бережно взяв ее, она растрескавшимися губами приникла к горлышку и сделала несколько глубоких жадных глотков, после чего вдруг вскочила, отчаянно отплевываясь:

— Тьфу!.. Эдя… Гад…

Открыв глаза, Эдик заржал, как лошадь.

— Дай сюда! А то прольешь еще, — он отобрал флягу, сделал еще один мощный глоток и аккуратно завинтил крышку.

— Суть «Теории циклов», как и все гениальное, проста, — Валера, тяжело дыша, остановился. — Я составляю список из десяти человек — хороших знакомых, друзей там, родственников — не важно. Они образуют первый круг, или цикл, по научному… — он медленно двинулся дальше. — У стоящего в списке первым я занимаю, к примеру, тысячу рублей на год. После того как год проходит, я прихожу ко второму, тоже занимаю у него тысячу рублей на год и отдаю первому. Еще через год беру тысячу у третьего и отдаю второму. Таким образом, через десять лет, когда я должен отдать деньги десятому, первый уже забыл о том, что я у него что-то там когда-то занимал. А может, и не забыл, но срок уже достаточный для того, чтобы он пришел в себя…

Валера снова остановился и вытер панамой мокрое от пота лицо. Андрей и Володя тоже остановились рядом. Постояв так некоторое время, они продолжили подъем.

— Поэтому я снова занимаю у него тысячу рублей и так далее… Отныне этот цикл будет все время повторяться.

— Ну, хорошо, — сказал Володя после недолгой паузы. — Предположим, ты эти деньги потратил, а дальше что? Цикл-то крутится!

— Но я и говорю, что жить с этой теории сложно, — начал оправдываться Валера, — и поэтому надо брать крупные суммы… В общем, когда эти деньги заканчиваются, ты вынужден закручивать новый цикл. Причем тут могут быть некоторые побочные воздействия, влияние которых тоже надо учитывать… К примеру, если кто-то из задействованных в цикле людей умирает, то цикл, естественно, убыстряется, что, в общем-то, ухудшает ситуацию, потому что с каждым новым умирающим постоянно будет сокращаться время между взятиями долга у одного и того же человека. Зато, если умирает тот, кому ты должен отдать деньги в данный момент, то это большая удача, потому что цикл распадается сам собой, а оставшихся в живых людей можно задействовать в новых циклах…

— А что происходит, если умирает сам автор теории? — спросил Андрей после долгого молчания.

— Я еще об этом не думал, — засмеялся Валера. — Но в любом случае правильная, а главное, нужная теория должна пережить своего автора, привлекая все большее и большее количество практиков…

— Примерно то же самое делает один мой знакомый, — сказал Володя. — Только он не деньги берет, а ходит обедать…

Взобравшись на самый верх, они догнали Эдика с Настей и остановились рядом. Теплый ветер ударил в лицо и засвистел в ушах…

Лежавшее под ногами огромное плато, поросшее арчовыми лесами, упиралось в широкую, километровой высоты, отвесную красно-коричневую стену, укрытую шапкой вечных снегов и сверкающую бледно-голубыми лентами висячих ледников. Низкие облака, сползая с перевалов, плыли вдоль стены, цепляясь за острые выступы скал. Вода таявших ледников стекала в застывшие, как стекла, озера, разделенные каменистыми, поросшими лесом перешейками. Пологие склоны плато блестели изумрудного цвета лугами.

— Я посею здесь разврат! — зажав в кулаке панаму, Валера торжественно простер руку вдаль.

По другую сторону протоки горел небольшой костер, тускло освещая низкие ветви арчи. Сквозь легкое журчание воды доносился невнятный разговор и негромкий смех.

Валера коротко свистнул.

— Эй! — крикнул Эдик.

У костра возникло оживление. Между деревьев замелькали фонарики, и на противоположном берегу появилось несколько темных силуэтов.

— Эдя, это вы?!

— Мы!

— Пройдите чуть дальше, метров двадцать! Юлик, посвети.

— Идите сюда, — раздался голос Юлика, — только аккуратнее — камни скользкие!

Фонарик осветил мокрые, торчащие из воды камни, все в белых бурунах от пенящейся вокруг воды. Эдик, за ним Володя и Андрей перешли, балансируя, на другую сторону. На берегу их ловила чья-то крепкая рука и втаскивала на сушу. Последними через протоку перебрались Настя и Валера.

— Ты смотри! — изумился мужской голос. — А это что за создание?!

— Гусары, молчать! — приказал Володя.

— Да это же женщина, Юра! — начал объяснять Валера. — Забыл, что ли? Вот так они и выглядят! Да видел наверняка, на картинках…

Вокруг засмеялись.

— Дай-ка посмотреть! — попросил Юлик.

— Ну ладно, ладно, навалились! — пробурчал Валера. — Осторожнее, не сломайте! Мужланы…

— Как зовут? — Юра помог Насте снять рюкзак.

— Настя, — ответил за нее Валера.

— Здорово, орлы! — подошли еще несколько человек.

— Почта есть? — спросил Марченко.

— Есть, — обнадежил Эдик.

— Вы хочите писем? — продекламировал Валера. — Их есть у меня!

— Там пожрать что-нибудь осталось? — спросил Юра.

— Сейчас поищем, — пообещал Юлик.

Переместившись к костру, все расположились за длинным, сложенным из камней столом, над которым покачивался растянутый за стропы тент. Огрызки свечей освещали следы недавнего ужина: опрокинутые аэрофлотовские чашки, грязные миски, размокшую пачку рафинада. Юлик раздул тлеющий огонь. Под одобрительные возгласы Володя выложил на стол гигантскую дыню. Эдик достал из рюкзака заварочный чайник и пиалы, потом извлек пачку конвертов:

— Кунину и Афанасьеву — по шесть писем!

— В одни руки? — спросил Марченко.

— Настенька, заткни уши, — попросил Эдик.

— Эдя! — укоризненно посмотрел на него Юра.

— А что такого? — невинно поинтересовался Эдик.

— Ну, как там, в городе? — подсел к Андрею полный усатый мужчина. — Что нового?

— Да все по-прежнему, Леня, — ответил Андрей. — Что там может быть нового?

— В первый раз здесь? — спросил Юра у Насти.

— Да. Я очень много про эти края слышала, но сама никогда не была.

— Как подъем, как самочувствие? — обратился к ней Леня. — Это я как врач спрашиваю.

— Плохо, доктор, — еле дошла! — улыбнулась Настя. — Сейчас, наверное, лягу и умру…

— Ложись скорей, — посоветовал Эдик.

Все засмеялись.

— Нахал! — Валера обернулся к Насте. — Чайку попьешь?

— Да нет, пожалуй… Ничего не хочется.

— Гипоксия, — определил Марченко.

— Надо выспаться как следует, — сказал Леня.

— Можете обосноваться со мной, — предложил Юлик, — самая крайняя серебрянка.

Взяв рюкзаки, Валера увел Настю в сторону палаток.

— Прошу к столу, — Юлик водрузил на камни котел с каким-то варевом.

7

В крошечном таджикском поселке был вечер. Духота стояла невозможная, хотя все небо заволокли тучи.

Мафия сидел на почте совершенно один и со скучающим видом рисовал на телеграфном бланке какие-то каракули — окорока фантастических куриц, заморские фрукты и бутылки с шампанским. Молодая таджичка за деревянным барьером сосредоточенно перекладывала с места на место папки и книги. За окном два молодых человека в одинаковых спортивных костюмах трясли абрикосовое дерево. Третий, примостившись на старой вишне, обрывал ягоды в большой полиэтиленовый пакет.

Внезапно, осененный какой-то идеей, Мафия схватил бланк переводов, вдохновенно макнул перо в чернильницу и, ненадолго задумавшись, начал что-то быстро и размашисто писать.

На краю пожухлого травяного поля с бетонной взлетно-посадочной полосой посередине валялись в беспорядке тюки и ящики. Несколько человек лежали на спальных мешках. Антон дремал на сдутом резиновом матрасе. Костя читал толстую потрепанную книгу.

— Ну, так вот, — рассказывал парень с обмороженным распухшим носом, — у нас было две банки жестяных, совершенно одинаковых. В одной еду готовили, а в другую мусор всякий кидали, очистки, окурки… Ну и, в общем, они с вечера приготовили себе кашу и легли спать. А в три ночи ушли. Утром просыпаемся — каша нетронутая стоит, а мусорный бачок пустой. Потом выяснилось: они поднялись — темнотища, никто ничего не соображает, спросонья разогрели мусорный бачок, навернули его, аж ложками по дну скребли…

— Антуан, пляши! — крикнул Мафия издали.

— Что такое? — лениво приоткрыл глаза Антон.

— Перевод тебе! — Мафия широкими шагами пересекал летное поле, размахивая сероватым бланком.

— Да ну, не смеши! — Антон снова закрыл глаза. — Какой перевод? Откуда?

— Какой, какой — денежный! Из дома, от жены!

Осознав, наконец, случившееся, Антон рывком сел на матрасе.

— Ну-ка, дай сюда, — он выхватил бланк и долго его изучал.

— Сколько?.. Сколько там?! — приподнялись со своих мест остальные.

— Пятьдесят, — пожав плечами, констатировал Антон.

— Ну, старина, мы всегда верили в тебя! — окружающие блаженно расслабились.

— Но как Светка узнала, что мы тут торчим вторую неделю? — недоумевал Антон.

— Антон, женщины — они, если любят, чувствуют беду на расстоянии! — заверили его.

— Старик, я тебе всегда говорил: «Светка — золото!» Я бы сам на ней женился, если бы не ты… — сказал Мафия.

— Молодожен хренов! Жена там стонет на белых простынях, а он тут непонятно чем занимается! Медовый месяц… — добавил обмороженный.

— Какой там медовый! — повернулся к нему Антон. — Если хочешь знать, то всю свою первую брачную ночь мы чинили кран на квартире у Фомина.

— Какой такой кран? — не понял обмороженный.

— Водопроводный!

— Водопроводный кран? — засмеялись вокруг. — О, это очень эротично!

— А почему именно у Фомина? — заинтересовался обмороженный. — У меня тоже все время протекает.

— Не у нас же в квартире проводить первую брачную ночь. Там и так-то ступить негде, а тут еще гостей понаехало… Ты сам, между прочим, валялся к вечеру без чувств на моей кровати.

— Да? — немного смутился обмороженный, — Я, честно говоря, кроме регистрации не помню ничего. Так что вполне может быть… Хотя, думается, я бы тебе не помешал. А Фомин-то тут при чем?

— Они с Людкой остались у нас, а свою хату предоставили в наше распоряжение. Ну, и когда Светка зашла в ванную, то там вдруг оторвало кран и стало заливать горячей водой новую Фоминскую квартиру. В итоге первые полночи мы затыкали трубу, а вторые полночи вычерпывали воду. В общем, кошмар.

— В следующий раз подумаешь, прежде чем жениться, — заметил кто-то.

— Это все Фомин, подлец, подстроил! — сказал обмороженный.

— Ну, ладно, не будем о грустном! — Антона напутственно хлопнули по спине. — Давай, вперед, к победе коммунизма! А то еще, не дай Бог, почта закроется. Это же Азия, это тебе не главпочтамт!

— А сколько сейчас? У меня часов нет, — сказал Антон.

— Возьми мои, — Мафия снял висевший на шее электронный будильник.

— Да, есть еще женщины в русских селениях! — восхищенно сказал обмороженный, когда Антон скрылся из виду.

— Кстати о женщинах, — поднял указательный палец бородач в выцветших коричневых шортах, — после первой экспедиции на Победу, перед тем как разъехаться, все ее участники договорились между собой, что как только каждый из них сможет переспать с женой, то пошлет остальным телеграмму с определенным текстом. Так вот — первая телеграмма пришла через полгода…

С двумя сумками абрикосов и пакетом вишен три молодых человека шли по кривому узкому переулку.

— Интересно, чей это сад? — вслух размышлял первый.

— Наверное, ничей, — предположил второй, — ограды- то нет!

— Все-таки меня не оставляет ощущение, что я занимаюсь чем-то нехорошим… — не мог успокоиться первый.

— Да брось ты! — махнул рукой второй, — не помирать же с голоду.

— Этот сад выращен специально для того, чтобы усталые путники, вроде нас, не лазали по частным огородам, — высказал предположение третий.

В этот момент в длинном каменном заборе открылась дверь, и на улицу вышел здоровенный таджик лет сорока, совершенно рыжий, с изрытым оспой лицом. Перегородив дорогу, он жестом пригласил их зайти.

— Недолго музыка играла… — еле слышно проговорил первый.

Переглянувшись между собой и машинально пряча за спину мешки с фруктами, они нерешительно топтались на месте.

— Заходы! — прохрипел таджик.

— Ну что, пойдем? — глянул на товарищей второй.

— Пошли. Чего терять-то? — сказал третий…

Во дворе было прохладно. Бетонная дорожка вела к увитой виноградом беседке, в тени которой стоял дастархан. В зарослях гранатовых деревьев дымила крошечная пекарня. Таджик подвел их к беседке и жестом пригласил садиться. Озираясь по сторонам, они сняли обувь и залезли на ковер. Хозяин тоже присел рядом и гортанно крикнул что-то в глубину двора. На пороге дома тут же возникли две женщины в паранджах. Одна молча принесла три пиалы. Другая зашла в пекарню, раскатала несколько лепешек и прилепила к стенке печки. На крыше сарая появился черноволосый мальчик лет десяти с кастрюлей в руках. Поставив ее у ног, он стал собирать упавшие на крышу абрикосы.

Снова появились женщины. Одна поставила перед каждым глубокую косу с айраном, другая опустила на середину ковра поднос с конфетами.

— Ешь, кушай! — таджик, улыбаясь, показал гостям на еду.

— Рахмат… — они начинали сдержанно отхлебывать айран. — Спасибо…

Сидевший ближе всех молодой человек поднял с подноса карамель, рассмотрел фантик.

— Первомайская кондитерская фабрика, город Харьков, — прочитал он.

Подошел мальчик с кастрюлей абрикосов. Поставил ее рядом с подносом, взял несколько штук, подсел к отцу и начал есть, во все глаза разглядывая гостей.

Опять пришли женщины. Одна принесла керамический чайник, другая сняла с печки зарумянившиеся лепешки и положила на стол.

Таджик наполнил пиалы зеленым чаем. Затем разломал одну из лепешек:

— Ешь, кушай!

Гости взяли по куску.

— Куда едешь? — спросил таджик.

— Домой едем.

— Домой, да… — задумался таджик. — Чего не едешь?

— Нет самолетов. Погода испортилась. Не летают.

— Не летают, да… — таджик снова наполнил пиалы чаем. — Где был?

— В Сары-Таше были. На пике Ленина.

— Я Сары-Таш был, — обрадовался таджик, — урюк продавал… Ленин, да… Мир. Земля…

На взлетной полосе показался Антон.

— Тихо! Идет… — по деланно серьезным физиономиям было ясно, что все уже в курсе и кровожадно ожидают развязки.

— Что-то тащит, — пригляделся обмороженный.

Подошел Антон с полными сумками в руках. Кинул в центр лепешки, присел рядом, аккуратно выложил на землю бумажные пакеты.

— Ну, как там? — осторожно спросил обмороженный.

— Нормально, — равнодушно пожав плечами, Антон вынул из кармана несколько десяток, железный рубль, какую-то мелочь, под пристальным вниманием окружающих пересчитал деньги, аккуратно сложил и спрятал обратно. — А что, собственно?

— Да нет, ничего, — все украдкой посмотрели на Мафию, но тот и сам был поражен происходящим.

Антон развернул пакеты. В них оказалось еще дымящееся тушеное мясо, помидоры, лук, какая-то зелень, папиросы…

— Вбрасывание! — объявил он.

Никто не двинулся с места.

— Так что, — неуверенно произнес обмороженный, — значит все-таки блюдечко? С голубой каемочкой?

— Нет, — ответил Антон.

— А это? — Мафия указал на еду.

— А это твои часы, — пояснил Антон.

8

Накрапывал дождь. У сложенного из камней очага Настя варила суп. Леня чистил картошку. Из лесу вышел насквозь промокший Марченко с вязанкой арчовых веток, свалил все на землю.

— Ну что, скоро там? — разломав ногой несколько веточек, он подложил их в костер, погрел озябшие руки.

— Минут пять еще поварится, и можно звать, — сказала Настя.

В этот момент из-за деревьев раздались чьи-то громкие призывы…

— Есть тут кто-нибудь живой?! — на противоположном берегу протоки стоял Сергей в мокром плаще с огромным рюкзаком за плечами.

— О-о-о! Какие люди — и на свободе! — вышел к берегу Эдик.

— Сережа Борисович, собственной персоной! — следом за Эдиком появился Марченко.

— Я перестану ждать тебя, а ты придешь совсем внезапно! — крикнул от костра Юлик.

— Где тут у вас переправа? — спросил Сергей.

— Тридцать шагов на север, десять на запад! — показал направление Эдик.

— Стоило так долго ехать на юго-восток, чтобы теперь идти в обратную сторону, — Сергей осторожно ступал на мокрые, едва торчащие из воды камни, но на последнем все-таки поскользнулся и упал в воду, к всеобщей радости присутствующих.

— Зар-раза! — выругался он.

Его подхватили и втащили на берег.

— А мы все никак понять не можем — чего это погода вдруг испортилась? — веселился Юра.

— То ли еще будет! — Сергей скинул рюкзак и снял полные воды ботинки.

— Пошли, я дам тебе что-нибудь сухое, — позвал Юлик.

— Почему именно сухое? — проворчал Сергей. — Можно и крепленое…

— Ну, ты прямо как сын полка — штаны Валеркины, носки Андрюхи, кеды Вовика… — Юлик ждал, пока Сергей зашнурует обувь.

— А сам Вовик босиком что ли ходит? О, черт, — шнурок порвался, и Сергей, проклиная все на свете, начал связывать оборванные концы.

— Вовик стер ноги и уже неделю не снимает ботинок, — начал рассказывать Юлик. — Боится смотреть, что там внутри. Говорит — если увижу, вообще ходить не смогу, лучше уж так…

— А где он?

— Андрюху наблюдать пошел. К вечеру вернется.

— А с кем Андрюха?

— Там веселая компания — Голубец, Фомин, Евстигнеев…

— А Валерка?

— С Технологами. Спустились из-за тумана в соседнее ущелье.

— Мальчики, обедать, — позвала Настя.

— Ну что там, Серега, творится в мире? — Марченко шарил поварешкой по дну котла.

— Пока вы тут сопли жуете, — проглотив несколько ложек супа, Сергей потянулся за сухарями, — через два перевала от вас ураган накрыл сорок рижских школьниц и молоденькую учительницу.

— Сорок школьниц? — поразился Юра. — Ничего себе! А что они там делают?

— Путешествуют.

— А теперь они где? — поинтересовался Леня.

— А теперь бедных крошек разбросало по ледникам и моренам. Они замерзают, хотят есть, плачут и ждут сильных, красивых и мужественных спасателей.

— А что? Неплохая идея! — Эдик выплеснул в миску остатки супа. — Если такая погода продержится еще пару дней, надо будет, пожалуй, оказать первую помощь. А, Юлик? Ты как?

— Я за, — выразил готовность Юлик.

— Лучше поспешите, — посоветовал Сергей. — А то тут в каждом ущелье таких реаниматоров…

— Школьницы! — размечтался Юлик. — Чистые белые переднички. Розовые бантики. Косички. Ну, как забыть звончей звонка капель…

— И девочку, которой нес портвейн, — добавил Марченко.

Из шатра вышла Настя в облегающем стройные ноги трико и свитере в обтяжку.

— Ну, кто сегодня со мной в кош? — глядя в зеркальце, висящее на ветке арчи, она причесалась и слегка подкрасила глаза.

— На мясокомбинат — я! — крикнул Эдик.

— Тебе уже хватит, — запротестовал Юлик. — Сегодня моя очередь.

— Штирлиц стрелял из двух стволов по очереди, — прокомментировал Эдик.

— Юлик, возьми ведро и рюкзак какой-нибудь, — Настя набросила плащ.

— Сей момент, — Юлик надел ватник, скрылся в шатре и через минуту возвратился с ведром и рюкзаком за плечами. — Ну, как?

— Пойдет, — оценила Настя.

— Юля, смотри! — Юра пригрозил Юлику пальцем.

Настя засмеялась, Юлик сделал ему знак «будь спокоен», и они скрылись за деревьями.

— Что за баба? — спросил Сергей.

— Валера привел из «Анзоба», — пояснил Леня. — Хохлушка.

— Грамотное тело.

— Плохих не держим, — заверил Юра.

— Здравствуй, тело молодое, незнакомое! — продекламировал Марченко.

— Витькин тест она бы, наверное, прошла, — сказал Сергей. — А, Эдик?

Эдик засмеялся.

— Что за тест? — заинтересовался Леня.

— У нас тут осенью был гигантский наплыв студенток, — стал объяснять Эдик. — Все не могли понять, что с ними делать. Виктор предложил выпилить на фанере силуэт Венеры — с каноническими размерами — и брать всех, кто в это отверстие пролезет, хоть боком, хоть как…

— И чем кончилось?

— Все оказалось гораздо проще. После первой же тренировки их осталось всего две. Причем самые толстые…

Володя сидел на берегу крошечного озера, окруженного со всех сторон каменными осыпями. На плоском камне рядом с ним лежала рация, на шее висел миниатюрный бинокль. К воде спускался небольшой ледник, из которого вытекал слабый ручеек.

Володя не спеша развязал шнурки, затаив дыхание, стащил ботинки и вынул скомканные взопревшие стельки. Потом медленно начал отдирать присохшие к ступням носки, покрытые пятнами запекшейся крови. Его лицо побледнело, лоб покрылся каплями пота. В несколько приемов освободив изуродованные, кровоточащие ноги, он некоторое время сидел без движения, собираясь с духом. Наконец, методично закатал штаны и медленно опустил ноги в озеро.

Через секунду, издав душераздирающий нечеловеческий крик, вытащил ноги из воды и, с выступившими на глазах слезами, стал промокать раны байковой рубашкой.

Миновав просторный луг, Настя и Юлик подошли к невысокому каменному забору, ограждавшему сложенную из камней постройку с крышей и дверью, возле которой спал на привязи ишак. Внезапно из проема в изгороди бесшумно выскочила огромная белая собака с красными злыми глазами и преградила дорогу. Юлик бросил ведро и схватил с земли два больших камня. Настя испуганно ойкнула и спряталась за его спину. Недобро скаля зубы, собака начала описывать вокруг них круги, с каждым разом подступая все ближе. Юлик и Настя тоже кружились на месте, все время стараясь поворачиваться к ней лицом.

— А ну, пошла вон! — Юлик замахнулся на собаку камнем.

— Эй, кто-нибудь!.. Хозяин!.. Эй!.. — крикнула Настя срывающимся голосом.

Никто не выходил. Собака глухо и угрожающе зарычала.

Наконец в дверях дома показалась крошечная девочка в грязном полосатом платье и таких же грязных шароварах. Молча схватив собаку за загривок, она пинками затолкала ее за изгородь. Та покорно трусила рядом.

Потом на пороге появился заросший щетиной угрюмый таджик в овчинной безрукавке.

— Здравствуйте! — сказал Юлик. — Айран бар[2]?

Увидев выглядывающую из-за его спины Настю, мужчина расплылся в щербатой улыбке и гостеприимно кивнул на дом. Бросив камни, Юлик поднял ведро, и они зашли внутрь.

Шел дождь. Сергей сидел под вымокшим тентом и листал отпечатанный на машинке текст. Юра выгребал из очага прогоревшие консервные банки и методично плющил их большим увесистым камнем. Эдик заливал йодом ссадины на распухших пальцах. Марченко глядел в задумчивости на кучу снаряжения.

— Бью крюк, потом второй, — зачитал Сергей выдержку. — Подтягиваюсь на правой руке и усилием воли перекидываю себя через карниз…

— Бросайте все, идите смотреть — не пожалеете! — прибежал возбужденный Леня. Заинтригованные, они пошли за ним.

Через протоку, грациозно перепрыгивая с камня на камень, переходила вереница пестро одетых девушек в прозрачных полиэтиленовых дождевиках, с полотенцами и мыльницами в руках. Загадочно улыбаясь, они прошли вдоль берега и скрылись в туманном арчовом лесу.

— Туристки, — объяснил Леня. — Вчера вечером пришли. Сегодня у них баня. Просили, чтобы никто в течение двух часов не подходил к запруде.

— Это тот редкий случай, когда гора идет к Магомету, — сказал Сергей.

— Такие хорошие, — ласково проговорил Эдик, — мыться пошли…

Повеселевшие, они возвратились обратно. За столом обнаружили Володю и Юлика. Рядом стояло ведро с айраном, лежал рюкзак, полный лепешек.

— О, теплые еще, — Марченко потрогал лепешки.

— А где Настя? — спросил Леня.

— Я так понимаю, что айран и лепешки — это как раз все то, на что Юля смог ее выменять, — высказал предположение Сергей.

— Ты почти угадал, — сказал Юлик. — Кстати, если бы у нее было высшее образование, мы могли бы получить за нее сорок баранов.

— А со средним сколько? — поинтересовался Эдик.

— А так только двадцать.

— Зачем им, интересно, высшее образование? — недоумевал Володя.

— Престижно! — пояснил Марченко.

— Нет, правда, где Настя-то? — спросил Юра.

— Встретила каких-то своих земляков, — сказал Юлик. — Они там внизу ждут машину. Ленечка, тащи поварешку и миски.

— Сей момент! — обрадовался Леня.

Из-за деревьев появилась Настя. Рядом с ней семенил косолапый мужичок с длинными запорожскими усами.

— Здорово, орлы! — бодро поприветствовал он всех.

— Здоровеньки булы! — закивали ему в ответ. — Хай живе Радяньска Влада!

— Мальчики, это Паша, мой земляк, — представила запорожца Настя. — Он по делу. У него к вам предложение.

— Садись, гарный хлопец Павло! — пригласил Эдик.

— А вы, я вижу, шутники, — мужичок подсел к столу. — Настюша говорит, вы тут с голоду собрались помирать? А у нас к вам дельце. Идея вот какая. У нас сбор закончился, народ вещи вниз таскает, сегодня вечером машина должна быть. Но она может и завтра прийти, и через два дня — вы ж понимаете… А мы все продукты подчистили уже. Осталось только сало и шоколад. Этого в избытке. Но нужно что-то нейтральное такое, распиратор — крупу, макарошки какие-нибудь… Вы не богаты?

Все посмотрели на Эдика, на его ставшее задумчивым и печальным лицо.

— Ну, у нас есть тут еще пшена немного… — сказал он.

— Пшено? — обрадовался мужичок. — Ну, так и пре- красненько!.. Вы посмотрите, какое сальце, — он достал из рюкзака шмат сала, завернутый в промасленную бумагу, развернул, перочинным ножом соскреб слой соли, срезал тонкий ломтик и поднес его к самому носу, показательно вдыхая аромат, — это ж домашнее, не то, чем у вас в магазинах торгуют! Розовое, со своих свинок! Ну, давай, на пробу!

Он протянул ломтик Эдику, тот отправил его в рот и начал медленно, сосредоточенно жевать. Окружающие внимательно наблюдали за дегустацией, но никаких чувств на лице Эдика уловить не могли.

— Действительно, неплохое сало, — наконец бесстрастно произнес Эдик.

— Ха! Неплохое! — гордо усмехнулся мужичок. — Сало — пальчики оближете! Лучше нашего сала нигде не найдете! Давайте, решайтесь! Ну что, меняем?

— Но сала у нас и у самих полно, — сказал Эдик.

— Да?.. Что же вы тогда молчите?.. Берите шоколад. Шоколад дефицитный! Москва! «Вдохновение» называется, — мужичок вынул плоскую коробочку с балериной на обложке и высыпал на ладонь длинные брусочки шоколада, завернутые в серебристые обертки, — на восхождении чрезвычайно практично! С орехами! Пробовать не даю. На веру, — он зазывно поиграл серебристыми брусочками, будто перебирал четки.

— Ну, что? — Эдик посмотрел на остальных. — Шоколад, я думаю, можно взять.

— Отличненько! — мужичок запихнул брусочки обратно. — Нам нужно пару килограмм крупы. Как будем меняться? Ваши предложения?

— Ясно как! — сказал Эдик. — Килограмм на килограмм.

— Как так — килограмм на килограмм? — изумился мужичок. — Вы что, мужики, обалдели? Да это ж грабеж средь бела дня! Ваше пшено стоит двадцать копеек кило, а тут каждая плитка, — он прочитал надпись на коробке, — сто пятьдесят граммов — два рубля!

— Какие деньги, дружище? — Эдик спокойно смотрел на него. — Сюда-то все на своем горбу затаскивали — что железо, что пшено, что шоколад — какая разница? Не хочешь — не надо. Шоколада у нас, в общем-то, тоже хватает…

Эдик извлек из кармана сигарету, начал искать спички.

— Ладно, счас, дайте подумать, — мужичок довольно долго что-то высчитывал в уме, потом махнул рукой. — Черт с вами! Давайте килограмм.

Он отсчитал семь плиток шоколада, шесть положил на стол, из седьмой вынул три брусочка, сунул себе в карман, а неполную плитку кинул поверх остальных.

— Юля, — попросил Эдик, — принеси, пожалуйста, пшено.

Юлик поднялся и двинулся в сторону шатра.

— И весы! — крикнул вдогонку Эдик.

Взвесив пакет с крупой, Эдик отсыпал немного в кружку и отдал пакет запорожцу. Тот достал полиэтиленовый мешочек, упрятал в него крупу и убрал в рюкзак.

— Ну ладно, мужики, мне пора, — засобирался он. — Спасибо!

— Вам также, — ответил Эдик за всех.

— Ну что, Настюша, мы тебя ждем! Поторапливайся! — Мужичок надел рюкзак и пошел, мурлыча какой-то мотивчик.

Настя скрылась в палатке.

— Ка-азел! — с чувством выдохнул Леня.

— Душный чувак, — подтвердил Сергей.

— Эдя, все равно, ты — гений! — восхитился Володя.

— Не знаю, — задумчиво проговорил Эдик. — Другому бы так отдал…

— Мальчики, я ухожу, — подошла к столу Настя, — давайте прощаться.

— Как так уходишь? — не понял Леня. — Совсем, что ли?

— Ну да, совсем, — сказала Настя. — Вниз…

— С этими хмырями?.. — прорвало остальных после короткого замешательства. — А как же мы?.. Бросаешь, значит, нас тут одних?..

— Это мои знакомые, — сказала Настя, — мне с ними удобнее домой добираться… Спасибо вам большое. Я по вам по всем буду очень скучать. Эти две недели для меня как праздник прямо. Серьезно. Будете в Горьком — всех жду в гости. Обязательно!

— Так ты разве не с Украины? — удивился Юра.

— Нет. Я только учусь в Киеве. На заочном.

— Так это не хохол, что ли, был — с салом? — опешил Марченко.

— Нет, — засмеялась Настя.

— А мы тут с ним на украинском разговаривали… — огорчился Володя.

Все поднялись из-за стола:

— Ты тоже к нам приезжай.

— Адреса есть?

— Счастливо тебе! Еще встретимся как-нибудь…

— Конечно, встретимся, — дрогнувшим голосом сказала Настя. — Ну, ни пуха вам! Валере передавайте привет. Мой адрес у него. Ну, все, пока! — и она скрылась за деревьями.

Все опять сели за стол и надолго затихли, занявшись каждый своим делом.

— Ну что, айран-то будем? — нарушил, наконец, молчание Юлик. — Лепешки остыли уже…

— Давай, — согласился Юра.

— Может, банку битую съедим? — предложил Эдик.

— А где она? — спросил Леня.

— В шатре, в коробке.

Леня принес стеклянную банку с отбитым горлом, полную тушеного мяса. Вывалив мясо на тарелку, извлек видимые осколки и отложил в сторону.

Все зачерпнули по ложке и стали осторожно жевать, сосредоточившись на своих ощущениях. Внезапно лицо Сергея исказила гримаса боли и отвращения. Остальные тоже замерли и посмотрели на него. Он полез в рот, извлек алое стеклянное перо, бросил в банку, вытер рукавом окровавленные губы и также молча и сосредоточенно продолжил есть. Другие, вслед за ним, тоже возобновили движение челюстей.

Из-за ближайших деревьев раздался женский визг и плеск воды. Некоторое время все прислушивались к воплям. Дожевав мясо, Эдик отложил ложку и повернулся в сторону запруды.

— Марченко! Выйди из кустов!! — вдруг заорал он. — Марченко! Выйди из кустов!!

— Эдя! — сидевший рядом с ним Марченко вскочил, как ошпаренный. — Сволочь, — сорвав шапку с головы Эдика, он попытался с ее помощью заткнуть ему рот.

Над летным полем сгустились сумерки. Горный массив на горизонте скрывался под шапкой серых туч. Ветер доносил глухие раскаты грома. Редкие крупные капли начинающегося дождя ударялись в пыльный, шершавый бетон взлетной полосы.

— У нас в Волгограде был один мужик, который занимался изнасилованиями, — рассказывал бородач. — Два года держал в страхе весь район. Ну, и, в общем, его наконец поймали и приговорили к высшей мере. Предоставили ему слово и спрашивают: «Какое, мол, у вас последнее желание?» А он говорит: «Убежать я от вас все равно убегу, а последнее мое желание — изнасиловать Аллу Пугачеву…» А таких, как он, везут куда-то в Ростов. Ну, и, самое смешное, где-то на полпути к Ростову он действительно сбежал!

— Опять о бабах! — поморщился Антон. — Сколько можно! Семен, — он повернулся к круглолицему черноволосому мужчине, — вот ты в писательской поликлинике работаешь. Рассказал бы что-нибудь интеллигентное, вечное, шекспировское — для души!

— В конце мая к нам в травму пришел один пациент, — начал круглолицый, немного подумав, — к которому дома, пока он спал, залез в ухо таракан. И он никак не мог его оттуда достать. А таракан там шебуршал у него в ухе, возился, стучал… Тогда мужик решил его умертвить. И начал прямо у себя в ухе травить его всякими разными карбофосами и ядохимикатами. Еле откачали…

— Таракана? — изумился бородач.

— Мужика!

— Да это же «Гамлет»! — восхитился Мафия.

— Как Антон заказывал, — приподнявшись со своего ложа, круглолицый взбил спальник и улегся обратно.

— Костя, твоя очередь! — сказал обмороженный. — Мы тут все уже выдохлись, по третьему кругу прошли, а ты отлыниваешь. Нехорошо! Не по-товарищески! Давай-ка, расскажи что-нибудь.

Все обернулись в сторону Кости, лежащего с раскрытой книгой на животе. Костя не спеша затянулся папиросой, внимательно следя за растущим столбиком пепла, потом невозмутимо отвел руку в сторону и стряхнул пепел на траву:

— Я вам лучше станцую…

9

Володя лежал, зарывшись в мокрый спальный мешок. Влажный, истекающий водой скат крыши низко провисал, почти касаясь лица. Открыв глаза, он посмотрел в лениво колышущееся марлевое оконце, за которым виднелась покосившаяся стенка соседней палатки. Рядом раздался звук открывающейся дверной молнии и возглас Юры:

— Ого! Вот это да!

Потом голос Марченко, имитирующего азиатский акцент:

— Попрыгушка Стрекозел лето красное пропел, оглянуться не успел — весь Джайлау белый стал…

Раскрылась еще одна молния.

— Да, бляха-муха, — удивленно проговорил Сергей, — теплые Фанские горы…

— Лучший способ перезимовать лето! — добавил Эдик.

Володя осторожно, стараясь не касаться мокрого брезента, отодвинул полог. В глаза ему ударил слепящий свет: все вокруг — земля, камни, деревья — было усыпано толстым слоем свежего пушистого снега. Володя хлопнул по скатам, сбрасывая снег, перевернулся на живот и высунулся наружу.

Из других палаток тоже торчали головы. Некоторые из них дымили папиросами. Никто не спешил вставать. Все лежали, лениво перебрасываясь словами.

— Марчук, а дальше что было? — спросил Юлик.

Марченко вынул изо рта папиросу:

— Попрыгушка Стрекозел

Мурабай домой пришел:

«Мурабай, Мурабай,

Ты меня домой пускай,

Свежий хлеб мне давай,

Сверху масло намазай».

Отвечает Мурабай:

«Ты все пел? Пел.

Чайхана сидел? Сидел.

Так иди, пляши фокстрот

Белы тапочки вперед…»

Возле очага колдовал Леня, извлекая огонь из мокрых арчовых веток.

— Эдик, время! — крикнул он, глянув на часы.

Эдик вытащил рацию, соединил шедший от нее проводок с длинным, свисающим с дерева кабелем и включил тумблер. В динамике послышались шумы, трески и завывания. Он покрутил ручку настройки. Неожиданно из эфирной неразберихи выплыл мелодичный женский голос:

— Двадцать один семнадцать, примите заказ.

Потом снова шум и опять тот же голос:

— Спасибо, у меня уже есть такая… Да?.. Подожди-ка минутку… Ноль восемь пятьдесят три, слышите меня?.. Ленина четыре квартира семь…

— Бесполезно, — Эдик выключил рацию, — забили линию.

— Эдя, заказал бы сюда тачку, — сказал Володя.

— С едой, — обрадовался Юлик.

— И с диспетчершей, — добавил Сергей.

— А мне кошмар сегодня ночью приснился! — вспомнил вдруг Эдик. — Как будто мы с женой стоим на шоссе посреди леса и ловим машину. Вокруг пустынно, никого нет. А вечер уже. И вот, из-за холма появляется автобус, фарами дорогу освещает… Ну, мы голосуем. Он останавливается, открывает переднюю дверь. Заходим, а там все сидячие места заняты и весь автобус — мои знакомые бабы! Ну, просто все, с какими я когда-либо дело имел!

— Как же они в один автобус-то влезли? — удивился Марченко.

— Ну, ты уж прямо, — возмутился Эдик.

— Подымайтесь! — крикнул Леня.

— Онегин, я с кровать не стану… — сказал Сергей.

— Кто эти мужественные люди, — спросил Володя, — эти герои, которые подадут нам завтрак прямо в постель?

— Сходи лучше за водой, — посоветовал Леня…

Наконец все лениво повылезали из палаток, добрели до брезентового шатра и расселись на ящики. Здесь было холодно и сыро. В углу валялись размокшие коробки и пустые холщовые мешки. Леня поставил в центр казан с кашей, порылся на дне большого бумажного пакета и достал пригоршню подгоревших сухарей.

— Эх, сейчас бы булочки с молочком! — мечтательно произнес Марченко.

Последними пришли Сергей и Володя. Володя нес под мышкой книгу, Сергей зябко кутался в пуховку.

— Почему мне так холодно? Я же так люблю тепло! — Сергей подсел к казану и стал греть руки о его стенки.

Володя подтащил ломаный ящик, пристроился рядом.

— Что пишут? — спросил у него Юра.

— Есть некоторые неплохие куски, — ответил Володя.

— Например? — поинтересовался Леня.

— Ну… — Володя полистал книгу. — Ну, например, вот этот: «В отеле Монтойа две столовые. Одна во втором этаже с окнами на площадь. Другая внизу, на целый ряд ниже уровня площади, и оттуда можно выйти на улицу позади отеля, по которой рано утром пробегают быки, когда их через весь город гонят к арене. В этой столовой всегда прохладно, и мы очень хорошо позавтракали. Первая трапеза на испанской земле — это каждый раз серьезное испытание: закуски, кушанье из яиц, два мясных блюда, овощи, салат, десерт и фрукты. Нужно много вина, чтобы все это одолеть…»

— Хорошо написано, — похвалил Эдик после продолжительного молчания. — Душевно.

— Еще давай! — потребовал Юлик.

Володя опять полистал книгу:

— «Служанка принесла большую миску горячего овощного супа и вино. На второе нам принесли жареную форель, потом какого-то тушеного мяса и большое блюдо с земляникой. Вино мы пили не в убыток себе, и служанка смущенно, но с готовностью приносила его…» — он захлопнул книгу.

— А что они там такое все время пьют? — спросил Сергей.

— Двойной охлажденный дайкири без сахара, — скатал Эдик.

— Нет, что-то другое, — припоминал Сергей, — смешное такое название.

— Фундадор? — спросил у него Володя.

— Во-во, фундадор! — обрадовался Сергей. — Сейчас бы всем по литру фундадора на рыло…

Юра покрутил ручку карманного радиоприемника. Ненадолго задержал волну на последних новостях.

— …Всеобщую политическую стачку провели горняки Южного Уэльса… — вещал диктор, то исчезая, то снова появляясь в эфире, — …объявили голодовку… продол- жают борьбу за независимость и…

— Народ там воюет, борется за независимость, а мы тут, хрен знает, чем занимаемся… — задумчиво произнес Юлик.

— Ничего, Юля, не огорчайся, — успокоил его Марченко, — мы тоже голодаем!

Продолжая обследовать эфир, Юра наткнулся на бодрый женский голос, говоривший на иностранном языке. Потом вступили гитары, и кто-то запел по-английски.

— Во, Юра, оставь-ка это! — попросил Юлик.

— А кто это? — спросил Леня. — Что она сказала?

— Она сказала, — пояснил Эдик, — «для шестнадцати мудаков из Ленинграда, проводящих свои отпуска в горах Средней Азии, передаем песню Джорджа Харрисона "Пора домой"».

В этот момент снаружи послышались крики. Юра сделал приемник потише, и все внимательно прислушались.

На противоположной стороне протоки, превратившейся в бурую вздувшуюся реку, по колено в снегу стояли четыре небритых всклокоченных человека, в рваной вымокшей одежде, словно чудом уцелевшие после всемирной катастрофы. Среди них можно было с трудом узнать Валеру.

Поискав глазами и не найдя переправу, они быстро посовещались между собой и ступили в воду. Река набросилась на них, и поначалу им потребовалось немало усилий, чтобы не упасть. В середине протоки, где вода достигала уже до пояса, Валеру все-таки сбило течением. На мгновение его ноги показались на поверхности, но шедший следом успел схватить его за капюшон.

Истекая струями воды, они выбрались на сушу.

Через полчаса возвратившиеся уже доедали кашу.

— О, слушайте! — рассказывал парень с царапиной на щеке. — За перевалом стоят эстонцы, так у них там есть специальная «Целовальная команда» — женщины, которые целуют мужиков, вернувшихся с горы. Такие женщины, скажу я вам…

— Давно пора и нам завести что-нибудь подобное, — сказал Сергей.

— Кстати о женщинах: а где Настя? — спросил Валера.

— Да, Валера, мы тут не успели тебе сказать… — печальным голосом, каким обычно приносят соболезнования, произнес Юра. — Настя-то ушла!

— Как ушла?! — Валера застыл с не донесенной до рта ложкой. — Куда?! Совсем, что ли?! Она же тут до конца месяца собиралась остаться!

— Ну да, совсем, — виновато объяснил Юра. — Попрощалась, пригласила всех в гости и уехала с какими-то своими земляками вниз.

— Да? — некоторое время Валера переваривал новость, потом, как ни в чем не бывало, снова принялся за еду. — Ну, и черт с ней. Пусть у человека хоть раз в жизни останутся о мужиках хорошие воспоминания. Никто не приставал, не домогался, не пытался посягнуть…

— Как так, Валера? — обалдел Леня. — Выходит ты, значит, так и не посягнул?! Чем же ты тут, интересно, занимался столько времени?! Да ты просто какая-то собака на сене! Мы тут, можно сказать, Настеньку оберегаем, а он…

— Да вы тут все маньяки какие-то! — возмутился Валера. — Вам недоступна сама мысль о том, что можно заснуть, просто положив руку на грудь девушке…

— Да у нее грудь-то — в пол-Коновалова, — Марченко кивнул на вернувшегося с горы здоровяка с накачанными грудными мышцами.

Все засмеялись.

— Ну, не скажи, — горячо запротестовал Юлик.

— И вообще, — продолжал Валера, — о каком посягательстве может идти речь, когда по другую сторону Насти лежит Юлик, который каждое утро перегибается через нее и спрашивает: «Ну, как?»

— Валера, — произнес Эдик серьезно, — на самом деле то, что ты сделал, вернее то, чего ты не сделал, — это удар по нашему общему престижу… Представляешь? Она приезжает к себе на родину и начинает там всем рассказывать: была, дескать, на сборе у ленинградцев, одни мужики, шестнадцать, так сказать, членов «Буревестника» — и ни один не мог!.. Да ты, просто-напросто, уронил честь города!

Окружающие захохотали.

— Эдя, — не сдавался Валера, — а, по-моему, так она ушла потому, что ты ее утомил: «Настенька, заткни уши, Настенька, заткни уши…»

— Я ее утомил?! — Эдик был потрясен. — Да, если бы я ее действительно утомил, она бы не то, что до конца месяца, — она бы до конца года тут осталась!

— Надо было все-таки продать ее бабаям! — сказал Володя. — Ели бы сейчас шашлыки. Так сказать, лучше синица в руках…

Юлик взял стоявшую в углу гитару, подстроил струны.

— У ней такая маленькая грудь и шелковая кофта цвета хаки, — пропел он. — Уходит капитан в далекий путь, не видя девушку из Нагасаки…

Леня поставил в центр кастрюлю и открыл крышку. Пар окутал сидящих вокруг. Аэрофлотовской чашечкой он перемешал чай, затем наполнил граненый стакан и передал сидевшему рядом Валере. Тот взял его в руки и критически рассмотрел на свет:

— Что это за масонский чай?

— Обижаешь! — заступился Юлик. — Это еще крепкий!

— А к чаю что-нибудь будет? — поинтересовался здоровяк.

— Бочка варенья и ящик печенья, — ответил Эдик.

— «А не отъесть ли нам "Вдохновения"? — спросила графиня», — встрепенулся Марченко.

— «Отнюдь, — сказал граф, — и бурно овладел ею, стуча манжетами по подушке», — мрачно парировал Эдик.

— Давайте лучше попробуем сала, которого «у нас полно», — предложил Володя.

— Разве что если окунетесь в озеро, — сказал Эдик.

— Ну, Эдя, — возмутился Леня, — это слишком жестоко! Это бесчеловечно!

— А что, Эдик, ты действительно готов накормить того, кто искупается в озере? — заинтересовался Юлик.

— Готов, но только после купания. Когда шансов попробовать сало у него почти не останется…

— Ловлю на слове.

— А давайте в жертву кого-нибудь принесем, — сказал Володя. — Опустим его ненадолго в озеро, а за это попросим у бога погоды, чтоб вышло солнышко и стало жарко. А Эдя, в качестве компенсации за моральный и физический ущерб, его покормит.

— А не лучше ли его совсем утопить? — спросил Эдик.

— Эдик, не выйдет! — запротестовали окружающие. — Обещал? Выполняй!

— Ладно, хрен с вами, — сдался Эдик, — галета с салом, кусок «Вдохновения» и кофе.

— Отлично! — обрадовался Леня. — С моей стороны капельница и эфедрин.

— Кто будет жертвой? — спросил Юра.

— Надо кинуть жребий, — сказал Володя.

Первым тянул Эдик.

— Пусто, — он продемонстрировал чистый кусок картона.

Следующим был Юлик.

— Ничего, — с облегчением выдохнул он.

Третьим был Сергей.

— Так я и знал! — под всеобщий смех он врезал картонкой с могильным крестом по коробке из-под яиц.

— Можно было и не тянуть ничего, — сказал Валера.

— Всем полчаса на отдых и подготовку! — объявил Юра.

Андрей стоял на узкой, в полступни, покатой полочке, придерживаясь немеющими руками за продетый в ухо крюка карабин. Сильный заряд сухого колючего снега ударил прямо в лицо, и он отвернулся, пряча голову в ворот пуховки. Новый порыв ветра заставил его вжаться в скалу.

Он глянул под ноги. Стена круто уходила вниз, где в сорока метрах под ним стояли, задрав головы, два человека, а еще ниже, уже едва различимый в шквалах снежной метели, болтался на веревке раскачиваемый ветром последний. На мгновение туман рассеялся, открыв километровый провал с черными нитями трещин ледника.

Берега неподвижного озера и деревья вокруг были укрыты слоем пушистого снега. Каменные осыпи исчезали в низком облаке, висевшем ровным белым потолком над гладкой сине-голубой водой.

На усыпанный мелкими камнями пляж бесшумно спустилась молчаливая процессия. Первым шел Сергей. Немного в отдалении четыре человека несли махровые полотенца и теплую одежду. Следом шел Юлик с гитарой и все остальные. С печальными сосредоточенными лицами они остановились у воды. Эдик выступил вперед, немного прокашлялся и взял ноту:

— Ля!

Эхо несколько раз повторило ее.

Окружающие прыснули со смеху, но тут же восстановили подобающие моменту серьезные выражения лиц.

Эдик надел очки и развернул листок с текстом.

— Друзья! — громко и торжественно зачитал он. — Сегодня мы провожаем в последний путь нашего товарища, комсомольца Сережу Борисовича. Исполнительный, ответственный работник, добрый и отзывчивый товарищ, Сережа Борисович вызывал к себе любовь и уважение всех, кому посчастливилось эти долгие годы жить и трудиться рядом с ним…

Эдик закашлялся и снова взял ноту.

— Отдавая дань его заслугам, — продолжал он, — нельзя, однако, не отметить, что Сереже Борисовичу, а соответственно и тем, кто близко знал его, всю эту долгую насыщенную добрыми делами и поступками жизнь сопутствовали всевозможные неудачи, несчастные случаи, а также погодные катаклизмы и землетрясения…

Он перевернул листок.

— Желая положить конец и навсегда искоренить это досадное недоразумение, Сережа Борисович любезно согласился предоставить себя в качестве жертвы богу погоды, дабы воссияло солнце по всей земле отныне и во веки веков, аминь!.. Прощай же, друг!.. Поблагодарим Сережу Борисовича…

— Молодец!.. — заорали во все горло остальные. — Боец!.. Герой!..

Привлеченные шумом, на высокий противоположный берег вышли девушки-туристки и остановились, наблюдая за происходящим.

— По нашей доброй традиции, — дополнил Эдик, — Сереже Борисовичу предоставляется исключительное право заказать себе «отходную».

— Ну, давайте что-нибудь такое… — Сергей сделал неопределенный жест рукой. — Родное… Про березки… Про задумчивых тургеневских девушек…

— Юля, — перевел Эдик, — что-нибудь про девушек и березки. Задумчивое.

— Можно, — взяв несколько пробных аккордов, Юлик ударил по струнам. — О!.. Русская природа!..

— Горы и долины!.. — подхватили окружающие. — Реки и моря!..

— О!.. А у нас в деревне!..

— Хороши девчаты!.. Есть, кого любить!..

Сергей медленно снял пуховку, сел на камень и начал расшнуровывать ботинки.

— О!.. Встану утром рано!..

— Подойду к дивану, где Маруся спит…

— О!.. Разбужу Марусю!..

— Выпьем с ней какавы и пойдем гулять!..

Сергей, зябко поеживаясь, стащил футболку, спортивные шерстяные брюки и остался в одних плавках.

— О!.. Русская природа!..

— Горы и долины!.. Rivers and the seas[3]!..

С последними словами, переросшими во всеобщий вопль, четыре «жреца» раскачали Сергея за руки — за ноги и бросили в воду.

— Солнце!!!.. Солнце!!!.. Солнце!!!.. — воздев к небу руки и лица, все застыли в ожидании.

Девушки-туристки тоже невольно посмотрели вверх. На мгновение показалось, что облака и впрямь сейчас разойдутся.

Вместо этого в наступившей тишине послышался далекий гул реактивного самолета.

Наступили сумерки, и в двадцати метрах вокруг уже ничего не было видно. Сильные порывы ветра раскачивали обледенелые веревки, уходящие вверх под нависание.

Андрей полулежал, свесив ноги в пустоту, на маленьком уступе и возился с бензиновой горелкой. Сидевший рядом молодой человек в проломленной парашютной каске колол молотком намерзший на скале лед, куски которого складывал в жестяную банку. Налетело снежное облако, и они замерли, пережидая заряд.

Недалеко от них едва различался какой-то неясный силуэт на остром скальном гребешке — то ли камень, то ли большая неподвижная птица.

— Андрюха, это что — птица? — кивнул в ее сторону парень с перемотанной окровавленным бинтом рукой, пристроившийся на соседней полочке.

— А черт ее знает, — Андрей с усилием качал насос горелки закоченевшими руками. — Кинь в нее чем-нибудь. Или крикни…

Парень крикнул, приложив здоровую ладонь ко рту, но вой ветра загасил его крик.

— Не спугните! — раздался голос откуда-то снизу, из темноты. — Мы сейчас из нее бульон сварим…

— А что, кстати, у нас осталось? — спросил парень с разбитой рукой.

— Три галеты, немного заварки, какие-то крошки… — ответил Андрей. — Не завести никак! — он аккуратно отставил примус в сторону и начал растирать онемевшие пальцы.

— Дай-ка, я погреюсь, — опять раздался голос снизу.

— У меня, кажется, на дне фляги еще коньяка немного оставалось… — молодой человек, коловший лед, отложил молоток, потянулся к рюкзаку и, неловко повернувшись, задел несколько лежащих на краю уступа камней, с шумом упавших вниз.

Взмахнув крыльями, птица слетела со скалы и исчезла в метели.

— Полететь бы сейчас за ней… — мечтательно вздохнул Андрей.

Освещая фонариком путь, Юлик, Сергей, Леня и Марченко взобрались на моренный вал и остановились на гребне. Внизу лежало безмолвное застывшее озеро, окруженное расплывшимся в вечернем тумане арчовым лесом. На противоположном берегу смутно мерцал тусклый огонек далекого костра.

— Э-э-эй!.. Э-ге-ге-гей!!.. — сложив ладони рупором, прокричал Юлик. — Мы здесь!!!..

Звук его голоса пролетел над поверхностью воды, эхом отразился от стен ущелья и пропал, заплутав в одном из горных отрогов.

— Кажется… — заговорил было Леня.

— Тихо! — Марченко предостерегающе поднял указательный палец, и они вслушались в тишину.

Ни один шорох не нарушал векового безмолвия.

Вдруг, словно прорвавшись сквозь толщу какой-то невидимой воздушной стены, с той стороны озера слабо донесся тонкий, как бы поющий, женский голосок.

Издав победный клич и вскинув над головой, как знамя, гитару, они понеслись вниз по склону, петляя между деревьями.

Володя, Эдик и Валера, закутавшись в пуховки, сидели у очага. Володя разломал ногой валявшийся поблизости ящик и бросил в огонь. Вспыхнули жаркие колеблющиеся языки пламени. Легкие редкие снежинки сгорали, не долетая до земли.

Валера, порывшись, достал из внутреннего кармана мятую полупустую пачку сигарет:

— Ну что, кальян — и в кокон?

10

Радист лагеря «Анзоб», длинноволосый атлет с медвежьим когтем на шее, сидел у стола, заваленного радиоаппаратурой. Самодельные электронные часы показывали десять утра. У ног стояла полупустая бутылка коньяка. В глубине комнаты спала, отражаясь во множестве зеркал, голая девица. Стены украшали несколько кумачовых вымпелов и календарь с японками.

Радист щелкнул тумблером. Раздался монотонный вой, потом свист.

— Очень плохо слышно! — прорвался чей-то голос сквозь эфирный шум. — Повтори еще раз!

Радист покрутил какую-то ручку.

— Я говорю, все засыпало и постоянно метет… — возник далекий голос Андрея. — Ничего не видно. Холодно. Мы начали спускаться, но даже не знаю, что получится…

— Мы промахнулись и здесь ничего не знаем. Какие-то карнизы начались…

Голос Андрея пропал. Эфир снова заполнился воем и свистом. Радист глотнул коньяку, закурил сигарету и посмотрел в окно. Там лил дождь.

Андрей скользил вниз по веревке вдоль покрытой инеем отвесной стены. Спустившись на крохотную полочку, остановился. Придерживаясь рукой за выступ, молотком расчистил скалу от снега и сколол намерзший в трещины лед. Порывшись в брезентовом кармане, загнал на расстоянии вытянутой руки два стальных крюка, пристегнулся к ним и повернулся спиной к ветру, дрожа всем телом от холода.

Через некоторое время к нему спустился напарник в проломленной каске и повис рядом. Они молча что-то перестегивали, перевязывали, потом сбросили вниз конец еще одной веревки, и Андрей поехал дальше. Напарник постепенно травил ему вторую — страховочную веревку. Внезапно Андрей потерял опору и повис, беспомощно болтаясь в нескольких метрах от стены. Резко затормозив, он огляделся вокруг: огромный карниз пересекал путь, продолжаясь влево и вправо, сколько было видно. Андрей попытался раскачаться и достать до скалы, но безуспешно.

Сняв висящую на шее петлю, он стянул ее вокруг веревки и начал с помощью петли и зажима подниматься наверх. Ему помогали, подтягивая за вторую веревку. Добравшись до полки, он с трудом отдышался. Там, еле умещаясь на крохотном пятачке, собрались уже все остальные.

— Финита ля комедиа? — мрачно пошутил парень с забинтованной рукой.

— Похоже на то, — Андрей снял рукавицы и начал отогревать руки.

— Большой карниз-то?

— До стены не достать.

— А донизу сколько осталось?

— Метров сто пятьдесят. Но на самом деле ничего не видно…

— Ну, и что будем делать? — спросил напарник.

— У наших зимой была похожая ситуация, когда Паша ноги поломал. Состегнули все веревки, какие были, и спускались на одинарной. Другого способа я не вижу.

Налетел снежный шквал, реки ледяной крупы поплыли по стене.

Парень с забинтованной рукой откинулся, держась за оттяжку, и посмотрел вниз:

— Не хотелось бы. В любом месте камнем перебьет — и привет!

— Ну, а что делать?

— Да, в общем, нечего уже больше делать, валить надо как можно быстрее…

Они размотали три оставшиеся веревки, и Андрей прицепил их к поясу.

Парень с забинтованной рукой внимательно его оглядел:

— Ну, давай, что ли…

Андрей посмотрел вниз: путь терялся в метели, резкие порывы ветра раскачивали и запутывали веревки.

— Ну что — может, гаечку бросим? — нарушил паузу четвертый.

Андрей посмотрел вверх, потом снова вниз:

— Только, ради Бога, не двигайтесь. Не дышите вообще…

Доехав до узла на конце веревки, Андрей остановился, снял рукавицы, аккуратно засунул в карманы пуховки. Несколько упавших сверху камней выбили на краю карниза белые пятна и с воем отлетели в сторону. Одновременно на голые руки и за шиворот Андрею посыпался снег.

— Внимательнее! — зло крикнул он, запрокинув голову.

Потом снял с пояса одну из трех веревок, состегнул с предыдущей, выбрал нижний конец, завязал на нем узел и снова сбросил вниз.

Через сорок метров регулирующая скорость рука уперлась в завязанный узел. Андрей снова остановился и пристегнул к узлу вторую веревку.

Случайно кинув взгляд на стену, заметил проржавевшую банку из-под сгущенки, висящую на старом погнутом крюке. Слегка раскачавшись, попытался дотянуться до крюка, и с третьей попытки ему удалось ухватиться кончиками пальцев за край банки, но она тут же оторвалась. Пошарив пальцами внутри, Андрей извлек оттуда старую, смерзшуюся, как камень, карамельку. Отшвырнув банку в сторону, выбрал одну из свисающих веревок, завязал на конце узел и сбросил вниз.

Зарывшись лицом в пуховку, Андрей продолжал спуск. Левая рука ослабляла страховочный зажим, правая легко придерживала веревку в ожидании узла.

Дальнейшее произошло в одно мгновение…

Почувствовав скользнувший в руке конец веревки, Андрей ничего не успел понять. Хлестнув его по лицу, веревка проскочила в спусковую восьмерку. Вскрикнув, он полетел вниз, но тут же, рывком, повис. Судорожно глянул вверх и увидел каким-то чудом застрявший в зажиме грубо оплавленный срез веревки.

Минуту Андрей висел, боясь пошевельнуться, сглатывая накатывающий в горле ком и неотрывно глядя на застрявший в зажиме срез. Потом осторожно вытянул руку вверх и дотронулся до зажима. Потом бросил взгляд на присыпанные снегом камни осыпи в сорока метрах под собой. Над землей раскачивался узел — он перепутал веревки!

Стараясь как можно меньше двигаться, Андрей снял с шеи петлю, чтобы обхватить узлом веревку, на которой висел, и понял, что это невозможно — веревка оказалась внутри петли и мешала ему. Он стащил рукавицы, нетерпеливо поискал место, куда их пристроить, и, не найдя сразу, бросил вниз. Попытался развязать на петле узел, но стянутый многочисленными нагрузками узел не поддавался. Андрей раздирал его, ломая ногти, тянул зубами — ничто не помогало. Он затравленно огляделся вокруг. Прямо перед собой, на маленьком остром уступе недосягаемой скалы, увидел вмерзшие в лед обрывки брезента и связку карабинов. Потом снова посмотрел на застрявший срез веревки, и ему показалось, что тот медленно плывет и сейчас выскользнет из зажима. На глазах Андрея выступили слезы. Он схватил петлю к попытался ее перегрызть. Несколько камней, тонко просвистев, пролетели мимо.

— Аккуратнее!!! — крикнул он вверх, срывая голос.

Слезы текли по щекам. Андрей попытался стянуть петлю через ноги. Ему мешал рюкзак. Ни секунды не раздумывая, он сбросил его вниз. Ударившись о камни, рюкзак лопнул, и его содержимое веером разлетелось по снежному склону. С трудом стянув петлю через ноги, он быстро обвязал ее вокруг веревки, пристегнул к себе, рывками продвинул вверх и наконец освободил зажим.

Некоторое время после этого он висел без движения.

Потом завязал узел, пристегнул к нему последнюю веревку и заскользил вниз.

Ему все-таки не хватило двух метров до земли, он прыгнул и неловко упал на заснеженную осыпь. Сидя на камнях, безучастно смотрел, как кровь заполняет ободранную ладонь и капает на снег. Потом поднялся и двинулся мимо рассыпанных по снежнику вещей, даже не глядя в их сторону.

Андрей стоял на краю ровного зеленого луга. Непогода осталась выше. Редкие крупные снежинки, плавно касаясь земли, тут же таяли. В конце поляны высилась аккуратная, сложенная из камней пирамидка с воткнутой лыжной палкой. На палке раскачивалась на ветру табличка автобусной остановки, с облупившимися, но еще различимыми номерами автобусов.

Развязывая на ходу ремни и стропы, Андрей пошел к туру, но через пару шагов от неожиданного спазма вдруг резко согнулся пополам, упал на колени, упершись руками в землю, и его начало рвать какой-то тонкой вязкой жидкостью.

Покусывая травинку, Андрей лежал возле тура. Подошли остальные, молча повалились рядом. Протоптанная в траве дорожка уходила вниз. Чуть поскрипывала табличка с номерами автобусов. Снег все прибывал и прибывал, превращаясь в легкую белую пелену.

Любовь и кровь в снегах и льдах

— Есть много способов прощания, — сказал он. — Наилучший — это удержать воспоминание радости. Тепло, которое ты ощущал, будет свежим и неизменным все время, пока ты живешь.

Карлос Кастанеда, «Сказки о силе»

1

Теплоход отчаливал ровно в полночь. А сейчас было только шесть утра. Даже без четверти шесть, если уж быть совсем точным. Антон вышел из жарко натопленного вагона и тут же поскользнулся на замерзшей луже. Вот это да! И еще ветер — пронизывающий насквозь и ледяной, аж дыхание перехватило. Всего-то конец октября, а такой лютый холод. Может, и Нева уже замерзла? Он застегнул полар под самый подбородок и вдвинул руки поглубже в карманы.

Следом выбрались соседи по купе — молодая парочка, добиравшаяся в Питер с каких-то югов. Девушка выскочила на платформу прямо в шортах и короткой маечке. На нее было холодно смотреть…

Накануне вечером она разгадывала кроссворд. Спросила у своего молодого человека, где находится Монблан.

— На Сампсониевском, — не задумываясь ответил он.

— Где?

— На Сампсониевском, возле «Петровского форта».

— У тебя уже крыша поехала от вашего строительства, — раздраженно сказала девушка. — Я про гору спрашиваю.

— Тогда не знаю, — парень беспомощно развел руками. — Где-то в Европе, в странах ЕС…

Антон пошел наверх, к зданию вокзала. Металлические колонны пандуса блестели в ядовитом свете фонарей. На соседнем пути стояли покрытые инеем цистерны. Пахло бензином, как на заправочной станции.

Встречающих не было — только маленькая симпатичная девчушка, лет, наверное, четырнадцати, одиноко стоявшая в конце подъема с большим вязаным свитером в руках. Даже со стороны было видно, какой он теплый — этот свитер.

Антон подумал, что было бы здорово, если бы его тоже встречала такая вот крошка. Младшая сестра, например.

— Продаешь? — он приостановился рядом.

— Еще чего, — девчушка мельком глянула на него.

— А если подумать?

— Иди, куда шел, — она продолжала высматривать кого- то в толпе приезжих.

— Потом ведь жалеть будешь. Захочешь продать, а никто уже не купит.

— Слушай, отъебись! — вдруг зло огрызнулась крошка.

Антон растерянно улыбнулся.

— Извини, — он недоуменно пожал плечами. — Не хотел тебя обидеть…

В зале ожидания было уже теплее. На металлических скамейках дремали бледные невыспавшиеся пассажиры. Тучный милиционер, поигрывая дубинкой, всматривался в лица приезжих. Антон прошел мимо очереди в закрытую пока еще кассу, потом по скользким наклонным плитам вниз, вдоль серой стеклянной стены, за которой вяло разгорался новый серый день.

Вокзальное кафе пустовало. Только в дальнем углу спал ночной посетитель, положив лицо на мрамор стола. Кофе из опрокинутой им пластмассовой чашки растекся бурым пятном по скомканной газете.

Антон сел у окна и увидел сверху свой поезд, который бесшумно двинулся с места и пошел дальше, на север. Потом оглядел интерьер: крашеные серой эмалью швеллера колонн, такие же серые балки потолка, депрессивного цвета стены, грязный стеклянный купол…

Он не любил этот новый вокзал. Хотя и прославились тут его бывшие однокурсники. И даже, кажется, получили за него государственную премию. Какой-то он был холодный и неуютный. Антон бывал здесь редко и обычно старался не задерживаться. Но сегодня не очень-то спешил его покидать…

Электронные часы на стене показывали шесть. Ну вот, пятнадцать минут уже прошло. Осталось убить восемнадцать часов.

Из подсобки появилась худая темноволосая женщина в клеенчатом переднике, протерла тряпкой барную стойку. Антон подошел, попросил горячий бутерброд и кофе.

— Девяносто, — подсчитала она.

Он достал из заднего кармана брюк несколько мятых купюр и отдал сотню.

— Здесь не обменный пункт, — сказала женщина.

— Ах, да, — Антон сунул гривны обратно и достал паспорт, за крокодиловой обложкой которого лежали рубли.

— На заработки?

— Как раз наоборот, — сказал Антон.

— Шутите!

— Какие уж тут шутки.

— Чем же вы там, интересно, занимались?

— Да так, разные махинации.

— Я сама с Украины, — женщина поставила бутерброд разогреваться и принялась за кофе. — Уже полтора года здесь.

— Ну, и как?

— По-разному. Веселее, конечно, чем у нас на селе…

— А где вы там живете?

— В центральной части. Это не село даже, хутор почти. Зеленый Гай называется, — женщина произнесла «г» мягко, получилось что-то среднее между «г» и «х».

— Красивое название.

— На Украине, наверное, тысяча сел с таким названием. А вы где были?

— На западе.

— Ну, и как? — улыбнулась женщина.

— По-разному, — Антон тоже улыбнулся. — Хотя и не так весело, как у нас в городе…

Зазвенела микроволновка. Женщина извлекла бутерброд и налила кофе. Он украдкой ее разглядывал. Да, там — на своих хуторах — они как-то получше выглядят. Естественнее, что ли. Город высасывает все соки. Ну, собственно, это не новость…

Антон вернулся за столик.

Недоумение женщины было понятным. Честно говоря, он и сам не очень-то понимал всю эту аферу с вышками. Какой-то фокус был с этой работой, который он так и не разгадал. Да, пожалуй, и не хотел разгадывать. Они, в общем-то, не так уж плохо провели время. Если бы еще не работать… Хотя три мешка денег, которые обещал Толстый, он пока что не видел. Даже на обратную дорогу пришлось одалживать у Тимохи…

В их последний на Украине день было жуткое пекло.

Утомленный солнцем Тимоха лежал в тени под грушей и был готов отдать все, лишь бы его не трогали. Правда, ближе к вечеру, когда жара немного спала, вдруг заявил, что надо покрасить хотя бы одну нижнюю опору. Бывали у него такие приступы ответственности. Но предложение так и повисло в воздухе — все были настолько измотаны, что не было сил даже спорить. Сэм загорал на сдутом надувном матрасе. Антон пытался читать местную прессу и вообще уже переоделся в шорты и футболку.

Потом появился Юрочка с канистрой уайт-спирита и какими-то сомнительными тряпками начал оттирать краску на лице, глядя в тусклый, заляпанный брызгами осколок зеркала, прибитый к стене вагончика.

Едкий запах стал расползаться вокруг, и Антона опять затошнило.

— Ты куда это собрался, Трубадур? — поинтересовался Тимоха.

— Я устал, я ухожу, — сказал Юрочка.

— А барахло кто будет снимать?

— Мне в город надо, — уайт-спирит жег Юрочке глаза, и со стороны казалось, что он плачет. — Подарок для Людки поискать. У нас через неделю пятнадцать лет будет. Брачного периода.

— Глобус Украины ей подари, — посоветовал Сэм.

— Хорошая мысль.

— Тоже мне причина! — возмутился Тимоха. — Мы тут, значит, кровь на рыле, топай к светлому концу…

— Да ладно, — Юрочка вытер руки и сунул тряпки в переполненный мусорный бак. — Утром снимем. Главное — пораньше встать.

— Пораньше встать. Посмотрю я на тебя…

Антон попросил Юрочку купить местного вина — у той бабули, которая обычно стояла возле клуба на главной улице.

— И жратвы какой-нибудь, — потребовал Тимоха. — Все-таки прощальный ужин.

— И сигареты не забудь! — добавил Сэм.

Юрочка, уже в цивильных джинсах и яркой рубашке, еще раз подошел к зеркальцу.

— Ну, — он критически оглядел себя и пригладил мокрые волосы рукой. — Кто еще хочет комиссарского тела?

— Давай, давай, — Тимоха вяло махнул рукой. — Пачкуале Пестрини…

Через полчаса все-таки полезли на вышку. С трудом добрались до нижней площадки и легли на залитый краской брезентовый тент. Здесь было хотя бы не так душно. Металлические прутья давили Антону в спину, но искать удобную позу было лень.

Делать ничего не хотелось. Конечно, надо было собирать вещи и потихоньку таскать их вниз, но гораздо приятнее было просто лежать и смотреть на бескрайний прикарпатский ландшафт.

Солнце клонилось к горизонту. Юрочка был уже далеко — они видели, как он пылит по дороге мимо виноградников. До городка было километров пять, и отсюда хорошо различались только водонапорная башня и пожарная каланча. Дальше начинались совхозные поля, пологие холмы и блестевшая в закатных лучах извилистая река.

— Так ты уже окончательно все решил? — спросил Тимоха. — Не вернешься сюда из нашего кругосветного плавания? Когда наша усталая желтая подводная лодка из глубины придет домой?

— Не вернусь, — ответил Антон.

— Почему?

— Сложный вопрос.

— Ну, а все-таки…

— Меня тошнит от этой работы, — сказал Антон.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Ну, даешь! — удивился Тимоха. — А в переносном?

— И уж тем более — в переносном…

— Да брось ты! Деньги платят — и ладно.

— При чем тут деньги? — Антон приподнялся на локте и вытянул из кармана мятую пачку сигарет. — Я завязываю с физическим трудом. Навсегда.

— Ты, Антоха, кремлевский мечтатель, — сказал Сэм.

— Физический труд полезен, — назидательно произнес Тимоха.

— Кто это сказал? — Антон зубами вытащил из пачки сигарету. — Наверное, Стаханов?

Сэм засмеялся.

— Дай-ка и мне, — Тимоха тоже привстал.

Антон протянул ему пачку. Сэм тоже взял себе сигарету.

— Нет, ты все-таки объясни по-человечески— почему? — не унимался Тимоха. — Мы же тут не чужие люди.

— По-человечески? — Антон прикурил, повернулся на бок и свесил руку с зажженной сигаретой через прутья решетки. — Хорошо, только потом не обижайся.

— А чего мне обижаться-то? — Тимоха снова лег на брезент. — Ну, так почему?

— Ну, в общем, как бы так поточнее выразиться… Просто иногда мне кажется, что я для чего-то другого родился…

— О! Посмотрите на него! — усмехнулся Тимоха. — И для чего же ты, интересно, родился?

— Спроси что-нибудь полегче. Откуда я знаю?

Тимоха снова приподнялся:

— А мы, по-твоему, для этого, что ли, родились — чтобы вышки красить?

— Ну вот, обиделся…

— Да не обиделся я, на дураков не обижаются, — заверил Тимоха, хотя в его голосе чувствовалось недовольство. — Нет, ты скажи, для чего мы вот, например, с Сэмом, родились?

— Ты меня об этом спрашиваешь?

Тимоха задумался и на какое-то время замолчал. Антон несколько раз глубоко затянулся и выбросил окурок.

— Но кто-то ведь должен всем этим заниматься! — воскликнул наконец Тимоха.

— Я говорю только о себе, — устало отозвался Антон. — Запах пентафталевой эмали мешает мне воспринимать жизнь как таинственное и волшебное приключение.

— Ну, знаешь…

— Антонио прав, — сказал Сэм. — Давно пора что-то менять. Посмотри на себя — ты постарел на этой работе…

Антон уже не первый раз сцепился с Тимохой на эту тему. Здесь, на Западной Украине, на этой облезлой ретрансляторной вышке собрались одни неудачники — каждый на свой лад. Те, кто по разным причинам не вписался в эту новую сладкую жизнь. Хотя вряд ли кто-нибудь признался бы в этом даже самому себе. И особенно Тимоха, который все время пребывал в состоянии легкой эйфории и совершенно искренне был уверен, что у него все отлично. Два литра пива и маленькая водки каждый вечер делали его практически неуязвимым…

Высотные работы давно уже перестали быть экзотикой, а заодно и предметом восхищения экзальтированных девушек. Еще лет десять назад, увидев в городе человека на веревке, Антон на пятьдесят процентов был уверен, что знает его лично, а на другие пятьдесят — что у них есть общие знакомые. Промышленный альпинизм — он терпеть не мог это словосочетание — был лишь удобным способом хапнуть денег и свалить в горы. Или в Крым. Или еще куда-нибудь. В конце концов, просто заняться тем, чего хочется. За два месяца можно было обеспечить себя на год, благо нужно было совсем немного: тарелка супа, хорошая книжка, пачка сигарет. И билет на самолет — с серебристым крылом.

Это затягивало. Как затягивает водоворот на реке…

Но как-то незаметно зарабатываемые деньги из бешеных стали очень средними, свободного времени оставалось все меньше и жизнь превратилась в бесконечную череду халтур, каждую из которой Антон считал последней. И все они постепенно превратились в работяг. Смириться с этим было непросто…

Вот, к примеру, Сэм.

Еще совсем недавно Сэма регулярно поминали во всевозможных рейтингах, он был всяческим чемпионом, его приглашали в престижные экспедиции. К сорока годам Сэм научился многим полезным и нужным для жизни вещам: отлично лазал по льду, за полминуты бил шлямбурный крюк, спокойно и уверенно проходил скальные отвесы, неделю мог жить без кислорода на высоте восемь тысяч метров.

Он красиво играл. И немного заигрался.

Чем успешнее шли дела Сэма в горах, тем хуже было в миру. Устраиваться на постоянную работу не имело смысла. Попытки завести свое дело терпели крах. Только начинало что-то вырисовываться, как пора уже было паковать чемоданы. И все летело к чертям. А промальп, как верный пес, преданно ждал у дверей дома…

Сами экспедиции денег тоже не приносили. Если удавалось выйти в нули, то это было уже почти чудом. Антон видел как-то по телевизору интервью с Сэмом. Среди прочего корреспондентка спросила его, платят ли деньги за восхождения.

— Еще бы! — уверенно произнес Сэм.

— А сколько, если не секрет?

— Доллар — метр! — хвастливо заявил он.

В глазах корреспондентки появилось напряжение — она считала в уме.

— Вверх идешь — получаешь, — усложнил ей задачу Сэм, — вниз идешь — отдаешь…

Хотя однажды жизнь все-таки повернулась к Сэму передом, и ему чуть было не удалось совместить приятное с полезным. Его наняли в качестве эксперта в одну московскую фирму, которая решила заняться производством оборудования для всяких экстремальных развлечений, все больше входивших в моду. Сэм должен был испытывать альпинистское снаряжение и давать ему оценку. А в дальнейшем возможно и рекламировать его. Он был почти что счастлив. Однако музыка играла недолго. Вернувшись из первой же испытательной экспедиции, бескомпромиссный Сэм абсолютно все раскритиковал. Причем в обычной для себя манере — не взирая на лица и не выбирая выражений. И контракт с ним расторгли. Генерального директора взбесила фраза «Такими ледорубами только Троцкого убивать».

И вскоре Сэм стал немного побухивать, но так, без фанатизма…

Были уже сумерки, когда позвонил Юрочка и туманно намекнул, что видимо задержится. Для удобства они все тут переключились на местную сеть, потому что обещанные рации Толстый так и не прислал. Мобильника не было только у Антона — он всерьез решил оборвать связь с миром.

— А что мы жрать будем? — спросил Сэм нежным голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Юрочка что-то отвечал, и Тимоха попросил включить громкую связь.

— В нашем обществе изобилия мы подвергаемся опасности переесть, — зазвучал в эфире довольный голос Юрочки, и рядом с ним отчетливо послышался женский смех. — Поэтому надо сокращать часы пребывания за столом, чтобы посвятить освободившееся время занятиям любовной игрой.

— Скотина, — прокомментировал Тимоха.

Похоже, ослабевший было на германщине Юрочкин «Декамерон» вновь набирал силу.

— Ты узнал об этом из украинской конституции? — невозмутимо поинтересовался Сэм.

— Это «Дао любви», старик, — в трубке опять раздался женский смех и потом снова голос Юрочки — полушепотом, видимо он прикрывал трубку рукой. — Ты бы ее видел! Она богиня, старик. Мадонна…

И уже в полный голос:

— А о еде не беспокойтесь. Я достану вам ящик настоящих французских сардин.

— Подонок, — сказал Тимоха, — Штирлиц хренов.

Тут в мобильнике что-то зафонило, и слышимость пропала. Проблемы со связью были здесь в порядке вещей, и вышка, на которой они торчали уже почти полгода, должна была отчасти эту проблему решить.

— Небось, какая-нибудь шмара, — пробурчал Тимоха.

Возникла пауза. Каждый думал о том, где и как в надвигающейся ночи достать еды и питья.

— А я, кажется, догадываюсь, что он подарит Людке, — Сэм убрал телефон в клапан комбинезона.

— Триппер? — сказал Антон.

— Ты знал! — засмеялся Сэм.

Уже начало стремительно темнеть, и в городке зажглись первые огни. Огни небольшого города, как называл их Антон. И тут Тимоха проявил не свойственное для себя мужество и сказал, что пойдет на хутор. В одном из дворов приторговывали водкой — для местных алкашей и соседских дачников. И Тимоха время от времени пользовался их услугами.

— Попроси хотя бы хлеба! — взмолился Сэм.

— Попробую, — сурово ответил Тимоха. — Хотя ничего не обещаю…

Хутор находился за небольшим холмом, в противоположной от города стороне. Какое-то время Тимоха еще маячил темным пятном на белой проселочной дороге, но потом стало совсем черно. Ни о каких сборах речи уже не было. Но уходить вниз тоже не хотелось. Свежий ветерок принес долгожданную прохладу. Городок весело мерцал огнями, за рекой двигался разноцветным пунктиром пассажирский поезд.

Какое-то время лежали молча. Антон одну за другой зажигал спички и кидал вниз. Не долетая до земли, они гасли.

— И что будешь делать? — нарушил тишину Сэм.

— Не знаю, — сказал Антон.

— А жить на что?

— Хороший вопрос…

Действительно — на что жить? И где жить? Но сейчас Антон не хотел об этом думать…

— Ну, а все-таки — надо же чем-то заниматься?

— На фабрику пойду, — сказал Антон. — Пусть меня научат.

— На какую еще фабрику?

— На фабрику грез.

— Что, Тонино, — Сэм заворочался в темноте, устраиваясь поудобнее, — слава Феллини не дает покоя?

Антон обернулся в его сторону:

— А кто это такой — Слава Феллини?

Сэм засмеялся…

— И про что же будет твое кино? — спросил чуть погодя.

— А ты угадай.

— Наверное, про любовь? — улыбнулся Сэм.

— Да, Сэм, про любовь, — Антон чиркнул спичкой, но не бросил. Держа ее в пальцах, смотрел, как язычок пламени разгорелся и почти сразу же потух. — А еще про кровь…

— Нет, правда. О чем ты хочешь снимать?

— Да про вас, про уродов.

— Неужели ты думаешь, что кому-то будет интересно про нас смотреть?

— Ну, во-первых, мне самому.

— А во-вторых?

— Не знаю. Может, и найдется еще пара-тройка душевных калек…

Помолчали.

— И сколько тебе на это нужно? — спросил Сэм.

— Миллион.

— Миллион чего?

— Да чего угодно. Хоть дохлых кошек.

— Сочувствую, — серьезно сказал Сэм.

Тимоха тоже куда-то пропал. Прошел уже почти час, как он ушел, а до хутора было минут пятнадцать нога за ногу. Антон покричал немного в темноту, но ответа не было. И тогда Сэм поднялся и сказал, что ему все надоело и он идет к сторожам на бахчу — за самогоном.

— Тебе не кажется, что мы деградируем? — спросил Антон.

— В каком смысле?

— В алкогольном. Сначала хотели вина, потом водки. Теперь вот до самогона докатились…

— Возможно, — отозвался Сэм из темноты.

В свою очередь Антон попросил Сэма прихватить арбузов.

Луна куда-то делась, и двигаться приходилось на ощупь. Сэм пошарил под брезентом и отыскал налобный фонарь. Тот еле горел, но он все равно его нацепил.

— Раньше я спускался вниз за едой и женщинами, — печально процитировал он напоследок. — Теперь только за едой…

Какое-то время было слышно, как стучат по перекладинам его кованые ботинки, потом тусклый свет фонарика мелькнул среди деревьев, и, наконец, Сэм тоже исчез в ночи.

Антон перевернулся на спину и посмотрел в небо. Хорошо было вот так лежать, смотреть на звезды и ни о чем не думать. Хотя совсем ни о чем не получалось. Вон Полярная звезда — там дом. Прямо перед глазами — Млечный Путь. Не такой яркий, конечно, как в Азии, но все-таки…

Все эти уходы поодиночке в темноту подозрительно смахивали на легенду о Джантуганском мальчике.

Легенда такая: четыре альпиниста попали на Кавказе, на горе Джантуган, в страшную бурю. Решили переждать непогоду в снежной пещере. И вот ночью им послышался странный звук. Как будто где-то совсем рядом плакал ребенок. Плач был настолько душераздирающим, что вскоре один из них не выдержал и пошел на зов мальчика. И плач, наконец, затих. А мужчина почему-то все не возвращался. Час проходил за часом, а его все не было. Он исчез. И через некоторое время плач опять возобновился… И тогда искать мальчика ушел второй мужчина. Когда же и он не вернулся, то в метель ушел третий. Если верить легенде, то последний — обезумевший и поседевший за одну ночь — наутро спустился к людям…

Раздавшиеся в районе бахчи выстрелы вернули Антона к действительности. Пора было спускаться и предпринимать какие-то действия. Уже внизу, около вагончика, он услышал приближающиеся по дороге голоса. Сэм и Тимоха возвращались вместе. Фонарик Сэма окончательно сдох. По поводу выстрелов он, нервно посмеиваясь, сказал, что в следующий раз нужно сначала покупать самогон, а уже потом брать арбузы. А не наоборот…

Антон с Тимохой натащили сухой лозы и запалили костер. Сэм нарезал хлеб и арбузы, сходил в вагончик за чашками. Водку решили пока убрать — до лучших времен, как сказал Тимоха. Юрочки все не было…

Воздействие самогона на истощенный организм было стремительным. Уже после второй чашки наступила какая-то прозрачная ясность в вопросах устройства мироздания, и Антон подумал, что раз уж решено навсегда покончить с физическим трудом, то хорошо бы как-то обозначить этот рубеж. То есть совершить некий ритуал, произвести какое-то публичное торжественное действие, которое подвело бы черту под всей прежней неудавшейся жизнью. Короче говоря, он решил сжечь одежду, в которой работал…

— И какой смысл? — спросил Тимоха, аккуратно сплевывая арбузные косточки.

— Антон сказал, что это будет что-то вроде сожжения лягушачьей шкуры.

— То есть?

— Ты детям сказки перед сном читаешь?

— Ну, — насторожился Тимоха.

— «Царевну-лягушку» помнишь?

— Слабо, — признался тот.

— Все очень просто, сейчас объясню, — Антон насадил кусок хлеба на длинный прут арматуры и сунул в огонь. — Иван-царевич вел двойную жизнь. По будням жил с лягушкой, а по выходным и праздникам — с царевной. И никого из троих это не устраивало.

— Так ты про Маринку, что ли? — уточнил Тимоха. — Любовный треугольник?

Сэм засмеялся.

— При чем тут Марина? — занервничал Антон. — Я про себя. Мне надоело по будням быть лягушкой, а царевной — в свободное от лягушки время.

— Так она сама, что ли, сжигала свою шкуру?

— Да какая разница? — Антон поплевал на пальцы и стащил хлеб с арматурины. — Иван-царевич сжигал. Царевна — это метафора. Образ его раздвоенности.

— Ты меня не путай, — Тимоха бросил корку в огонь, — налей-ка лучше.

Он протянул Антону чашку, и тот наполнил ее до краев.

— Но он, кажется, немного поторопился, ваш царевич, — заметил Сэм. — Искал потом царевну за тридевять земель. В тридесятом царстве…

— А и плевать, — почему-то сказал Тимоха…

Куртку Антон не нашел, а вот штаны принес и поставил на крышку мусорного бака. Именно поставил — такое количество краски на них было. В отблесках костра они смотрелись грозно — как монумент.

И тогда Тимоха вдруг заявил, что эти штаны нельзя сжигать.

— Надо отправить их в Больцано. В Зигмундскрон, — сказал он.

Антон с Сэмом засмеялись…

Больцано — столица Южного Тироля, а Зигмундскрон — замок на горе Монте-Рита, где альпинист номер один Райнхольд Месснер создал музей альпинизма. «Музей в облаках», как называют его журналисты.

Когда речь заходит о Месснере, Тимоха всегда оживляется. У него свои отношения с Райнхольдом — как он панибратски его называет. Дело в том, что Тимоха — единственный в стране, а скорей всего и в мире, человек, у которого есть характеристика за личной подписью восходителя всех времен. Это довольно известная история. Благодаря ей раздолбая Тимоху знают многие…

А получилось это так. В середине восьмидесятых Тимоха был бройлером. Вообще-то, бройлерными тогда назывался особый вид куриц, точнее цыплят, которым давали какой-то специальный корм, благодаря которому они за считанные дни раздувались в огромных жирных птиц. Тимохино же бройлерство заключалось в том, что за одну майскую неделю в горах Памиро-Алая он из обычного новичка, перескочив сразу две ступени, сделался разрядником. В традиционном советском альпинизме на это уходило два года. В первое лето нужно было провести двадцать дней в альплагере: прослушать курс лекций, пройти занятия, сходить в небольшой поход и, совершив наконец несложное восхождение, стать альпинистом СССР. В следующее лето — опять лагерь, опять лекции и занятия, еще четыре восхождения, и вот ты уже немного спортсмен… Тимоха стал одним из первых, кому удалось на кривой козе объехать незыблемый закон плавности спортивного роста. Поэтому когда ранним июльским утром изможденный заваленной экзаменационной сессией Тимоха отдал свои документы начальнику учебной части лагеря «Адыл-су», на него посмотрели с подозрением. А после того как он с большим трудом отжался четыре раза, упал с турника и продемонстрировал полную неспособность держать «пистолетик», его показательно отстранили от восхождений.

Именно в тот свой выезд Тимоха на всю оставшуюся жизнь возненавидел систему альпинистских лагерей — считал ее бесовским порождением и называл «Архипелаг альплаг».

Через пару недель ему все-таки разрешили выйти в высокогорную зону, но неудачи продолжали преследовать его. Для начала он проспал свое дежурство, и намеченное на этот день восхождение пришлось отменить. Товарищи по отделению чуть не побили его за это. А потом Тимоха опрокинул горящий примус с кипящим супом, ошпарив инструктора и спалив дотла продовольственный шатер. И был окончательно и бесповоротно списан…

К этому моменту Райнхольд Месснер уже совершил первое в истории человечества одиночное восхождение на Эверест, первым в истории покорил все четырнадцать восьмитысячников и был настоящей звездой мирового класса. На Кавказе он хотел подняться на Эльбрус, но погода что-то не заладилась. И пока что он просто гулял внизу, в сопровождении переводчика.

— И тут они встретились. Не могли не встретиться — как обычно подчеркивал Тимоха…

Оставаться в лагере не было смысла. Тимоха собрал вещи и приготовился к отъезду. Автобус в Минеральные Воды был через час. Командира своего отряда он нашел в столовой и через пять минут вышел оттуда, злой на весь мир, с короткой, но емкой характеристикой в «Книжке альпиниста». Можно было ехать домой.

Он немного постоял на крыльце. В лагере было сонно и тихо — почти все ушли наверх. Несколько участников, сидя за дощатым столом, заполняли маршрутные листы. Парочка стажеров резалась в настольный теннис. Из открытого окна радиорубки доносился смех. Докторша загорала на скамейке с книжкой в руках. Шмель тяжело облетал розы на клумбе.

Тут кто-то заорал: «Месснер!», и всех как ветром сдуло.

Повинуясь инстинкту толпы, Тимоха тоже пошел следом. На центральной аллее, у доски почета с выцветшими фотографиями чабанов, небольшая толпа окружала симпатичного длинноволосого бородатого мужика. Никто ничего не говорил, все просто стояли и молча пялились на него. Месснер был почему-то один, без переводчика, поэтому тоже молчал, добродушно сверкая белозубой западной улыбкой. Тимоха подошел и скромно встал за спинами. В первом ряду он заметил Жужу из Корабелки — в руках она держала лист бумаги, конверт и ручку. Наверное, письмо писала, да так и схватила все с собой…

И тут Тимоху осенило. Он уверенно потеснил впереди стоявших, подошел к Жужу, молча вынул из ее руки шариковую ручку, раскрыл «Книжку альпиниста» на только что полученной записи и подошел к Месснеру. Потом также молча протянул ему сначала книжку, а потом и ручку…

«До сих пор для меня загадка, какой смысл в автографах. За один перерыв я даю их столько, что болят пальцы. Отказаться невозможно, этого бы никто не понял, а каждый раз говорить о бессмысленности своей подписи слишком утомительно. Чувствую себя цирковой лошадью».

Эту жалобу Месснера Тимоха прочел только спустя два года. А пока что цирковая лошадь виртуозно продемонстрировала свой обычный номер. Тут как раз вернулся переводчик, и они с Месснером пошли дальше. Также без слов Тимоха вложил ручку обратно в ладонь Жужу. Потом отошел в сторону и внимательно осмотрел полученный результат. «Плохо подготовлен физически и технически, — каллиграфическим почерком было написано на развороте. — Ленив. Невнимателен. На биваке пассивен. Дальнейшие занятия альпинизмом не рекомендуются». Размашистая подпись в углу гласила: Месснер…

После этого Тимоха на долгое время стал настоящим фанатом Месснера. Развесил по стенам его фотографии, добывал книги и статьи о нем, назвал Райнхольдом кота, даже пошел на курсы итальянского, хотя потом выяснилось, что Месснер говорит на немецком.

Из какого-то интервью он выудил фразу Месснера «Раньше я бегал в гору, но теперь предпочитаю ходить на природном здоровье», которую тут же взял на вооружение, особенно ее вторую часть. В результате чего и родилось известное выражение «Сходить по Месснеру», поначалу означавшее всего лишь новый вид тренировки. Но спустя некоторое время — скорее всего от частого употребления к месту и не к месту — смысл этого выражения сильно трансформировался, и «Сходить по Месснеру» вытеснило популярное в альпинистских кругах «Сходить на Шхельду», которое взялось вообще непонятно откуда и когда-то давно заменило древнерусское «Сходить до ветру». Бедняга Месснер и не подозревал, как часто поминают в России его имя…

Тем временем штаны все-таки упали. Антон установил их снова и подпер для надежности обломком доски. Это действительно был экспонат. Памятник нашей действительности…

Антон никогда не пользовался спецодеждой. Вынужденный быть рабочим по сути, он избегал быть им по форме. И для не очень грязной работы брал свою обычную городскую одежду, в которой запросто можно было пойти, например, в театр или филармонию. Каждый раз он давал себе слово, что вот сейчас окончательно ее добьет и купит, наконец, новые брюки, новую рубашку и новую куртку. Но после стирки смотрел — а вроде ничего еще. Надевал — и хоть снова иди в театр. Но в этот раз нужно было красить, и он опять достал из чулана это чудо…

Вообще-то советская легкая промышленность не баловала альпинистов. Рыбацкие негнущиеся веревки, чудовищные обвязки, в которых неудобно было даже стоять, калечившие ноги отечественные вибрамы, бесформенные рюкзаки, уродовавшие позвоночник, — вот нехитрый набор, который она могла предложить. Хотя это и противоречило негласному утверждению, что до тех пор, пока три тысячи километров границы с Китаем проходит по горам, альпинизм в СССР будет процветать. И вот, под занавес, она наконец-то разродилась восходительскими штанами…

Это было что-то среднее между солдатским галифе, рабочим полукомбинезоном и скафандром водолаза: толстый негнущийся брезент цвета хаки, металлические молнии и стальные заклепки. В таких штанах удобно было выходить в открытый космос. Совершать в них горовосхождения было проблематично. Федерация выдала их всем, кто должен был ехать на первенство Союза. Но Союз неожиданно развалился, и первенство не состоялось…

Зато в новой российской действительности они неожиданно пришлись как нельзя кстати. И теперь заслуженно возвышались на своем импровизированном пьедестале. Так и не побывавшие в горах— зато объехавшие полстраны в бессчетном количестве халтур и покрывшиеся таким слоем краски, что перед каждой новой работой их приходилось топтать ногами — иначе надеть штаны было попросту невозможно…

Наконец, Антон поднялся. Нетвердо держась на ногах, собрал валявшиеся вокруг масляные тряпки, картонные коробки и газеты и швырнул все это в огонь. Потом кинул туда же всю оставшуюся лозу, поворошил обрезком металлической трубы и, дождавшись момента, когда костер взвился до небес, бросил в него штаны. Ему действительно хотелось покончить со всем этим. Хватит…

Потом Антон налил себе полную чашку самогона и стоя выпил.

— Мне стали слишком малы твои тертые джинсы, — грустно сказал он…

Дальнейшее Антон помнил смутно — так, какие-то вспышки. Кажется, Тимоха сказал, что лучшие времена уже наступили. И, видимо, сходил за водкой. Потом Сэм заявил, что начал видеть в темноте и сейчас пойдет за виноградом. Тимоха вроде бы его отговаривал: охрана, мол, будут стрелять, к тому же виноград уже давно собран. Но Сэм настаивал, что охраняют только бахчу, и пропал. Потом он появился — почему-то весь мокрый, волоча за собой холщовый мешок. Вывалил содержимое на землю — и, правда, виноград…

Проснулся Антон от холода. Он лежал на мокром от росы Тимохином спальнике. Вокруг был туман. Сам Тимоха покачивался в гамаке и курил. Сэма не было видно. Голова была ясная, но тело совершенно разбито. Подниматься не хотелось. Антон привстал на четвереньки, расстегнул молнию, забрался в мешок и снова лег. Было очень тихо. Туман двигался неравномерно; опоры вышки, деревья, кусты будто плыли сквозь легкое белое облако. Антон повернулся набок. На цветочном лугу немного развиднелось, и на мгновение он увидел аиста. Тот стоял в высокой траве, неподвижно склонив голову…

Сэм появился из вагончика с зубной щеткой в руках — свежий и бодрый. Все-таки чемпионская закалка. По пути зачерпнул воды из бочки, подошел к костру и стал методично чистить зубы. Потом прополоскал рот и сплюнул на серые угли. Штаны так и не сгорели полностью — дотлевавшие куски брезента, с молниями и заклепками, еще дымились на пепелище.

— А все-таки невозможно до конца расстаться со своим прошлым, — мрачно пошутил Сэм…

Пока поднимались на вышку, туман рассеялся и стало ощутимо припекать. Спускать барахло на себе уже не было времени. Поэтому все, что было можно, просто скидывали вниз. Вскоре Тимоха разглядел на дороге Юрочку. Тот шел медленно, с остановками. Потом свернул к винограднику и лег на землю. Минут через десять поднялся и двинулся дальше. Когда он наконец выбрался на площадку, все вещи были уже сброшены. Вечнозеленый Юрочка выглядел довольно бледно. В своих круглых черных очках он напоминал кота Базилио. Для более полного сходства не хватало только белой трости. Он устало облокотился на перила и бессильно уронил голову на руки.

— Ты как раз вовремя, — сказал Сэм.

Юрочка не реагировал и вообще не подавал никаких признаков жизни. Только еле слышно сопел.

— Ну что, — спросил Антон сочувственно, — как она, богиня?

— Мадонна, — уточнил Тимоха.

Юрочка тяжело приподнял голову и взглянул на Тимоху. Черные очки блеснули на солнце.

— Ничего нового, старик, — бесцветным голосом проговорил он. — Все та же мокрая дыра…

В полдень тормознули совхозную полуторку. Сидевшие в кузове хуторские женщины потеснились, оттащив к ногам свои узлы. Юрочка сразу же обнял свой рюкзак и устало ткнулся в него лицом. Антон привалился спиной к заднему борту. Тимоха и Сэм старались держаться ровно, но на фоне пышущих здоровьем хохлушек даже атлетически сложенный Сэм выглядел заморышем.

Женщины постарше смотрели в упор. В их глазах читалась смесь жалости, брезгливости и какого-то этнографического любопытства. Молодые девчонки, лузгавшие семечки, наоборот посматривали с интересом, но как-то искоса — робко и осторожно.

— До дому? — спросила чернобровая, похожая на цыганку женщина.

— Да, — сказал Сэм. — На родину…

Машина тронулась, и женщины затянули прерванную песню. Это была длинная и мелодичная украинская песня, слов которой Антон не понимал. Машину сильно качало на ухабах, справа и слева шли бесконечные виноградники. Потом хуторские спели еще одну песню. Когда же и эта песня закончилась, чернобровая женщина усмехнулась и хитро глянула на соседок.

— Ну, а теперь нехай москали заспивают свои москальские песни! — вызывающе сказала она и посмотрела на Сэма.

Сэм никак не отреагировал на этот призыв — кажется, он спал сидя. Тимоха напрягся и втянул голову в плечи. Антон искоса глянул в их сторону. У одного фамилия Кобахидзе, у другого Хартыкайнен. Ни хрена себе москали! А лежавший мордой в клапане Юрочка так и вообще давно уже был германским бюргером. Жителем города Бремен.

Машину сильно тряхнуло, Юрочка поднял голову и с недоумением посмотрел вокруг. На щеке у него отпечатался след от металлической пряжки…

Он уехал неожиданно для всех, когда Людка вдруг оказалась немкой. В Бремене они отдали детей в школу, купили машину. Людка устроилась на работу, а Юрочка все что-то тянул. В Германии ему не нравилось.

— Скучно, — жаловался он в письмах.

И через пару лет стал наезжать на работу в Россию… Даже язык он учил лениво — продавцы в магазинах его не понимали, он их тоже. Там, в Германии, Юрочка вдруг стал патриотом России. Читал только российские газеты, смотрел исключительно российские фильмы.

— В гривнах вся сила мира, брат, — говорил он, когда они с Антоном ходили в украинский обменник.

В тоже время возвращаться назад он не собирался: в Германии проще было получать визы. Там он увлекся дайвингом, по несколько раз в год ездил к морям и океанам…

Машину снова тряхнуло. Сэм тоже очнулся и посмотрел на часы.

Одна из девчонок протянула Юрочке горсть семечек. Он глянул сначала на протянутую ладонь, потом на саму девушку.

— Да нет уж, спасибо…

— А чого? — удивилась она и передвинула семечки Сэму.

Сэм подставил руку, и она высыпала их ему.

— Что она сказала? — Юрочка повернулся к Тимохе.

— Я не понял, — сказал Тимоха.

— Вай нот, — перевел Сэм.

— Съесть стакан семечек — все равно, что вылизать метр асфальта, — пробурчал Юрочка.

— Ну и зря, — Тимоха тоже взял у Сэма несколько семян.

— Что русскому здорово, то немцу смерть, — сказал Сэм…

Кофе был выпит. Антон поблагодарил женщину за стойкой и пожелал ей удачи.

Уже заметно посветлело, но фонари еще продолжали гореть. Площадь у «Заневского Каскада» была непривычно пустой. Возле продовольственного ларька разгружали машину с пивом. Таджики в ярких жилетах мели тротуары. Устало мерцала реклама игорного клуба. Маршруток еще не было.

Из-за поворота выехал пустой троллейбус. Антон прибавил шагу. Чувствуя, что не успевает, побежал. Водитель немного притормозил и открыл заднюю дверь. Антон на ходу запрыгнул в салон, прошел в середину и сел на холодное пластмассовое кресло.

Запотевшее окно делало привычный пейзаж каким-то нереальным. Антон с трудом узнавал знакомые места. Он протер стекло рукой, но стало только хуже. Слева шли бесконечные металлические гаражи. Справа пустырь, трубы бывшего химзавода. На полуразрушенном кирпичном заборе мелькнула надпись «Капитализм — дерьмо». Потом был новый путепровод, и сразу же за ним — родной до боли спальный район.

А вот и провал между хрущевками, за которыми — чуть в глубине, почти скрытая деревьями — его кирпичная точка. Четыре окна на верхнем этаже были темные — еще спят, наверное. Антон против воли, как прикованный, смотрел на свои окна, пока их не заслонила стена девятиэтажки. Было очень странно проезжать вот так, мимо собственного дома, когда раньше ты миллион раз выходил на этой остановке…

За эти полгода Марина ни разу ему не написала. Он, естественно, тоже. Хотя чего уж тут естественного…

Антон отвернулся и стал глядеть в другую сторону. Злости не было. Но и доброты тоже. Не было ненависти и не было любви. Даже обиды уже не было. Только печаль и опустошенность.

Может, именно так и бывает после смерти? Каким-нибудь ранним осенним утром на улице промозгло и сыро — а в твоей квартире уютно и тепло. Там все в точности так же, как было при тебе, — карта мира на стене, фотографии друзей, гитара, одежда в шкафу. Жена и дочка мирно спят в своих постелях. А ты едешь мимо в дребезжащем и холодном троллейбусе и с непривычной ясностью понимаешь, что никогда уже больше не зайдешь в свой дом, не снимешь с полки любимую книжку, не погладишь собаку… Это только в стародавние времена часовой всех времен переправлял мертвецов на лодке. Сейчас-то уж вряд ли так. Пропускная способность маленькая…

Троллейбус въехал на мост, и за окном показалась черная вода в гранитных берегах. Нет, Стикс еще не замерз… А Харона закрывала реклама зубной пасты «Дентал плюс». Улыбающаяся девушка с идеальным прикусом демонстрировала изящный тюбик. Всю эту красоту венчал слоган «Забудь про кариес!» Хорошая, кстати, надпись на могиле…

Антон вспомнил, как Юрочка, упившись на отвальной по поводу своего отбытия в Германию, кричал:

— Геморрой побежден, у ангины нет шансов, у гриппа нет будущего — мне больше нечего делать в этой стране!..

Троллейбус спустился на левый берег и резво покатил по широкому бульвару мимо помпезных сталинских построек. Свинцовые тучи низко висели над плоскими крышами. Машин было мало, людей еще меньше…

Антон сошел возле булочной. Аид — край вечной тьмы — принял его как родного.

2

Немного потеплело.

Коротким путем, через дворы и заброшенный стадион, Антон вышел к трехэтажному особняку довоенной постройки. Похоже, здесь тоже еще спали. Хотя «Пежо» возле парадной уже не было.

Он перебрался на огороженную кустами детскую площадку. Чтобы туда попасть, пришлось форсировать огромную лужу, в которую для удобства были положены кирпичи и принесенная с помойки картонная дверь, уже порядком размокшая.

Антон сел на изрезанные витиеватыми иероглифами качели и огляделся. Карусель была сломана, бетонная урна опрокинута набок. В песочнице лежали окурки, сплющенные пивные банки и порванный резиновый мяч. На все это равнодушно взирал пустыми глазницами двухметровый гипсовый Абрам с отбитым носом и раскрашенными помадой губами.

В этой песочнице Антон играл почти до самой школы — детскую площадку было хорошо видно из окон квартиры, где они тогда жили и где теперь жила его сестра. И все эти семь лет он бессчетное количество раз пытался отломать таинственную штуковину, на которую опирался покрашенный серебрянкой дядя — то ли ружье, то ли палку, то ли какой-то длинный молоток. Сейчас-то ее уже не было, этой штуковины. Давно вырвали с корнем. Остались только огрызки металлических прутьев, на которых она держалась…

В первую зимнюю сессию, когда Дрюня ночевал у него перед экзаменом по теории архитектуры, они сидели на кухне.

— О, а это кто? — удивился рассеянно смотревший в окно Дрюня, разглядевший в бушующей метели темный силуэт, освещенный качающимся фонарем.

— А это первый в стране заслуженный мастер спорта по альпинизму, — сказал Антон.

Дрюня решил, что Антон его разыгрывает.

— Какие уж тут шутки. Это, Дрюня, спина Крыленко сквозь пургу видна.

Антон принес ему книжку «В заоблачные выси», и теория архитектуры пошла прахом. Дрюня от души веселился и полночи цитировал солдата революции, большевика ленинской гвардии, организатора первых революционных трибуналов, прокурора республики, наркома юстиции и государственного обвинителя, именем которого была названа улица Антонова детства.

Из этой же книжки Дрюня узнал, что подпольная кличка «этого замечательного, жизнерадостного и душевного человека» была Абрам и что «на лацкане этого организатора и участника первых памирских экспедиций всегда можно было видеть значки "ГТО" и "Альпинист СССР"».

В общем, Дрюня был под впечатлением. После этого где-нибудь у черта на рогах, в каком-нибудь отдаленном и труднодоступном горном районе, когда все лежали едва живые на очередном сумасшедшем подходе, частенько раздавался его голос.

— Николай Васильевич, откуда у вас берутся силы, чтобы прокладывать путь в этом зыбучем снегу? — вопрошал Дрюня.

И сам же отвечал:

— Представьте, что перед вами залегла белогвардейская цепь. В атаку пошли коммунисты и комсомольцы. Опрокинут они врага, обратят его в бегство — значит, приблизят победу революции. Не преодолеют — все погибло. Думайте постоянно об этом, и у вас в жизни всегда хватит сил, чтобы взять любой, даже самый тяжелый рубеж…

Легкое покачивание и монотонный скрип качелей убаюкивали — так и заснуть недолго. А там, глядишь, и замерзнуть насмерть. Антон забрался на сиденье с ногами, и качели сильно накренились. Сидеть на спинке было неудобно, можно было легко потерять хрупкое равновесие и свалиться в грязь. Герман Буль, когда замерзал на Нангапарбате, тоже нашел качающуюся плиту и простоял на ней всю ночь, чтобы не уснуть…

Наконец зажегся свет на кухне. Антон аккуратно выбрался обратно на сушу и постучал в окно на первом этаже.

В альпинизм Антон попал в пятнадцать лет. Его привела туда сестра. До этого были три с половиной класса музыкальной школы, театральная студия, несколько занятий мотокроссом и несколько приводов в милицию.

Родители видели в этом движение по нисходящей. Более того — стремительное падение. Преподавательница по классу фортепьяно, кстати, тоже.

— Душу на мотор променял, — укоризненно бросила она, случайно встретив Антона в гастрономе.

Чтобы остановить деградацию, созвали небольшой семейный совет, на котором Антон отсутствовал по причине все того же мотокросса. На повестке стояли два основных русских вопроса: кто виноват и что делать. Причем ответ на первый был заранее известен…

Неожиданно для всех Наталья предложила альпинистскую секцию, в которую ходила сама. С ее стороны это был настоящий подвиг, потому что девушки ее возраста обычно держали младших братьев на расстоянии выстрела — чтобы не путались под ногами и не мешали крутить романы с мальчиками. Привести брата в студенческую компанию было позором. Все равно, как если бы бабушка провожала тебя на ночную дискотеку…

Когда же пропахший куревом и бензином Антон заявился наконец домой, ему было сделано предложение, от которого он — прямо как Марлон Брандо — не смог отказаться. Теперь хоть какая-то часть его свободного времени должна была проходить под надзором. Родители Антона еще долго воспринимали альпинизм как вынужденную альтернативу колонии для несовершеннолетних…

На следующий же вечер Антон вышел на Техноложке и, сверяясь с нарисованной специально для него схемой, перешел дорогу. Здание строительного института выглядело солидно. Орден Трудового Красного Знамени угрожающе нависал над входом.

Антон зашел внутрь. Внизу был просторный холл, по центру которого стоял огромный бюст Ленина. Две лестницы — слева и справа — вели на балюстраду второго этажа. Антон, озираясь по сторонам, поднялся наверх. Здесь было довольно темно, в продолговатых нишах белели статуи Аполлона и Венеры…

В коридоре у спортзала было пусто. Он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В дальнем углу разминались гимнастки, зеленый дощатый пол был расчерчен желтыми кругами, пара баскетбольных колец свисала с потолка, вдоль правой стороны тянулась шведская стенка. Антон аккуратно прикрыл дверь, отошел в сторону и залез на высокий подоконник. Окно выходило во двор-колодец. На другой стороне колодца была видна учебная архитектурная мастерская, студенты что-то рисовали на белых листах ватмана… Мимо Антона прошел высокий солидный мужчина со шкиперской бородкой. Антон занервничал — в школе уже давно согнали бы на пол, но мужчина даже не обратил на него внимания. Тогда Антон устроился поудобнее, и тут на противоположной стене увидел стенд. Крупными буквами сверху было написано: «Альпинизм»…

Про альпинизм Антон ничего не знал. Крошечная фотография и несколько строчек из детской книжки «Путешествие в страну Спортландия» не прояснили ситуацию.

У друзей и одноклассников все было понятно: они ходили в какие-то кружки, в любой из которых мог записаться и сам Антон. Боб собирал рефлекторный телескоп, у Шивы был желтый пояс по каратэ, Илюша двигал фишки и был почти гроссмейстером.

Здесь же все было таинственно и загадочно — для школьников не существовало кружков с таким названием. Это было «только для взрослых», что-то запретное и манящее из большого мира…

Антон спрыгнул на пол и подошел к стенду. Дрожь первооткрывателя охватила его. Сейчас завеса приоткроется, и он узнает, что ждет его в будущем…

Прямо под заголовком шел такой текст: «Альпинисты — материально не обеспеченные люди свободных профессий, ведущие легкомысленный и беспорядочный образ жизни. Узкий индивидуализм и распущенность — их характерные особенности».

Ниже было наклеено довольно много фотографий. Одна из них привлекла внимание Антона. На ней три человека полулежали на острой каменистой вершине и смотрели вдаль на уходящие в бесконечность горные цепи. Была какая-то завершенность в их свободных и расслабленных позах. Они никуда не спешили, время для них будто остановилось.

На другой фотографии, уже в лесу, с малопонятным содержанием и кучей народа, Антон разглядел на заднем плане криво прибитый к дереву плакат «Если альпинизм мешает работе — брось работу».

Вообще, на снимках было много улыбок, радостных и даже счастливых лиц.

Среди прочих бросалась в глаза еще одна фотография. Судя по надписи, она была сделана на высшей точке страны. Там человек стоял на коленях прямо в снегу, склонившись над металлической плитой, обозначавшей эту самую высшую точку. Но было такое ощущение, что он стоял на коленях не от усталости. Это больше походило на молитву, на поклонение какому-то богу, имени которого Антон пока еще не знал…

Он продолжал внимательно изучать стенд. О, вот еще… В правом нижнем углу был листок с отпечатанной на машинке выпиской из медицинской энциклопедии. Антон начал читать.

«Альпинизм — в дальнейшем для краткости А. — восхождение на труднодоступные горные вершины, вид спорта. А. зародился в Альпах Швейцарии, где были совершены первые восхождения на высшую точку Альп — вершину Монблан. А. как вид спорта служит укреплению здоровья и является средством активного отдыха. А. — один из наиболее сложных видов спорта, требующий высокой физической, технической и моральной подготовки. А. могут заниматься юноши и девушки не моложе восемнадцати лет (так вот в чем дело!), а в высокогорных экспедициях принимают участие только спортсмены, достигшие двадцати четырех лет.

Причины А. разнообразны. Помимо наследственного предрасположения, развитию А. способствует напряженная умственная работа, связанная с сидячим образом жизни. В большинстве случаев А. не сопровождается болезненными симптомами. Иногда же отмечаются жалобы на «приливы» к голове и появляющийся вслед за этим озноб, холодный пот и шум в ушах. Бывает, что в течение более или менее длительного периода после А. остается ложное ощущение несуществующей конечности или ее части — кисти, стопы, пальцев (так называемые фантомные ощущения). У некоторых А. продолжается и в браке, при нормальной половой жизни, или возобновляется на отдельных ее этапах, иногда совершенно вытесняя, заменяя нормальную половую жизнь…»

— Зачитался? — Антон почувствовал удар в спину и обернулся. Это Наталья, подкравшись сзади, врезала ему подрамником.

У входа в зал уже собралась небольшая толпа студенческого вида парней и девушек. Наталья подвела его к ним.

— Ну, давай, говори, — строго сказала она.

Антон и сам понимал, что надо что-то сказать, но вместо этого, наоборот, замкнулся. Пауза затягивалась, но неловкости не было. Было какое-то доброжелательное внимание, которое он чувствовал.

— Ну что, так и будешь молчать? — снова сказала сестра.

— Я хочу заниматься альпинизмом, — выдавил наконец Антон каким-то сиплым и неестественным голосом.

Все засмеялись, и в этот момент за его спиной раздался чей-то саркастический голос:

— Ничего! Это пройдет!

Антон обернулся и в первый раз увидел Вовика.

3

— А где вещи? — Вовик протер кухонный стол, собрал хлебные крошки в ладонь и выбросил в мусорное ведро.

— Сэму отдал. Не хотелось таскаться с баулом по Москве. Ты один, что ли?

— Наталья уже на работе, хотела сегодня пораньше начать.

— А девчонки?

— Юлька у подруги, диплом рисует. Марго дрыхнет еще. Кофе?

— Давай лучше чаю.

Вовик залил воду в чайник и нажал на клавишу.

— Ты бы рассказал, что ли, про эту одиссею безумную, — Антон грел руки о батарею. — А то мы там, за границей, совсем отстали от жизни.

— Почему безумную?

— Ну, как-то необычно…

Вовик достал из посудомоечной машины чашки, вынул из холодильника масло и сыр.

Идею подал Мутный. Сначала хотели в Хельсинки и Стокгольм, на пароме. Но там сразу же куча проблем — визы, паспорта. И переиграли на Кижи. Четыре полных дня, плюс Валаам, — он высыпал из узорчатой жестянки горсть кураги, подошел к раковине и начал ее промывать. — Толстый сделал широкий жест и взял все расходы на себя. Правда, пока раздумывали, чуть без теплохода не остались. Так что наш крейсер «Аврора» последний в этом сезоне. Мы закрываем навигацию…

— Народу много?

— Больше ста человек.

— Откуда столько?

— Ну, с женами, с мужьями. Все-таки круглая дата. Юбилей, понимаешь, — Вовик выложил курагу на блюдце и вытер руки. — Слушай, может, ты есть хочешь? В меня-то с утра вообще ничего не лезет.

— В меня тоже. А из-за бугра будет кто-нибудь?

— Кунин уже здесь, израильтяне в полном составе, про Юрочку ты и сам знаешь. Будет даже Люси со своим американским мужем, сегодня прилетают.

— Фантастика. Даже не верится…

— Из туземцев не будет Юлика — пропал куда-то. Танюха заболела и скорее всего не сможет. Стася тоже вся в каких-то делах. Ну, и Папа как всегда под вопросом, хотя сейчас он как раз в Питере.

В ванную прошлепала сонная Рита.

— О! Тоха! — она помахала ему рукой. — С приездом! Ты уже насовсем вернулся?

— Пока только до вечера.

— Тебя тоже взяли на «Корабль Дураков»? — прокричала она уже через дверь.

— Э, поаккуратнее в выражениях! — громко запротестовал Вовик. — Не обижай наш маленький броненосец «Потемкин»!

В ванной зашумела вода.

— У меня с «Потемкиным» плохие ассоциации, — поморщился Антон.

— Ты про выбитый глаз?

— Про червей в мясе.

— Да ладно тебе. Будет на что рыбу ловить, — вода закипела, Вовик заварил чай и сел наконец за стол. — На студии-то был?

— Нет.

— А чего так?

— Да вот так, — Антон налил себе заварки, кинул сахар и начал сосредоточенно его размешивать.

— И не звонил даже?

— Да нет, почему же, звонил. С уличного автомата.

— Ну, и что?

— Сказал «здрасьте». Попросил к телефону этого чела… — Антон отвечал нехотя, через силу.

— Какого?

— Продюсера, — Антон глотнул чаю.

— Ну?

— Ну, он взял трубку, говорит: «Але?» — Антон замолчал.

Вовик тоже налил себе чаю.

— Ну, а ты?

— Опять сказал «здрасьте». Назвал себя…

— А он что?

— Он долго вспоминал, кто я такой; кажется, так и не вспомнил…

Антон снова замолчал.

— А ты?

— Наша с тобой беседа напоминает разговор двух восьмиклассниц, у одной из которых появился мальчик, — засмеялся Антон. И затараторил, передразнивая тонкий девичий голосок. — Ну, а он? А ты? А он? А ты ему что?

— Так потому что ты сам ничего не рассказываешь, — возмутился Вовик. — Приходится все из тебя вытягивать.

— Да нечего там рассказывать. Грустно все это, — Антон вертел в руках чайную ложку. — Сценария он не прочел. Сказал, что у него нет времени читать сценарии. Попросил в двух словах рассказать сюжет. Я ответил, мол, на кой хрен писать двести страниц текста, если все можно объяснить в двух словах. Тогда он поинтересовался, зачем я все это ему прислал. Я в свою очередь спросил, куда же надо было все это посылать — на мебельную фабрику, что ли?

Антон опять замолчал.

— Ну?

— Тогда он спросил, чего же я, собственно, хочу.

— А ты?

— Сказал, что хочу того же, чего и любой нормальный человек — славы и денег, — Антон положил ложку на стол. — На этом официальная часть визита закончилась, и мы с Юрочкой пошли гулять.

— Печально, — Вовик поднялся, подошел к окну и раздернул шторы. На улице было уже совсем светло. — Ты бы все-таки поел чего-нибудь. Омлета может сделать?

— Не хочу, правда.

— Как столица?

— Жирует столица.

— Были где-нибудь?

— Как обычно — мавзолей, зоопарк.

— Он что, открыт еще?

— Ты чё, там полно зверей.

— Я про мавзолей.

— А, — засмеялся Антон. — Открыт, конечно, куда же он денется. Вот бы кому продюсером работать. Единственный в этой стране человек, для кого важнейшим является кино.

В коридоре заиграл мобильник.

— Началось, — Вовик быстро пошел к телефону.

Антон отхлебнул чаю, придвинул блюдце с курагой, покрутил, потом отодвинул обратно…

В зоопарке они и вправду были. Провели там почти весь день. Антону больше всего понравился фенек, крошечный пустынный лис. А Юрочке вомбат — такой австралийский сумчатый с круглыми ушами, который как заведенный носился по своему загону. Юрочка проторчал возле него, наверное, с час, провел фотосессию, пытался кормить чипсами и был в совершенном восторге. Сказал, что когда построит собственный дом, то обязательно заведет ручного вомбата.

— Бассейн для него сделаю, — размечтался он.

— Ты, кажется, перепутал его с Тем, кто сидит в пруду, — засомневался Антон.

— Ерунда, — заверил Юрочка. — Куплю ему акваланг, ласты. И сделаю из него настоящего дайвера!

Потом пошли в центр, постояли на Крымском мосту. Антон облокотился на парапет и смотрел на Пречистенскую набережную. Впереди громоздился Кремль, за спиной гудело Садовое кольцо, внизу суетились тысячи людей, неслись потоки машин. Равнодушный, поглощенный своими делами муравейник…

А Юрочка все улыбался и горстями ел чипсы.

— Ты о чем сейчас думаешь? — вдруг спросил он.

Антон не отвечал, наверное, минуту.

— Я думаю — неужели кому-то из них нужно мое кино? — наконец сказал он. — А ты о чем?

— О вомбате, — Юрочка запрокинул голову и высыпал в рот остатки чипсов. — Вомбат-батяня, батяня-вомбат! — заорал он во все горло. — За нами Россия, Москва и Арбат!

А потом Юрочка поехал в Домодедово встречать Людку, а Антон взял билет на этот странный мурманский поезд…

— Слушай, мне на совещание надо, — Вовик вернулся на кухню и стал озабоченно рыться в стопке бумаг на подоконнике.

— Я тоже пойду, — Антон поднялся.

— Может, останешься? Марго скоро уйдет, а часам к пяти уже и Наталья вернется.

— Как-нибудь в другой раз.

Они переместились в прихожую. Вовик торопливо собирал сумку.

— Куда направишься?

— К Максу поеду, — Антон надел кроссовки и прислонился к двери. — Слушай, дай мне свитер какой-нибудь.

Вовик быстро пошел в дальнюю комнату, долго хлопал там дверцами шкафа. До Антона донеслось его недовольное бормотание. Потом вернулся в прихожую, начал обыскивать стенной шкаф.

— На кого это ты ругаешься?

— Да ну, блин. Три женщины в доме, а порядка — ноль.

Вовик снова ушел и наконец вернулся со свитером в руках. Критически его осмотрел и протянул Антону.

Антон надел свитер, и по телу сразу же разлилось приятное тепло.

— А жизнь-то налаживается! — улыбнулся он и втянул носом воздух. — Костром пахнет…

— Ездили тут с конторой на шашлыки. Ну что, идем?

Вовик вытащил из кладовки велосипед, взял его под мышку, и они вышли на улицу. Остановились под окнами. Вовик проверил, как накачаны шины, и недовольно хмыкнул. Потом закинул ногу, вставил в стремя и передвинул съехавшую на бок сумку за спину.

— К родителям заедешь? — спросил он напоследок.

— Нет.

— Они тебя ждут.

— Лучше уже потом, когда вернемся.

— Почему?

— Не хочу, чтобы меня жалели.

— Ну, смотри…

Они попрощались до вечера, и Антон пошел к метро.

Вовик, сколько Антон его знал, всегда ездил на велосипеде. Ничего не изменилось даже с неизбежным появлением престижной машины. Хотя это и выглядело не очень солидно для его возраста. И уж тем более для должности главного архитектора самой известной в городе мастерской.

В то последнее школьное лето, в день отъезда, он тоже появился на перроне с великом. Правда, тогда это был не модный «Атом» с карбоновой рамой, а обычный «Старт-шоссе». Был конец июня, самый разгар белых ночей — светлое небо, несмотря на поздний час… Антон впервые в жизни уезжал далеко, и к тому же один. Помимо собственного рюкзака у него было еще двенадцать мест: четыре здоровенных баула, четыре тяжеленные картонные бочки и четыре совершенно неподъемные коробки, перетянутые резинками от эспандера. Когда он пришел к поезду, все это хозяйство уже было аккуратно разложено по третьим полкам его плацкартного вагона и занимало чуть не три отсека подряд. Антон так и не понял, чья невидимая рука все это проделала, потому что провожали его только Вовик и Наталья.

Он ехал в Азию. Ехал просто так, за компанию, — чтобы наконец-то увидеть все собственными глазами… Отправиться полноправным участником в альпинистский лагерь, куда-нибудь на Кавказ, на который уже укатили почти все и куда через неделю собирались двинуть и Вовик с Натальей, он не мог по малолетству. А самые старшие собирались в Фанские горы — на спортивный сбор и на чемпионат. Туда летел только что закончивший аспирантуру Виталий, там должен был наконец-то появиться легендарный Виктор, отбывавший два года лейтенантом в вологодских лесах, туда должны были подъехать уже работавшие инженерами Эдик и Альберт, ожидавшие со дня на день — один отпуска за свой счет, другой увольнения по статье за прогулы.

— Поехали с нами, — сказал Альберт. — Погуляешь внизу с биноклем и рацией. Не торчать же все лето в городе…

Когда поезд тронулся, Наталья бежала рядом с вагоном и махала вслед, а Вовик шел чуть в стороне и катил свой велосипед…

В Москве была пересадка. Весь день и часть ночи Антон просидел на куче своего барахла, сваленного носильщиком в зале ожидания Казанского вокзала. Поезд на Самарканд уходил в пять утра. У него был тридцать четвертый номер, и он был скорый, что полностью совпадало с названием нашумевшего фильма-катастрофы, который Антон посмотрел за неделю до этого с Бобом и Илюшей.

За полчаса до отправления подали состав. Шатаясь от усталости, Антон перетащил вещи к вагону. Завидев гору тюков, проводник-узбек наотрез отказался его пускать.

— Почему? — забеспокоился Антон. — У меня же билет.

— Ты можешь брать только тридцать шесть кило, а у тебя тут полтонны, — объяснил проводник.

Уговоры и мольбы не помогали.

— Ну, пожалуйста, — просил Антон.

— Вот сам — поезжай, — проводник был неумолим. — А вещи багажом отправь.

— Что же делать? — Антон был в отчаянии.

Проводник молчал. На его невозмутимом восточном лице не отражалось никаких эмоций.

До отхода оставались считанные минуты. Антон заметался по платформе. Бригадир долго не хотел ничего слушать, но когда Антон заплакал — сжалился. И объяснил, что же надо делать. Антон дал проводнику три рубля, и вопрос был решен.

Долгожданная взрослая жизнь началась…

На третью ночь поезд объезжал Аральское море. Антон лежал без сна. От духоты в вагоне не спасали ни открытые окна, ни распахнутые в тамбур двери. Наконец он не выдержал и слез со своей верхней полки. Поправил постоянно сползавший матрас, закинул свесившуюся, скрутившуюся жгутом простыню.

В туалете попробовал кран, но воды уже не было. Он вышел в тамбур. Поезд еле тащился. Сквозь разбитое окно виднелась черная степь и круглая кровавая луна. Антон открыл входную дверь и сел на ступеньки. Пожухлая трава мелькала под ногами в тусклом прямоугольнике света.

Вдруг поезд начал тормозить. В стороне показались одноэтажные строения из саманного кирпича. Освещенные луной, они выглядели зловеще, вместо окон зияли черные провалы. Поезд не останавливался, а продолжал медленно двигаться. Антон спрыгнул на землю и пошел рядом. Не было ни перрона, ни станции, ни фонаря — только голая степь и десяток домов. Потом он увидел бегущих к поезду людей…

Раскрылась дверь уже давно переставшего работать вагона-ресторана. Толстый небритый официант выхватывал из тянущихся к нему рук деньги и прямо на ходу сбрасывал вниз мешки с картошкой, бидоны с молоком и коробки с тушенкой. Одна из коробок лопнула от удара о землю, и банки покатились в придорожную пыль…

Поезд опоздал почти на сутки. Вместо раннего утра пришел уже в ночи. Антон высунулся в окно, пытаясь в разноцветной толпе встречающих разглядеть своих, но никого почему-то не было. Попутчики, один за другим, торопливо проталкивались к выходу, и вскоре вагон опустел. Потом на платформу спустился проводник, сменил табличку «Москва-Самарканд» на «Самарканд-Термез». Обжитый и почти родной уже поезд сразу стал каким-то чужим. Антон подождал еще немного и начал в одиночку перетаскивать вещи через пути.

Несмотря на поздний час на вокзале было многолюдно и шумно. В глазах рябило от яркого света фонарей и моря пестрых стеганых халатов. В ушах стоял звон от тепловозных свистков и усиленных громкоговорителем объявлений на незнакомом языке. Толпа стремящихся попасть в Термез пассажиров уже осаждала платформу. Антон с трудом продирался сквозь плотный встречный поток.

Почему-то было много военных. Особенно бросалась в глаза компания десантников в ярко-голубых беретах. Они стояли под окнами ресторана, вызывающе поглядывая по сторонам. У одного из них был перебитый нос и жуткий рваный шрам в пол-лица. Антон видел, как он схватил за руку проходившую мимо симпатичную узбечку. Та испуганно вырвалась и шарахнулась в сторону. Стоявшие рядом молодые парни отводили глаза…

Найти свободное место было непросто. Все скамейки вокруг были заняты. Еще больше народу сидело прямо на земле. Антон чуть не наступил на старика, который лежал прямо поперек дороги, положив голову на свернутый рулоном ковер.

Когда он волочил рюкзак с коробкой мимо ресторана, десантник со шрамом двинулся в его сторону. Антон прибавил шагу.

— А ну, стоять! — раздался окрик за спиной.

Антон припустил еще быстрее, и десантник переключился на кого-то другого. Следующие одиннадцать ходок Антон на всякий случай сделал в обход, хотя это было дольше и тяжелее.

Перетащив наконец вещи к зданию вокзала, Антон сел на баул и устало привалился спиной к теплой стене. Было очень душно, и страшно хотелось пить. Он оттянул ворот вымокшей футболки. Напротив него была клумба с розами, их сильный аромат чувствовался даже на расстоянии. Рядом с клумбой стоял небольшой питьевой фонтанчик, но сейчас он не работал. Прислонившись к фонтанчику, сидела старуха-узбечка. Уткнувшись головой ей в колени, спал голый ребенок.

Мимо прошел милиционер в белой рубашке с короткими рукавами. Подозрительно глянул на коробки и бочки.

Антон посмотрел на свои наручные часы — было уже начало первого.

Вдруг из толпы снова возник десантник со шрамом и направился в его сторону. Антону стало не по себе. Тот остановился совсем рядом и вперил в Антона недобрый взгляд.

— Ты куда сбежал, козел? — дыша перегаром, проговорил он.

Антон молчал.

— Это у тебя что? — десантник пнул ногой баул. — Что за шмотье?

Антон поднялся на ноги.

И тут из-за угла вынырнули Алик и Виталий. Оба они чему-то смеялись. Следом появился улыбающийся Виктор — в военной форме и надвинутой на лоб фуражке. В руке у него была сетка с лепешками и полупустой стеклянной бутылью — весь этот день они проторчали в привокзальной чайхане, мешая зеленый чай с красным портвейном.

— Что случилось, дружище? — Виктор мгновенно оценил ситуацию и подошел к десантнику.

Тот мельком бросил взгляд на бульдозер в петлице и презрительно смерил Виктора взглядом:

— Чего лыбишься, строитель? — его угрожающий тон не обещал ничего хорошего.

— Да так, просто радуюсь жизни, — Виктор продолжал широко улыбаться.

— Ты не знаешь жизни! — резко сказал десантник.

— Ты прав, старик, — обезоруживающе рассмеялся Виктор. — Жизнь слишком сложна, чтобы ее знать…

Подошел Алик:

— Успокойся, брат, такой хороший вечер, давай не будем его портить.

— Я же тебя одним ударом… всех вас… — проговорил десантник, но уже как-то беззлобно, скорее, по инерции.

— Конечно, старина, никто в этом не сомневается, — добродушно сказал Виктор. — Но лучше глотни вина. У нас отличное домашнее вино. Присядь. Ты сам откуда?

— Из Омска, — десантник как-то вдруг обмяк и присел на одну из бочек.

Виктор сел рядом, достал из сетки бутыль, откупорил, хлебнул прямо из горлышка сам и протянул ему. Тот тоже хлебнул немного. Потом какое-то время сидел, молча уставившись себе под ноги.

— Я в Афгане уродом стал, пока вы тут, — сказал он дрогнувшим голосом.

— Ты не волнуйся, — Виктор приобнял его и стал что- то негромко ему говорить.

Расстались они как старые друзья, похлопав друг друга по плечу.

С вокзала ехали на небольшом грузовичке. На улицах было очень мало света и совсем не было людей. Город будто вымер. Машина кружила где-то в ночи, и вскоре Антон перестал ориентироваться. Фары выхватывали из темноты то глухую стену дома, то глиняный дувал, то арык, переполненный водой. Ненадолго открылась показавшаяся бескрайней площадь — разноцветные прожектора освещали рассыпающиеся брызгами фонтаны, исполинские стены мечети уходили в черное небо. И снова пошли темные кривые улочки. Ветви невидимых деревьев мягко шуршали по металлическому борту…

На одном из перекрестков метнулся под колеса огромный грязно-белый пес. Он остервенело и бессмысленно кидался на машину, и на его злобное рычание тут же откликнулись из-за заборов другие собаки. Было такое ощущение, что грузовик обложила стая волков. Потом пес отстал — также внезапно, как и появился. А хриплый многоголосый лай еще долго разносился эхом по всей округе…

На базе было темно и тихо. Их встретил Эдик, в трениках и резиновых шлепанцах на босу ногу. Сначала Антону показалось, что здесь никого нет. Но когда глаза попривыкли к темноте, он увидел, что на самом деле народу полно, просто все давно уже спали. На просторном деревянном настиле свободных мест уже не было. Двухэтажные железные кровати, вынесенные на воздух, тоже были заняты. На площадке вокруг бассейна некуда было ступить. По земле ровным слоем были раскиданы ящики, бочки, рюкзаки и баулы… Антон шел, внимательно глядя под ноги, и со всего размаху врезался лицом в мокрую штормовку, висевшую на протянутой между деревьями веревке…

Минут через десять собрались за белым пластмассовым столиком под навесом из лоз незрелого мелкого винограда, сквозь листья которого просвечивала громадная неоновая надпись «Вода — это жизнь!» на крыше высокого темного дома. Огарок свечи в стеклянной банке тускло освещал коробку с остатками торта из «Севера» и абрикосы в эмалированной кастрюле.

Эдик согнал с торта мух и разлил по пиалам зеленый чай. Антон отхлебнул немного и поморщился. Чай показался слишком горьким. Он тихонько поставил пиалу на стол, заел абрикосом.

— Ты чего не пьешь? — удивился Виталий. — Кто час назад умирал от жажды?

— Невкусно, — смутился Антон.

— Привыкай, Тоха, — сказал Алик. — Это же Азия.

— Пей, Антонио, — сказал Виктор. — Вода — это жизнь!

Спать улеглись прямо в саду, под персиковыми деревьями. Было очень тихо, только стрекотали цикады в траве да кто-то негромко перебирал струны. Потом стукнули ворота, раздались обрывки приглушенного разговора и женский смех. И опять все стихло. Уже засыпая, Антон услышал, как невидимый гитарист напевал:

— Куда ты скачешь, мальчик? Темно уже в лесу. Там бродят носороги с рогами на носу…

Выехали рано утром, еще по холодку. Закидали дно машины вещами, сами легли сверху и накрылись тентом. В кузове поместилось человек пятнадцать, еще двое сели в кабину. Со многими Антон уже был знаком, кого-то видел мельком на скалах, но были и совсем новые лица. Все почти тут же опять уснули, но Антон не мог спать. Он приподнялся, упершись локтем в ящик с огурцами. Тент хлопал на ветру, дорога впереди была пуста.

Грузовик почти сразу же выехал из города. За спиной остались голубые купола Регистана. По сторонам шли хлопковые поля и фруктовые сады. Впереди в утренней дымке розовели предгорья Памиро-Алая.

Через пару часов свернули на грунтовку и стали забирать вверх, в сторону высоченных, растрескавшихся от засухи склонов. Внизу открылась гигантская долина Зеравшана. По широкой пепельно-желтой каменистой равнине неслись мутные потоки воды, то разветвляясь на многочисленные русла, то сливаясь в одну бешеную реку. К воде сиротливо жались деревья, крошечные островки зелени и редкие, едва различимые сверху дома. Все остальное огромное пространство на многие километры вокруг пугало своей безжизненностью…

К полудню въехали в узкий темный каньон. Стало заметно прохладнее. Теперь машина ползла по раздолбанной колее между нависающим глиняным откосом и двухсотметровым сбросом к реке. Откос подступал так близко, что на крутых поворотах металлические углы кузова прорезали в нем глубокие ржавые полосы. Из-под сползавших в пропасть колес с грохотом падали в реку увесистые камни. Мотор то натужно взвывал, то опасно затихал. Громко скрежетала коробка передач.

Почти все проснулись и сели. Антон попытался на всякий случай перекинуть одну ногу за борт, но кузов так качало, что это было опасно. Тогда он просто вцепился со всей силы в лежавший под ним баул. Тем временем Алик прямо на ходу перелез из кузова на подножку кабины и встал там, ухватившись рукой за приоткрытое стекло дверцы.

— Чего это он? — спросил Антон сидевшего рядом Виталия.

— Перевернешься разок в машине, тоже будешь на подножке ездить, — сказал Виталий.

В конце ущелья дорога закончилась. На живописном зеленом лугу разгрузили машину, и она уехала вниз.

Долина несколькими уступами полого уходила наверх. Среди арчовых деревьев зигзагом белела тропа, по бокам шли отвесные желтые скалы, по дну бежала река, искрились на солнце небольшие водопады… А в самом верху долины склоны сходились, образуя темную гряду на фоне голубого безоблачного неба. И там, за этой грядой, сиял острый снежный пик какой-то вершины. Антон стоял на дороге и заворожено смотрел на его хрустальные ребра, переливающиеся на солнце.

— Любуешься? — Эдик дружески потрепал его по плечу.

— Красиво.

— Запомни, мой юный друг, имя этой горы, — сказал Виктор. — Первой горы, которую ты увидел в своей жизни. Ее зовут Аурондаг.

Ненадолго спустились к реке. Река в этом месте была спокойная, прозрачные потоки плавно текли меж камней. Антон скинул футболку, опустился на колени и зачерпнул воду. Вода была ледяная. Он сделал несколько глотков, и у него заломило зубы. Руки и шея уже успели покраснеть на солнце.

— Смотри, не обгори, — сказал Алик.

Подошел Виталий с пустым рюкзаком.

— За лепешками пойдешь? — спросил он.

— Я вас догоню, — сказал Антон.

Он вернулся к вещам, достал из полиэтиленового пакета белую накрахмаленную рубашку, надел, застегнул на все пуговицы и поднял воротник. Минут через пять, запыхавшись, нагнал остальных.

— Горы — это праздник, — засмеялся Эдик, увидев рубашку.

— Наш человек, — сказал Виктор.

Кош стоял чуть вверх по склону. Это был низкий, сложенный из камней дом с плоской крышей и дырами вместо окон, пристроенный к огромному камню. На привязи стоял ишак, у порога лежала вязанка сухих веток арчи. Антон внутрь не пошел, остался стоять у невысокого каменного забора. Отсюда был хорошо виден подвесной мостик через реку. Несколько человек, приехавших вместе с ними, уже перешли на другую сторону и медленно поднимались вверх по тропе с первой заброской.

Вскоре вышел Алик, сунул в руки наполненную до краев банку айрана и снова вернулся в дом. Антон осторожно поднес банку к губам и попробовал. Айран был густой и теплый. Он отхлебнул еще немного, а потом стал пить прямо через край. Неожиданно Антон почувствовал на себе чей-то взгляд и поперхнулся. Поставил банку на камень, вытер подбородок, обернулся и увидел наблюдавшую за ним девочку лет четырнадцати, стоявшую у входа в дом. Она была в надвинутом по самые брови платке, цветастом платье и серых байковых шальварах. Босые ноги были черны от грязи, а темные глаза на худом лице смотрели изучающе. Заметив, что Антон ее увидел, девочка тут же скрылась в проеме двери.

Наконец из дома вышел Виталий, а за ним и все остальные. Виталий тащил полный рюкзак лепешек. Алик, Эдик и Виктор несли каждый по две пачки соли.

— Куда столько соли? — удивился Антон.

— На раны сыпать, — засмеялся Виталий.

— Огурцы будем солить, — пояснил Алик. — Думаешь, зачем бочки везем?

Подъем наверх дался с невероятным трудом. Лямки рюкзака впивались в плечи, сердце бешено колотилось, пот заливал глаза, в горле пересохло, ватные ноги отказывались идти.

После первого взлета остановились передохнуть. Антон повалился на землю. В голове была пустота, склоны долины странно колебались в прозрачном воздушном мареве, а звуки он слышал как будто сквозь легкую пелену. Полежав немного в таком полузабытьи, Антон поднялся и вдруг почувствовал неожиданную легкость. Словно кто-то тянул его вверх. Он пошел к ручью, сел на траву и стал наполнять флягу. Здесь была тень, вода негромко журчала, и хотелось так сидеть бесконечно. Антон уже поднялся, чтобы уйти, когда на той стороне ручья, между деревьями, блеснула на солнце медная табличка, прибитая к невысокой скале. Он перебрался по камням поближе, раздвинул ветки арчи. С эмалевой фотографии на него глядел улыбающийся молодой человек…

Антон вернулся притихший, молча сел на рюкзак. Все как обычно чему-то смеялись, но, увидев реакцию, замолчали, переглянулись между собой.

— Что делать, Антонио, — сказал Виктор. — Такие правила у этой игры.

— Да не пугай ты парня, — сказал Эдик.

— А я и не пугаю.

Антон сидел совершенно подавленный и смотрел в землю.

— Иначе, Антоха, все это будет обычной загородной прогулкой, пикником, — Виталий поднялся на ноги. — Но ты об этом лучше не думай.

Солнце уже коснулось ближайшего хребта, когда вышли наверх, под самый перевал. Ящики, тюки и бочки кинули на небольшой ровной поляне, и все, кроме Антона, поспешили обратно, чтобы наутро снова подняться с остатками груза.

Антон остался один. Повесил мокрую от пота рубашку на ветку арчи, сел на баул и стал смотреть в сторону долины, откуда они только что пришли.

В оранжевом вечернем свете все выглядело как-то по- домашнему. Мягкие травянистые склоны плавно опускались вниз. Деревья, словно расставленные детской рукой, отбрасывали длинные тени. Скалы обрели рельеф и перестали казаться неприступными. Вода на дне ущелья стала бирюзовой, а в разливе на поляне — изумрудной. На лугу паслись лошади, из очага возле дома расползался серый дымок. От коша поднималось вверх стадо баранов, немного в стороне шел пастух, рядом с ним бежала собака. Ниже был виден их маленький временный лагерь — Антон насчитал восемь человек, значит, остальные еще спускались. Вниз по дороге ехал мотоцикл с коляской…

А за ближайшим, плавно окаймлявшим долину хребтом открывались другие хребты. Казалось, они были нарисованы акварелью. По мере отдаления их голубоватые силуэты становились все ниже, положе и прозрачнее. И, наконец, где-то там, за последним из них, угадывалась в сизой вечерней дымке равнина.

Но Антону не терпелось увидеть плато. Сейчас его загораживал небольшой взлет, за которым ничего не было видно. На перевал можно было подняться по тропе, но она уводила довольно далеко вбок. И Антон стал карабкаться прямо вверх по склону, скользя кедами по траве и цепляясь руками за теплые белые камни, торчащие из земли. Под конец он ухватился за ветку арчи, подтянулся, вылез наверх, прошел еще немного по шершавым скальным лбам и остановился на самом краю чаши.

Открывшийся вид поразил величественной марсианской безжизненностью и странным тревожным безмолвием. Серые каменные осыпи, начинавшиеся прямо у ног, полого уходили вниз — к мертвенно гладким зеркалам озер, лежавшим в окружении бледных, растрескавшихся ледников. От ледников поднимались вверх крутые снежные склоны, упиравшиеся в подножие темной отвесной стены, перегораживающей небо.

Сама стена тоже выглядела устрашающе. Гладкие скальные бастионы мерцали прожилками натечного льда. На километровой высоте блестел панцирь вечных снегов. Фирновые предвершинные гребни кроваво отсвечивали в закатных лучах уже невидимого солнца.

Антону стало не по себе. С плато тянуло арктическим холодом. Захотелось поскорее вернуться назад, под уютную арчу.

В этот момент вдруг раздался странный звук, немного похожий на хлопок ладоней, и вслед за ним — грохот. Антон сначала даже не понял, откуда идет этот грохот. Но тут же увидел, как гигантская часть висячего ледника откололась, медленно отошла в сторону и рухнула вниз. Тонны льда, сдирая и унося вниз куски стены, устремились к подножию и ударились в белый снежный конус. В одно мгновенье чистая поверхность снежника превратилась в грязно-серое крошево. А по стене еще долго текла ледовая река, напоминавшая гигантские песочные часы…

С гнетущим чувством Антон вернулся назад. Расстелил на траве шатер, достал из рюкзака спальник, надел свитер. Начало стремительно темнеть. Он лег на землю и стал глядеть в небо. Появились первые звезды — яркие и огромные, Млечный Путь замерцал перед глазами… Антон посмотрел в сторону долины — над равниной висело едва различимое зарево огней. Где-то там, страшно далеко отсюда, были шумные вечерние улицы, смех, музыка.

Но внезапно появившийся страх не давал успокоиться. Антон поднялся. Какая-то сила тянула его снова взглянуть на плато. На этот раз он пошел в обход по еле видимой, но еще различимой, тропе и вскоре опять выбрался на край чаши. В ночи плато выглядело еще более суровым и мрачным. Низкий туман стлался тонким облаком над поверхностью озер…

И вдруг там, в этом тумане, на другой стороне безжизненного озера, среди мертвых каменных осыпей и холодных льдов, он увидел мерцающий огонек. Приглядевшись, Антон понял, что это костер. Значит, на плато были люди…

Антон, не отрывая взгляда, присел на камни. Слабый огонек костра притягивал к себе, как магнит. Он был как далекий маяк, как путеводная звезда в бескрайней ночи. И неожиданно мертвый и холодный мир вокруг чудесным образом преобразился — он стал теплым и одухотворенным…

И тогда Антону показалось, что там, у этого огня, все должно быть не так, как внизу. Что там ведется какой-то другой счет. Что там ему всегда будут рады. И постараются понять. И будут ценить что-то истинное и главное в нем…

А в самом конце лета он снова стоял на этом же месте и оглядывался назад, чтобы навсегда запомнить эти озера, эти горы и эти осыпи. Это не было прощанием. Антон знал, что еще вернется сюда. Он принял правила игры.

В Самарканд спустились поздно вечером.

На базе сидели за тем же пластмассовым столиком, что и два месяца назад. Прямо над головой висели кисти уже созревшего винограда. Антон, не вставая, протянул руку и сорвал крупную спелую гроздь. В неоновой надписи «Вода — это жизнь!» перегорели две первые буквы.

Эдик разлил по пиалам вино, все выпили, Антон тоже глотнул немного. Виктор глубоко вздохнул, поставил опустевшую пиалу на стол и откинулся на спинку раскладного стула.

— Да — это жизнь! — убежденно сказал он.

Антон открыл дверь ключом, бывавшим в других мирах. В прихожей оставил дыню и кинул рюкзак, на дне которого лежала тетрадка с песнями Визбора, рецепт плова, записанный на обратной стороне конверта, и украденная в самолете аэрофлотовская чашечка. Зашел в свою комнату и сел на диван. Форточка была приоткрыта, и тюлевая занавеска чуть колыхалась в такт ветру. С детской площадки доносился визг, смех и собачий лай.

После бескрайних азиатских просторов все показалось каким-то игрушечным — и комната, и окно, и вид за окном. Дотянувшись, он взял со стола учебник по алгебре, повертел в руках и отложил в сторону. Потом встал, пошел на кухню — на столе ждал обед. Заглянул в комнату родителей, провел пальцем по крышке пианино, оставив темный след на слое пыли.

Выходя обернулся, и на мгновение увидел свое отражение в мамином трюмо: медная, задубевшая от солнца и ветра кожа, длинные выцветшие волосы, пропыленные штаны, подпоясанные обрывком веревки, часы, висящие на шее — на шнурке от ботинок. А на белой рубашке — огромными красными буквами через всю спину — молитва тибетских монахов «Ом мани падме хум». Слова были написаны одно под другим и свободно прочитывались метров с тридцати…

Эта рубашка была единственной, и мама огорчилась. В раствор стирального порошка, который по иронии судьбы назывался «Лотос», она тайно от Антона всыпала тройную дозу отбеливателя. Но это не помогло, даже наоборот. На чистом хлопке надпись приобрела какой-то добротный фирменный вид.

Первое сентября выдалось пасмурным. На линейку Антон опоздал. Вся школа уже выстроилась каре — как декабристы на Сенатской — возле спортзала. Еще издали была слышна музыка и голос директрисы, усиленный громкоговорителем. Пионеры уже заканчивали читать стихи, когда Антон нашел своих. Он протиснулся в последний ряд и остановился, бросив портфель на землю и зажав его ногами. Боб стоял в первом ряду, и Антон помахал ему рукой.

— Тебя Серафима ищет, — сказал стоявший неподалеку Илюша.

— Зачем?

— Не знаю.

Тем временем слово взял инструктор райкома. Антон пытался высмотреть Варю, но их класс стоял в самом углу, сбоку, и там вообще никого не было видно.

Кто-то тронул его за плечо, он обернулся и увидел Серафиму. Она поманила его пальцем.

— Оставь портфель и быстро иди за мной, — сказала она.

— Куда?

— Не задавай лишних вопросов.

Ничего не понимая, Антон всучил портфель Илюше и пошел за ней. Серафима поднялась на школьное крыльцо и скрылась за дверью.

В вестибюле на скамейке сидела крошечная, похожая на куклу девочка в белоснежном крахмальном переднике. В руке она сжимала колокольчик.

— Ты у нас спортсмен, так что давай, — Серафима аккуратно расправила огромные банты на голове девочки. — Обойдешь три раза по кругу, больше не надо. Только будь, пожалуйста, осторожен. Пойдем, Алена.

Девочка слезла со скамейки, и колокольчик глухо звякнул в ее руке.

— Держи его вот так, — Серафима взяла руку девочки, продела два ее пальца в колечко и поболтала. Колокольчик зазвенел. — Поняла? Ну-ка, попробуй сама.

Девочка тряхнула рукой, и колокольчик снова зазвенел.

— Ну, все, пошли.

Они спустились вниз и остановились за спинами родителей.

Купленный четыре года назад пиджак жал в плечах и, когда Антон поднимал девочку, треснул по шву.

— Снимай, только быстро, — сказала Серафима. — В рубашке даже наряднее будет.

Антон опустил девочку на землю. Она действительно была как кукла. Ей, кажется, было все равно, куда ее сажают, ставят или несут.

— А теперь, — микрофон снова взяла директриса, — для вас, наши дорогие первоклассники, прозвучит первый в вашей жизни школьный звонок!

Наступила тишина. Антон быстро скинул пиджак, сунул его в руки Серафиме, расстегнул ворот рубашки, закатал рукава по локоть, снова подхватил девочку и посадил на плечо. После бочек с огурцами он вообще не почувствовал ее веса.

— Ну, давай, — Серафима чуть подтолкнула его вперед.

Родители впереди расступились, и Антон сначала пошел, а потом вдруг легко и уверенно побежал.

Колокольчик заливался прямо над ухом, боковым зрением он видел лица, банты, море цветов — все это было смазано, как будто он кружился на карусели. Мелькнула Варя, болтавшая с подружкой, Шива со знаменем школы, красная трибуна, где стояли директриса, обе завучихи, инструктор райкома и шефы с завода «Большевик». Потом сзади раздался чей-то смех…

После уроков Боб сказал, что все, как завороженные, глазели на его спину. Малышня так даже пальцем показывала. (Десять лет спустя футболка без надписи будет смотреться, как пустой экран в кинотеатре. А пока что все было очень строго — белый верх, серый низ, и никаких тебе вольностей.) Особенно напрягало — считал Боб — последнее слово из трех букв «хум», не очень ясно читавшееся в складках заправленной в штаны рубашки…

После благополучного приземления девочки Серафима как-то странно посмотрела на Антона. Стоявшие поблизости мамаши тоже с улыбкой поглядывали в его сторону. Пока он одевался, сквозь толпу пробилась раскрасневшаяся парторг школы Романова.

— Что ты себе позволяешь?! — гневно прошипела она.

— В каком смысле? — Антон с удивлением посмотрел на нее.

— Что все это значит? — Романова со всей силы тряхнула его за воротник рубашки. — Что за слова у тебя на спине?!

О, драгоценность в цветке лотоса! Антон в ужасе вспомнил про трафарет, и у него похолодело внутри…

Но через мгновение он вдруг успокоился. Не спеша поправил воротник, застегнул на все пуговицы лопнувший пиджак. И сказал, что слова на его спине означают «Коммунистическая партия Советского Союза». По-таджикски.

— Ладно, иди в класс, — в глазах парторга была угроза. — Потом разберемся. И чтобы завтра был коротко подстрижен.

Первым уроком была литература. Ираида написала на доске тему сочинения — «Кем я хочу быть?» — и вышла. Одноклассники довольно быстро угомонились, раскрыли тетрадки и погрузились в мечты о будущем. Сидевшая рядом Ирка Воробьева что-то быстро строчила своим крупным детским почерком. Боб по обыкновению грыз колпачок шариковой ручки…

И только Антон не мог собраться с мыслями и смотрел в окно. Контуры окружающей действительности расплывались. Физическое тело находилось в классе литературы, а душа была где-то далеко. Он все никак не мог вернуться в реальность.

Он был совершенно заворожен этим удивительным миром, в который попал, и людьми, которые этот мир населяли. И единственное, чего ему по-настоящему хотелось, — это быть там, рядом с ними…

Он был совсем как Буратино, который по дороге в школу увидел на пристани полотняный балаган, украшенный разноцветными флагами.

— Возьмите мою курточку (тем более что она треснула по шву). Заберите мою новую азбуку. Только дайте, пожалуйста, билет на самый первый ряд!

И Антон, наконец, очнулся, взял ручку и написал, что хочет быть архитектором.

4

— В центре будет сквер с фонтаном, по углам четыре стометровых тридцатиэтажных небоскреба, — Макс обошел макет с другой стороны. — Стоянку полностью опустим под землю, через канал будут пешеходные мостики, здесь велосипедная дорожка, а тут — развлекательная зона, крытая стеклянным куполом, — он аккуратно поднял двумя пальцами завалившуюся декоративную елку и приладил на место. — Как тебе?

— Симпатично.

— Уже котлованы роют. Чаю?

— Вы прямо как сговорились все — чай, кофе, — Антон потрогал медный проволочный шпиль на крыше торгового комплекса. — Вина бы, что ли, кто-нибудь налил. Для разнообразия.

— Потерпи до вечера, еще устанешь, — Макс прикрыл жалюзи на окне, и картонный микрорайон погрузился в темноту. — Молока будешь просить…

Они вышли из комнаты переговоров и двинулись по коридору. Возле бухгалтерии Макса поймала девушка в брючном костюме и протянула небольшой листок.

— Факс для Егора, — сказала она.

— Хорошо, — Макс взял у нее листок и прямо на ходу стал его читать.

Просторный кабинет Макса был отделен стеклянной перегородкой от довольно большого зала, выполненного в стиле техно — с красно-синими стенами, длинными пластиковыми столами и такими же пластиковыми светильниками под высоким потолком. В зале было, наверное, человек сорок. Все они сидели, неподвижно глядя в мониторы.

— Да у тебя тут целый проектный институт, — Антон погрузился в глубокое кожаное кресло.

— Стараемся, — Макс отодвинул в сторону зеркальную створку шкафа-купе и достал бутылку мартини.

Антон взял с журнального столика красочный номер «Вертикалей».

— Это последний? — спросил он.

— Да, свежий, — Макс налил мартини в стакан и поставил перед Антоном.

— Третий не нужен? — в проеме двери возникла долговязая фигура Игоря.

— О, Игорек! — обрадовался Антон. — Еще как нужен. Я ведь тут по твою душу…

— Вот твой пригласительный, — Игорь протянул Антону красиво оформленный буклет с теплоходом на обложке. — Только не опаздывай. Танкер «Дербент» никого ждать не будет, — он присел на диван. — Выпить-то дайте.

— Налей себе сам, — Макс глядел в экран ноутбука. — А где Егор, не знаешь?

— В аэропорт уехал, Люську встречать, — Игорь придвинул к себе бутылку и чистый стакан. — Сегодня уже не вернется.

— В «Монолите» собрались его убивать, — Макс, не отвлекаясь, помахал в воздухе письмом.

Игорь взял листок, сел на диван и надолго погрузился в чтение.

— Надо бы отвезти ему, — сказал он наконец.

— Я не могу, — сказал Макс. — Скоро заказчик приедет.

— Я тоже не могу, — сказал Игорь.

— Давайте я отвезу, — предложил Антон, — все равно делать нечего.

— Было бы здорово, — обрадовался Макс. — А то Егор заварил тут кашу…

В кабинет заглянул длинноволосый парень, и Макс вышел. Антон листал «Вертикали». Через некоторое время засмеялся. Потом снова.

— Чего ты там нашел такого веселого? — поинтересовался Игорь.

— Статья называется «Трагедия на Ай-Петри». Не читал?

— Нет еще. Макс этот номер только вчера купил.

— Тогда послушай, — Антон хлебнул мартини и перевернул страничку назад. — «Дмитрий поставил рюкзак на перрон и в изумлении огляделся по сторонам, не узнавая Ялты».

Игорь засмеялся.

— «Надо же, — присвистнул Дмитрий. — Такой вокзал был зачуханный, а теперь совсем как в Европе».

— Сильно, — сказал Игорь.

— Это еще не все, слушай дальше, — Антон поискал глазами нужное место. — А, вот: «Лучи заходящего солнца коснулись гребня Ай-Петри. До вершины зубца оставалось всего несколько метров. Дмитрий подался вперед, нога предательски соскользнула, и на мгновение он потерял равновесие. Через минуту его тело глухо ударилось о прибрежные скалы…»

Игорь поперхнулся и закашлялся.

— То есть он пролетел еще километров пять по горизонтали, — подвел итоги Антон.

— Может, он на параплане летел? — продолжая откашливаться, предположил Игорь. — Дай-ка журнальчик посмотреть.

Антон отдал ему «Вертикали» и налил себе еще мартини.

— Михалыч, наверное, не успевает читать то, что у него между рекламными блоками стоит, — Игорь наконец успокоился и задышал ровно. — Он, кстати, не предлагал тебе сотрудничество?

— Предлагал, — кивнул Антон. — Он всем предлагает.

— Ну, и?

— Не нашли общего языка.

— Почему?

— Долгая история.

— А все-таки?

— Михалыч попросил написать коротенькие рассказы про личную жизнь знаменитых современных восходителей. Такие маленькие сенсации, — Антон отставил пустой стакан на пол и прилег, задрав ноги на подлокотник. — Я поинтересовался, кто там нынче знаменит. Он сказал, что сейчас это Ножкин, Дубов, Поттер, братья Хуберы… Я засомневался, что смогу что-нибудь такое найти. А он говорит — тогда придумай. Ну, я и придумал…

— И что же ты придумал?

— Я уже плохо помню.

— Да ладно врать-то. Колись.

— Хорошо, — сказал Антон, глядя в потолок. — Один был такой: Томас Хубер очень любил своего брата Алекса. И поэтому с нежностью относился ко всем, кого тоже звали Алексами. Однажды российская журналистка спросила у него, читал ли он какие-нибудь русские книги. «Конечно», — ответил тот. «И кто вам больше всего понравился?» — поинтересовалась она. «Алекс Пушкин и Алекс Солженицын!» — воскликнул Томас.

Игорь снова засмеялся.

— Давай еще! — потребовал он.

— Сын алюминиевого магната Дубов считал, что известного американского скалолаза Дина Поттера зовут Гарри. И при встрече ласково именовал его Гариком. «Ну что, Гарик, — спрашивал Дубов, приобнимая Поттера за плечи, — когда ты продашь мне свой коттедж в Йосемитах?»

— И чем кончилось? — улыбаясь, спросил Игорь.

— Михалыч меня прогнал.

— Я бы тебя тоже прогнал, — сказал Игорь.

— Пора, наверное, ехать, — Антон спустил ноги на пол и поднялся. — Как зовут нового Люськиного мужа?

— Не помню, — сказал Игорь. — Какое-то пинкфлойдов- ское имя. Ричард, что ли.

Вернулся Макс, стал озабоченно рыться в кипах бумаг на столе. Вид у него был расстроенный.

— Как Люськиного профессора зовут? — спросил у него Игорь.

— Роджер, — сказал Макс. — Егор называет его Веселый Роджер. Ты уже, что ли? — он обернулся к Антону.

— Да, — сказал Антон, — поеду.

— Я тебя провожу, — поднялся Макс.

Обратно пошли через зал. Работники Макса по-прежнему неподвижно сидели перед мониторами, никто из них даже не поднял головы.

— Видишь свободное место у окна? — Макс показал рукой в дальний угол.

— Ну.

— Ты можешь его занять.

— Издеваешься, что ли? — рассмеялся Антон.

— Почему издеваюсь? — удивился Макс.

— Посмотри на меня внимательно. Я уже все забыл.

— Это тебе только кажется, — Макс толкнул массивную стальную дверь, и они вышли во двор. — Подучишь автокад…

— А что делать-то? — Антон остановился на крыльце. — Хмарочесы строить?

— Ну почему обязательно хмарочесы? Работы море, — Макс ногой сбросил вниз валявшиеся на плитах окурки. — Ты все еще мечтаешь о кино? Глупо в твоем возрасте.

— Представляешь, Макс, как будет скучно жить на свете, если все вокруг будут архитекторами? — улыбнулся Антон. — Такой архитектурный ад…

— Ну, в общем, подумай, — сказал Макс, — время еще терпит.

5

Егор сидел в баре международного аэропорта и пил коньяк.

— Да пошел он, этот «Монолит», — небрежно сложив письмо, он засунул его в стоявшую на полу сумку.

Официантка принесла еще одну пластиковую чашечку, и Егор налил коньяка Антону. На столике лежала полупустая коробка шоколадных конфет и небольшой фотоальбом.

— Твой? — Антон придвинул альбом к себе.

— Машкин, — сказал Егор.

— А что там?

— Ничего нового, — хмуро пояснил Егор. — Киса и Ося здесь были…

Антон полистал альбом. Все фотографии были примерно на один сюжет. Фоном служил идеально белый песок на берегу океана, реже — заросли кокосовых пальм или цветущих магнолий. А на переднем плане была улыбающаяся Маша в разнообразных курортных нарядах и ее загорелые дочерна сыновья.

— А где она сама? — спросил Антон.

— Курит, — Егор указал через стекло. — Она и Серега.

Антон посмотрел на улицу и действительно увидел Сергея и Машу, стоявших под козырьком автобусной остановки.

За окном, в контраст с фотографиями, было серо и уныло. Накрапывал холодный дождь, на площади перед аэровокзалом маслянисто блестел черный асфальт. Два парня в мармотовских куртках тащили от автомобильной стоянки объемистые рюкзаки и здоровенный баул. Вид у них был довольно экзотический — у одного дреды почти до плеч, у другого бритая голова и серьга в ухе. Их сопровождала девушка в длинном черном пальто. Она тоже несла небольшой рюкзачок.

— О! Ребятки куда-то собрались. На ночь глядя, — прокомментировал Егор. — Даже завидно…

И налил себе еще коньяка.

— Слушай, Антуан, а давай и мы куда-нибудь махнем? — как бы размышляя вслух предложил он.

— Куда?

— Да все равно. Главное — от людей подальше. На Денали, например…

— Давай, — согласился Антон. — Вот только коньяк допью.

— Нет, правда, поехали! — внезапно воодушевился Егор. — В декабре. На Аляске зимой космос. Народу никого — полярная ночь и белое безмолвие.

— Там зимой морозы под семьдесят. Страшно…

— Только лохи ничего не боятся, — засмеялся Егор. — Нормальные пацаны всегда на измене. Зато у эскимосов все цивильно, заброска на геликоптере…

— Из года в год одно и то же, — Антон залпом выпил коньяк и зажевал конфетой. — Не надоело?

— Придумай что-нибудь новенькое.

— Давай перегоним партию наркотиков из Пакистана…

Вернулись Маша и Сергей.

— Куда это вы собрались? — заинтересовался Сергей. — Привет, Антоха!

— Привет, — Антон пожал протянутую руку.

— Поехали зимой на Мак-Кинли, — Егор повернулся к Сергею.

— Я в Австрию лечу в марте, — Сергей снял мокрую куртку и повесил на спинку стула. — На сноуборде хочу покататься.

— Вот и спустишься с вершины на сноуборде. Оттуда, кажется, никто еще на сноуборде не спускался.

— Оттуда вообще мало кто спускался, — сказал Сергей. — Да и те с обморожениями.

— Да не смешите вы. На Мак-Кинли они собрались, — встряла в разговор Маша. — Из вас уже песок сыпется!

— Пока он из нас сыпется, — усмехнулся Егор, — мы вас всех этим песком засыпем…

— А ты сама-то не хочешь? — Сергей придвинул к себе альбом.

— Я холод терпеть не могу. Дождусь лета и поеду в жаркие страны. В Грецию, например. Возьму в аренду маунтинбайк и спокойно там покатаюсь, развалины древнего мира посмотрю.

— Флаг в руки, — язвительно пожелал Егор. — Серега, коньяк будешь?

— Я за рулем, — Сергей рассматривал альбом. — Это вы где? — он указал Маше на одну из фоток.

— Это на Мальдивах, в прошлом году. А это две недели назад, в Таиланде, — Маша придвинулась к столу и стала переворачивать страницы.

— Мария, может, соку тебе принести? — спросил Егор.

— Если только свежевыжатого, — сказала она, не поворачивая головы.

Егор поднялся и ушел к стойке.

— Это старшенький, Владик, — продолжала показывать Маша. — Это Глаша, его девушка, тоже с нами была. Это младшенький. Это они все вместе на шоу слонов. В общем, классно съездили, — она отодвинулась от стола и закинула ногу на ногу. — И ребятки все хорошие, только уж очень безбашенные.

— Мой тоже, — понимающе кивнул Сергей. — Такое впечатление, что вообще ничего не боится. Месяцами торчит на всех этих модных горнолыжных курортах. Чуть сезон — только его и видели.

Вернулся Егор, поставил перед Машей высокий запотевший стакан.

— Спасибо, — Маша сделала небольшой глоток через соломинку. — Люська Глеба-то чего с собой не взяла?

— Глеб Егорыч учится, — Егор рассовал сдачу по карманам и сел.

— Куда поступил?

— В Стэнфорд. Так сказать, поближе к дому…

— И как?

— Глеб — умный пацан, нормально там прижился. По- русски уже с акцентом говорит.

— Пишет?

— Звонит иногда. Когда Люська его достает.

— Вы были такой хорошей парой, — укоризненно произнесла Маша. — Все время вместе, такие влюбленные. Вам все завидовали…

— Да ну, перестань. Мы разругались прямо в день свадьбы.

— Когда это вы успели?

— Перед сном, — объяснил Егор. — Люська была уже на седьмом месяце, и я ей сказал: «Ну что, начнем нашу первую брачную ночь?» А она вдруг разозлилась, два дня со мной не разговаривала…

— Говорят, Роджер жуткий педант, — Сергей закрыл альбом и отдал его Маше. — День расписан по минутам.

— Зато он не стрижет газон, — вступился за Роджера Егор. — С соседних вилл на него телеги в полицию пишут. И самое обидное, что не он в этом виноват.

— А кто же? — удивилась Маша.

— Предки, — развеселился ожидавший этого вопроса Егор. — Прадеды, прабабки, внучатые дяди, тети разные, праотцы и праматери…

Посмеялись.

— Кроме шуток, — сказал Егор. — У него бабка из Одессы.

— Тогда понятно, — сказал Сергей.

— А твоя Дарья как? — Маша повернулась к Антону. — Чего молчишь-то? Похвастайся.

Антон мельком глянул на нее.

— Даша сбила насмерть постового ГАИ и осуждена условно, — негромко сказал он.

— Ты чего, серьезно? — у Маши вытянулось лицо.

— Да. Шла на обгон, не заметила регулировщика…

— Давно? — Егор тоже был ошарашен.

— Месяц назад.

— Ужас, — выдохнула Маша. — А почему условно?

— А ты бы хотела, чтобы ей пожизненное дали? — Антон снова посмотрел на нее.

— Да нет, что ты, извини. Я совсем не то хотела сказать, — пытаясь загладить неловкость, быстро заговорила Маша. — Ничего себе. Я Владику постоянно говорю, чтобы не гонял. Хотя он отлично водит. Он даже ходил на курсы экстремального вождения…

— А Маринка что? — спросил Сергей.

— Что-что… Сухари сушит, вот что.

— Ну, дела, — Егор покачал головой.

— Кошмар, — печально произнесла Маша.

— Да уж, — сказал Сергей.

— Ладно, успокойтесь, — сказал Антон. — Забудьте.

— Тут успокоишься, — Маша нервно глотнула еще немного сока.

— Правда. Не берите в голову, — снова попросил Антон. — Даша учится в пятом классе. И машины видит только в учебнике по физике.

— А чего же ты тогда? — опешила Маша.

— Не знаю. Просто захотелось.

— Да ну тебя! — Маша махнула на него рукой. — Дурак.

— А вот и наша общая с кроликом Роджером жена, — сказал Егор.

Все обернулись и увидели Люсю. Она шла через зал с большой спортивной сумкой через плечо. На ней был джинсовый костюм и бейсболка. Здоровенный цифровой фотоаппарат болтался на животе. Следом катил сумку на колесах высокий полноватый блондин с детским лицом.

— Наконец-то! — Маша радостно вскочила и повисла у Люси на шее.

Подойдя к столу, Люся обняла Сергея и чмокнула Антона в щеку. Потом бросила сумку на пол и устало опустилась на свободный стул.

— Больше никогда не полечу «Аэрофлотом», — раздраженно сказала она. — Все нервы измотали.

— А то ты не знала! — удивилась Маша. — «Люфтганзой» надо летать. В крайнем случае — «Финнэйром».

Егор поднялся, поздоровался с Роджером и снова сел. Он был сильно ниже Роджера. Сергей притащил для Роджера еще один стул. Тот аккуратно примостился на краешке. На лбу у него выступили капли пота.

— Давай за встречу, — Егор вылил остатки коньяка в чашку и пододвинул Роджеру.

— Нечего мне Роджера спаивать, — Люся отодвинула чашку обратно.

Роджер улыбнулся Егору и бессильно развел руками.

— Не хотите — как хотите, — Егор залпом допил коньяк и поднялся. — Я пошел греть машину.

— Ты что, на машине? — возмутилась Люся. — Ты же пил!

— Оставь, пожалуйста, свои буржуйские замашки.

— Я тоже поеду, — сказал Сергей. — Антоха, ты со мной?

— Антоху оставь, он мне нужен, — попросила Люся.

Сергей попрощался, и они с Егором пошли к выходу.

— Ты никуда не спешишь? — Люся подсела к Антону.

— До пятницы я совершенно свободен, — сказал он.

Люся улыбнулась.

— Я Стаське привезла тут кое-что, — она пододвинула к себе сумку. — Это прямо сегодня нужно отдать. Ты не сможешь?

— Отдам, конечно.

— Я ей звонила из Лондона, хотела, чтобы она в аэропорт подъехала, но телефон был выключен.

— На домашний позвони, — сказала Маша.

— Я номера не знаю.

Маша набрала номер на своем мобильнике и передала трубку Люсе. Та приложила ее к уху, продолжая свободной рукой расстегивать молнию.

— Не берет никто, — она извлекла из сумки большой красочный пакет. — А, вот. О, господи…

Люся с минуту что-то молча слушала, потом медленно закрыла телефон, положила на колени и посмотрела на Антона.

— Что такое? — забеспокоилась Маша.

— Я не сразу поняла, что это автоответчик, — тихо сказала Люся.

— А, ты об этом… — вздохнул Антон. — Дети попросили оставить. Они звонят иногда домой. Специально, когда там никого нет. Чтобы послушать его голос.

В стареньком «Фольксвагене» Егора поместились с трудом. Антон сел позади, вместе с Роджером и Люсей. Егор почти сразу же вырулил на новую развязку и долго там кружил, пока не съехал на Пулковское шоссе.

— Да у вас тут прямо Калифорния, — восхитилась Люся, — как и не уезжали вовсе… Антоха, перебирайся к нам, — она повернулась к Антону. — В Лос-Анджелесе каждый второй — сценарист. Все мечтают написать гениальный сценарий и разбогатеть.

— Сейчас все брошу… — усмехнулся Антон.

— Я тебе серьезно говорю, — продолжала убеждать Люся. — Главное, сделать все по голливудским канонам. Последние несколько лет как раз в моде экстрим, актуальны такие полукриминальные смеси из политики и спорта. Ну, и любовная линия чтобы обязательно была, — засмеялась она. — А то домохозяйки смотреть не будут.

— Откуда ты все это знаешь? — поинтересовалась Маша.

— «Космополитен» читаю. «Си-Эн-Эн» смотрю.

— Взяла бы сама и написала, — сказал Антон.

— Да я бы завалила их сюжетами. Времени не хватает…

Тем временем Роджер достал из кармана бумажник, извлек несколько купюр и сказал что-то Люсе на ухо. Она взяла деньги и похлопала Егора по плечу. Тот глянул на нее в зеркало заднего вида.

— Возьми, — сказала она. Егор протянул руку, и она вложила доллары ему в ладонь.

— Что это? — спросил он, помахав ими в воздухе.

— Деньги, — сказала Люся.

— Я знаю, что деньги. Зачем ты мне их даешь?

— На бензин.

В зеркале мелькнул жесткий взгляд Егора.

— У меня свои есть, — он, не оборачиваясь, протянул деньги назад.

— Оставь, — твердо сказала Люся. — У нас так принято.

Роджер, ничего не понимая, глядел то на нее, то на Егора.

— Забери, я сказал, — в голосе Егора послышались стальные нотки.

— Да перестань ты.

— Хорошо, тогда я их выброшу.

Люся ничего не ответила и обиженно отвернулась, уставившись на пролетающие за окном автосалоны «Форд» и «Ленд Ровер». Егор чуть приоткрыл стекло водительской двери. В образовавшуюся щель подул свежий ветерок. Он, не глядя, просунул в окно одну из купюр и разжал руку. Доллары полетели назад и весело покатились по асфальту, пока идущая сзади машина не наехала на них колесом.

Маша нервно засмеялась, Роджер недоуменно наклонился к Люсе и стал что-то быстро и возбужденно ей говорить.

— Что он говорит? — обернулась Маша.

— Спрашивает, что происходит, — раздраженно пояснила Люся.

— Как будет по-английски «полная херня»? — спросил Егор и выкинул в окно следующую купюру.

— Ладно, хватит, давай обратно! — разозлилась Люся. — Умом Россию не понять. То глотку за баксы готовы перегрызть, то на улицу выкидываете…

Она взяла деньги, и Егор прикрыл стекло.

Оставшаяся часть пути прошла в гробовом молчании.

Антон попросил высадить его на Миллионной, недалеко от спорткомитета. Егор тоже вышел из машины и открыл дверцу багажника.

— Ну, так что, едем? — спросил он. — Давай, решайся! Мозги проветрим. Встретим новый год в снегах и льдах…

— По-моему, эта гора не стоит метра наших ног, — Антон бережно вынул из багажника Люсин пакет.

Егор засмеялся.

— Ладно, завтра поговорим, — он захлопнул дверцу и вернулся за руль. — На сухогрузе.

Когда Антон переходил Зимнюю канавку, закапал дождь. Ближе к Эрмитажу это был уже почти ливень. Под крышей Эрмитажного портика уже прятались несколько человек: пожилая японская чета фотографировала атлантов, парень с девушкой стояли в обнимку у закрытых навсегда парадных дверей. Антон тоже поднялся к ним и прислонился спиной к гранитному постаменту.

Под козырьком дома напротив стояла женщина с коляской, по лужам пробежала собака, лошади провезли мимо экскурсионную карету. На Дворцовой было пусто. Дождь поливал химеры на крыше Зимнего дворца, и там, дальше, еле видимый в потоках воды стоял Исаакий… Наверное, тысячи людей мечтают хотя бы раз в жизни постоять тут, на ступенях Эрмитажа, и увидеть эту грандиозную перспективу. Антон же просто укрывался здесь от дождя. И на сердце у него было тяжело. И в груди холодно…

Наконец, дождь поутих. Антон высунул ладонь наружу. Еще капало, но не сильно. Он достал сигарету, она оказалась последней. Антон скомкал пустую пачку и сунул в карман. Спустился вниз и остановился, зажав Люсин пакет между колен. Держа сигарету в пальцах, поискал зажигалку. В этот момент мимо пронесся парень на роликах — так близко, что чуть не сшиб Антона.

Антон отшатнулся, сигарета упала в лужу. Парень ничего не заметил и продолжал стремительно катиться дальше. Его куртка ядовито-желтого цвета мелькнула среди зонтов и пропала. Антон нагнулся, поднял сигарету, попытался раскурить, но ничего не получилось. Он бросил ее обратно в лужу.

6

— Ты хорошо выглядишь, — сказала Стася.

— Это оптический обман, — сказал Антон.

Они сидели в пустом и тихом кафе, возле окна. Уже начало темнеть. На улице тоже было пусто и тихо. Только на детской площадке несколько подростков лениво пинали мяч.

— Пишешь что-нибудь? — поинтересовалась Стася.

— Ты первый человек, который меня об этом спрашивает.

— Ты не ответил.

— Нет.

Сама Стася тоже почти не изменилась. Только чуть располнела, и вместо привычных косичек была короткая стрижка, под мальчика. Она сидела очень ровно, немного отодвинувшись от столика.

— Слушай, — Антон немного замялся, — расскажи, как это было здесь…

Она глянула на него как-то странно.

— Я всегда боялся с тобой об этом говорить, — добавил он.

— А со мной об этом никто никогда и не говорил. Ты тоже первый, кто меня об этом спрашивает, — Стася улыбнулась. — Все, наверное, тоже боятся. Ждут, когда я успокоюсь. Или замуж выйду…

Антон молчал и смотрел на нее. Она продолжала как- то странно улыбаться, глядя через витринное стекло на пустынную дорогу. Подтаявшее мороженое с ее ложечки капало на скатерть.

— Перед отъездом, в последний день, Дрюня ни на шаг от меня не отходил. Наверное, что-то чувствовал, — Стася опустила ложечку на блюдце и взяла в руки салфетку. — Вещи собрал еще утром и все не знал, чем себя занять. Дети были на даче. Потом он сходил в магазин и купил банку компота. Вечером мы ее открыли, он достал свою любимую чашку. Но тут вдруг пришло такси — чуть не на целый час раньше — и мы поехали в аэропорт. Был сильный дождь, почти ливень, и мы подумали, что рейс задержат. Потом Дрюне вдруг показалось, что он забыл шерстяные носки. Он несколько раз перерыл баул и действительно их не нашел. Он страшно расстроился из-за этих носков. Мы даже решили, что успеем съездить домой, пока погода станет летной. Возьмем носки и выпьем компот. Но рейс не отменили, и он улетел…

Стася ненадолго замолчала.

— А про лавину я услышала по телевизору. В программе «Время». Готовила на кухне пирог, а телевизор работал в комнате. И это было самое ужасное, потому что вот так… — она сложила салфетку и провела ногтем по сгибу. — Но тогда еще не называли никаких фамилий. Я позвонила Дрюниным родителям, и они сразу же приехали. С другого конца города, на своей машине. Машину вел его папа, почти целый час. А войдя в прихожую, потерял сознание и упал. А потом…

Антон глядел на Стасю с тревогой, но она говорила совершенно спокойно, как о чем-то постороннем.

— Потом было такое ощущение, что прилетела летающая тарелка и всех забрала. Потому что ведь мертвых никто не видел…

Стася замолчала и снова посмотрела на улицу. Там все было каким-то сонным. Сонные дома, сонный канал, сонные кусты. Ни машин, ни прохожих…

— А что ты делаешь, когда не пишешь? — вдруг спросила она.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Да, совсем. Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, среди детей ничтожных света, быть может, всех ничтожней он…

Антон тоже посмотрел за окно. Футбольный мяч плавно перелетел через сетку, огораживающую детскую площадку, вяло запрыгал сначала по тротуару, потом по газону и уже по инерции медленно выкатился на дорогу. Пацан лет восьми перелез через ограду и побежал за ним. В это же мгновение из-за поворота вдруг выскочила машина…

Визг тормозов был такой силы, что Антон и Стася, не сговариваясь, одновременно вскочили на ноги. Как в замедленном кино машину боком сносило в сторону мальчишки, застывшего в оцепенении с мячом в руках. Буквально в полуметре от него машина все-таки остановилась, глухо ткнувшись носом в бордюр. Веером разлетелись по асфальту куски битого стекла и пластмассы. Несколько секунд была тишина, потом мальчишка сорвался с места и убежал в ближайшую подворотню. Потом открылась водительская дверь, и на дорогу вышел невысокий мужчина в джинсовой куртке. Он постоял, глядя в сторону арки, в которой скрылся мальчишка, и, не закрывая двери, снова опустился на сиденье.

Стася с Антоном тоже автоматически сели. Он посмотрел на нее. Она очень сильно побледнела, стала почти белой. Потом из ее глаз выкатились слезы и поползли по щекам, оставляя мокрые следы. Антон дотронулся пальцами до ее руки.

— Извини, сейчас пройдет, — Стася попыталась вытереть глаза, но только размазала тушь по лицу.

И вдруг она по-настоящему разрыдалась.

— Я всегда, каждую секунду, готова к тому, что вот сейчас раздастся звонок в дверь, и я ее открою, а за ней будет стоять Дрюня, — всхлипывая, говорила она. — На самом деле я все время только одного этого и жду. И ничуть не удивлюсь, если это вдруг произойдет. И мы снова будем вместе. А жизнь пойдет дальше. Так же, как и должна была идти…

Попрощавшись со Стасей, Антон решил сделать крюк и свернул на Мойку, к Новой Голландии, которую Дрюня так любил рисовать. Они часто приходили сюда вместе — на институтский пленэр, потому что Дрюня жил в Коломне. Устраивались с планшетами и красками напротив громадной полуразрушенной арки и просиживали до темноты. Летом здесь было очень тихо. Тополиный пух плыл по воде…

А сейчас тут была стройка. При свете мощных прожекторов экскаваторы грызли землю, бульдозеры сгребали в сторону остатки порушенных зданий…

А на месте Дворца культуры, куда Дрюня ходил в кружок рисования, вообще была яма. Заодно снесли и школу, в которой он проучился десять лет. Хорошо, что Дрюня ничего этого не видит…

7

Офис Мутного занимал полуподвальное помещение жилого дома на Кирочной. Несмотря на поздний час, тут было еще довольно много народу. Шура провел Антона в небольшой холл с камином и низким сводчатым потолком.

— Располагайся, — сказал он. — Я сейчас.

Антон остался в одиночестве. Обогнув лежавший на полу ковер, он протиснулся мимо гигантского фикуса и залег на диван.

В холле был полумрак. Со всех четырех стен на Антона смотрел Мутный. Слева— на церемонии вручения «Золотого ледоруба». Справа — на какой-то гималайской вершине, с флагом «Мобильных телесистем» в руках. За спиной — с губернатором области на открытии ледового тренажера в Гатчине. И, наконец, прямо по курсу висел здоровенный постер его главного детища — проекта «Русские подъемы на вершины мира».

В холл заглянул Данила.

— Чего в темноте лежишь? — он щелкнул выключателем.

— Павел тут? — Антон кивнул на постер.

— Уехал по делам, — Данила забрался в плетеное кресло-качалку.

Вернулся Шура, разложил на прозрачном столике разноцветные таблицы и начал что-то подсчитывать на калькуляторе, сверяясь с записями в пухлом растрепанном ежедневнике. В приоткрытую дверь было слышно, как по коридору, словно тигр в клетке, бродил Славик, разнося кого-то в телефонную трубку.

— Нет, я не понял, а кто будет доделывать? — громко возмущался он. — Я говорю, кто будет все это доделывать? Тихон Хренников?

— Славик разошелся, — хмыкнул Данила.

Люстра светила прямо в лицо, и Антон прикрыл глаза рукой. В образовавшейся черноте поплыли яркие разноцветные круги. Заковыристая ругань Славика, как морская волна, то отдалялась, то с шумом накатывалась снова.

— Да вы там давно уже на все забили болт! — в бешенстве кричал он, приближаясь к дверям. — И не надо мне ничего объяснять, я и сам все знаю! Я не буду никому звонить. Я сейчас уезжаю, и четыре дня меня не трогайте вообще. Понятно? Да, делайте все сами. Представьте, что вы на корабле.

Наконец Славик вошел в холл, на ходу засовывая мобильник в футляр на поясе.

— Уроды, — продолжал кипятиться он. — Не хило зарабатывают, а всем все по барабану…

Славик быстрым шагом прошел к окну и достал сигареты. Антон убрал руку и проводил его взглядом. Бросив пачку на подоконник, Славик нервно рылся в карманах.

— Зажигалка есть у кого-нибудь? — он обернулся и увидел Антона.

— О, Антоха! — удивился и обрадовался Славик. — Мне нужны твои руки!

— Здравствуй, Слава, — сказал Антон. — Миллион.

— Что — миллион? — не понял Славик.

— Миллион долларов стоят мои руки, — Антон демонстративно пошевелил пальцами.

— Ты бредишь, — сказал Славик.

— Я здоров, как никогда, — Антон сел. — Орнелла Мути оценила свои ноги в семь миллионов, а я свои руки в один. Всего-навсего.

У Славика зазвонила трубка, и он, матюгнувшись, снова вышел в коридор.

— Ну, ты размахнулся, — засмеялся Шура.

— Слава меня полгода не видел! — возмутился Антон. — Он не спросил, как я живу. Он даже не поздоровался!

— Они действительно в запарке, — вступился за Славика Данила. — Работать некому, рук не хватает.

— Всем нужны только руки, — грустно сказал Антон. — Почему никому не нужен светлый ум, добрая душа, горячее и отзывчивое сердце?..

Раздался звонок в дверь офиса, Данила подошел к монитору и нажал кнопку «Открыть».

— Кого там несет? — поинтересовался Шура.

— Макмерфи, — Данила вернулся на свою качалку.

Через минуту в холле появился Валера.

Валеру называли Макмерфи в честь героя фильма «Пролетая над гнездом кукушки». Имелась в виду заключительная стадия — между лоботомией и удушением подушкой… Антон давненько уже не видел Валеру. Вид у него действительно был какой-то пришибленный — засаленный пиджак, лысина, обрамленная длинными седыми вихрами, скорбный взгляд из-под толстых линз…

Валера обошел всех по кругу, здороваясь с каждым в отдельности. Рукопожатие у него было вялое. Возле Антона он задержался.

— Почитай вот это, — порывшись в старомодном кожаном портфеле, Валера положил на диван тонкую глянцевую книжечку. — Когда поедем?

— Через часик, — сказал Данила.

— Поесть осталось что-нибудь?

— В холодильнике посмотри, — Данила вальяжно покачивался в кресле.

Валера щелкнул замком, прислонил портфель к стене и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Антон взял книжку в руки. «Пробудись!» — призывал с обложки ласково улыбающийся мужчина азиатской наружности.

— Почему он дал только мне? — спросил Антон.

— Ты свежий человек, — объяснил Шура. — Нас он уже устал обращать.

Антон посмотрел картинки. На них ломились от нарисованных плодов ветви экзотических деревьев, стояли в обнимку счастливые многодетные семьи, жили в мире и согласии грифы, львы, зайцы и почему-то снежные барсы…

— Ну, как там, — Данила кивнул на брошюру, — что- нибудь новенькое?

— Не знаю, — Антон отдал ему книжечку. — Посмотри сам.

Данила наугад открыл брошюру и углубился в чтение.

— По мне так циничный Виктор гораздо ближе к Богу, — сказал Шура.

— В каком смысле? — поинтересовался Данила, не прерывая чтения.

— Некоторые его откровения я бы включил в Нагорную проповедь.

— Например?

— Ну, например: «Он тебя на хуй послал, а ты ему — чаю».

Антон с Данилой засмеялись. Шура убрал таблицы в папку и начал что-то записывать в ежедневник.

— Слушай, Антоний, — сказал Данила, оторвавшись от брошюры. — А ведь ты не попадешь в царствие Божие на Земле. Ты в курсе?

— Почему это? — удивился Антон.

— А потому что ты врешь, крадешь, прелюбодействуешь.

— Да? — Антон неожиданно огорчился. — Жаль.

— А что там, интересно, будет? — Шура наконец-то закончил подсчеты и выпрямился.

— Где? — не понял Данила.

— Ну, в этом, в царствии Божием.

— А я откуда знаю? Наверное, все та же бодяга, — Данила кинул брошюру на ковер и поднялся. — Пойду, что ли, еще немного поработаю.

Данила вышел. Шура тоже встал и подошел к окну.

— Покурим? — предложил он.

— Если угостишь, — сказал Антон.

— Славик нам свои оставил, — Шура продемонстрировал забытую пачку.

Антон захватил со стола пепельницу, подошел к окну и забрался на высокий подоконник.

— Нет, правда? — Шура просунул руку сквозь решетку и приоткрыл форточку. — Что мы будем делать, когда придет царствие Божие на Земле? А, Энтони?

— Мне-то какое дело, что вы там будете делать, — пожал плечами Антон.

Шура засмеялся и протянул ему сигарету. Они закурили, глядя в окно. По темной улице неслись, отсвечивая фарами, мокрые автомобили, спешили по делам редкие прохожие… Потом они увидели Мутного. Он вывернул из-за угла под руку с какой-то блондинкой.

— Кто это? — заинтересовался Антон.

— Новая племянница Мутного, — пояснил Шура. — Продюсер с «Пятого канала». Лови момент!

— Два продюсера за два дня — это чересчур, — сказал Антон. — Это уже передозировка…

По коридору застучали каблучки, и блондинка появилась в холле. Следом за ней вошел и сам Мутный.

— Шура, я же просил здесь не курить! — раздраженно проговорил он.

— А мы не взатяжку, — сказал Антон.

Мутный поднял глаза и увидел Антона.

— О! — удивился он. — Ты уже здесь?.. Это и есть наш маленький Антониони! — пояснил он блондинке, указывая на Антона. — Наш сценаристик, как я его называю…

Антон помахал им рукой, не вставая с подоконника.

— Загорелый, никак с гор спустился, — Мутный помог блондинке снять мокрый плащ и пристроил его на вешалку. — Шура, я оставляю вам Анну Сергеевну. Кормите ее, поите, развлекайте, а потом захватите с собой на «Арго». Я подъеду прямо туда.

— Хорошо, — пообещал Шура.

— И проветрите уходя, невозможно дышать! — Мутный немного потоптался у дверей и вышел.

Шура бросил недокуренную сигарету в окно и подошел к блондинке.

— Присаживайтесь, Анечка, — он пододвинул ей кресло.

— Спасибо, — она сняла босоножки и забралась на него с ногами.

— Значит, тоже с нами на галеры? — Шура присел рядом.

— Выходит, что так.

— Может, кофе или чаю?

— Спасибо, мы уже.

Антон тоже затушил сигарету, положил в пепельницу и вернулся на диван. С минуту сидели молча. Блондинка с интересом разглядывала фотографии на стенах.

— А можно почитать ваш сценарий? — вдруг обратилась она к Антону. — Павел Валентинович говорил, что вы какой-то фильм собираетесь снимать.

— А он никому не дает его читать, — встрял Шура. — Хранит в тайне.

— Почему? — удивилась блондинка.

— Потому что это такая страна, в которой даже малыши знают военную тайну и крепко держат свое твердое слово! — пояснил Шура.

— Прямо такой секрет? — улыбнулась блондинка и посмотрела на Антона.

— Да нет у меня никаких секретов, — нехотя отозвался он.

— А как будет называться ваш фильм? — спросила она.

— «Ледниковые поля навсегда», — услужливо подсказал Шура.

— Нет, — Антон отрицательно мотнул головой.

— Как нет? — удивился Шура. — Ты же сам говорил.

— Я больше не хочу снимать «Поля», — сказал Антон.

— С чего это вдруг?

— Я буду снимать другой фильм, — сказал Антон. — По голливудским канонам.

Шура недоуменно посмотрел на него.

— Тем более интересно, — сказала блондинка.

— Он будет называться «Любовь и кровь в снегах и льдах», — Антон повернулся к ней.

— Забавно, — улыбнулась она. — Может, хотя бы сюжет расскажете?

— В двух словах? — уточнил Антон.

— Да.

— Запросто, — Антон откинулся на диване и закинул ногу за ногу.

— Чудно, — обрадовалась блондинка и радостно захлопала в ладоши. — Заодно и даму развлечете.

— Но сначала по всем телевизионным каналам пройдет массированная реклама, — начал рассказывать Антон.

— Подожди-ка…

Шура решительным жестом прервал Антона, поднялся и выглянул за дверь.

— Эй, вставайте, кто еще не встал! — закричал он куда- то вглубь офиса. — Великий немой сейчас заговорит!

— Не надо никого звать, — запротестовал Антон, но Шура только досадливо от него отмахнулся.

— Торопитесь же, буржуины! — снова крикнул он.

8

— Реклама будет такой. По главным улицам самых больших городов мира: Токио, Дели, Нью-Йорка, Мехико, Лондона, Москвы, Шанхая, Парижа — мчатся на роликах ярко одетые мальчики и девочки. В руках у них коробки с фильмом, и они выкрикивают на разных языках: «Лучший фильм двадцать первого века! Спешите видеть! Лучший фильм двадцать первого века! Не пропустите! Лучший фильм двадцать первого века!..» Потом — наплывами — броские заголовки. На огромном светодиодном экране во всю стену небоскреба в Дубай: «Год над пропастью!..» На первой полосе газеты «Тайме»: «Он и Она на снежном гребне!..» На борту летящего в небе Боинга: «Кто смотрел, тот плакал!..» На порванном ветром баннере у набережной Круазетт: «Загляните в лица героев нашего времени!..» На вагонах скоростного поезда, мчащегося мимо Фудзиямы: «Все страсти этого мира!..» На обложке журнала «Космополитен»: «Зрителей Каннского фестиваля увозили прямо в психушку!..» На развороте газеты «Московский комсомолец»: «Кинематограф без компромиссов!..» На гигантском постере в голливудских холмах: «Спорт вне политики — хрена с два!..»

В холл заглянули Славик и Данила. Шура показал им жестом, чтоб быстрее заходили. Данила присел на ковер прямо у двери, Славик тихонько пробрался на стул возле окна.

— Теперь действующие лица, — продолжал Антон. — Главных героев будет двое. Молодой архитектор из Петербурга Тихон Хреников (с одним «н») и Глафира Бодягина — восемнадцатилетняя девушка из поселка Барабановка Московской области. Кроме них: руководитель проекта Эраст Пропагандеев, командир отряда Семен Иванович Забубённый, инструктор отделения Нестор Нехилятый и заведующий хозяйством Мыкола Офиногейко. Потом еще Борис Грейпвайн — зубной техник из подмосковного города Орехово-Зуево и Степан Забейболт — житель украинского хутора Зеленый Гай. А также: Министр культуры России, председатель комитета Государственной Думы по международным делам, Патриарх Московский и всея Руси, мэр Москвы, девушки из модельного агентства «Русская красавица», Феликс Эдмундович Дзержинский — фотографией на белой стене, Николай Васильевич Крыленко — спиной сквозь пургу. Я постараюсь как можно короче…

Антон о чем-то задумался и ненадолго замолчал.

— Идет двадцать седьмой день восхождения на пик Кара-кизяк в рамках проекта «Русские подъемы на вершины мира», — снова заговорил он. — Участник проекта Хреников, находящийся в полубессознательном состоянии от хронического недоедания, усталости и непогоды, случайно наступает остро заточенными кошками на участницу проекта Бодягину, прилегшую отдохнуть на склоне горы и мгновенно заметенную снегом. Раненую девушку откапывает инструктор отделения Нехилятый, отошедший на две минуты за перегиб справить нужду. Небольшое пояснение: в трепетную красавицу Глашу влюблены абсолютно все участники проекта, однако Нехилятый, пользуясь служебным положением, никого к ней не подпускает и вообще старается не оставлять девушку одну. И вот — только отошел, и на тебе… Через несколько минут Бодягину укладывают в специально установленную по такому случаю палатку. В присутствии Нехилятого врач проекта Грейпвайн производит осмотр. По привычке он начинает его с зубной полости и невольно радуется за Глафиру. Но потом, закатав под ревностное сопение инструктора штанину на стройной загорелой ноге, обнаруживает жуткую картину— рваные следы металлических зубьев. Нехилятому становится дурно, и он с позеленевшим лицом выбирается наружу. Оценив обстановку, командир отряда Забубённый приказывает становиться на ночлег, и спустя некоторое время озадаченные участники собираются в продовольственном шатре для обсуждения возникшей экстремальной ситуации. Слово берет руководитель проекта Эраст Пропагандеев. Не стесняясь в выражениях, он объясняет собравшимся, что проект, в который вбуханы немыслимые деньги, необходимо завершить во чтобы то ни стало. Поименным голосованием решают Бодягину, а с ней в наказание и Хреникова, оставить на гребне. Остальные продолжат начатое восхождение…

У Антона запершило в горле, и он откашлялся.

— Глафиру и Тихона решено забрать на спуске. По распоряжению Забубённого им отдают все оставшиеся продукты. На резонный вопрос заведующего хозяйством Офиногейко «А сами что есть будем?» Забубённый отвечает, что у него есть охотничье ружье и поэтому все могут быть спокойны. Последующие события развиваются с пугающей быстротой, напоминая кошмарный сон. Дайте, пожалуйста, воды…

— Только не рассказывай пока, — Шура поднялся и ушел на кухню. Данила, пользуясь моментом, перебрался на кресло-качалку.

— Может, пива? — прокричал Шура откуда-то издалека. — Вода только из-под крана.

— Давай, — согласился Антон.

Шура принес банку «Балтики» и поставил на столик перед Антоном. Следом за Шурой пришел из кухни Валера и остановился в дверях.

— Наутро все, кроме Глафиры и Тихона, выходят наверх, — Антон открыл банку и немного отпил. — За первым же бугром озабоченный продовольственным вопросом Забубённый палит в альпийскую галку, чем вызывает сход колоссальной снежной лавины, которая в считанные секунды сносит участников проекта к подножию горы. При этом все они чудом остаются живы и в шоковом состоянии спускаются в альплагерь «Уллу-ёй». Немного придя в себя, они поспешно готовят спасательный отряд, который наутро должен отправиться наверх и снять оставленных на гребне Тихона и Глафиру.

Антон снова прокашлялся и хлебнул еще немного пива.

— Ночью альплагерь «Уллу-ёй» сносится селем. Выбравшись целыми, но сильно помятыми из грязевого потока, очумевшие участники проекта добираются до ближайшего населенного пункта — города Небздымска. Поздним вечером, находясь в полуобморочном состоянии, они находят местное отделение Министерства по чрезвычайным ситуациям и сообщают координаты оставшихся на горе Хреникова и Бодягиной.

Антон сделал еще один долгий и глубокий глоток.

— На рассвете город Небздымск разрушается землетрясением. Откопавшись из-под дымящихся обломков зданий, совершенно деморализованные участники проекта начинают хаотично двигаться в сторону мест своей прописки. Однако сделать это оказывается непросто, потому что как раз в это самое время страна разваливается на отдельные суверенные государства. С большим трудом несколько участников проекта добираются до Москвы. В столице беспорядки, голод, инфляция, девальвация, вовсю свирепствует СПИД, идут выборы первого президента… Может, кто-нибудь тоже хочет пива? — Антон оглядел сидящих вокруг.

— Никто не хочет, — ответил за всех Данила. — Давай дальше.

— Не хотите, как хотите, — пожал плечами Антон. — Дальше… Тем временем на гребне, где остались Тихон и Глафира, наступает осень. Становится заметно холоднее, продукты стремительно заканчиваются. Глафира понемногу выздоравливает, но мысль о самостоятельном спуске приходится выбросить из головы, после того как Тихон раскрывает карту местности, оставленную командиром отряда Забубённым. Карта оказывается схемой распространения легочной чумы крупного рогатого скота на территории Небздымского района… Тихон вынужден бороться за существование. Он начинает охотиться на грифов и снежных барсов, роет пещеру и строит иглу. Одновременно происходят изменения в отношениях Тихона и Глафиры. Если раньше Глафира не обращала на Тихона никакого внимания и называла его, как и все остальные участники проекта, не иначе как Тихоня, то теперь она ласково зовет его Хреник, а иногда — уважительно — так и просто Хрен. По вечерам они ведут беседы об устройстве мироздания, преимущественно в стихах.

Антон залпом допил пиво и опустил банку на пол. Глаза у него начали блестеть.

— А в это же самое время в Москве Нехилятый, снедаемый неутоленной страстью к Глафире, решает любым способом заполучить девушку. Но теперь для ее спасения требуется целая экспедиция, а это бешеные деньги. Где их взять — непонятно. И тогда в его голове зреет дерзкий план. Нехилятый создает «Партию Нехилятого», которая выдвигает его кандидатом в президенты. Один из главных пунктов в программе партии — спасательные работы на пике Кара-кизяк. Помимо удовлетворения личного сексуального желания, снятие с гребня высокой горы бедствующей двойки должно принести ему дополнительные голоса на выборах. Я вам еще не надоел?

— Нет, что вы, очень интересно, — запротестовала блондинка.

— Хорошо… — Антон мельком глянул на нее. — Тут как раз средства массовой информации начинают усиленно рекламировать мероприятие под названием «Кара-кизяк Балтика Трофи», цель которого — проложить новый маршрут на пик Кара-кизяк и водрузить на вершине горы флаг одноименного пивзавода. Телеведущие «Си-Эн-Эн» и «Пятого канала» намереваются показать это мероприятие в прямом эфире. Спуск вниз планируется двумя группами — одной на сноубордах, другой на маунтин-байках. Узнав об этом, Нехилятый на партийные взносы организует свою экспедицию, которая в рамках «Кара-кизяк Балтика Трофи» должна спустить, наконец, погибающих на гребне Тихона и Глафиру. Помимо этого, чтобы привлечь повышенное внимание, экспедиция Нехилятого планирует осуществление первого в мировой истории «Русского спуска» с вершины — на задницах. Автор идеи «Русского спуска» Пропагандеев — он же идеолог «Партии Нехилятого» — выбивает госзаказ под строительство на Воробьевых горах тренажера для отработки «Русского спуска». Идеей спуска заинтересовывается Книга рекордов Гиннеса. Пива больше нет?

— Последняя, — развел руками Шура.

— Жаль, — Антон опять ненадолго замолчал, но вскоре заговорил снова.

— К концу зимы строительство тренажера заканчивается. На открытии присутствуют члены Правительства и Государственной Думы, а также мэрия и духовенство. Министр культуры произносит берущую за душу речь. Только идея «Русского спуска», говорит он, способна в это трудное для страны время консолидировать общество и противостоять духовному обнищанию масс. Председатель комитета Государственной Думы по международным делам высказывает мысль о том, что мир уже потрясен «Русскими подъемами», но пока еще ничего не знает о «Русских спусках». И клятвенно обещает, что если все пройдет удачно, то государство выделит деньги на финансирование проекта «Русские спуски с вершин мира». Под конец митинга слово берет сам Нехилятый. В своей пламенной речи он обещает любой ценой снять оставшихся на гребне молодых людей, двусмысленно намекая на то, что без них невозможно зарождение нового поколения россиян. Патриарх освящает тренажер. Пропагандеев разрезает алую ленточку, и Нехилятый, Патриарх, мэр, а также группа моделей из агентства «Русская красавица» — в сарафанах, кокошниках и с блинами на подносах — улетают вниз по тренажеру…

Антон говорил все быстрее — без остановок и практически без пауз, немного прикрыв глаза.

— Тем временем, испытав массу лишений, Офиногейко и Забейболт попадают в родную Украину, которая тут же становится незалежной. И оказываются отрезанными от всего остального мира. Степан возвращается в родной хутор. Но вид беленых хат и созревших подсолнухов не радует его. Борщ и вареники кажутся пресными, а берущие за душу песни румяных чернобровых дивчин не приносят покоя. День и ночь думает он о друзьях, оставшихся на гребне. Проведя дома не больше месяца, Степан едет в Киев к Офиногейко, который к этому времени уже успел стать процветающим бизнесменом, и просит помощи в организации спасательных работ. Однако Мыкола, основа бизнеса которого — поставка в Россию сала и горилки для экспедиции Нехилятого, тут же сообщает об этом Нестору. Тот требует послать новоявленного Робин Гуда подальше. Мыкола объясняет Степану что, к сожалению, ничем не может ему помочь — нет денег. Огорченный Степан, несолоно хлебавши, возвращается домой. И через неделю — тайно, ночью — переходит украинско-русскую границу, чтобы в одиночку спасти Тихона и Глафиру. Перед этим он отсылает в Орехово-Зуево письмо Грейпвайну, в котором открывает свой план. Ни о чем не подозревая, Борис рассказывает об этом плане Забубённому — в своем кабинете, пока вставляет тому зубы, которые Семен Иванович потерял на охоте, надкусив начиненное дробью крыло утки, подстреленной из дробовика. В свою очередь, Забубённый, выпив лишнего на банкете по случаю открытия тренажера для отработки «Русского спуска», проговаривается о плане Забейболта Нехилятому. Взбешенный Нехилятый дает российским спецслужбам описание внешности Забейболта, и на подходах к Небздымску Степана берут как украинского шпиона. Во время допросов сотрудниками ФСБ Забейболту открываются истинные причины его поимки. Пелена спадает с его глаз…

У Славика вдруг зазвонил телефон. Чертыхнувшись, он вышел в коридор. Антон остановился, открыл глаза и огляделся вокруг, будто очнулся от сна. Окружающие молча смотрели на него.

— Короче… — Антон глубоко вдохнул. — Весной стартует «Кара-кизяк Балтика Трофи». На спуске с вершины экспедиция Нехилятого находит Тихона и Глафиру. Те до слез рады спасателям, однако вскоре выясняется, что вниз заберут только Глафиру, поскольку партийных денег на спуск Тихона не выделено. Глафира наотрез отказывается спускаться без Хреника. После долгих уговоров и бесполезных угроз члены экспедиции оставляют Глафиру и Тихона на гребне. И совершают «Русский спуск», который с замиранием сердца наблюдают в прямом эфире телезрители семидесяти стран мира. Снова оставшись одни, Тихон и Глафира понимают, что помощи ждать больше неоткуда. Из шкур снежных барсов и перьев грифов они шьют параплан. И, дождавшись попутного ветра, улетают с гребня. Они долго парят сначала над горами, потом над предгорьями… Через зарешеченное окно камеры предварительного заключения Степан видит летящих по небу друзей. Улыбка озаряет его заросшее щетиной лицо. Скупая мужская слеза падает на тюремный матрас. «Летите, ребята, и будьте счастливы! — шепчет он, до боли сжимая пальцами прутья решетки. — И пусть хотя бы наши дети узнают истинный вкус свободы!»… На исходе дня Тихон и Глафира опускаются на пустынный берег океана. Здесь, на белоснежном песке, среди кокосовых пальм и цветущих магнолий, происходит объяснение Тихона и Глафиры. И когда алый диск солнца погружается в прозрачную голубую воду, они признаются друг другу в любви и решают остаться тут навсегда, чтобы начать новую жизнь вдали от цивилизации…

9

— А ты, оказывается, опасен, — Шура пристегнулся и включил зажигание. Микроавтобус затрясло на месте, и он немного убавил обороты.

— Странно, что вы этого еще не поняли, — Антон устало вытянул ноги в угол кабины. Он словно выдохся.

Через боковую дверь в салон загрузились остальные.

— Поехали! — шумно потребовал Данила. — «Жанетта» уже поправляет свой такелаж!

— Сначала забросим Антоху на Московский вокзал, — Шура стал протирать тряпкой запотевшее лобовое стекло.

— А чего там? — спросил Валера.

— Он с Папой встречается, — пояснил Шура. — Будет просить миллион баксов на фильм.

— Папа разве не плывет? — удивился Славик.

— Папа едет, — Шура кинул тряпку под сиденье.

— Куда?

— В Охотный ряд.

— Жаль, давно не виделись, — Славик был разочарован.

— Может, все-таки, не надо, — засомневался Антон. — Умные люди советуют никогда ни у кого ничего не просить…

— Да перестань ты! — успокоил его Данила. — У нас же богатое государство. Пусть раскошелятся для мирового кинематографа!

— Меценатство — дело богоугодное, — добавил Валера.

— Поздняк метаться, — веско произнес Шура. — Мы уже ему позвонили. Он тебя ждет.

— Интересно, как они там, в Думе? — спросил Славик.

— Увечны они и горбаты, голодны, полуодеты, — засмеялся Данила.

— Нет, правда, Папа изменился? — не отставал Славик. — Он же терпеть не мог все эти общества, партии. Говорил, что коммунисты произошли от обезьян…

— В прошлой жизни он штаны последние готов был с себя снять, — сказал Шура. — А в этой — не знаю…

— Антоха, а кто будет у тебя в главных ролях сниматься? — поинтересовался Данила.

— Орнелла Мути и Витале Брамани, — немного подумав, ответил Антон.

Окружающие засмеялись.

— А что это за актер — Брамани? — подала голос молчавшая до этого продюсерша. — Никогда о таком не слышала.

— Это не актер, — сказал Антон. — Это художник по костюмам.[4]

— Все, хватит, поехали! — крикнул Данила. — Надоело говорить и спорить!..

На Лиговском, возле пешеходного перехода, Шура притормозил. Антон спрыгнул на тротуар.

— Тебя подождать? — спросил Шура.

— Не надо, — сказал Антон. — Меня товарищ привезет…

Часы на башне показывали начало двенадцатого, до отхода «Николаевского экспресса» оставалось совсем немного. На электронном табло Антон поискал номер платформы и вышел на перрон. Около поезда было многолюдно и шумно. Легкая дымка висела в воздухе.

Он быстро пошел вдоль синих вагонов, вглядываясь в лица. Сзади раздался требовательный гудок, Антон посторонился, пропуская тележку с углем, и тут как раз увидел Олега, курившего в одиночестве у края платформы. Антон двинулся в его сторону, но громила в сером костюме решительно преградил ему дорогу.

— Пропусти, — Олег жестом остановил громилу, и тот вернулся на место.

Они поздоровались.

— У тебя есть две минуты, — сказал Олег.

Антон попросил сигарету, Олег раскрыл какой-то немыслимый портсигар и протянул Антону. Сигареты были все те же — «Мальборо».

Антон с любопытством разглядывал Олега. Таким он его никогда еще не видел — дорогой костюм с золотыми пуговицами, модная рубашка, красивый галстук. Вместо длинных волос — короткая стрижка…

Последний раз они столкнулись лет десять назад — в Кузнечном, на очередном скальном безумии. Это было уже под вечер. Фестиваль заканчивался, и на Парнасе собралось огромное количество народа. Стремительно темнело, давно уже пора было двигать к дому, а церемония закрытия все не начиналась. Обстановка накалялась прямо на глазах, и спокойная поначалу публика стала закипать. Именно в этот момент на вершине скалы вдруг появился Олег. В руке у него был сигнальный пистолет. Он поднял его над головой и начал палить в воздух. Разноцветные ракеты полетели в черное небо…

Прозвучал сигнал об отправлении, и пассажиры стали заходить в вагон. Громила тоже встал поближе к двери, стреляя глазами по сторонам.

Олег думал о чем-то своем. Лицо у него было сосредоточенное и отрешенное.

— Олег Анатольевич, — обратилась к нему проводница в форменной одежде с петлицами, — вы бы зашли, сейчас поедем.

Олег очнулся.

— Так что у тебя? — он бросил окурок на рельсы и посмотрел на Антона. — Спрашивай.

Антон тоже выкинул окурок и сунул руки глубоко в карманы. Он молчал.

— Не стесняйся, — приободрил Олег. — Не ты первый, не ты последний.

Антон глядел себе под ноги.

— Олег, как ты думаешь… — начал он и замялся.

— Да говори же! — потребовал Олег.

Антон поднял глаза на Олега и вдруг рассмеялся.

— Как ты думаешь, — улыбаясь, спросил он, — что мы будем делать, когда наступит царствие Божие на Земле?

— В каком смысле? — удивился Олег.

— Ну, чем мы будем заниматься?

— Не знаю, — Олег тоже улыбнулся, но как-то невесело. — Грехи, наверное, замаливать…

Поезд двинулся с места и медленно поплыл вдоль платформы.

— Удачи, — Олег потрепал Антона по плечу. — Рад был тебя видеть.

10

Красная приземистая «Селика» уже стояла, мигая аварийной сигнализацией, на Гончарной. Боб дремал, накрыв лицо газетой «Спорт-Экспресс».

— Ты проспал все самое интересное! — Антон открыл дверь и плюхнулся на переднее сиденье.

— С приездом, — очнулся Боб.

— Давай, заводи самокат, — Антон защелкнул ремень безопасности.

Боб протер глаза и врубил мотор. В динамиках, ударив по ушам, завопили Битлы.

— Ты как-то херово выглядишь, — он мельком глянул на Антона.

— Попили кровушки на исторической родине… — усмехнулся Антон.

— Кто?

— Тени забытых предков.

Машина рванулась с места.

— Э-э, поаккуратнее! — Антон схватился за ручку дверцы. — Не дрова везешь…

На Невском удачно попали в зеленый коридор, и Боб вдавил педаль газа в пол. Спинка пассажирского кресла была откинута, и Антон почти лежал. Яркие витрины бутиков проносились мимо, сливаясь в пеструю неоновую линию. Вот одна из немногих радостей в жизни — гнать с другом на машине под хорошую музыку…

Возле Лавры было пустынно. Не снижая скорости, вылетели на набережную. Мчавшаяся далеко впереди бетономешалка, просигналив, рискованно обогнула двух девиц, шедших прямо посреди дороги. Девушки испуганно отскочили в сторону, но тут же возвратились обратно. Завидев машину Боба одна из них — та, что была в короткой юбке — двинулась наперерез, призывно сигналя розой на длинном стебле. Боб вывернул руль, прижимаясь к трамвайным путям, но объехать девушку уже не успевал.

— Прямо под колеса бросаются, — он резко затормозил и остановился.

Девушка не спеша подошла вплотную к пассажирской двери и наклонилась к окну. Боб убавил Битлов, нажал на кнопку, стекло плавно опустилось, и на Антона дохнула волна пряной косметики.

— Добрый вечер, — сказала девушка, и к аромату духов прибавился резкий запах дешевого алкоголя. У нее был низкий грудной голос и едва уловимый акцент.

— Если он действительно добрый, — Боб в ожидании смотрел на нее.

Девушка облокотилась тонкой загорелой рукой о кромку стекла и немного просунула голову внутрь. Розу она бережно держала чуть в стороне, на отлете.

— Нам очень нужна ваша помощь, — ее светлые прямые волосы почти касались лица Антона, крестик на тонкой золотой цепочке выпал из расстегнутого ворота блузки и раскачивался прямо перед его глазами.

— Что-то случилось? — спросил Боб.

— Да, — девушка лучезарно улыбнулась ему.

— Что-то страшное?

Девушка засмеялась.

— Моя подруга Ирена весь вечер пила «Хеннесси», — она кивнула головой в сторону второй девушки — в джинсах — которая, насупившись, стояла на дороге с банкой джин-тоника в руках. — И теперь мы никак не можем отсюда выбраться…

Боб мельком глянул на Антона. Тот пожал плечами.

— Куда вам надо? — спросил Боб.

— Как это место называется? — девушка обернулась к подруге. — Ленинский… что?

— Ленинский проспект? — нетерпеливо переспросил Боб. — Нам совсем в другую сторону.

— Ленинский дом, — недовольным голосом проговорила подруга.

— А где это такой? — удивился Боб.

— Не знаю, — сказала девушка. — Там еще речной порт рядом.

— Может быть, домик Ильича?

— Да, да, домик! — обрадовалась девушка.

Боб многозначительно посмотрел на Антона.

— Это судьба, — Антон открыл дверцу, вылез на дорогу и откинул сиденье.

— Но у нас совершенно нет денег!

— Мы уже поняли, — сказал Боб. — Коньяк, и все такое…

— Вы нас очень выручите.

Девушки стали протискиваться на заднее сиденье. Первой полезла девушка в джинсах. Из кармана у нее посыпались монеты, и она стала, ругаясь, их собирать, шаря свободной рукой по дну машины. Джин-тоник полился на кожаные чехлы. Боб молча наблюдал все это.

— Да оставь ты свою мелочь, — девушка в юбке подталкивала подругу в спину.

Наконец они забрались внутрь, Антон вернул сиденье в нормальное положение, сел и захлопнул дверь. Боб снова резко взял с места, сзади раздался глухой удар и негромкий вскрик. Похоже, одна из девушек стукнулась головой в обшивку низкого потолка…

Боб мчался, как сумасшедший, но вскоре уперся в желтую стрелку «Объезд». Проспект Обуховской Обороны был перерыт.

— Когда же закончится это бесконечное строительство? — проворчал он и дал вправо, в темноту. Пошли какие-то кирпичные заборы и бетонные цеха.

Антон мельком глянул назад. Названная Иреной девушка уже спала, свернувшись калачиком на сиденье и уткнувшись головой в жесткий подлокотник…

Хороший асфальт быстро закончился, Боб сбавил газ и поехал спокойнее, аккуратно выбирая путь среди колдобин. После очередного его маневра между передними сиденьями показалась светловолосая голова девушки.

— Меня зовут Ниёле, — представилась она.

— Как? — переспросил Боб, не отрывая глаз от дороги.

— Ниёле, — повторила девушка, — мы из Литвы. Какая классная у вас машина! Прямо космический корабль, — она провела черенком розы по мерцающим кнопкам бортового компьютера.

— Не завидую я тому астронавту, который на нем полетит, — сурово произнес Боб, объезжая очередную яму.

— Почему?

— Долго объяснять.

— Вы специалист по машинам? — уважительно спросила Ниёле.

— Нет, — Боб отрицательно мотнул головой.

— А кто же тогда, если не секрет?

— Угадайте с трех раз. Хотя теперь уже с двух.

— Даже не знаю. Менеджер какой-нибудь?

— Холодно, — Боб неодобрительно хмыкнул.

Ниёле на минуту задумалась.

— Сдаюсь, — наконец сказала она.

— С вас ящик «Хеннесси», — засмеялся Боб.

— Ну, вот, — расстроилась Ниёле.

— Да не мучай ты девушку, — вступился Антон.

— Ладно, так и быть, — согласился Боб. — Программы пишу.

— Хакер, небось? — обрадовалась Ниёле. — Взламываете секретные сайты?

— Да нет, — сказал Боб, — все гораздо проще. А вы?

— Мы с Иренкой актрисы! — гордо сказала она. — А почему русские всегда говорят «да нет»? Это означает все- таки да — или нет?

— «Да нет» по-русски всегда означает нет, — сказал Боб.

Неожиданно асфальт совсем прекратился. «Селика» еле ползла, задевая днищем о земляные ухабы.

— И что же литовские актрисы делают в нашем замечательном городе? — услышав металлический скрежет, Боб поморщился, как от зубной боли.

— Мы участвуем в театральном фестивале. От студии при Паневежском театре — слышали о таком?

— Да нет! — засмеялся Боб.

— Совсем-совсем? — удивилась Ниёле. — У нас был знаменитый режиссер — Мильтинис.

— В Литве я знаю только Сабониса, — сказал Боб.

— Ну, как же так? — недоумевала Ниёле. — У нас играл Банионис! Неужто и его не знаете?

— Ну, вы уж прямо, — Боб даже немного обиделся. — Донатас — это святое. «Солярис», «Мертвый сезон», «Никто не хотел умирать»…

— Ну вот, видите, — успокоилась Ниёле. — У нас будут две пьесы — завтра и в субботу. Приходите смотреть!

— Что за пьесы? — заинтересовался Боб.

— Все по классике мировой. Завтра вечером — «Сто лет одиночества», в субботу утром — «Черный обелиск».

Антон засмеялся.

— Почему вы смеетесь? — обернулась к нему Ниёле.

— Не обращайте внимания, — сказал Антон.

— У него суицидальное настроение, — пояснил Боб.

— Тем более приходите.

— Я не смогу, — сказал Антон.

— Почему?

— Уезжаю.

— И кого же вы там играете? — спросил Боб.

Ниёле немного смутилась.

— У нас роли пока еще очень маленькие…

— А что же так?

— Ну… — она долго подыскивала слова. — Хороших актрис много, а главных ролей мало. Мы еще только учимся…

Наконец выехали на ровную дорогу. Боб вздохнул с облегчением и прибавил скорости…

Антон смотрел прямо перед собой. Впереди показался бывший завод турбинных лопаток. Именно на этом заводе Толстый сделал в конце восьмидесятых свой первый миллион… А ведь всего за год до этого знаменательного финансового события они вместе с Антоном обивали пороги обнищавших комбинатов и разорившихся фабрик. Дырявые ботинки Антона требовали каши, сырые носки издавали чудовищный запах. Возле очередных ворот он снял носки и выбросил в канаву. Толстый — уже председатель кооператива «Высотник» — нагнулся за трехкопеечной монетой… В бесплодных скитаниях прошло две недели, Антон свалился с чудовищной температурой. Еще через несколько дней ударили морозы, и Толстый наконец не выдержал. «Скарлетт никогда больше не будет голодной!» — сказал он. И дал взятку чиновнику Невского райсовета…

— А вы кто? — Ниёле повернулась к Антону.

— Я? — очнулся он.

— Да, вы.

Антон ненадолго задумался.

— Я хищник.

— О! — восхитилась Ниёле. — Акула бизнеса?

— Да ну, что вы, какой там бизнес, — улыбнулся Антон. — Делать деньги слишком взрослое занятие. Я еще до него не дорос.

— А почему же тогда хищник?

— Большинство людей, Ниёле, делятся на хищников и травоядных. Вы разве не в курсе?

— Впервые слышу.

— Не может быть. Это же общеизвестный факт.

— Так расскажите! — она заинтересованно положила локоть на спинку его сиденья.

— Хорошо, — согласился Антон. — С кого начнем?

— Ну, давайте с травоядных.

— Травоядные ленивы, неповоротливы и, как правило, рогаты, — Антон немного развернулся в ее сторону. — Каждое утро пастухи с собаками гонят травоядных на пастбища щипать траву. На шее у травоядных колокольчики — чтобы не отбились от стада. Ночь травоядные проводят в загоне, холодную зиму — в стойле. Большую часть жизни травоядные спят. За все это с них берут молоко и шерсть.

— А с некоторых даже и мясо! — добавил Боб.

— Ужасно, — улыбнулась Ниёле. — Ну, а хищники?

— У хищника быстрые ноги, острые клыки и развитое чутье. Он неделями хладнокровно выслеживает свою жертву, потом внезапно нападает и разрывает на части. После чего месяцами лежит где-нибудь у воды. Пока не проснется чувство голода, и не заставит двинуться на новую охоту.

— Заманчиво, — Ниёле воодушевилась, глаза ее заблестели. — А кто же тогда мы?

— Кто — вы? — не понял Антон. — Литовцы, что ли?

— А ты, оказывается, шовинист! — засмеялся Боб.

— Да нет же, — сказала Ниёле, — я имею в виду мы — актеры?

— Ах, актеры, — Антон снова откинулся в кресле и посмотрел вперед. — Даже не знаю. Вы, наверное, вообще пресмыкающиеся…

Боб радостно заржал.

— Ну, — Ниёле тоже засмеялась, но в ее голосе чувствовалось неодобрение. — Так ведь и обидеться можно…

— Не обращайте внимания, Ниёле, он вас обманывает, — успокоил ее Боб. — Никакой он не хищник. На самом деле он — вредное насекомое. Окололитературный трутень.

— То есть? — не поняла Ниёле.

— Ну, вдохновенный лгун, инженер человеческих душ. Короче говоря — писатель.

— Правда, что ли? — она посмотрела на Боба.

Антон незаметно ткнул Боба кулаком в бок.

— Нет, в самом деле? — Ниёле снова повернулась к Антону.

— Конечно! — не унимался Боб. — Просто он скромничает.

— И что же вы пишете?

— Ну, что пишу, — Антон как-то вдруг посерьезнел. — Как обычно — романы, повести, рассказы, новеллы, миниатюры, статьи, очерки, эссе…

Он мельком глянул в их сторону — Ниёле слушала очень внимательно, Боб еле сдерживался, чтобы не засмеяться.

— Ну, монографии, конечно, — продолжал перечислять Антон, — философские исследования, само собой. Потом еще либретто, цирковые репризы, некрологи, рекламные слоганы…

— А пьесы? — вкрадчиво спросил Боб.

— Регулярно.

— А сценарии?! — почти выкрикнул он.

— Еще бы! Это мой конек!

Наконец Боба прорвало. Он смеялся так заразительно, что Ниёле снова заулыбалась.

— Да ну вас, я же серьезно, — она смотрела то на спокойного Антона, то на покатывающегося со смеху Боба. — Писатель… Можно я буду вас так называть — Писатель?

— Конечно, — разрешил Боб. — Его все так называют.

Снова пошли освещенные улицы. В туманной дымке мигали отключенные светофоры. Машин почти не было, людей тоже.

— А как ваша фамилия, Писатель? — Ниёле откинулась на спинку заднего сиденья.

— Моя фамилия? — переспросил Антон.

— Ну да.

— Ремаркес, — сказал Антон.

— Как, как?

— Ремаркес, — повторил Антон внятно. — Эрих Гарсия.

— А вот, кстати, школа, — сказал Боб. — В которой прошло тяжелое пионерское детство писателя.

— Где? — голова Ниёле снова появилась между сиденьями.

— Вон там, внизу, — показал рукой Боб. — В парке.

— Красивое место, — она посмотрела в окно.

— Но гиблое, — сказал Боб.

— Слушай, а давай тормознемся? — вдруг предложил Антон. — Я тыщу лет здесь не был.

— Не опоздаем?

— Нет.

— А сколько сейчас? — спросила Ниёле.

— Уж полночь близится, — Боб выключил двигатель, подрулил к обочине и остановился. — Вы не против? Мы отойдем ненадолго, прогуляемся.

— А можно с вами?

— А как же ваша подруга? — Боб указал на спящую девушку.

— Закройте Иренку в машине. С ней ничего не будет.

Антон вылез на тротуар. Ниёле высунула ноги на асфальт, попыталась встать, но не удержалась и опять бухнулась на сиденье. Розу она положила на приборную доску.

— Дайте руку, Писатель, — попросила она.

Антон взял ее за руку — ладонь была сухая и крепкая — и рывком вытащил из машины. Ниёле оказалась неожиданно высокой — чуть не на голову выше него.

— А вы вместе учились? — спросила она.

— Мы — «одноклассники-ру», — Боб нажал кнопку сигнализации, фары коротко вспыхнули и погасли. — Школьные друзья.

Они пересекли дорогу и подошли к началу пологого спуска. В низине стоял густой туман. Двухэтажное здание школы неясно угадывалось за деревьями, к центральному входу вела блестевшая в темноте мокрая асфальтовая дорожка. Дежурный свет вестибюля и пара фонарей у крыльца таинственно мерцали.

— Откуда такой туман? — спросила Ниёле.

— Это не туман, — сказал Боб. — Это надымили старшеклассники…

Они спустились вниз и прошлись вдоль больших темных окон. Потом обогнули куб спортивного зала с отслоившейся штукатуркой и ржавыми сетками на пыльных битых стеклах. Голые клены чернели по краям гаревой дорожки. Из яблоневого сада тянуло запахом горелой листвы. Здесь все было так же, как и четверть века назад: обрывавшаяся под самой крышей водосточная труба у пожарной лестницы и вот этот кусок обнажившейся кирпичной стены…

— А здесь был наш класс, — Боб забрался на небольшой покатый выступ, подтянулся, держась рукой за жестяной подоконник, и, вытянув шею, заглянул в темноту окна.

— Видно что-нибудь? — спросил Антон.

— Так, еле-еле, — Боб повисел еще немного, пытаясь что-то высмотреть, потом спрыгнул вниз.

— А какой там был предмет — в вашем классе? — спросила Ниёле.

— Литература, — Боб отряхнул руки и колени.

Ниёле подошла к разрисованному баллончиками торцу стены, ковырнула ногтем краску:

— Как много нехороших слов. Это вы писали?

— Мы не знаем таких слов, — сказал Боб. — Пошли, что ли, дерево поищем? — он обернулся к Антону.

— Давай, — обрадовался Антон. — Было бы здорово его найти.

— Что за дерево? — заинтересовалась Ниёле.

— Увидите, — сказал Боб.

Загребая ногами опавшую листву, он двинулся вглубь парка, в сторону яблоневого сада. Антон и Ниёле пошли следом. Ниёле увязала каблуками в земле. Время от времени она нагибалась, на ходу подбирая кленовые листья.

— В гербарий? — спросил Боб.

— Венок буду плести, — сказала Ниёле.

Боб шел наугад. То и дело проглядывали в темноте удивительной формы кусты, причудливые силуэты деревьев проплывали по сторонам.

— И все-таки, — подала голос Ниёле. — Почему русские так много ругаются? Зачем это нужно? Неужели без этого никак не обойтись?

— Спросите, вон, у писателя, — Боб кивнул в сторону Антона, — он должен знать.

Ниёле вопросительно посмотрела на Антона.

— Ну, как зачем, — Антон шел, засунув руки глубоко в карманы. — Через мат проявляет свою безграничность русская душа.

— То есть как это? — не поняла Ниёле.

— Даже не знаю, как вам объяснить, — Антон замолчал, подыскивая слова. — Вот, например «до колена», «до пояса», «до плеча», — он вынул руки из карманов и продемонстрировал эти уровни на себе, — это все имеет конкретную меру, количество. А вот «до хуя» — это бесконечно, этому нет предела…

Боб засмеялся. Ниёле тоже улыбнулась, но как-то смущенно, и с интересом посмотрела на Антона.

— Вот оно! — вдруг радостно воскликнул Боб, указывая на выплывшую из тумана и темноты яблоню, огромная нижняя ветка которой почти касалась земли.

Он подошел к дереву, ласково погладил кору рукой и попробовал ветку на прочность. Потом осторожно присел на нее.

— Держит, — Боб немного покачался. — Присаживайтесь.

Он похлопал ладонью рядом с собой. Антон и Ниёле пристроились рядом.

— Почему она так странно растет, эта ветка? — спросила Ниёле, одергивая юбку.

— Груши, персики и помидоры пригибали ветви к земле, — сказал Антон. — Так пишет одна наша модная писательница.

— Не слушайте его, — сказал Боб, — это мы ее пригнули. Каждый день приходили сюда после уроков.

— И что же вы делали? — спросила Ниёле.

— Ничего, — сказал Боб. — Качались на ветке и слушали голос.

— Какой голос? Америки, что ли?

— Нет. Из прекрасного далека…

У Боба коротко пропищал какой-то сигнал.

— Сообщение? — спросила Ниёле.

— Это часы, — сказал Боб. — Полночь.

— Бьют часы, едрёна мать, скоро с бала мне бежать, — сказал Антон.

Они замолчали, и стало очень тихо. Над заросшим прудом стояло какое-то странное свечение. За темной водой едва различался остов сгоревшего деревянного дома — черные обуглившиеся бревна, скат надломленной шиферной крыши. Ниёле ловко и быстро заплетала венок.

— Скажите, Писатель, — вдруг спросила она, — вы, наверное, здорово писали сочинения?

— А вот и нет, — сказал Антон. — Все свои сочинения я всегда списывал.

— С кого же?

— Да вот с него, — Антон указал на Боба.

Боб утвердительно кивнул.

— А что же так?

— Да вот так. Если честно, я не прочел в школе ни одной книжки.

— Даже по программе?

— Даже по программе.

— Почему?

— Теперь это сложно объяснить, — Антон пожал плечами. — Наверное, потому что впихивали насильно. Я и сейчас не понимаю, почему все это нужно читать в пятнадцать лет.

— Но ведь невозможно же всегда списывать! — засомневалась Ниёле. — На экзаменах, например…

— Да. На выпускном пришлось самому писать.

— Это потому что нас рассадили по разным углам, — вставил Боб.

— А какая тема у вас была? — Ниёле обернулась к нему.

— Да я уже и не помню, — сказал Боб, — давно это было.

— Ну, хоть примерно! — она вопросительно глянула на Антона.

Антон задумался.

— Ну, что-то вроде «Первый бал Сонечки Мармеладовой в драме Островского "На дне"», — улыбнулся он.

Боб засмеялся, Ниёле тоже. Антон снова почувствовал на себе ее внимательный взгляд…

Венок был готов.

— Наверное, у вас была плохая учительница, — сказала Ниёле, надевая его.

— Учительницей она была как раз хорошей, — возразил Боб. — Но это был наш злой гений. Она страшно на нас орала, поливала водой из чайника, кидалась цветочными горшками…

— Ничего себе! — изумилась Ниёле.

— Она, конечно, тоже была актриса, — продолжал рассказывать Боб, — но тогда это сложно было понять. Гнев ее был ужасен. Я все время боялся попасть ей под горячую руку. Думал, что если она обрушится на меня одного, то просто-напросто раздавит.

— Да… — Ниёле задумчиво поправила свесившийся на лоб кленовый лист. — А вы, Писатель, — обратилась она к Антону, — тоже боялись?

— Когда она кричала, я представлял себе нашу школу из космоса — какая она крошечная, — сказал Антон. — А уж мы там, в своем классе, и вообще были просто молекулы. И все эти ее истерики тоже становились какими-то игрушечными и не такими страшными. Это как-то примиряло с действительностью.

— Она еще все время повторяла: какой ты в жизни след оставишь? — вспомнил Боб и вдохновенно продекламировал, назидательно подняв указательный палец. — След, чтобы вытерли паркет и косо посмотрели вслед? Или другой, на много лет?..

Тут что-то прошуршало в траве возле кустов — то ли птица, то ли какой-то зверек. Боб отвлекся и стал вглядываться в темноту, но все опять затихло.

— Ну, и? — нарушила молчание Ниёле.

Боб не отвечал, о чем-то задумавшись.

— Никакой, — сказал Антон.

— Что — никакой? — не поняла она.

— Я про след, — сказал Антон. — Никакого следа в жизни оставить нельзя. Сдохнешь, а никто и не заметит. Кроме самых близких. Полная бессмыслица…

— Почему вы так думаете? — Ниёле повернулась к Антону и серьезно на него посмотрела.

— Потому что вопрос задан неверно, — сказал Антон.

— А как же будет верно?

Антон мельком глянул на нее.

— Какой след эта жизнь оставит в тебе, — сказал он.

И тоже замолчал, отвернувшись куда-то в сторону. Ниёле продолжала как-то странно на него смотреть. И тут в машине Боба вдруг завопила сигнализация. Ниёле аж подскочила.

— Иренка, наверное, проснулась! — забеспокоилась она.

— Пойду, гляну, — Боб встал и быстро пошел к машине.

— Пора и нам, — Антон тоже поднялся.

Выйдя на асфальт, Ниёле начала счищать грязь с босоножек и для равновесия положила руку Антону на плечо.

— А где она сейчас — ваш злой гений? — спросила она.

— Лежит в каком-нибудь небесном травматологическом пункте, — сказал Антон. — С побоями.

— Почему? — улыбнулась Ниёле.

— Она не любила Льва Толстого. Говорила, что на том свете он ждет ее с дубиной.

— Кого же она любила?

— Евтушенко.

— А! Знаю! — обрадовалась Ниёле.

— И что же вы знаете? — спросил Антон.

— Вот это, — Ниёле распрямилась и еле слышно запела. — Бежит река, в тумане тает. Бежит она, меня дразня. Ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня…

Пока ехали, Ниёле вдруг обняла Антона за шею. Лицо ее было совсем близко. Кленовые листья щекотали висок. Боб глянул на них с удивлением. Ирена еще не до конца проснулась и хмуро смотрела в окно.

Боб остановился возле небольшого сквера. За изумрудными елками проглядывал сквозь туман двухэтажный бревенчатый дом, зажатый с боков темными пятиэтажками.

— Ну, вот и ваш домик, — сказал Боб. — Ильич, поди, заждался уже…

Какое-то время сидели молча.

— Большое спасибо, — сказала наконец Ниёле.

— Мерси, — сухо добавила Ирена.

— На здоровье, — сказал Боб.

Антон вышел на дорогу, подождал, пока девушки выберутся следом, и снова опустился на сиденье. Ниёле сняла венок, положила его на капот и стряхнула облетевшие листья. Один из них застрял в волосах, но она этого не заметила.

— А знаете что? — сказала она. — Пойдемте к нам! Мы тут совсем близко живем.

И вопросительно посмотрела на Боба.

— Я пас, — сказал Боб.

— Почему?

— Семья, дети.

— А вы, Писатель? — Ниёле присела возле открытой дверцы и взяла Антона за руку. — Тоже семья и дети?

Антон молчал, уставившись себе под ноги.

— Он спешит, — сказал Боб.

— Куда?

— На встречу с читателями, — сказал Боб.

— Так поздно?

— Его читатели никогда не спят, — объяснил Боб.

— Правда? — Ниёле заглянула Антону в лицо.

Антон молчал. Она чуть встряхнула его руку.

— Мои читатели уже давно умерли, — он повернулся к ней.

Ирена, ничего не понимая, смотрела то на Антона, то на Ниёле.

— Тебе что, не нравится Ниёле? — удивленно спросила она.

Антон глянул на Ирену, но ничего не ответил.

— Вас, мужиков, не понять! — вдруг разошлась Ирена. — Да ты разуй глаза-то! С такой грудью и с такой жопой, как у нее, она может иметь, кого хочет!

Боб покатился со смеху.

— Ну, ты даешь, Ирена, — Ниёле залилась краской, отпустила руку Антона и поднялась на ноги.

— А что такого я сказала? — продолжала возмущаться Ирена.

— Спасибо за приглашение, Ниёле, — сказал Антон. — Но нам надо ехать.

— Очень жаль, — Ниёле взяла с приборной доски розу. — Ну, мы пошли?

Она стояла на месте и ждала, вопросительно глядя на Антона.

— Да, — сказал он, — счастливо…

Они пошли в сторону пятиэтажек, но Ниёле вдруг обернулась.

— А скажите, Писатель, — ее голос отражался эхом от невидимых стен. — Что самое главное для писателя?

— Самое главное? — Антон снял с капота венок.

— Да! — сказала она. — Самое-самое!

Антон вертел венок в руках и никак не мог понять, каким образом листья держатся друг за друга. Потом сделал какое-то неосторожное движение и венок развалился. Листья посыпались на асфальт.

— Ну… — Ниёле то ли огорчилась от его неловкости, то ли требовала ответа на свой вопрос.

— Самое главное для писателя, — он посмотрел ей прямо в глаза, — не попасть в школьную программу!

Ниёле звонко рассмеялась, послала ему воздушный поцелуй, и они пошли дальше. Напоследок она обернулась и помахала розой. Антон махнул в ответ, и девушки исчезли в тумане. Он устало откинулся на спинку кресла. Боб тоже расслабленно вытянул ноги и прикрыл глаза. Стало тихо. Потом издалека, как сквозь вату, донеслось:

— Все парни спят, и спят девчата, уже в селе нет ни огня. Ах, я сама, наверно, виновата, что нет любви хорошей у меня…

— Может, надо было все-таки пойти с ними? — не очень уверенно произнес Антон.

— Думаешь? — вяло засомневался Боб.

— Ну да. Могли бы сыграть неплохую пьеску, — Антон вертел в руках кленовый лист. — Причем у всех были бы главные роли…

Боб засмеялся.

— Ну что, поехали? — он открыл глаза и взялся за руль.

— Давно пора, — Антон захлопнул дверцу. — Слушай, у тебя выпить ничего нет?

— Ты про алкоголь?

— Да нет, просто воды.

— Потерпи, вождь Гусиное Перо, — Боб завел мотор. — Скоро приедем к реке.

Через пару минут выехали на площадь, пересекли трамвайные пути и подрулили к гранитному спуску. Стоянка возле гостиницы была забита машинами. Антон заметил «Хаммер» Толстого, «Пежо» Вовика и Натальи…

Набережная была пустая и темная. Черная Нева в густом тумане казалась бескрайним морем.

— Ни фига себе! И где же твой корабль? — Боб сбежал по ступенькам, быстро пошел вдоль края причала и скрылся в тумане.

Антон вылез из машины и тоже спустился вниз. Здесь было сыро и холодно. Полуразрушенные каменные скамьи заросли мхом, из трещин в асфальте пробивалась трава. Он подошел к воде. Маслянистые волны глухо ударялись о бетонную стену.

Минут через пять вернулся озадаченный Боб. Следом за ним бежал непонятно откуда взявшийся щенок — в ошейнике, но с грязными лапами и порванным ухом. Он сел в нескольких шагах от Боба и стал преданно на него смотреть.

— Ничего не понимаю, — сказал Боб. — Где «Алые паруса»? Мы что — опоздали?

— Ушли «Алые паруса», — Антон наклонился к щенку, но тот проворно отбежал в сторону и снова сел.

— Куда?

— В Зурбаган, — сказал Антон. — Извини, Боб, мне сложно все это объяснить…

Боб недоуменно пожал плечами. Потом зачем-то сходил в другую сторону причала, но скоро вернулся.

— А может, это корабль-призрак? — спросил он. — «Летучий Голландец»?

— Это «Титаник», — сказал Антон.

— Думаешь, утонет? — улыбнулся Боб.

— Он уже утонул, — сказал Антон. — Его поглотила река времени…

Боб зябко поежился. Стало заметно холоднее, и туман быстро рассеивался. На другом берегу проглянули желтые фонари Октябрьской набережной, справа проявились мрачные цеха завода «Большевик» и сигнальные огни Байтового моста.

— И что теперь? — спросил Боб.

— Теперь нужно снимать кино, — сказал Антон. — С голливудскими звездами в главных ролях. С розами на воде. И с бюджетом в двести миллионов баксов…

— Ерунда какая-то, Антоха, — Боб мерил шагами набережную. — Ты же совершенно свободен! Тебя ничего не держит! Там все ваши! Четыре дня сплошных удовольствий!

Антон застегнул куртку и посмотрел на щенка, который уже прилег, свернувшись калачиком и положив голову на лапы.

— А еды у тебя, случайно, нет? — спросил он.

— Вас, богему, не поймешь, — разозлился Боб. — То вам воды, то еды! Нет у меня ничего…

Антон сел на скамью. Боб тоже перестал ходить взад-вперед и облокотился на парапет.

— Понимаешь, Боб, наш добрый и веселый дух нас покинул, — сказал Антон. — Ничто уже не держит нас вместе, не поднимает над всей этой суетой…

Он посмотрел на Боба, но тот молчал, глядя на воду.

— Вдруг оказалось, — снова заговорил Антон, — что для меня горы — это не просто какие-то абстрактные люди с большой буквы, а совершенно конкретные граждане, с именами и фамилиями. Благодаря которым я и стал тем, кто я есть. Научился отличать лживое от святого… Но по большому счету мы уже давно ничего не можем друг другу дать, а только отнимаем. И каждая встреча — это новая потеря…

Боб оглянулся на Антона, потом отошел от парапета и присел рядом. Антон глубоко вздохнул.

— Наш альпинизм был такими спасительными шорами, — он на секунду приложил ладони к глазам, изобразив ограниченный обзор. — Мы не смотрели по сторонам и бежали себе вперед. Но времена изменились, и шоры больше не нужны. Началась самая обыкновенная жизнь, которую надо как-то жить… Конечно, я узнал много нового. Наверное, стал умнее, опытнее, увереннее в себе… Но, знаешь, мы ехали как-то на Юго-Запад. Я почему-то задержался в городе и прилетел в Ош самым последним. И сразу же поехал на базу. Она была на краю города, у стадиона. Я сошел на автобусном кольце, поднялся по тихой старой улочке, прошел через виноградник и остановился у ворот. Был чудный июльский вечер, сумерки, дул теплый ветерок. Забор был увит зеленью, и там, за этим забором, был слышен смех. Я различал знакомые голоса. И чьи-то еще незнакомые. Я знал, что меня там ждут. Но не спешил входить. Я просто стоял и наслаждался этой минутой. И был абсолютно счастлив…

Антон замолчал.

— Поехали к нам, — Боб положил руку ему на плечо.

— Я, наверное, посижу здесь еще немного, — сказал Антон.

— Да ну, ты что, холодина такая. Поехали! Ленка нас покормит, переночуешь. Чего тебе здесь делать?

— Собаку, вот, буду воспитывать, — Антон кивнул на щенка.

— Я серьезно.

— Спасибо, Боб, но я хочу побыть один.

— Ну, смотри…

Боб посидел рядом еще немного.

— Я поеду, — сказал он. — Звони.

— Да, конечно, — улыбнулся Антон.

Боб ушел наверх. Хлопнула дверца его машины, заработал мотор, и он уехал, посигналив на прощание.

Антон сел поудобнее, затянул воротник и спрятал руки в карманы. Щенок тоже заворочался, потом тихонько поднялся, подошел к Антону и лег рядом. Они смотрели на мутную темную реку.

И тут пошел снег. Он падал белыми хлопьями на черную воду и уплывал вниз по течению.

Альбом на виниле

Посвящается Сантиму

На малом рейде Новороссийска, на каменном пирсе, уходящем в море, огромными буквами написано: «Pink Floyd» — словно прощание с семидесятыми годами. И я уже ретроград на фоне семнадцатилетних болванов, которые не знают, что такое фантасмагорические соло Джими Хендрикса или грустные шедевры «Beatles».

Сторона 1

1. Когда мне пятнадцать

2. Большой Город

3. Атакующая поэзия Новой волны

4. Десять тысяч ночных кошмаров

5. Выброшенный из самолета на большой высоте

Сторона 2

6. Куда плывет этот кораблик?

7. Долгая зима Коровы

8. Рок

9. Рай на зыбких песках

10. Сияй, безумный бриллиант!

Сторона 1

1. Когда мне пятнадцать

Что ты больше всего ценишь в людях?

Спокойствие души.

Твое представление о счастье?

Творчество, труд, самоотдача.

О несчастье?

Отсутствие цели.

Твое любимое занятие сейчас?

Спать.

Любимый поэт?

Неруда.

Прозаик?

Инесса Кед.

Художник?

Ван Гог.

Цвет?

Аквамарин.

Блюдо?

Ем все подряд.

Живность?

Мурзик.

Любимое изречение?

Время не ждет.

Качество, которое внушает тебе наибольшее отвращение?

Полнота.

Великий Конкурс

Крип Ланг подлетал к аэрокосмическому порту на собственном планетолете.

— Да объясни же, наконец, что все это значит? — нарушила молчание Сара Ланг. — Я твоя жена, а должна все узнавать от соседок!

У Крипа не было желания поддерживать этот бессмысленный разговор.

— Я уже сто раз пытался тебе объяснить, — устало отозвался он.

Но тут подал голос пятнадцатилетний Тэд.

— Ну, расскажи, пап! — попросил он.

Крип очень любил младшего сына и поэтому старался исполнять все его просьбы.

— Ладно, слушайте, — сказал он. — В самом центре нашей галактики находится могущественная организация разумных существ. Раз в год, в конце лета, эта организация собирает лучших представителей других миров на Великий Конкурс. Победители этого конкурса получают разрешение исследовать определенную область галактики в течение пяти лет. Ясно?

Сара кивнула, но Тэд спросил:

— А разве мы сами не можем исследовать? Без их разрешения?

— Нет, Тэдди, — мягко возразил Крип, — они действуют по определенному и очень удобному плану.

С этими словами он начал торможение, потому что вдали показалась зеркальная сфера космического аэровокзала.

Планетолет совершил мягкую посадку, кто-то услужливо открыл дверцу и помог выйти Саре. Звездолет был окружен плотным кольцом репортеров. Крип стал протискиваться к центру, а Тэд залез на стеклянную крышу планетолета, чтобы лучше видеть происходящее. Наконец Крип миновал кордоны и поднялся на трибуну. Ему дали микрофон. Он поднял руку, приветствуя землян. Толпа, заполнившая площадь, притихла.

— Друзья! — зазвучал многократно усиленный динамиками голос Ланга. — Сегодня один из величайших дней в истории нашей планеты. Двадцать пять наших молодых соотечественников — лучшие из лучших — отправляются на Великий Конкурс! Надеюсь, через пять лет мы будем встречать их с победой. Желаю вам успеха! — он обернулся к стоявшим возле трапа ребятам в новеньких серебристых скафандрах.

В толпе провожающих раздались одобрительные выкрики. К звездолету пропустили родных и близких тех, кто на пять лет покидал свою родину. Потом зазвучали предупредительные сигналы, и толпа начала рассеиваться. Через пять минут на стартовой площадке, поблескивая в лучах солнца, остался лишь звездолет участников Великого Конкурса. Послышались звуки гимна. В бетонные плиты ударил столб пламени. Звездолет оторвался от земли и взмыл в яркое голубое небо.

Я очень рад за тебя. Хорошо, что ты не унываешь после провала и продолжаешь идти вперед. Может, это даже и лучше, что ты не поступил — сначала осмотришься, а потом уже решишь, что делать дальше. Лично я одобряю, что ты пошел работать, да и родители того же мнения. Только не бросай мысли об архитектуре. Я тут недавно посмотрел кое-какие книжки — оказывается, это занимательнейшая область.

Теперь некоторые новости. Думаю, тебе будет небезынтересно их узнать.

Сначала о твоих одноклассниках. Серега Орлов поступил в военное. Женя Мальков провалился в Душанбе и теперь работает на заводе. Ира Ворошилова поступила в Таджикский университет. Видел ее недавно — красавица, в руках куча книг. Сашка Минаев и Човган никуда не поступили и теперь весело проводят время. Рашид в музыкальном, в Ленинграде.

Наш дом выглядит по-новому: покрасили в зеленый цвет, побелили стены, залили бетоном дорожки. Купили здоровенный шкаф (собирали целый день). Еще у нас появился кот Мурзик — страшный обжора.

Лето прошло как-то незаметно. Ходили на Вахш и там чувствовали себя, как боги, — нарочно плавали в самых опасных местах. В последний день пошли за фисташками — я, Василь и Наташка Шатрова. Я молчал, как пень, а он заговаривал ей зубы. Короче, лето кончилось. Началась школа. Мне не понравилось. Класс идиотов и тупиц (в том числе и твой покорный слуга). По физике схватил две пятерки, а на самом деле дуб дубом. Классная у нас теперь Элеонора Михайловна, и это никого не радует. Один новенький — довольно смелый парнишка, противоположность Дементьевой, но классическая болезнь — лень.

А вот некоторые данные о двух ослах.

1. Вовик Фозлиев. Вернувшись из Москвы, сей осел возомнил, что он выше других, но, окунувшись в серую действительность нашей провинции, заханурил и схватил несколько двоек. Сейчас мечется в поисках ответа на вопрос «Быть или не быть?» Воспроизвожу его высказывание по этому поводу: «Что они вола травят, неужели я хуже Лесковой? Плевать я хотел…» И т. д. и т. п. в том же духе.

2. Вася. Гора мышц. В настоящее время страдает от обжорства и неразделенной любви.

Маг покоится на шкафу в маминой комнате. Зато летом он работал на полную катушку, о чем свидетельствуют фотографии. Они сделаны в тот момент, когда магнитофон содрогался от диких записей группы «Yes». Снимок, на котором изображена моя безобразно патлатая физиономия, выражает не что иное, как отупение от рок-н-ролла. Снимок, где я в позе Иисуса Христа, говорит о том, что нет ничего в мире, кроме рока. На третьем снимке ты можешь обозревать могучие бицепсы Василя и обширный объем его грудной клетки. Четвертый снимок — ничем не примечательная будничная обстановка жизни Вовика. Однако коллекция фоток больше не пополняется. Причины:

1) фотоаппарат взял Кондратьев;

2) отсутствие времени.

Теперь о себе.

В последнее время веду довольно идиотский образ жизни: не знаю, за что взяться, или берусь и сразу бросаю. Постоянно конфликтую с родителями и не понимаю, как эти ссоры прекратить. Стараюсь вырваться из этого порочного круга, но пока удается только делать утреннюю гимнастику.

Теперь о жизни.

В городе появилась небезызвестная тебе Холодова. Бовина стошнило, Василя пробрала дрожь… Честно признаться, она меня бесит. Зажирела невозможно и прическа — что-то из затертого средневековья.

В воскресенье ездили на хлопок. Накануне директор произнес речь: «Ударным трудом ответим на решение съезда…», в таком духе. И ударили. Десятые собрали больше всех. Василь собрал тридцать четыре, я — тридцать два. Работал, как негр, но не смог собрать больше — все-таки сказывается отсутствие опыта. Рекорд поставила Зирка Нургалиева — сорок восемь. Вовик не ездил, работал в школе, в гараже. Кстати, об одном инциденте на хлопке: Моргала подканала к Наилю и ко мне и попросила хлопка. Мы отвалили ей, и я поменялся с ней фартуками — у нее был дырявый. Василь изрек свое знаменитое высказывание: «Настоящая аристократка». Потом, после обеда, она подошла к Василю. От радости он вывалил ей весь хлопок. Верю в их скорейшее примирение и дружбу. Мне кажется, она в него втрескалась.

Теперь попытаюсь изобразить себя — выявлю дефекты тела и души. Сюжет, как видишь, взят из картины Пикассо «Девочка на шаре». Но девочки нет!

Я снова ударился в поэзию. А ты как?

Ну, прощай.

Твой Сантим.

P.S. Мне кажется, ты упускаешь некоторые мои вопросы…

Самый лучший

Лина стояла на вершине холма и любовалась окрестностями. На ней было голубое легкое, как облако, платье. Здесь, на выжженном солнцем лугу, росли невысокие, потрепанные ветром деревца.

— Пахнет осенью, — улыбнулась Лина, погладив шершавый ствол рукой. И побежала вниз, к весело блестевшей вдали речке.

Увидев на берегу Тэда, она в нерешительности остановилась. Он что-то прибивал к стене ветхого сарая.

— Здравствуйте, — прошептала Лина.

— Какого дьявола ты морочишь мне голову, Пабло? Или ты хочешь по уху? — грубо бросил Тэд.

— Я не Пабло, — сказала Лина решительней.

Тэд обернулся и от удивления выронил спектральный лучевик, который использовал вместо молотка.

— Извините, — пробормотал он. — Я хотел… я думал… я подумал…

Больше он ничего не мог сказать, потому что красота девочки глубоко взволновала его. Тэду сразу понравилось ее открытое лицо, тонкие руки и развевающиеся волосы. Он уловил в ее взгляде доверие и поддержку.

— Как вас зовут? — спросила Лина.

— Тэд.

— А меня Лина.

— Очень приятно, — чтобы не выглядеть болваном, Тэд отвернулся и продолжил свою работу.

— А кто такой Пабло? — спросила Лина.

— Старший брат, — Тэд указал на копошащуюся в земле фигуру, и Лина невольно рассмеялась. Пабло являл собой весьма пестрое зрелище: копна немытых взъерошенных волос в сочетании с потертыми джинсами времен Баффало Билла.

Пабло посмотрел на Лину, грубо заржал и смачным плевком завершил церемонию приветствия. Проделав все это, он снова исчез в яме, насвистывая какой-то мотивчик.

— Не обращайте внимания, он не всегда такая скотина, — пояснил Тэд. — Вообще-то, в школе Пабло был самый лучший и поступал на отделение астрофизики, но провалился. Теперь вот землекопом стал, выискивает съедобных личинок Хлорореземус…

С недавних пор нашу тихую обитель стали посещать некие особы женского пола. Ты же знаешь, какая я свинья насчет своей внешности и уборки комнаты. Так вот теперь мне приходится, скрепя сердце, наводить порядок.

Ты беспокоишься о Наташе? Постараюсь подробнее рассказать о ней. Она страшно изменилась, стала намного взрослее, у нее куча друзей и знакомых. Вообще она, как ты, наверное, сам знаешь, очень общительна, и от прежней Наташи осталось довольно мало. Конечно, она прекрасна! Тут не может быть никаких сомнений.

Меня немного встревожило твое предостережение о том, что мы несколько грубоваты. Так оно и есть — я порядочный кретин и бездельник и давно замечаю за собой недостаток — неумение нормально разговаривать. Обычно я чего-нибудь да ляпну сдуру. Недавно беседовал с ней на хлопке и сошел с ума. Достаточно было ей произнести несколько фраз, и к тому же белый платок, который покрывал ее ангельскую головку. О, Боже! Мне не нравится, что она связалась с «обществом».

Мне кажется, я смогу стать ее другом. Впрочем, необходимо поговорить с ней серьезно. И еще: некоторые особы осуждают меня за связь с ней. Мол, «что это его на детей потянуло». Будь они прокляты!

Перехожу к музыке. Честно говоря, я становлюсь фанатиком. Регулярно с Наилем слушаем «Голос». Сейчас самые популярные группы — «Boston» и «Scherbet». Музыка бесподобна — рок в восточном стиле. Очень много бас-гитары, но в пределах нормы. Забой полный, особенно «Мотор любви». Но самое паршивое, что маг почти не пишет. Сошел с ума, узнав, что ты попал на «Орфея и Эвридику». Если не испишешь об опере пару страниц убористым почерком, я пошлю тебе свою кровь…

Наш класс постепенно преображается, как под пером литератора. Иными словами, начинается период Великой Дружбы.

Все началось с похода. Ходили с четвертого по шестое ноября на Потерянный Топор. До места топали пешком, по правому берегу. Фозли нагрузился, как вол: тащил твой сшитый рюкзак, битком набитый всякой всячиной, кроме того две палатки и еще спальники. У меня тоже был ничего рюкзачок, но мы с Василем проорали всю дорогу под гитары и не чувствовали никакой усталости. По пути набросились на плантации арбузов и мигом превратились в свиней. Доползли уже в темноте — благо была прекрасная лунная ночь. Замочили палатки и костер. Сварили, не помню что, и съели. И потом до утра бегали друг за другом с топорами, орали и танцевали.

Чуть рассвело, мы с Наилем полезли на крепость. Отличное утро и свежий горный воздух. Потом пошли на вершину, но не дошли. Потом ловили рыбу. Остальная часть дня прошла в идиотском времяпрепровождении.

Между прочим, должен сказать, что сейчас я выполняю в школе роль клоуна. От моих шуток сдыхает весь класс. Вовик считает, что я многого достиг.

А вот любопытный список моих кличек:

1. Батя

2. Отец

3. Бог

4. Иисус

5. Папа

6. Господь

Можно подумать, что я чуть ли не самая популярная личность, но это не так.

О доме писать нечего, все как раньше. По-прежнему меня ругают за двойки и за все-все-все. С Веркой отношения немного потеплели, но в основном я общаюсь, конечно, с Вовиком и Васей.

У Вовика новый котенок, умещающийся в руке. Мы давали ему клички. Вот два образца: Мерцедоний и Пентан. Не знаю, как назовут котенка, а вот наш разжирел еще больше. Его нужно именовать Санчо Панса, Ламме Гудзак или Гаргантюа.

Скоро отправлю тебе свой новый поэтический сборник «Пей, уставший!». Основная мысль сборника выражена в названии. После его написания я выдохся.

А вообще жизнь прекрасна, хотя иногда на меня нападает хандра.

Когда ты приедешь в Калининабад?

Когда будешь жениться?

Не одобряю твоих мыслей о военном училище. Неужели ты предал «Один плюс один» и все, что с ним связано? Скорблю по ушедшим в прошлое временам.

Вышли из стихов что-нибудь жгучее, чтоб за душу хватало. Чтобы напоминало, что человек не свинья и что ему нужна любовь, как хлеб.

P.S. Ты игнорируешь шестьдесят процентов моих вопросов…

Печаль высоких звезд

В седьмом номере журнала «Один плюс один» был опубликован фантастический рассказ Поля Бохольта «Самый лучший» из его сборника «Печаль высоких звезд». Редакция полагает, что этим нескромным названием фантаст намекал на то, что его произведение является самым лучшим. Однако это не совсем так. Несмотря на множество доброжелательных откликов, полученных редакцией, нельзя не указать также и на ряд недостатков. Главный из них — слишком много грубости на фоне безоблачного счастья пятнадцатилетних влюбленных. Сочинение пестрит словами «осел», «идиот», «болван», «скотина» и т. п. Мне кажется, Бохольт взялся не совсем за свою тему… И все же рассказ Поля оставляет в наших сердцах неизгладимое впечатление. Он проникнут тонкой лирикой и настоящей поэзией. Светлые и нежные образы Лины и Тэда ранили сердца читателей. (Главный редактор журнала «Один плюс один» Вед Крок)

Падение Бёрча

Он удалялся развинченной походкой наркомана. Сутулый и больной, доведенный до крайности скудной пищей, долгами и налогами. Драный засаленный свитер, стоптанные ботинки и блуждающий взгляд — таков был некогда знаменитый Гарей Бёрч. Это был последний осмысленный разговор в его жизни. Я до сих пор нахожусь под впечатлением его слов, его хриплого, беспрестанно прерываемого кашлем, голоса. Вот что рассказал мне Бёрч, старике двадцать шесть лет…

Дела мои плохи — страшно поругался с родителями. Не поладил с отцом. Вышел из всех рамок приличий.

С музыкой завязано. Магнитофон спрятан (да это и к лучшему — я уже не могу его слушать). Занимаюсь теорией — привожу в порядок записи, для меня это хорошая разрядка.

Сейчас у меня хреновое настроение, бездельничаю.

Самое плохое: у меня нет ясной и четкой цели.

Еще одна палка в мои колеса — Ольга Рахманова. Здесь я пасую. Не могу ничего с собой поделать.

Если серьезно говорить, то я устал писать.

До свидания.

Вечером в декабре

Я сидел в чайхане и созерцал путь, пройденный моим желудком. Путь, длиною от великолепной шурпы до восхитительного щербета. И тут, да простит меня Аллах, взгляд мой пал на страницы восьмого номера журнала «Один плюс один», в котором был напечатан рассказ Фрэнка Манхайма «Падение Бёрча» из цикла «Земля вечером в декабре». Рассказ, несомненно, великолепен. Он заставляет нас задуматься над вопросами: кто мы? кем мы вырастем? Основное место в нем занимает грустная история Гарей Бёрча. Нам интересно наблюдать за этим симпатичным парнем, ведущим мучительную борьбу с навалившимися проблемами. И все же в рассказе присутствует некая доля сентиментальной плаксивости. Слишком мрачно и жутко описано место действия, с излишней, я бы сказал, трагичностью нарисован психологический мир героев. В целом же хочется отметить интересный сюжет, и не совсем донесенную до читателя мысль автора. (Ответственный секретарь журнала «Один плюс один» У ибн Угун.)

Что творится в школе и у тебя в душе?

Школа осточертела настолько, что думать (и писать) о ней нет ни желания, ни сил. В классе болото. Балдеем с Вовиком. У меня в душе сумбур, хаос и неразбериха. Честно признаться, сейчас я еще очень мало знаю о жизни и о себе самом.

Сколько времени ты предаешься тоске?

Я почти не тоскую. Прошли те времена, когда мне хотелось бежать от самого себя.

Считаешь ли сбалансированным свой внутренний мир?

Мне кажется, там все в норме. Но нужно развивать его дальше.

Достаточно ли тверды твои взгляды на жизнь? Сможешь ли ты отстаивать их где угодно и перед кем угодно?

Взгляды достаточно тверды, но вот насчет отстаивания их я довольно слабоват.

Исходные точки опоры твоего теперешнего существования?

Этот вопрос очень труден. Честно говоря, опора довольно зыбкая. Я многое утерял из прошлого и почти ничего не приобрел нового.

Какую книгу ты сейчас читаешь?

Сейчас читаю Уолта Уитмена — «Листья травы». После Неруды он второй поэт в мире.

Неужели жизнь продолжается?

Да, наверное. Ведь уже больше месяца как новый год, а я все еще никак не могу к этому привыкнуть.

Период застоя и болезненности наконец-то закончился. Я полон оптимизма. С первого февраля начал бегать (думаю согнать жир), занимаюсь математикой. Начал вести дневник — хочу писать воспоминания о своей жизни, о Калининабаде, о школе и вообще. Но все это требует страшной воли и упорства, коих у меня нет (и не было). Кстати, одно из правил, которое я завел, гласит: каждый день потеть.

Ольгу Рахманову я закопал в глубины своей памяти. Связь с ней показала, как низок я еще в нравственном отношении (грубость, небрежность и т. д.).

Вовик продолжает оставаться болваном, хотя по- прежнему занимается радио. Насколько я понимаю физику и вообще радио, он в теории дуб, а вот в практике волокет. С его мозгами можно горы свернуть. Насчет себя — не знаю. Я должен заставить себя пахать.

Кстати, должен тебе сказать, что некоторые кретины толкуют в адрес журнала, что, мол, это все детские игры и скоро он прекратит свое существование. Развеивая пошлые сомнения, я снова взял в руки перо, полное надежд, и окунул его в чернила.

Заодно хочу сделать несколько замечаний по поводу критики. Критические статьи в «Один плюс один» до примитивизма просты и односложны. Вед Крок и У ибн Угун отделываются кратким пересказом и слабыми замечаниями. Хорошей критики нет. Но нет и хороших произведений…

Снова!

Январский номер журнала выпущен в марте, и это глубоко символично. Вы спросите, по какой причине запоздал номер? Отвечу. Избыток чувств и мыслей не сразу удалось пустить в нужное русло — раз. Гибель жанра прозы — два. Лень редакции и низкие гонорары — три, четыре.

Последние несколько месяцев мы действительно наблюдали некоторый упадок. В большей мере кризис был вызван бурным потоком внешней информации, но и внутри авторских мозгов происходила коренная ломка некоторых умозрений. Все это обещало вылиться в новый всплеск поэзии — поэзии более свежей и животрепещущей, более острой и плодотворной. И вот, наконец, прорыв свершился!

Итак, уважаемый читатель, на страницах девятого номера вновь заговорит знаменитый Вольфганг Тильгнер. Его новые произведения доставят истинное наслаждение гурманам абстрактной мысли. Также, со своим шедевром «Аэропорт» выступит Роберт Денфилд, автор неувядающего цикла «Когда мне пятнадцать». Среди гостей — уже полюбившаяся нам эстонская поэтесса и писательница Инесса Кед, в очередной раз печатающаяся в нашем журнале, о существовании которого она даже не подозревает. В переводе Элеоноры Тамм вы прочтете два ее стихотворения: «Встречая нежно тихий взгляд» и «О, если буду я еще сама собою». (Заместитель главного редактора журнала «Один плюс один» О'Сантим)

Новое имя

Поэтическое приложение к девятому номеру, как видит читатель, наполнено исключительно поэзией Фита Олрэйта из его тетради «Я наблюдаю жизнь». Фит Олрэйт впервые публикуется в нашем журнале и, в отличие от достаточно жестких и непримиримых стихотворений других авторов, его поэзия проникнута верой в добро и красоту. Удивительные поэмы Фита чисты, свежи и поражают богатством красок. Опубликовав первые же свои стихотворные опыты, Фит Олрэйт проснулся знаменитым и сразу же вписался в поэтическую элиту нашего века.

«Радость, которую я испытал, узнав, что мне предоставили слово в замечательном журнале «Один плюс один», не сравнима ни с чем. Постараюсь и в дальнейшем оправдывать доверие редакции. Большое спасибо!» (Фит Олрэйт)

На майские праздники ходили на Ходжемастон. Было десять человек, самые энтузиасты. Первого числа — демонстрация, вместо нее мы сбегаем из города. В два часа дня садимся на мотовоз и едем до Балагдаша. Компания, что надо, все довольны. Начинается подъем. Девчонки идут налегке, парни волокут огромные рюкзаки. Идем медленно. Доходим до первого родника, там привал. Поздно вечером доходим до места. Ты не можешь себе представить, какая там природа — деревья в зелени, трава до небес. О, небо! Я бы остался там жить… Ставим палатку. Жрем. Потом втискиваемся в наше жилище. Страшная теснота. Слушаем музыку и собственные шутки.

Но самое яркое впечатление — ночной вояж на вершину. Пошли: Вовик, Наиль, Юрич и твой покорный слуга — часов в двенадцать, когда все уже отрубились. Была луна, ветер… Темп убийственный — поднялись за один час. На вершине съели по два печенья, выпили воду во фляжке и слушали транзистор — «Beatles» и американские соул-группы. Потрясающе. И вид оттуда фантастический. Вовик сказал, что иногда стоит сходить сума…

Твои планы?

Сейчас основное — подготовка к экзаменам. Поступать в институт я не думаю. Оставаться в Калининабаде тоже не хочется. Я становлюсь все увереннее в варианте уехать в Находку. Там есть школа мотористов. Учиться год. А потом — в плавание.

Твоя жизнь?

Весь день на Вахше. Сплю на улице. Занимаюсь астрономией.

Кстати моя голова теперь выглядит так:

Моя конечная цель:

Последнее время опять законтачил с Наташкой Шатровой, но все это бред. Девчонки меня не интересуют. Меня радует то, что я регулярно бегаю — пока до первого моста.

Что с музыкой?

Музыка, музыка, музыка… Я жажду музыки. Здесь застой. Мага нет. Общество пресытилось роком, интересуются единицы. Слышал недавно «Темную сторону луны». Потрясает. Особенно первая композиция.

Как поживает Фит?

Эта сволочь лает без умолку со дня своего рождения.

Спешу отослать «оправдательное» письмо. Мама, конечно, написала тебе…

В поисках информации о роке я вышел на одну коммерческую фирму. Они действуют очень быстро, по-деловому — сразу же прислали несколько статей о различных ансамблях. Между прочим, выслали одну пошленькую статейку, нафаршированную порнографией. И вот мама прочитала. О, ужас! Она стала обвинять меня в том, что я смакую все эти подробности. Мне было очень больно. Теряю веру в родителей и в себя…

Кстати, мы окончили школу. Событие, не замеченное никем. На линейке все было обычно. Дементьева пустила слезу перед микрофоном. Мы, более закаленные в боях с учителями, стойко выдержали всю процедуру. Лишь один эпизод по-настоящему взволновал меня — мне подарила цветы сестра Вероники Емельяновой, Люба. Я очень благодарен ей…

Ты понаписал мне кучу умных вещей под впечатлением писем мамы. Я просто не хочу сейчас с тобой спорить. Думаю, став мудрей, мы поговорим на эту тему…

Мои знания оказались намного скромнее, чем ты предполагал.

Первые три экзамена:

Литература письменно — три. Писал Владимира Маяковского, поэма «Хорошо!». В сочинение не вложил ни крупицы своей души.

Немецкий язык устно — три. На этом экзамене было произнесено девяносто девять процентов русских слов и один процент немецких.

И, наконец, математика письменно — три. Писали сегодня, девятого июня. Я просто списал.

В общем, пустая формальность.

Ты спрашиваешь о Вовике. Разрыв с Василем нас больше сблизил и, мне кажется, в дальнейшем мы будем вместе.

Сейчас Василю с Лычковой откровенно делают аттестаты, и Василь, кажется, хочет примириться с нами. Но этого, по-видимому, уже не будет, и это наша с Вовиком слабость — то, что мы стали немного презирать Василя. Наверное, я напишу ему письмо. Потому что откровенно, с глазу на глаз, не смогу с ним поговорить. Но нужно ли? Я сам сомневаюсь. А Вовик — противник всяких экспериментов с Василем.

Итак, школа позади.

Химия: Вовик — пять, Сантим — три.

Выпускной завтра. После выпускного я на неделю исчезну с поверхности Калининабада. Уйду куда-нибудь и буду размышлять… А скорей всего папа устроит нас на электростанцию, и мы будем вкалывать. Перспективы: работа, горы (планируется ряд диких вояжей) и, по-видимому, все. Остальное — в тумане. Очень хочется приехать к тебе, но это пока откладывается. Еще одно: думаю купить четкий маг. Более крупные задачи: стать лучше, чем я есть.

Самый лучший день в школе?

Последний звонок.

Как прошел выпускной?

Сборище сытых откормленных людей. Я просто ушел после торжественной части.

Много ли ты сейчас пишешь?

После «Аэропорта» по инерции сделал несколько новых композиций. Но все они слабы, монотонны и, порой, непонятны и мне самому. Надеюсь, что этот поэтический кризис пройдет. Моя главная задача — добиться ясности. Уйти от денфилдовского стиля, в тоже время не теряя лучших качеств денфилдовского стиха.

Юбилей

О Боги! Путь длиной почти в два года пройден, и дружная команда журнала «Один плюс один» достигла наконец десятого номера. Но в головах спятившей редакционной коллегии уже бушуют новые океаны и бури. Мой любезный коллега Вед Крок, а также фанатик мусульманской религии У ибн Угун в нетерпении потирают руки, желая высказаться по этому поводу. Не буду их сдерживать. (О'Сантим)

Да здравствует юбилей! Десятый номер, выпестованный отцами поэзии и прозы, обрел свое законное право на существование. Слава редакции, во главе с О'Сантимом и Вед Кроком, при участии горячей крови сына Востока У ибн Угуна! (Вед Крок)

Аллах прервал мое путешествие в миры, не столь отдаленные от тарелочки с нежным мясом молодого барашка, приготовленным специально в честь десятого номера достопочтенного журнала. Не в силах сдержать переполняющие меня высокие чувства, я рыдаю… (Скромный слуга Аллаха и желудка У ибн Угун)

Предлагаем вниманию уважаемых читателей два юбилейных интервью с заместителем главного редактора журнала О'Сантимом.

У ибн Угун — О'Сантим

У ибн Угун: О прекраснейший из прекрасных О'Сантим! Говорят, что происхождение твоего имени шотландское?

О'Сантим: Ошибаетесь, раис. Имя Сантим происходит от названия денежной единицы государства коротышек в романе Носова «Незнайка на Луне». Так что правильнее было бы считать, что у него «лунное» происхождение.

У: О, Аллах! Ты — Луна на темном небе нашего журнала!.. Но ближе к делу. Физическое или духовное совершенство важнее? Утехи духа забавам тела, или наоборот, предпочитаешь, о, лунный?

О'С: Считаю, что тело и дух наш равны.

У: О, мудрейший из мудрых! Познания твои в метафизике превосходят мои познания гаремов Халифа (храни его небо!). Но не инстинкты ли предков наших— брожение и раскрепощение телесных сил — есть истинные проявления духа?

О'С: Согласен с вами, раис.

У: О, хитрейший из хитрых! Не яд ли на языке твоем, источающем мед согласия?

О'С: Не будем спорить, раис. Лучше перейдем к другим областям познания.

У: О, рассудительнейший из рассудительных! Только у шакала шерсть стоит дыбом много лун — лев забывает обиду мгновенно!.. Перейдем к другим областям познания. Сын Запада, некий «Beatles», известен и на Востоке. В ритмах этого навозного жука старцы превращаются в слюнявых младенцев. В чем сила сего отрока? В чем смысл его воздействия? В чем цель?

О'С: На Западе существует огромное количество сынов роковых ритмов. Сия область познания столь обширна, что передать вашему блестящему уму весь этот кладезь мудрости я сейчас просто не в состоянии. Что же касается некоего «Beatles», то вы должны были встречаться с великолепными сынами Запада Полем ибн Маккартни, Джоном ибн Ленноном, Ринго ибн Старром и Джорджем ибн Харрисоном, когда они гостили у сына Индии Maxaриши Махеш Йоги. Неужели вы — знакомый с Тагором, Неру и Рамачандрой — не знаете Йоги? Мне стыдно за вас, раис.

У: Работа в редакции, о, милейший из милых, исключает всякие йоги… Почему осквернили эти сыны основы жизни — самосозерцание и неподвижность?

О'С: «Запад есть Запад, Восток есть Восток», как сказал Евгений Евтушенко.

У: Евгений Евтушенко, о, просвещеннейший из просвещенных, был очень мудр…

Вед Крок — О'Сантим

Вед Крок: Ваша оценка деятельности журнала в предыдущих девяти номерах?

О'Сантим: Это было великолепное пиршество ума!

В.К.: Несколько слов об отношении журнала к внешним событиям. Его политическое кредо?

О'С: Журнал, как мне кажется, весьма далек как от жизни, так и от политики. Его кредо — искусство для обогащения Крока, У ибн Угуна и О'Сантима.

В.К.: В чем, по-вашему, заключается смысл жизни человека?

О'С: Каждый человек сам ищет ответ на этот вопрос.

В.К.: И все же?

О'С:…

В.К.: Ваше отношение к творчеству советских поэтов? В частности, пару слов о Евтушенко?

О'С: Честно говоря, в поэзии для меня существуют только два имени: Уолт Уитмен и Пабло Неруда. Евтушенко я читал в глубоком детстве. Тогда я восхищался им. Теперь же —…

В.К.: Ваша позиция в половом вопросе?

О'С: Не допущу порнографии и секса в святом источнике мысли! Но, если честно — о, женщины…

В.К.: Спасибо за откровенность. Желаю успехов и удач!

Новости

— По многочисленным просьбам читателей, начиная с одиннадцатого номера, «Один плюс один» открывает новую рубрику «Музыкальная страничка», вести которую будет известный музыкальный критик Ник Аристиз.

Круглый стол

Вед Крок: После торжеств, посвященных выходу юбилейного номера, мои коллеги О'Сантим и У ибн Угун находятся в состоянии опьянения…

О'Сантим: Опьянение, вызванное скоростью, с которой был сделан юбилейный номер, прошло, сменившись объективным и трезвым взглядом на его художественную ценность. Гром и молнии интервью и новых рубрик не заменят поры искренних и проникновенных строк поэзии и прозы.

Вед Крок: О'Сантим, видимо, приболел. А всему виной его бурный темперамент. Он всегда шел напролом, забывая, правда, о качестве, отчего страницы нашего журнала частенько бывали переполнены халтурой сомнительных авторов, чьи имена к тому же трудно запоминаются. А что думаете об этом вы, глубокоуважаемый У?

У ибн Угун: Скромный сын Востока, усидчиво исполняющий намаз, я, признаться, иногда забывал о святых обязанностях служителя храма муз. Вполне согласен с достопочтенным — халтуры много! Но в Багдаде говорят: «Даже в стаде белоснежных барашков для стола падишаха может оказаться черная овца». О'Сантим и Вед Крок переживают сегодня трудные времена — решается вся их дальнейшая жизнь. От того, как она сложится, в большой степени зависит и судьба журнала…

О'Сантим: Дорогой У, не надо оправдывать редакцию. От ее имени я обещаю отныне не пускать бездарей и халтурщиков дальше приложений.

Вед Крок: Кстати, хотелось бы сказать несколько слов и о многочисленных приложениях. Единственным хорошим и действительно сильным стал поэтический сборник Роберта Денфилда «Я жил на острове». Все остальное — для желудка, а не для души!

У ибн Угун: Упоминание об этом благословенном органе приводит в действие все силы моей души!

О'Сантим: Объем и качество — взаимоисключающие вещи. Редакции тяжело удержаться под напором алчных авторов, сотрудники просто не успевают сортировать материал. Поэты, писатели и критики вконец обнаглели и протаскивают, пользуясь всеобщим хаосом, свои убогие произведения. Страницы журнала гнутся под тяжестью грубости и неотесанности. Настала пора серьезных размышлений…

Прими мои поздравления! После года мучений ты все- таки стал студентом-архитектором!.. А мне пришел вызов из Находки. Я должен быть в моршколе двадцать пятого августа. Так что если ты приедешь, то мы увидимся. Я совершенно свободен и у нас будет куча времени — Вахш, горы и тонкие литературные наслаждения. Очень жду тебя. Уже вижу, как ты сходишь по трапу самолета…

Очень жаль, что мы не встретимся. Ибо в начале сентября меня здесь уже не будет. Я взял билет до Иркутска, а там буду добираться или на самолете, или на поезде. Лично я рад, что уезжаю. Думаю, что такая перемена мне сейчас просто необходима. Что будет потом? Трудно сказать. Надеюсь, что Находка не станет лишней в жизни. Теперь, когда нас будут разделять почти восемь тысяч километров, нам надо более внимательно отнестись к нашей переписке…

Вчера уехала в Ровно Наташа Шатрова. Мне кажется, что у меня что-то отняли. Перед отъездом она была у нас дома. Говорили. Она стала еще лучше. В ней много из детства. И было бы здорово, если бы все это сохранилось и в будущем…

Вовик уехал двадцать девятого июля, а Наиль улетел пятого августа. Так что я остался в одиночестве. Это, наверное, последнее письмо из дома. Перед отъездом я удивительно спокоен.

Прощание с родиной

В аэрокосмическом порту была тишина. На площади, отражаясь в зеркальной сфере аэровокзала, стояли два приземистых вездехода. В одном из них сидел Тэд Ланг, в другом — Маклин Крон и несколько его коллег. В миле от них возвышался массивный звездолет с искрящимися буквами на борту. Такие же буквы светились на груди латаного скафандра Тэда. Все молча ждали сигнала к старту.

— Давай инструкции, — прогнусил Тэд.

Лицо под бронестеклом дрогнуло, и в наушниках Тэда раздался хриплый голос Крона:

— Нажмешь кнопку в шлюзовой камере — она там одна.

Тэд подозрительно глянул на Крона.

Наконец дали сигнал. Вездеход Тэда рванулся вперед и затормозил на площадке перед звездолетом. Тэд поднялся по трапу и, махнув на прощание рукой, скрылся в люке. Взвыли контрольные сирены, горное плато вздрогнуло, и сопровождающие увидели, как звездолет, завибрировав всем корпусом, оторвался от земли и, сверкнув пламенем, скрылся из глаз. Спустя месяц он пересек орбиту Плутона, чтобы вернуться в Солнечную систему через триста лет.

2. Большой город

Это оттуда

Ты говорил мне,

что там, вдали,

твоя жизнь была

прочной и постоянной.

Там, вдали,

на унылых холмах,

дни длились бесконечно

в лучах раскаленного

солнца.

Теплые волны

омывали тебя,

горячий песок

сочился сквозь пальцы.

Ты говорил мне,

что это оттуда:

глубокое молчание зимы,

звуки полузабытых снов

и душераздирающая наивность.

Ты хранил

свой внутренний свет —

этот девственно-чистый мир,

первозданный ландшафт,

предрассветный час,

где слышен звук

каждой птицы.

И тот, кто хотел

понять тебя,

останавливался, пораженный

твоим замкнутым миром —

гигантским минаретом,

вознесенным за облака.

Новичок в Городе

Закончилась дорога,

мой рай на зыбких песках.

Пойду в Большой Город,

не буду искать аналогий.

Большой Город неповторим

своими маленькими чудесами.

Хочу все потрогать своими руками.

Мне надоели газеты,

в которых ничего нет!

Что происходит за кулисами,

когда идет спектакль?

Когда открываются окна и двери?

В Городе впервые хочу увидеть,

как живут эти люди.

Пойду на Представление,

скользя по улицам в темноте,

надев свой лучший костюм.

Там, где собирается много людей,

найду себе тысячи развлечений.

Все смогу купить.

Здесь я смогу

утолить свою

жажду.

Желай все сейчас

Эй, девочка!

Перестань играть

в песке,

перестань бесконечно

красить губы.

Видишь —

вокруг ищут

таких, как ты.

Ты нужна мне —

но только на час.

Если ты согласна,

то я оплачу

все расходы.

Хочу знать,

что ты представляешь

из себя.

И если в твоей голове

пустота,

то мне понадобится

только твое тело.

Убей на час

мой разум.

Не прячься

от реальности.

Желай все —

сейчас.

Делай все —

сейчас.

Ведь мы равноправны

в этой старой

игре.

Я — в настроении танца

Снова зажигаются огни

в загоне, окруженном

проволочной сеткой.

Внутри — рок-н-ролл,

снаружи — не попавшие

в зону звука.

Маленькая девочка —

в настроении танца.

Вокруг — молодые плебеи,

будущее наших тюрем.

Поднимаемся и опускаемся

над землей.

Королева — в центре.

Она — в настроении танца.

Король играет на гитаре.

Танцуй вместе со мной!

Скользим в темноте

и поем песню

одиночества.

Весело мелькают

огни карнавала,

но ты — в западне.

Ты приходишь сюда,

чтобы убить время.

Все это —

словно мина

замедленного действия,

и я хочу,

чтобы мы взорвались

после полуночи.

Обратная сторона Луны

Попадая в темноту

хочу увидеть свет.

Даже самый сильный рок

теряет свою мощь

в этом притоне.

Двери стучат так,

словно рушится дом.

Все сидят на бетонном полу,

у каждого в кармане игла.

Будущее — это всего лишь возможность

убивать бесконечное время.

Настоящее — ничтожное мгновение,

которому нет цены.

Сегодня я пришел,

чтобы улететь на Луну, —

меня интересует

ее обратная сторона.

Что интересует тебя,

мне совершенно

безразлично.

Мандариновые сны

Открывается тяжелая дверь,

прохладный ветер

шевелит мои волосы.

Там, впереди — пространство.

Королева героина

смотрит в упор,

и я знаю, что долго не выдержу

эти капли горячего пота,

эти бездонные глаза.

Она идет прямо ко мне —

это ужас приближающегося огня.

Она проходит сквозь меня,

оставляя на моих плечах

пульсирующее масло,

стекающее вниз.

Ты — мое спасение.

Оставь мне свой образ,

дай немного любви,

дай вступить на твердый берег.

Холодные металлические

голоса удаляются,

я слышу гул подземного поезда.

Может быть, он

увезет меня отсюда?

Минуты падают,

словно капли ртути.

В туннеле летят атланты,

девушка сидит в прозрачном кресле,

волны накатываются на берег,

я иду по песку,

чтобы овладеть океаном.

Какое безумие…

Огромная земля,

над которой летят птицы.

Много людей,

ставших птицами.

Люди-камни остались внизу,

они могут только смотреть

на недоступное небо.

Маленькая-маленькая

игрушечная страна,

черно-белые поля

с фигурками людей.

Семь врат Сатори

и миллиарды лет жизни.

Ты — моя покровительница.

Ты купила мне эту страну —

крошечные леса и реки,

жидкий огонь солнца.

Через пустыню пролегает черта,

и в синей дымке —

горная цепь.

Завтра ты купишь мне

игрушечную жизнь.

Я — твой раб.

Открой окно,

я хочу упасть вниз.

Точка на твоей руке

Ты вся дрожишь,

рюмка вина

согреет тебя.

Можешь остаться здесь

и делать все,

что хочешь.

Можешь не называть

своего имени —

достаточно и того,

что ты рядом.

Можешь не объяснять,

что произошло —

я вижу черную точку

на твоей руке.

Ты самая худая девочка

в Городе,

и я прекрасно понимаю,

отчего это так.

Здесь никто тебя не жалел,

все требовали

только деньги.

И никто не помог тебе

выбраться

из этой грязи.

Июль

Не спрашивай о том,

где я был —

и так ясно, что я

не сидел на месте.

Не рассказывай

о прошлом —

ведь я не помню

твоих друзей.

Не говори

о будущем —

ведь мы не знаем,

чем все это кончится…

Мы вдвоем,

и нам нужна

только линия этой ночи —

это окно,

пробитое насквозь,

тот сомнамбулический

шорох листьев,

этот июль…

Мистическая ночь.

Антрацитовое небо,

таинственные вспышки б

в глубине пространства…

Ты здесь —

легкий возбуждающий запах,

упругое тело,

теплый живот

и руки…

Долгие, долгие

влажные поцелуи,

накатывающие волны

истовой нежности,

полное боли

желание единения…

Упоительное наслаждение,

беспредельная линия

открытия…

Подземные колебания,

глухой рокот

нарастающего извержения…

Мощный импульс вселенной,

раскаленный маяк

в густом кровавом свете,

падение в пылающий песок,

захватывающее дух парение

и давящая тишина…

Время, остановившееся

в оцепенении,

умирающее свечение,

умолкающий смех вдали,

таинственные потусторонние шаги.

Разбивающий бутылки

Каждый вечер,

исследуя внутренний мир

Большого Города,

я вижу людей,

разбивающих бутылки.

Если я иду с девочкой,

то в правой руке всегда

зажата бритва.

Внимательно гляжу

по сторонам,

девочка крепче сжимает

мою руку —

ее могут изнасиловать,

а меня просто убить.

Везде стоит запах

свежей крови.

Везде люди,

которые бьют бутылки

и пишут грязные слова

на стенах.

Смотрю в темные окна,

в сторону бара,

где висит ядовитый

туман наживы.

Смогу ли я

спасти свою девочку

от страха?

Прохожий, ты — объект

пристального внимания.

Если ты с деньгами,

если ты с красивой девочкой,

если ты слаб —

беги отсюда,

пока ты еще живой.

Эй, ты!

Я в кресле, с бутылкой пива,

переключаю каналы.

По первому — погода прекрасная.

После сумасшедшего дня

на строительстве нефтепровода —

успокаивающая мелодия.

Доверительное проникновение

в производство —

роботы под угрозой ссылки на Колыму

рассказывают увлекательные истории

про свою человеческую жизнь.

По второму — отупляющий фильм,

извращающий историю на неделю,

потом — кровавые новости

сегодняшнего дня

и несколько бодрых песенок

ваших жизнерадостных исполнителей.

По третьему — встреча по просьбе

(непонятно, кто просил).

Звезда театра и кино

рассказывает

что-то приторно-сладкое

про свои творческие успехи.

По четвертому —

остро-сексуальное шоу.

Ощущаю себя агентом

спецслужб,

передающим в центр

важные сведения о противнике…

Когда есть общая опасность —

вы всегда вместе.

Но ваши красивые лозунги,

ваши надписи на знаменах —

все это ложь,

от начала и до конца.

Вы ненавидите друг друга.

Вы готовы утопить в грязи любого,

кто затронет ваши интересы.

Ты хорошо играл свою роль:

выучил нужные слова,

занял высокий пост

и начал делать деньги.

Ты презираешь всех,

кто остался внизу

и готов стереть с лица земли

любые препятствия.

Пусть льется кровь!

Сделаю все возможное,

чтобы ее было еще больше…

Эй, ты!

Помни о том, что я всегда

был в стороне.

Переходить дорогу,

вставать на пути —

не в моих правилах.

Но если начнется война,

и мы окажемся вместе

в одном окопе,

знай, что первая твоя пуля —

будет из моего ствола.

Окна и двери

Покажи мне двери,

которые легко открыть!

Меня не интересуют

золотые украшения

и нижнее белье

твоей жены.

Работай, дружок, работай —

тащи в дом все,

что сможешь,

преврати каждую комнату

в склад,

одень ребенка

в красивые тряпки

и не забудь купить ему

аппаратуру подороже.

Ты вдолбил себе в голову,

что все это —

истинный смысл жизни.

Нет ничего приятнее

обладания!

Работай, дружок, работай —

укрепляй семейное благополучие,

слушай приторную музыку

своих любимых ансамблей.

Все равно я вижу,

как ты мал и ничтожен…

Покажи мне двери,

которые легко открыть!

Приглашу побольше

девочек из бара

и устрою

половое сражение.

Нас не интересует

шикарная мебель

и антикварная посуда.

Нам нужны

твои непроницаемые

окна

и твои надежные

двери.

Они укроют нас

от посторонних глаз.

Мы заплатим тебе.

Япония

Есть ли у тебя деньги?

Если нет — то ни на что

не надейся.

Япония для тех,

у кого они есть.

На тебя посмотрят,

как на идиота,

когда ты полезешь

со своими бумагами.

Но как только ты

вложишь между листов

несколько хрустящих купюр,

то почувствуешь,

что кое-что значишь.

Ты поедешь только

в том случае,

если заплатишь за проезд.

Япония близко,

но никого она

не интересует.

Всем нужны только

японские магазины.

Я видел Японию.

Для новичка это —

все равно, что ступить

на поверхность Луны.

Но не глазей по сторонам —

ты можешь проиграть,

если не будешь

следить за игрой.

Главное — вовремя

заплатить за проезд.

Ведь ты уже понял,

что делают с теми,

у кого нет билетов.

Моя лучшая девочка

Когда ты пришла ко мне,

замерзая от одиночества,

тебя не смутила

усталость в моих глазах,

следы никотина

на пальцах.

Ты учила меня

радоваться жизни.

Ты смеялась

до слез,

и я улыбался

вместе с тобой.

Но теперь ты согрелась

и хочешь уйти.

Ты говоришь —

тебя ждут.

Ты говоришь —

пора возвращаться

назад…

Останься со мной,

моя лучшая девочка,

забудь о прошлом.

Каждый дождь этой осени —

это наша грусть,

каждая ночь —

ночь нашей любви.

Мы ничего не ждем,

и наши эмоции

обострены до предела.

Это осень нашей любви,

но нас не интересует

другой сезон.

Самое страшное —

это твое исчезновение.

Не могу представить себе,

что будет,

если ты покинешь меня

сейчас.

Далее на Юг

Как ты сможешь узнать,

с кем она будет

сегодня ночью?

Ведь ты сейчас далеко

и уходишь все далее

на Юг.

Город медленно засыпает

после тяжелого дня,

и все разговоры о вечной

и верной любви,

о единственной женщине в мире —

прекратятся сегодня ночью.

Она забудет обо всем

на той же самой постели,

где вы любили

друг друга…

Тяжело ли тебе там,

на Юге?

Никто не думает об этом,

и твое возвращение

будет как в пустыню.

Так что

иди далее на Юг,

уничтожай себя,

как можешь,

но только помни одно:

слово «измена»

ничего не значит.

Тебя нет уже полгода —

море жестоко к людям.

Но жестокость Большого Города

ни с чем не сравнима.

Все мужчины

стремятся на Юг,

где есть работа и деньги.

И все разговоры о верности —

это бред сумасшедшего.

Не оставляй

женщину одну.

Деньги — это еще не все.

В погоне за деньгами

как ты сможешь узнать,

с кем она будет

сегодня ночью?

Блюз тяжелого повреждения

Я пою

самый пронзительный блюз

моей жизни —

пусть все умирают

от адского звука…

Если идешь в строю,

то ничего не увидишь.

Уткнись в телевизор,

покупай модные пластинки.

Пусть старый мужчина

и старая женщина

грустят о старых

добрых временах.

Ничего не хочу знать…

Ночь — время блюза,

и я пою

самый пронзительный блюз

моей жизни.

Кровь юности

Когда-то меркантильные варианты

убивали тебя на месте.

Никто не хотел быть

ординарным человеком,

никто не хотел быть

стариком в двадцать лет.

Но Учитель Жизни

поставил все на свои места:

ты научился жить

никому не доверяя.

Чистота, радость —

ты все потерял.

Спрячь. Спрячь подальше

навязчивые мысли.

Пепел, ненависть —

вот, что ты нашел.

Ты потушил этот

неистовый огонь.

Ты променял память —

на блеск,

кровь юности —

на черную плазму мертвеца.

Положи ее в ящик забвений,

живи под пленкой.

А мне оставь свободу выбора

и ветер будущего.

Один из дней

Один из дней —

день воспоминаний.

Сколько лет прошло?

Где горная река?

Где старые друзья?

Звезды — такие же,

как и там.

Небо — такой же

голубизны.

Но я думаю

только о возвращении.

Только один день —

чтобы вырваться отсюда.

Только одно мгновение —

чтобы посмотреть в

глаза старых друзей.

Где же начало

моего одиночества?

Не хочу,

чтобы кто-нибудь знал

о моей слабости.

Каждое утро

делаю вид,

что мне — все равно.

Но каждую ночь —

пою о горах,

которые разрушает вода.

3. Атакующая поэзия Новой волны

Флойд Беннетт

Спустя почти год молчания журнал «Один плюс один» вновь появился на литературном небосклоне. В последнее время членам редакции приходится заниматься сугубо мирскими делами, что не очень-то способствует своевременному выпуску номеров… Читатель, несомненно, отметил перемены, произошедшие с журналом и его авторами за этот непростой период времени. Разделы «Проза» и «Публицистика» практически сошли на нет и явно уступают в качественном отношении разделу «Поэзия», который обогащается в основном за счет творческих поисков группы Новая волна.

Флойд Беннетт — неординарное явление в жизни нашего журнала. На привычном уже, довольно вялом поэтическом фоне его первый альбом «Долгая зима Коровы» будоражит ум и тревожит чувства. Сила и лиричность стихов Беннетта никого не оставляет равнодушным.

На данный момент в активе Беннетта девять новых полноценных композиций. К концу года их число должно удвоиться. На будущий год намечен выпуск сборника «Лучшее из Флойда Беннетта». Вместе с иллюстрациями и большой статьей о Флойде он войдет в фонд коллекции «Один плюс один». Хочется пожелать Беннетту обилия новых тем и открытий. Журнал всегда будет рад облагородить свои страницы его великолепной поэзией. (Вед Крок)

Почему ты не пишешь о своих делах?

Не знаю. Я стал каким-то осторожным. Раньше я был откровенным в письмах и вообще. А сейчас мне трудно написать откровенное письмо, где была бы только правда. Даже тебе. Но я постараюсь.

Здесь, в моршколе, я физически ощущаю боль от общения с разного рода баранами. Вижу так много, как не увидел за все годы в Калининабаде. Стараюсь общаться только с тремя людьми, которые стали мне близки. Все остальные для меня — никто. Надоело так, что иногда появляется желание все бросить. Бывают дни, когда я не хочу просыпаться и открывать глаза. Все мое внутреннее не желает возвращаться в мир. А в декабре я вообще хотел покончить с собой. Это было самое тяжелое время.

Есть ли у тебя друзья и враги?

Нас было четверо. Один предал всех. Сейчас он с теми, кто против нас. Я дрался и с ним, и с его земляком. Теперь угроза постоянно висит надо мной. Могут отомстить.

Но дело не в друзьях и врагах, а в самой атмосфере плебейства, в которой мы живем уже седьмой месяц. Знаешь ли ты, что это за штука? Приходится, чуть ли не ежедневно, испытывать зависимость от других, видеть и самому быть участником паршивейших ситуаций, в которых нет человека — есть только принцип грубой силы. Я стараюсь следовать своему правилу: на удар отвечать двумя.

Что сейчас происходит в тебе?

Я устал. Просто устал быть в постоянном напряжении и готовности к отпору. От самой обстановки. В том обществе, в котором я нахожусь, я чувствую себя пленником. Хочется простых дружеских отношений. Тех, что были у меня с тобой, с Вовиком, с Наташей. Хочется женской ласки, любви. Никогда еще раньше я так не искал себе женщину, как сейчас. Она мне нужна, как воздух. Это мое постоянное и непреходящее желание. Оно буквально жжет меня.

Часто происходит как бы внезапное озарение. Как пробуждение сознания. Кажется, что видишь все впервые. Забываешь, что делал несколько мгновений назад. Что-то подобное бывает и с теми, кто живет рядом со мной. Мы все тут немного ненормальные.

Курю страшно. Жадно. Наслаждаюсь первой затяжкой и вижу себя иным. Только немного трясутся пальцы, и сердце стучит, как молот. Сажусь к окну и смотрю на ночной город и на море, и пишу письма, как сейчас.

Очень хочется домой. Вахш для меня ценнее всего, что есть в этом мире.

«Главное — надо жить!»

Интервью с Флойдом Беннеттом во время его стажировки в морской школе города Находка.

О'Сантим: Вы довольны своим первым альбомом «Долгая зима Коровы»?

Флойд Беннетт: Видимой причины для недовольства нет, и все же некоторые тексты откровенно слабы. В них нет той силы и мощи, которой я всегда добивался. Но в целом я рад, что альбом заметно выделился в ряду остальных поэтических сборников.

О'С: Несколько слов о структуре и форме ваших стихов.

Ф.Б.: Всегда стремлюсь писать от себя. Книги, природа или музыка могут дать какой-то толчок, но основа — это опыт жизни, маленькие события реальности. Что же касается формы, то это «белый» стих. Не признаю иных модификаций.

О'С: Вы много пишете?

Ф.Б.: Сейчас пишу очень мало и редко. Каждый текст проверяю многократно, прежде чем придать ему законченный вид. Над «Зимой Коровы» я работал семь месяцев. Новый замысел потребует, видимо, гораздо большего времени.

О'С: Ваше отношение к статье Крока «Атакующая поэзия Новой волны»?

Ф.Б.: Прежде всего о названии: «Один плюс один» и особенно Вед Крок отличаются пристрастием к громким словам. Кроме того, так называемой Новой волны в природе не существует — есть новые композиции. А словечко «атакующая» просто выводит меня из себя. Мои тексты менее всего предназначены для того, чтобы атаковать или подавлять. Они созданы для медитаций. В целом же статья сносная, хотя излишняя восторженность портит ее.

О'С: Выйдет ли в будущем году планируемый вами сборник «Лучшее из Флойда Беннетта»?

Ф.Б.: Вынужден обмануть ожидания читателей — лучшее пока что не из чего выбирать. Его выпуск откладывается на неопределенное время.

О'С: Традиционный вопрос — планы на будущее?

Ф.Б.: Думаю осуществить свою давнюю мечту: написать цикл больших самостоятельных композиций, объединенных единой идеей и темой. Выход второго сборника ориентировочно планирую на конец будущего года. Но главное — надо жить!

В школе лихорадка. Пятеро из нашей группы ушли сегодня во Вьетнам. Через два дня уйдут еще четверо. Видимо, в Европу. Конец чувствуется во всем. Скоро и моя очередь. На подходе в Находку хорошие пароходы: «Амурск», «Интернационал» и «Заветы Ильича». Год назад «Заветы Ильича» совершил колоссальный рейс: Находка-Сингапур-Австралия-Фиджи-Куба-Франция-Голландия-Клайпеда-Бомбей-Сингапур-Находка. Представь, что это такое! Возможно, что я уйду на «Заветах». Идет во Вьетнам. Пять суток до Дананга, шесть до Хайфона и семь до Хошимина.

Сейчас занимаюсь чисто деловыми вещами: прохожу комиссию, бегаю с различными бумажками. Подрабатываю везде, где придется. Правда, из одежды ничего нет. Хожу как крестьянин. Но с морей думаю вернуться королем.

Вовик не пишет. Упорно нет писем уже почти месяц. Мне стыдно за него. За его слюнтяйство и за то, что он не может показать себя настоящим мужчиной. Он был там, в Калининабаде, как-то естественней. Мне трудно читать его письма, переполненные пессимизмом и почти отчаянием, ибо все это было в прошлом и у меня. Читая их, я вижу, каким был раньше.

В конце апреля мы с моим другом Саней Тоонмаа устроили грандиозную попойку. Меня все время терзала какая-то боль, и ее удалось заглушить. В мае собираемся пить еще больше. Будем брать виски или джин, немного шоколада и больше ничего. Мое будущее видится мне в периодах бухания и работы.

Странно, но только теперь я понимаю, как изменился по сравнению с началом прошлого года и даже его концом. Какие-то чувства — те, что были раньше — притупились и исчезли. С другой стороны, я много думаю о прошлом. И многое, что было, живет и сейчас. Наш последний поход с Вовиком, июль с Наташей, когда мы были несколько ночей вместе. Я помню, как мы шли по окружной дороге в Калининабаде и целовались через каждые пять метров. И камни на Вахше, где мы лежали и смотрели на звезды. Это какой-то ужас, когда вспоминаешь все это. Кажется, что это было миллион лет назад. И то, что было потом: сентябрь и декабрь, и этот наступивший май, который пролетит, как и все предыдущие месяцы…

Твой подробный рассказ открыл мне глаза на вашу жизнь в Ленинграде — институт, архитектуру, альпинизм. Завидую тебе. И с нетерпением жду новых писем. В твоем послании оказалось также немало восторженных страниц о любви. Честно признаться, такого восторгая от тебя не ожидал. Особенно впечатляет фраза, как будто списанная с романов девятнадцатого века: «ты увидишь ее и станешь ей братом, а она тебе сестрой». Для тебя, видимо, наступает счастливый период времени.

В моей жизни тоже произошли некоторые изменения. В начале августа меня списали с «Амурска». Пять рейсов на Японию запомнятся навсегда. Четыре захода в Иокогаму, два в Кобе и по одному в Фунакава и Хокадате. Об этом трудно писать…

Сейчас я уже на другом пароходе и почти месяц в рейсе. Сел на каботажный пароход «Борисоглебск» и буду полноценно работать. Робу матроса сменил на засаленные доспехи моториста. В активе уже два коротких рейса — на Ольгу и Рудную пристань. В конце сентября «Бориска» уходит в Полярку на четыре месяца, так что наша переписка прервется, ибо писать куда-нибудь в Анадырь или на мыс Шмидта — рисковать потерей почты.

На пароходе всерьез занялся новым сборником Флойда Беннетта «Большой Город». Моя цель — полная откровенность и раскрепощенность. Работа требует времени и сосредоточенности, но пока все только в начальной стадии. Кое-что будет взято из воспоминаний Беннетта о Японии «Япония навсегда».

Очень жаль, что Вовик уходит в армию. Кстати, он не пишет мне уже два месяца. Это в его духе. Я недоверчиво отношусь к твоим мыслям о нем. Мне чужды твоя восторженность и вера. Мне всегда казалось, что Вовик сильней меня. Но настоящий его пессимизм и недовольство собой меня почти раздражают. Я словно вижу себя год назад, когда я не жил.

Твои «Думы моряка» далеки от реальности. А думы его, скорее, направлены в сторону получки, а затем в сторону бутылки.

Приближается к концу Год Дурака, как выразился один из моих друзей. Но я называю этот год Годом Коровы…

О чем ты думал в новогоднюю ночь?

Видимо ни о чем, ибо в моей руке был стакан. Грубо выражаясь, я не выпускал его до конца месяца: Новый год затянулся до моего дня рождения, мой день рождения — до дня рождения четвертого механика и т. д. Круг замкнулся. Подробности:

Поспорил на бутылку водки, что смогу стоять на вахте (я стою на котле). Проиграл бутылку и был вынесен из котельной в каюту.

Когда все повырубались, высосал бутылку вина и ушел (в туман).

Пили водку. Семь на четверых. Закусывали строго красной рыбой.

В Корсакове начал вечером в пивбаре, а окончил утром на пароходе, когда последний ушел в жестокий шторм. (Я совершенно не укачиваюсь, но из-за того что раскалывалась голова, чувствовал себя как никогда плохо.)

Тащил большой дипломат пива (двадцать пять бутылок). Выпил пятнадцать.

Не смог ничего сделать с женщиной в каюте. Был жестоко пьян. Она тоже.

Не мог написать письма. Напился до положения риз.

И т. д., и т. п…

Теперь о вашем решении соединиться. Я к этому отношусь довольно сдержанно — настораживает излишняя, на мой взгляд, восторженность, что сквозит в твоих письмах, и некоторые фразы, типа «я люблю ее, так будет вечно». Все же это мое мнение, и не придавай ему значения. Больше вслушивайся в голос собственного организма и души.

Получил небольшое спокойное послание «Вахшского Аллигатора». Она, оказывается, пишет Коту, Лесковой и Вовику, чего не скажешь обо мне.

Домой тянет, как никогда. Уже полтора года не видел Таджикистана.

Двадцать шестого января ступил на землю Востока и буду пребывать здесь до конца февраля. Последний месяц в Находке прошел неплохо: сходил один рейс во Вьетнам — в качестве уборщицы (!). Стояли в Хошимине, но на берег не пускали — военное положение. Порт отлично оснащен, строили американцы. Растительности никакой — все сожжено напалмом. Двадцать пятого января меня выбросили в отпуск, и вот я здесь.

Жизнь дома протекает довольно однообразно. Усиленное шестиразовое питание сделало свое дело: гора дров растет и огород перекапывается. Было уже несколько застольных бесед с Галкой Лесковой и Вероникой Емельяновой (хорошая девочка с мещанским уклоном).

Прослушал у Наиля кусочек «Стены» «Pink Floyd». Возможно, это центральный номер альбома. В форме баллады. Ведет обычная акустическая гитара и ударные Ника Мэйсона. Отличный вокал и потрясающие вставки Дэвида Гилмора на электрогитаре. Очень простая, искренняя вещь и трогает за живое.

Еще раз прошу тебя, нет, молю — если увидишь конверт «Стены», спиши с него абсолютно все, что там есть. Я знаю теперь твою занятость и равнодушие к моим музыкальным делам, но попробуй немного активизироваться. Буду благодарен тебе буквально до гроба. Недавно перечитал все твои старые письма. Как много ты писал о музыке! Надеюсь на тебя. Верю в твою страсть к «Пинкам»…

Веду Кроку и У ибн Угуну

Дорогие коллеги! Тринадцатый номер вышел в свет! Вот истинное удовольствие и высочайшая награда! Создание шедевра полиграфии потребовало чудовищного напряжения сил, трех бессонных ночей и шести пачек сигарет «Космос». Его объем чудовищен — девяносто шесть листов убористого текста. Его содержание —…

В поэтической рубрике нас опять ожидает встреча с Флойдом Беннеттом. Сегодня мы наконец-то публикуем его второй сборник «Большой Город». Напряженный труд последних двенадцати месяцев окончен, и автор выносит его на суд читателей. В работе над альбомом также принимал участие и дебютант журнала — Алан Томас Бейкер. Помимо этого он напечатал в журнале две самостоятельные композиции.

Чтобы снять некоторые возможные вопросы, вашему вниманию предлагается небольшое интервью с Беннетом.

Проще всего молчать

О'Сантим: Что ты можешь сказать о своем новом альбоме «Большой Город»?

Флойд Беннетт: Это был тяжелый год. Когда я пишу мне трудно заниматься чем-нибудь еще. Поэтому я рад, что завершил эту работу. Одно время казалось, что я никогда ее не закончу. Только «Июль» имел шесть вариантов.

О'С: В некоторых отзывах можно услышать о том, что в альбоме слишком много холода и жестокости, что он выставляет напоказ то, о чем не всегда стоит говорить.

Ф.Б.: В таком случае не стоит говорить о жизни вообще. Проще всего молчать. Но это будет нечестно по отношению к себе и к тем, кто ждет мои композиции.

О'С: Что же дальше?

Ф.Б.: Ничего. Никаких планов, никаких идей, никаких стихов. Мне нужно время…

Новости

— В январе этого года О'Сантимом проведена большая реставрационная работа, направленная на предохранение от пыли Южного Таджикистана богатейшего наследия современности — журнала «Один плюс один». Номера с первого по двенадцатый, а также приложения к журналу разделены на четыре группы и помещены в специальные капсулы-пакеты.

— Издательство «Лиммерз» намеревается заключить с Аланом Томасом Бейкером долгосрочный контракт, который будет подписан 17 февраля в Лондоне президентом издательства Томом Коллинзом и литературным агентом Бейкера. По условию контракта Бейкер обязуется печатать в издательстве шесть композиций в год. Первыми выйдут две большие композиции, названия которых пока неизвестны.

— В начале марта Вед Крок будет лишен свободы сроком на… лет. Наш Вед женится! По причине оскудения редакционной казны О'Сантим не сможет приехать на свадьбу Крока, однако от души поздравляет виновника торжества.

Так что, ребята, держитесь

Одним промозглым февральским вечером раздался стук в дверь нашей редакции. На пороге стоял запорошенный снегом, огромного роста бородатый детина в потертых кожаных штанах. Это был… Роберт Денфилд!

— Пришел навестить старых знакомых, — пробасил он и разразился гомерическим хохотом.

Я немедленно взял у него интервью.

О'Сантим: Робби! Сколько лет!

Роберт Денфилд: Два года, дружище! Мы не виделись с тех самых пор, когда вы напечатали эту мою штуковину — «Я жил на острове». Вот я и вернулся с острова, ха-ха-ха-ха…

О'С: Ты, наверное, оставил там Пятницу?

Р.Д.: Нет, только топор, ха-ха-ха… Все эти годы я не расставался с топором — я заготовлял дрова. Знаешь, как это здорово — заготовлять дрова на зиму?

О'С: Но если серьезно, Робби, почему ты исчез?

Р.Д.: Если серьезно — наверное, потому, что постарел. Когда появился Флойд Беннетт, я понял, что безнадежно отстал. Все это так ново и необычно…

О'С: Но ведь идея витала в воздухе!

Р.Д.: Да-да, витала, и не один год. Требовались новые стихи, и Флойд стал первым. Собственно, это неважно, кто стал первым. Зато мы все это начинали — помнишь? Это мы заварили всю эту кашу — старина Бохольт, Фрэнки Манхайм, Инка Кед! Какие имена! Звезды! И, заметь, первой величины! Многие сейчас уже не пишут…

О'С: А как тебе «Большой Город»?

Р.Д.: Потрясающая книга! Все равно, что ушат холодной воды. Я бы даже сказал, что они — словно осколки бутылки, эти стихи, и каждый ранит очень глубоко. И какой рывок вперед! Не то, что некоторые — кропают каждый год по книжонке, называют «Сборником стихотворений», а бьют в одни и те же ворота!

О'С: Но, Робби, таким способом создавались великие вещи!

Р.Д.: Одна, две — согласен. Но нужно писать так, чтобы все твои стихи были великими! Количество в литературе — дело опасное.

О'С: А что тебе в «Большом Городе» особенно понравилось?

Р.Д.: «Июль», конечно!

О'С: Но ты, я знаю, до сих пор не женат и сохраняешь девственность…

Р.Д.: Но это не мешает мне наслаждаться такими вещицами, ха-ха-ха… А женщины вообще мешают мужчине; лучше, когда они незаметно прислуживают по хозяйству. Вот я холостяк, девственник, и, значит, в некотором роде не мужчина. Но любого балбеса свалю с ног, ха-ха-ха-ха… А вообще-то, после «Июля» трудно что-то писать — можно показаться старомодным.

О'С: И это причина того, что ты больше не пишешь?

Р.Д.: Может быть. Ты же знаешь — у меня был застой, я выдохся. Сейчас меня, наверное, уже и не читают. Да и чепуха все это — что за поэты в пятнадцать лет? Так, зелень одна, романтика…

О'С: Ты не прав, Робби. Ведь тебя вспоминают критики — недавно отметили «Аэропорт»…

Р.Д.: «Аэропорт»?! «Аэропорт» на восемнадцатом месте! Да что говорить — все это в прошлом. Хотя иногда и навернется слеза — откроешь журнальную подшивку, а там твое имя, и даже не верится, что ты это сам написал — про все эти самолеты. Я ведь уже давно не летал самолетами…

О'С: Зря ты, Робби, самобичеванием занимаешься. Расскажи лучше, как жил.

Р.Д.: Как жил? Перо свое школьное — помнишь его? Истертое, но, заметь, знаменитое перо — сразу же забросил в угол. Начал работать — топор, пила, секатор. А вообще-то я счастлив (улыбается), хотя и литературу оставил, и в женщинах не нуждаюсь. Просто радуюсь жизни…

О'С: А со старыми друзьями переписываешься?

Р.Д.: Иногда черкну пару строк Вольфи Тильгнеру — тоже, кстати, имя и отличный парень, мы ведь с ним вместе начинали…

О'С: А нет ли желания снова взяться за перо?

Р.Д.: Сейчас — нет. Руки огрубели, да и в голове — чужие стихи. А когда такое дело, лучше не писать — все равно ничего хорошего не выйдет. Можно, конечно, склепать пару боевичков, так сказать, «возродить блистательное имя» — статьи, интервью, рецензии… Только все это не для меня. Тут, кстати, совсем недавно, перед самым Новым годом, ко мне на лесозаготовки приезжал Том Коллинз, президент «Лиммерза», и предложил небольшой контрактик: я выпускаю крохотную книжечку. Если она пойдет, то следом — большую книжечку. Прибыль — пополам. Но я отказался. Мы приговорили с ним целую канистру рома — Том тоже не дурак выпить, ха-ха… Он сказал, что это будет неплохо смотреться на обложке: «Роберт Денфилд — издательство "Лиммерз"». Я сказал, что действительно неплохо, и мы подняли кружки…

О'С: А как ты относишься к Новой волне?

Р.Д.: Отлично, черт возьми! Это же наши дети — как я еще могу к ним относиться?!

О'С: Хочешь ли ты пожелать что-нибудь журналу «Один плюс один»?

Р.Д.: Хочется, чтобы наше дело продолжалось. Чтобы ничто не могло помешать доступу воздуха в организм журнала. Чтобы никакие плохие настроения, неудачи и женщины не наступали ему на горло. Если журнал прекратит свое существование — это будет ударом для меня. Так что, ребята, держитесь…

Мы распили с Робби бутылочку доброго шотландского виски из нашего редакционного погребка и тепло попрощались. Он был весел, остроумен и мил, наш маленький Робби Денфилд. Еще долго в ушах стоял звон от его заразительного хохота. Добрая душа…

Новости

— Вед Крок привлек к сотрудничеству в журнале известную художницу-графика Юку Сэльви. Она оформила публицистическую статью У ибн Угуна «Дорога — это жизнь», а также высказала ряд предложений по оформлению суперобложки следующего номера. Через посредничество Крока ведутся переговоры о зачислении Ю. Сэлъви в штат редакции и подписании с ней долгосрочного контракта.

— В Израиле, Китае и Чили прошла волна реакционных демонстраций, требующих запрета книги Флойда Беннетта «Большой Город». Клевета, раздающаяся из этих стран, наносит большой вред большой литературе.

— В аэропорту города Новосибирска скончался от сердечной недостаточности Ник Аристиз — бездарный музыкальный критик, испохабивший страницы одиннадцатого и двенадцатого номеров журнала «Один плюс один». Труп Аристиза будет сожжен в местных печах, а пепел развеян по ветру.

— В феврале месяце Роберт Денфилд перевыполнил план по заготовке дров и мелких сучьев.

— Флойд Беннетт покинул Калининабад и отправился в Находку, откуда ушел в рейс, сев на первую же попавшуюся шхуну.

Очень не хочется писать оправдательное письмо, но отвечать как-то нужно. Прошу тебя, прежде всего, понять меня. То, что я написал о своем отношении к родителям — правда. Да, это письмо жестокое. Оно написано в очень паршивом настроении. Мне было очень плохо, и дома я не сдержался. Я не виноват в том, что родители его прочитали. Они и раньше читали мои письма, но добивались этим лишь одного — отчуждения. Да, я стал жестоким, ибо на Дальнем Востоке по-другому не выжить. Во многом я не согласен с тобой, но не хочу ничего объяснять, поскольку мне и без того паршиво. Скажу одно: я действительно понаделал ошибок дома. Вел себя необдуманно, по-детски. Это урок мне. Представляю, что пишет обо мне мама. Она прислала гневное письмо, где куча заблуждений. Я ответил еще более гневным. Думаю, что мы никогда не поймем друг друга…

В Калининабаде, где совершил зимой столько грехов, я встретил ее (она замужем). Она в меня влюбилась (хотя, скорее, это что-то другое, какое-то новое понимание). Никогда раньше я не испытывал столько участия, внимания и тепла. Сейчас она пишет письма. Читая их, я чувствую себя наивным мальчиком. В ней сила и энергия, которых не хватает мне. Она хочет встречи. Она жалеет, что не задержала меня на ночь. Это была последняя ночь. На следующий день я уехал в Находку. Больше всего меня удивляет одно — как мы смогли понять друг друга за какие-то три или четыре встречи. Странные это события. Я много думаю о них…

Твое письмо полно наставлений. Но не хочу согласиться с тобой, что не имею права на какие-либо отношения с ней. Да, я не могу дать ей то, что она имеет, живя с мужем. Но я могу дать то, чего ей не хватает. То, чего она страстно желает. Я никак не могу оценивать сейчас свои чувства, считаю это просто кощунством.

Моя Оксанка пишет мне чаще, чем все. В ее письмах желание быть рядом. Я полон надежд. Она в отчаянии. Она понимает меня даже лучше, чем я сам. Забываю Наташу…

Та откровенность, которая была между нами, не идет ни в какое сравнение с откровенностями прошлых лет. Но сейчас, вот уже несколько месяцев, ее нет рядом. Мне кажется, она приедет в Находку. Я очень ясно понимаю, что это будет значить, и очень смутно представляю, что будет дальше.

Эти мгновения любви — всего лишь мгновения. Может, это и лучше. Постоянство пугает меня. Я не хочу связывать себя в ближайшие десять лет. С другой стороны, я очень хочу иметь ребенка. Девочку от моей женщины. И чувствовать себя настоящим мужчиной, а не слюнтяем. Самое плохое, что мои встречи с Наташей и Оксаной были очень коротки. Наверное, так бывает с большинством моряков. Встречи будут коротки, а расставания длинны, как сто лет…

Порой я превращаюсь в двух совершенно разных людей, когда пишу моим корреспонденткам. Мне кажется, что мои чувства к ним еще в зародыше, они просто не смогли оформиться во что-то конкретное, хотя бы отдаленно напоминающее любовь. Это были часы откровенности и раскрепощения, но всего лишь часы. Тем сильнее все это запомнилось, и тем острее желание все это повторить.

Странно, но у Вовика и, наверное, у тебя сложилось обо мне не очень хорошее мнение в отношении женщин. Скажу: частью это было игрой. Но, поверь мне, трудно даже допустить мысль о том, что я ловец острых ощущений и тот, кто с нахальной мордой предлагает себя в качестве партнера на час. Хотя я мог бы, и не раз, заняться этим. Но что-то внутри не позволяет мне так поступать. Это противоречит моей натуре. Поэтому я так дорожу моими встречами с Наташей и Оксаной и мне так их не хватает. Пожалуй, мои действия обусловлены лишь поисками теплоты, которой я лишен. Не слишком ли много я говорю на эту тему?

Мой самый дорогой и добрый друг Галка Лескова писала мне, что возможно в будущем мы не будем друг друга понимать. Может быть, и так…

И еще. Оксана — первый человек, в руки которого я совершенно спокойно отдал все номера нашего «Один плюс один». Она очень хотела их прочесть и попросила меня оставить их ей до твоего приезда.

Спасибо за ответ, но, мне кажется, ты недостаточно чутко отнесся к моим стихам. Я очень ждал твоей критики, но опять держу в руках краткое послание. Это очень печально. Все лето я работал над очередным сборником Флойда Беннетта «Манифест» и полностью им вымотан, разбит и искалечен. Титанические усилия принесли неутешительные результаты. Альбом рассыпается на отдельные фрагменты, которые, собранные в единое целое, представляют собой довольно бледную картину. Сейчас ничего не пишу. Нет времени, да и голова забита совсем не тем, что нужно для стихов.

У меня развилась сильная «морская болезнь» — очень трудно жить на берегу. Раздражает все: предметы, транспорт, города, женщины. Жизнь, в основном, идет от пьянки до пьянки. И сейчас это действительно лучшее, что я делаю. В перерывах пишу письма, работаю (очень мало) и жду моря. А пока есть только «Хорошие друзья и бутылка вина», как звучит одно из названий на диске Теда Нугента. Но, к сожалению, нет денег. Они ушли в утробу прожорливого Вакха.

И не будь, пожалуйста, нудным. Неужели не ясно, что у мужчины есть две основные вещи, в которых он должен быть мастером: умение пить и хорошо работать. У меня будет отличная, достойная мужчины работа, а пить можно научиться — это лишь вопрос времени. А ты действительно старик. В тебе до сих пор много калининабадской «святости». Духа, тела и ума, как ты выражаешься…

В очередной раз посетил военкомат. Отделался повторной повесткой на медкомиссию и взял направление в автошколу города Артема (два километра от Владивостокского аэропорта) — очень не хочется идти во флот на три года.

Нас здесь семь человек бичей (или бичкомберов, что в переводе с английского означает «безработных моряков»). Одни побывали в Японии, Австралии, Китае, Сингапуре, Малайзии, другие — в Магадане, бухте Провидения, Тикси, Анадыре и прочих забытых богом местах. Наш главный досуг — это игра в покер и бесконечные воспоминания.

Но сейчас мое положение здесь очень шаткое. Практически в любой момент могу покинуть Артем и автошколу навсегда. Все началось с того, что в конце апреля к одному из наших подошли местные и стали требовать деньги.

Дальше — больше. Последовали визиты прямо на квартиру. Конечно, никто им денег не дал, но пришлось пить на мировую, и на какое-то время был заключен мир. Однако наши иллюзии быстро рассеялись, когда прикатили трое полупьяных и заладили старую песню. Дело чуть не дошло до драки. Нам, естественно, приходится сдерживаться, ибо нас всего семеро. Поэтому обстановка самая паршивая и нервозная, все время ожидаешь удара в спину.

Теперь мы хотим во время очередного визита порешить «гостей» и делать ноги в Находку. Конечно, будет жаль потерянного времени, но иного выхода лично я не вижу. Из-за всего этого забросил учебу. Настроение на нуле. Все мы немного пьем для разрядки, насколько позволяют деньги, но и это не улучшает самочувствия.

Начинаю ненавидеть людей. Да и мы всемером живем не очень-то дружно. Всему причиной скотская атмосфера плебейской дыры, называемой Артемом. Тянет в море, как никогда. В Находке сделаю все возможное, чтобы уйти в самый затяжной рейс, месяцев на девять.

В редакцию журнала «Один плюс один»

Я очень обеспокоен тем, что критика до сих пор не откликнулась на мой сборник «Большой Город». На неоднократные просьбы об этом редакция отмалчивалась или отделывалась пустыми казенными фразами. Если же и в дальнейшем критика «Один плюс один» будет продолжать также равнодушно относиться к произведениям молодых авторов, то я и мой коллега Алан Томас Бейкер примем решение о выходе из журнала и начнем печататься в других изданиях. По этой же причине на неопределенный срок заморожена подготовка к печати новой книги Бейкера «Пустая голова». Я прошу редакцию обратить внимание на эти факты и принять меры. Все разговоры о нехватке времени, об удорожании бумаги меня не интересуют. (Флойд Беннетт)

Случилось то, что я ожидал — нам пришлось уехать из Артема. Мы хорошо прошлись велосипедными цепями по спинам артемовских ублюдков и сделали ноги. Сейчас живу в Находке. Одна комната и никакой мебели…

Апрель-май работал на стройке. В море не пускают по причине ухода в армию. Но… армии не будет! Я сделал новую отсрочку до осени. На этот раз только с одной целью — поступать в институт. Во Владивостоке есть вуз под кодовым названием Универ (факультет восточных языков и литературы, в частности, японский язык). По данным за прошлые годы: маленький конкурс, легко поступить. Экзамены: 1. Английский язык; 2. История; 3. Литература; 4. Не знаю. С английским мне будет помогать Ира — хорошая знакомая. Сегодня ночным поездом уезжаю во Владик на курсы радиотелеграфистов (этого требуют условия моей отсрочки), ибо год моего рождения дает право военкомату забрать меня без всяких условий. Кстати, эта отсрочка стоила мне бутылки рижского бальзама и двух бутылок водки (отсрочки дорожают с каждым годом).

Всем этим резким поворотом на сто восемьдесят градусов я обязан своему другу Сереге Андрианову, с которым мы вместе ходили в Японию. Он занимается рок-музыкой и свел меня с ребятами из дискотеки, которая открылась в этом году по инициативе комсомольцев из Приморского морского пароходства. У них там все еще в зачаточном состоянии, но кое-что уже есть: японская вертушка «Шарп» (мечта меломана) и тому подобное. Если бы не он, я, видимо, ушел бы в армию и, скорее всего, на флот.

Неделю назад в дискотеке пароходства прошел мой дебют — большая программа по «Led Zeppelin». Через два дня мне предложили работать в дискотеке Рыбного порта. Мы с Сергеем приняли предложение и провели два вечера.

Примерная структура

Три дискжокея: Игорь (эстонец), Сергей и моя персона. Постоянная смена ролей: оператор — ведущий — блок слайдов, плюс я выполняю роль «Папы» (это опыт итальянской дискотеки). «Папа» должен отвечать на любые вопросы — начиная от того, кто пел арию Иисуса Христа в рок-опере «Иисус Христос — Суперзвезда», и заканчивая тем, как сделать первый аборт. Кроме того: танцевать, комментировать слайды, держать танцующих под своим контролем, рассказывать анекдоты, эпизоды из истории поп-музыки, расшифровывать значение обложек дисков и многое-многое другое.

Вот некоторые модели, которые мы использовали:

Сергей

Начало вечера. Деревянный помост выдвигается на середину зала. Сергей в мичманке, с микрофоном, проводит таможенный контроль. У нас с Игорем красные повязки. Задаются вопросы, типа: оружие есть? Потом помост отодвигается к пульту и врубается первая вещь — с последнего альбома «Space». Параллельно Сергей берет интервью у тех, кто курит в коридоре. «Папа» с кувалдой (настоящая, взята на одном из пароходов) изображает Бога морей Посейдона. Примерно так завязывается вечер…

Игорь

Джинсы, белая рубашка, длинный галстук, в руках черные очки. Прыгает на помост: «Дорогие друзья! Вы уже два дня не слышали моего голоса. Сегодня мы хотим открыть для вас панк-уголок. Чтобы танцевать панк, нужно совсем немного: вот такие черные очки, которые у меня в руках (показывает очки и надевает их). А теперь танцуем панк вместе с группой "Sex Pistols"!» Танцует. Все смотрят на него — танцуют всего два-три человека. Сергей комментирует: «Да, действительно, чтобы танцевать панк нужно немного: черные очки плюс отсутствие здравого смысла…»

«Папа»

Появляется из глубины коридора в черном парике до плеч. На спине дощечки с названиями: «Led Zeppelin», «Uriah Неер», «Black Sabbath». Рассказывает о композиции «Black Sabbath» «Железный человек»: «Жила-была маленькая девочка, которая любила слушать Элвиса Пресли и мечтала о нежной любви. Но вот в ее городе появился железный человек и разбил ее наивные иллюзии». «Папа» изображает хард-рок. Когда начинается композиция, «Папа» акцентирует ритм ударных кувалдой по наковальне…

Здравствуй, брат!

Ты написал дьявольски интересное письмо. Прежде всего, оригинальна мысль о том, что тебе стало стыдно, что в течение пяти лет ты «сучил ногами на шее родителей». Конечно, конечно… Институт почти окончен. Самое время подумать о приобретении «нормальных твердых профессий». Но я могу с чистой совестью сказать, что ездил домой на свои деньги. И это ты, а не я «просил денежку на самолетик» (два раза в год, прошу заметить). Хорошо еще, что ты не женился лет на пять раньше. А то бедным родителям пришлось бы выкладывать еще более кругленькие суммы в безотказный ротик их маленького мальчика…

Но самое удивительное в этом письме — о женитьбе (твое нелюбимое слово). Там много напыщенности и неправды. Особенно слова «Венец рока. Все, конец, остановка», как будто выписанные из какого-то романа. Но дальше автор просто-напросто подписывает себе приговор: «И тогда я перестал быть свободным». Неужели сейчас это называется потерей свободы? Или ты не встретил свою половинку?

И вообще, все письмо мне не понравилось. Я не хочу придираться к фразам, это скучно. Меня задело другое: что ты там рассказывал жене? «Мужественный брат» — ха-ха-ха (я очень долго смеялся). Сообщи ей, что у меня нет ни грамма мужества, воли и т. п. Потом еще про «миллионы женщин» — ты там загнул так, что у меня волосы встали дыбом. Впрочем, хватит…

Я не поступил. Сдал два экзамена, и все. Но подвели не экзамены, а документы — плохая комсомольская характеристика с пароходства. (Во время работы в Полярке подрался с механиком, полез на рожон. Впрочем, товарищ заслужил.) На собеседовании дали понять, что нет смысла. Там, во Владивостоке, ко мне пришла мысль, что если я не увижу родителей и не слетаю к тебе в Ленинград перед службой, то это будет настоящая катастрофа…

Вернулся в Находку и снял новую квартиру. С прежней меня выгнали, так как я задавил соседей хард-роком. Живу совершенно один, если не считать котенка, который постоянно просит есть. Утром встаю и включаю «Akai» — ставлю энергичную группу «AC/DC», работающую в стиле «тяжелый металлический рок». Естественно, поднимаю соседей — высокий форсированный голос вокалиста группы Брайана Джонсона ободряюще действует на спящего человека. А вечером прихожу в свою «одиночку» и ничего не делаю. Раньше, когда готовился, дела были, сейчас — пустота. Правда, иногда забегает соседка Марина (семнадцать лет), и мы устраиваем маленькие вечера с кофе и коньяком, плюс красивая интеллектуальная музыка. Но это бывает редко. Работаю на танкере «Солнечный» (название совершенно не соответствует моему настроению). В дискотеке пароходства готовлю свою программу о «Pink Floyd». Это единственное, что я делаю с удовольствием…

И еще… Я никому не писал о том, что произошло. Мы были вместе с ноября прошлого года. Я не могу точно ответить на вопрос, была ли между нами любовь, но то время, что мы жили как муж и жена, показало, что в практической повседневной жизни мы идеально подходим друг для друга. Мы не хотели ребенка. Но Ирина забеременела, и в сентябре должен был родиться ребенок. Она уехала домой в Томск. Там у нее произошел выкидыш (это был мальчик). Она умирала там, когда все это происходило…

Сейчас мое настроение и вообще отношение ко всему очень плохое. Не могу простить себе, что не смог заставить ее не курить травку. Какие-то люди высылали ей наркотики из Андижана, и она не хотела отказаться от них. Я был бессилен. Может быть, это и повлияло на то, что произошли преждевременные роды и что мальчик родился мертвым.

Теперь ничего нет. Ира сейчас в Находке, ее положили в больницу. Ей там очень одиноко. Она говорит, что видит в больнице один и тот же сон: несостоявшиеся похороны нашего сына. Причем гроб несут несуществующие дети наших друзей. Этот кошмар можно вызвать только с помощью наркотиков. Неделю назад она сбежала из больницы и пришла ко мне. Это была встреча почти без слов…

Мы отлично понимаем, что все кончено, тем более что я знаю о том, что она продолжает курить, а она догадывается, как я провожу свободное время… В этом отношении я давно потерял остатки совести. Но то, что вызывает одобрение друзей, не встречает поддержки внутри меня. Бывает так, что я общаюсь сразу с тремя женщинами. Я очень сильно запутался и не могу найти себе оправдание. Это не просто какое-то моральное падение наивного мальчика, а постоянная практика в течение последних двух с половиной лет. Эти встречи на час. Они теперь не приносят удовлетворения, как раньше. Они только разрушают. Они высасывают из человека все лучшее, что у него осталось. И всякий раз приходится лгать и фальшивить. А это очень трудно. Мои старые добрые друзья Вовик и Галка, наверное, ужаснулись бы, узнав обо всем этом. Плюс ко всему — не пишу домой. Конечно, я неправ. Но сейчас у меня просто не поднимается рука написать лицемерные слова о том, что у меня все прекрасно…

Открытое письмо О'Сантима в редакцию журнала «Один плюс один»

Я до глубины души потрясен сообщением Веда Крока о том, что наше любимое детище оказалось под угрозой уничтожения. Склоняю повинную голову перед судом народов и готов понести любое наказание. Теперь мне ясно, что я совершил грубейшую ошибку, доверив подшивку номеров журнала человеку, не оправдавшему этого доверия. Всю ответственность за содеянное беру на себя. И в качестве взыскания предлагаю исключить меня из совета редакции сроком на два года.

Протокол экстренного собрания редакции

На оперативном собрании редакционной коллегии журнала «Один плюс один» был осужден беспрецедентный по халатности поступок О'Сантима и его предложение принято единогласно. (Вед Крок, У ибн Угун)

Lady!

Let me introduce myself. My name is Alex. Thanks for your English letter. I heard about your from my brother[5]. Но давайте перейдем на русский, ибо в английском я полный идиот, если не считать поверхностных знаний, почерпнутых из сомнительных источников. Моя беда состоит в том, что при полном незнании грамматики в голове каким-то чудом задержались пятьсот-восемьсот слов. Это спасает меня лишь отчасти, но кое-что я все же прояснил… When are we to meet?[6] Трудно сказать. Наверное, one fine day[7]…

Но мне кажется, что сейчас это не столь существенно — гораздо интереснее извлечь максимум выгод из нашей неожиданно возникшей переписки. Вы, конечно, уже знаете, что мой братец — отъявленный лентяй. Два года я усиленно бомбардировал его своими творениями («Долгая зима коровы», «Большой Город» и т. д.), но этот стервец так и не соизволил откликнуться. Меня это страшно злит. Может быть, Вы повлияете на него?

Но более всего меня интересует Ваше мнение. И если Вы окажетесь строгим судьей моих чувств и мыслей, я буду очень благодарен Вам за это. Если Вы откликнитесь, то, может быть, наша переписка будет интересна и полезна для нас обоих — людей, совершенно не знающих друг друга. Хотя у Вас на руках два очень сильных козыря, а у меня нет ни одной карты, если не считать восторженных отзывов и полусумасшедших излияний моего брата.

Итак… I'm not saying goodbye. Good luck![8]

4. Десять тысяч ночных кошмаров

В ночь с тридцатого на тридцать первое октября я ехал в поезде Находка-Владик, и моя служба началась. В Находке меня провожали друзья, и в их числе Серега Андрианов, с которым мы когда-то бродили по улицам Иокогамы и Кобе. Было очень грустно. Он уходил в кругосветный рейс, а я — в рейс на два года. В поезде пили водку и т. п., то есть делали все, что, наверное, полагается делать в этом случае…

Уже прошел месяц, а мне все еще трудно поверить, что я служу. Жизнь, которая была до тридцатого октября, сейчас кажется сном. Прошлое как будто отсечено от настоящего. И теперь меня волнует только одна вещь: ход времени, а точнее его бег. Чем быстрее время будет бежать, тем скорее наступит мой дембель. Поэтому я должен быть постоянно чем-нибудь занят, иначе служба превратится в бесконечное ожидание…

Ты когда-то просил меня описать мой день — это было на гражданке. Теперь:

Подъем.

Судорожно вскакиваю с коечки.

В темпе одеваюсь.

Со всей ротой выбегаю на ветер.

Строем бежим в сопку. Даем круг полтора-два километра.

Возвращаемся.

Заправляем коечки.

Моемся — голый торс, обливание водой.

Подготовка формы к утреннему осмотру.

Гады.

Бляхи.

Гюйсы.

Борода.

Осмотр.

Завтрак!! Стадо мамонтов, сметая все на своем пути, врывается на камбуз.

Приборки по расписанию (я убираюсь в классе).

Развод на занятия.

Занятия до двух часов дня.

Обед!!! Стадо…

И так далее. Надоело пересказывать то, что происходит изо дня в день…

Очень прошу тебя — пиши чаще. О том, что такое ждать писем в армии, тебе подробно расскажет Вовик Фозлиев. (Мы не виделись больше двух лет, и я уже плохо помню лицо нашего Вовика.) Где он там? Чем занимается? Напиши ему о моем существовании. До сих пор иногда жалею, что не сманил его в Находку. Мне всегда казалось, что он создан для моря. И если бы Вовик находился рядом со мной, это был бы идеальный вариант для меня…

Меланхолическое путешествие Крока

Неполный состав редакции есть главная причина черных страниц четырнадцатого номера. Не сможет принять участие в работе О'Сантим, не будет также прекрасных композиций Флойда Беннетта и Алана Томаса Бейкера…

По сложившейся уже традиции местом создания журнала стала его родина — юг Таджикистана, город Калининабад. На этот раз редакция располагает неограниченным количеством времени и средств; в хорошей форме и приподнятом настроении члены редколлегии и особенно неувядающий У. Я предлагаю вниманию читателей небольшое интервью с нашим раисом:

Крок: Многоуважаемый У! Летом этого года вы совершили путешествие из Фрунзе в Душанбе по крупнейшим караванным путям Киргизии, Узбекистана и Таджикистана. Как ваше здоровье и самочувствие?

У: Я счастлив вновь прикоснуться пером к священным страницам журнала! Да поможет Аллах достопочтенным читателям проглотить дивные персики наших чувств, а также скромные инжиры моих мыслей! В моем сердце навсегда сохранятся незабываемые дни, проведенные среди великих гор, удивительных дорог и благословенных людей. Моя душа скорбит о завершении того пути, что наполнял смыслом мое существование. И лишь новые дороги возродят мою радость. И твою, о, читатель!..

А теперь несколько слов о том, что же мы печатаем сегодня. Во-первых, это критика на стихи Беннетта, опубликованные в предыдущем номере журнала; во-вторых, путевые заметки У ибн Угуна «В сердце Средней Азии» и, в-третьих, новый цикл стихов Владимира Вершинина «Ледовая атака». В работе над оформлением журнала принимала участие наша новая сотрудница Юка Сэльви. Ее замечательная картина «Ждущая дева» украшает суперобложку этого номера.

Сегодня получил «Соло для металлической флейты» — реакцию критики на сборник, который вышел год (!) назад… Автору было очень грустно читать эту, в общем-то, неплохую и во многом справедливую статью. Кстати, углубившись в твое письмо, я опоздал на построение и незамедлительно получил три наряда вне очереди. Так что с завтрашнего дня я начинаю играть свое соло. Только не на флейте, а на палубе, с обрезом и ветошью. Но это — быстролетящий момент моей службы, и когда ты получишь это письмо, никто (и я тем более) уже и не вспомнит об этом наказании.

Совершенно неожиданно для себя возобновил работу над сборником Алана Томаса Бейкера «Пустая голова». Обнаружил, что повторяюсь, но это не страшно. Главное — более глубоко проанализировать события и поступки. Другими словами, задать себе сотни две вопросов, и честно на них ответить.

Твое письмо, написанное азбукой Морзе, шокировало всех моих друзей-радистов. Тебе не откажешь в чувстве юмора. Но когда мы сели расшифровывать это странное послание, то зашли в глубокий тупик — помешало твое невежество в этом деле. Только спустя два часа мы стали что-то понимать и смогли прочитать вступление.

Вчера работали во Владике — в порту, в районе Крестовой сопки. Очищали трюм сухогруза «Николай Карамзин» от остатков сахара. «Карамзин» пришел с кругосветки Куба-Эквадор-Малайзия. Поговорил с ребятами, рассказали много интересного. Я не стал распространяться, что тоже работал в море. Было очень грустно.

Пока мне удается урвать нечастые мгновения для того, чтобы сделать несколько записей в дневнике или написать несколько писем. Конечно, есть время поразмышлять о посторонних вещах. Начинаешь размышлять и попадаешь в западню под названием ностальгия. Иногда, когда я думаю о нашей будущей встрече, у меня кружится голова. И если бы она произошла летом, и в Калининабаде, то это был бы предел всех мечтаний. Но все это, конечно, из области далекого будущего. Реальность же такова, что сегодня всего лишь пятьдесят девятый день моей службы. Скоро я расстанусь с учебкой. И, видимо, это последняя моя учеба в жизни. С меня хватит.

Прошу тебя — пиши чаще. Практически только переписка с тобой имеет для меня ценность. Вовка Фозлиев тоже молчит! Или ты не передал мой адрес, или Вовик ожирел до такой степени, что не может взять в руки перо. Впрочем, надо признать, что и я в то время, когда Вовик служил, не писал ему. Почему? Теперь трудно объяснить это…

Получил твое очередное письмо с критикой и выкинул его на помойку. Неясность для всех — это, конечно, недостаток. Но общих слов в поэзии наворочены целые горы, открой любой номер «Юности». Ты ищешь поэзию там, где ее нет. Флойд Беннетт не пишет стихов, пора бы это понять! Единственное, что может сделать критик, — это отметить ту или иную степень поэтичности его композиций…

Четырнадцатый «Один плюс один» довольно интересен. Этот интерес ему придает исключительно медитация У ибн Угуна «В сердце Средней Азии», в которой есть свежесть, оригинальность и неплохой юмор. Все остальное выглядит довольно бледным. Я боюсь, что через два года на декабрьском банкете доверенные лица будут слушать только одного автора. Твое поэтическое творчество зашло в тупик. Нужен резкий поворот, чтобы взбодрить одряхлевшую кровь твоей поэзии…

Вот еще несколько высказываний по этому же поводу.

Мы устали от гор

То восхищение, которое я испытал при чтении сборника «В тени Джомолунгмы», полностью отражено в моей прошлогодней критической статье. «Джомолунгма» — вершина в творчестве Владимира Вершинина (извиняюсь за неожиданный каламбур). Сборник же «Ледовая атака» много слабей, и тут есть над чем поразмыслить.

Оглянемся в прошлое. Вершинин пришел в поэзию два года назад, когда Горная волна уже была в силе. Его первые сборники «Горный легион», «В горах снова туман», «Горы — наша жизнь» не слишком выделялись в общем потоке стихов о горах. Но после «Джомолунгмы» Володя, безусловно, стал ведущим поэтом этого направления.

И вот — «Ледовая атака»… Это сильные стихи. В них есть все лучшее, что за многие годы выкристаллизовала тема гор. И все же — в них нет ничего нового. Тема заштампована. Авторы Горной волны перенасытили рынок.

Мне хочется сравнить Вершинина с Беннеттом: уже третий год скитаясь по морям, Беннетт практически не касался еще «своей» темы. Однако книги Беннетта говорят о широте его взглядов, о многоликости его образов. Когда-то, в поэме Поля Дилмова «Возвышающая над миром», была сделана удачная попытка освежить тему, но рутина взяла свое, и в последние годы поэты Горной волны обрушили на нас очередную лавину стихов. Горы, горы, горы… Мы устали от гор! Необходимы свежие идеи, нужна коренная ломка устоявшихся традиций. И я надеюсь, что новый сборник Владимира Вершинина будет совсем другим. (О'Сантим)

Новый цикл из Ленинграда разочаровал меня. Даже альбом «Каменные магистрали» выглядит сложной и честной работой по сравнению с этой пустячной штукой. Композиция «Опять я надеваю свитер свой» отлично смотрелась в отрыве от остальных тем. Но теперь даже она теряется среди обоймы штампов. Поэзия рюкзаков и палаток настолько зашла в тупик, что не дает даже частицы прежних впечатлений. Даже в чисто поэтическом отношении эти вещи слабее всех предыдущих.

Самое главное — автор успокоился. Он сидит уже несколько лет на одной теме и не может даже внутри самой этой темы дать что-то новое. Он перестал бунтовать. Трудно ожидать чего-то от человека, который погряз в своем мирке, в то время как поезд нашей поэзии ушел очень далеко. Флойд Беннетт, ознакомившись с этим циклом, просто пожал плечами. (Алан Томас Бейкер)

Вчера получил сразу четыре письма — большой праздник для меня. Самое важное из них — от моего лучшего друга в Находке Сереги Андрианова. Прошлой осенью он ушел в затяжной рейс в Европу. Письмо пришло из Вентспилса, где их «Нижневартовск» встал под разгрузку. Они пришли из Голландии: тридцать ковров и неограниченное число штанов. Старая история. Она также бесконечна, как их рейс вокруг света…

Самое интересное, что Серега осуществил свою давнюю мечту — побывать в Ливерпуле, у дома номер восемь по Мэтью-стрит, где «Beatles» играли в клубе «Пещера» перед началом своего триумфа. Шестого декабря он стоял на этом самом месте. Расспрашивал молодых англичан. Оказывается, они даже не знают, что такой клуб вообще существовал в природе и что там играли какие-то «Beatles». Что за чудо?

Вера прислала забавное письмо, и там ее оценка молодой четы из Ленинграда. Я смеялся часа два. Вот, послушай: «Лена — заколдованное Бобром существо, ловящее каждое его слово, жадно смотрящее в его глаза. Очень проста, невинна, доверчива. Я свободно показывала свой вредный характер, но в ответ только улыбка ангела…»

Оксана пишет очень тяжелые письма. Она любит меня, а я ее — нет. В этом суть и, кажется, причина всех наших разногласий. Мы до сих пор не можем разобраться в своих отношениях. Мы были вместе совсем недолго. Все невысказанное ушло в письма. Но нам не хватает друг друга, иначе эта переписка уже давно бы прекратилась. Такой женщины мне больше не встретить в жизни. Но для меня она недоступна: муж и сын.

А корреспондент Вовик прислал тоскливое письмо о своей серой жизни в Москве. Он там загнил. Нужно как-то возбудить его остывшую кровь…

На двадцать третье февраля у нас был кросс. Я сдох. В полном смысле этого слова — белая пена изо рта, горящее лицо и окаменевшие ноги. До сих пор меня колотит мелкой дрожью. Однако были варианты и похуже. Один матрос потерял сознание на финишном отрезке. Женский праздник встретил в кочегарке. Был в наряде. Таскал уголь и вывозил золу…

Я сейчас вспоминаю один из дней прошлого лета, когда все наше пароходство, кажется, в связи с Днем рыбака, ездило за город. Нас с Иркой пригласил Серега Андрианов. Набрали пива, водки и поехали на автобусах. Там было отличное место — таежная речка, мощные лесные заросли… шашлыки, пьяные рожи моряков, очень много водки и т. д. Мы там немного «отдохнули»: лично я напился, как свинья, и совершенно забыл, идиот, что рядом со мной будущая мать, которая на фоне массовой попойки чувствует себя очень одиноко… В это время ее беременность приобрела отчетливый характер, и она не имела права выпить даже рюмки. Я тогда не смог понять ее (естественно) — был скотски занят только собой. Бедная Ирка… Так вот: Серега где-то раздобыл лошадь и катался на ней среди пьяной толпы. Это было необычно, во всяком случае для меня. Ирка пристала к нему с просьбой прокатиться. Серега все знал и, естественно, отказал ей. Ирка взорвалась…

Это был всего лишь слабый симптом того шторма, который разразился спустя два месяца. В итоге после смерти ребенка она уехала из Находки, а я ушел в армию. Почему я написал тебе об этом? Это одна из составных частей моей службы — возможность поразмышлять о прежних ошибках и потерях. Быть может, нужно думать о том, что будут новые женщины, новые попытки. Но я не могу.

Сейчас как раз такое время, когда ничего не хочется делать. На дворе настоящая весна. Ледяной панцирь залива начинает оттаивать. Зелени еще нет, но дней через десять-пятнадцать, видимо, начнет пробивать.

Алан Томас Бейкер полностью заброшен. Нет ни свежих идей, ни новых тем. Есть материал листов на шесть- восемь. Видна, в основном, одна мысль — глубокая ностальгия по старым друзьям, старым временам. Тема древняя, как мир…

«Смените лицо»

Интервью, взятое Флойдом Беннеттом у Алана Томаса Бейкера.

Алан глубоко разочарован своим последним альбомом «Пустая голова». Год назад, когда я пригласил его для работы над сборником «Большой Город», все было по-другому. Читатель так и не понял, что главная причина успеха «Города» — это неистовый темперамент и новые идеи Алана. Выход нескольких самостоятельных вещей Бейкера поставил все на свои места. Композиции «Город, в котором я кричал как сумасшедший» и «Ты хотел спать со всеми женщинами мира сразу» стали бестселлерами. А после подписания контракта с «Лиммерзом» Тома Коллинза мы ожидали раскрытия всей его поэтической мощи. Однако сразу же после этого Алан попал в неукротимый поток мобилизации. Той же осенью были потеряны наброски его первого альбома «Прекрасные времена на поверхности Луны». Тогда мне удалось прочитать две композиции из него: «С тобой так тепло» и «Недалеко от Хакодате». Это был новый горизонт, по-настоящему второе дыхание…

Наша предыдущая встреча происходила в комфортабельном офисе издательства «Лиммерз». Алан был бодр и полон надежд на будущее. Повсюду ощущался повышенный интерес к его творчеству. Время успеха… Теперь он постарел и выглядит разбитым, а я безуспешно пытаюсь что-то из него вытянуть.

Алан Томас Бейкер: Хочется упасть в траву и просто смотреть в небо. Идей нет, слова повторяются. «Слова, ставшие просто звуком». «Пустая голова» — никчемный альбом.

Флойд Беннетт: Мне кажется, ты не прав. Ведь он был сделан в экстремальных условиях.

А.Т.Б.: Можно подумать, что если бы я работал над ним в каком-нибудь особняке, в окружении девочек и рок-н- ролла, он стал бы от этого лучше.

Ф.Б.: А «Ленинград»? По-моему, это самая сильная вещь в альбоме.

А.Т.Б.: Не уверен. Просто с ней связана одна история: еще в самом начале моей службы, на призывном пункте ко мне подошли три ублюдка и заявили, что я не успею отслужить свои два года, потому что начнется ядерная война. Так вот, это мой ответ им. И не только тем двоим, а вообще всем, кто так думает. Человек хочет любить, иметь семью, увидеть своего ребенка. Я, например, хочу попасть в Ленинград.

Ф.Б.: Критика считает, что «Пустую голову» лишь с большими оговорками можно отнести к движению Новой волны.

А.Т.Б.: «Поколение свиней» — это, пожалуй, единственное, что осталось от стиля Новой волны. И многих ее апологетов это не устраивает. Они ставят мне это в укор и требуют, чтобы я «сменил лицо». А я спрашиваю себя: зачем что-то менять? Лицо, характер и поэтический стиль уже давно сформировались. И даже если я вообще больше ничего не напишу, значит, так тому и быть. Это должно быть естественно — творчество и все, что с ним связано…

Сегодня были на одном из дальних объектов аэродрома. Копали траншею. Потом купались — первый раз на службе. Загорали и попробовали молодых огурцов. В общем, испытали ряд мелких, но приятных удовольствий, которые так ценятся в армии.

Я начинаю все чаще и чаще бегать. Стараюсь бегать все время, когда необходимо переместиться из одного места в другое. Но, конечно, того ощущения, которое было в Калининабаде, когда я бегал по полтора-два часа, уже не вернуть.

В конце сентября хочу съездить в Находку, впервые за одиннадцать месяцев. Цель — встретить кое-кого из старых друзей и подружек, которые совсем забыли меня, и просто посидеть в баре или на площади, и посмотреть на море, на тот причал, от которого я уходил в Японию…

В творческой жизни А. Т. Бейкера произошли некоторые изменения. Альбом «Пустая голова», который ты утопил в море равнодушия, аннулирован — как не оправдавший надежд читателей, автора и руководства «Лиммерз». Бейкер начал работу над двойником «Алан на сцене». Это будет нечто вроде большой сюиты или оперы. Путь человека с момента рождения и до становления его характера. Темы прежние: реальность и первые столкновения с ней, семья, любовь, армия, война, погоня за деньгами. За семь дней написаны тринадцать композиций. Давно я не видел такого мощного взрыва…

Получил письмо с фотографиями «Леха и отец» и «Леха зовет дядю в Питер». Хотелось бы, чтобы этот парень не повторял наших ошибок. Что же касается дяди, то он будет в Питере в один из морозных декабрьских дней будущего года. После этих фотографий хочется перепрыгнуть через время. Сейчас трудно даже представить нашу встречу, как все это будет…

Новый год начался прозаически — я на вахте. Напряженка у нас продолжается. Наряд — вахта — наряд — вахта — наряд. Тебе этого не понять, как мне не понять, что значит воспитывать своего ребенка. Самый счастливый момент в армии — это возможность рухнуть в коечку и забыться в тяжелом сне. Спящие в казарме похожи на мертвецов, которых просто забыли закопать.

Очередной шедевр твоей поэзии потряс меня. Это маленький, но очень богатый по содержанию стих. Что-то родное звучит в его мелодии. Он весь пронизан ностальгией по ушедшему. Читая его, хочется вернуться в детство. И еще: мне показалось, что это мой стиль и мое ощущение — этот самый какой-то абстрактно-неуловимый зыбкий поэтический поток, в котором не все ясно. Настроение некоторых мест — это мое настроение. Эта тема посильнее всего сборника «Ледовая атака». Потому что в ней есть чувство. Это как в музыке негров соул, то есть душа. Строки «когда ветер делает свое тоскливое дело» и «на краю пустой души» говорят о том, что у тебя все эти годы где-то лежал некий неопознанный и неоткрытый потенциал…

Вчера приезжал Серега Андрианов — первая живая душа из прежней гражданской жизни. Встреча была, конечно, на уровне — он вернулся с большого рейса. Сейчас думает последний раз сходить в Японию и двигать на Запад.

Мне тоже нужно перебираться на Запад. С Приморьем пора кончать — путешествие слишком затянулось. Последние месяцы перед армией я просто умирал от людей. На пути постоянно вставали какие-то идиоты, которые мешали жить. Здесь, на Дальнем Востоке, огромная масса крестьян. Малейшие превосходства в образовании и взглядах на жизнь воспринимаются чуть ли не как физический недостаток. Невежество, ограниченность разума в почете. Лучше всего, конечно, было бы жить и работать в Ленинграде. В Находке меня ни разу не встречали с рейса…

Новости

— Книга У ибн Угуна «В сердце Средней Азии» стала бестселлером в Индии. В различных городах этой священной страны — Бомбее, Ахмадабаде, Дели, Калькутте, Джайпуре, Бангалоре и Варанаси — проходят читательские конференции и дискуссии. Общий тираж индийского издания книги перевалил за миллион экземпляров. Книгой зачитываются Великие Моголы, почитатели Кришны и Будды, а также йоги.

— Один из самых молодых авторов Новой волны — Эд Стюарт — предоставил для пятнадцатого номера «Один плюс один» свою композицию «Под давлением реальности». В следующих выпусках планируется опубликование его первого альбома под этим же названием. Редакция не имеет никаких сведений о содержании альбома, так как Стюарт не делает никаких заявлений для печати.

— Началась широкая рекламная кампания в связи с началом работы над альбомом «Выброшенный из самолета на большой высоте». По сообщениям пресс-секретаря «Лиммерза», это будет коллективный труд авторов Новой волны. В альбом войдут композиции Алана Томаса Бейкера, Эда Стюарта и Дэвида Рэйнджера. «Я думаю, что этот альбом выявит наши потенциальные возможности и наметит дальнейшие пути развития. Это первая подобная попытка в истории нашего творчества — выпустить альбом, в котором можно будет увидеть весь диапазон интересов Новой волны», — говорит Алан Томас Бейкер. Флойд Беннетт также получил приглашение принять участие в работе над первым коллективным альбомом Новой волны. Он согласился предоставить для него несколько новых композиций.

Листая старые страницы

Закончена работа над пятнадцатым номером нашего журнала. Редакция в последний раз проверила материалы, рукопись сдана в набор, и завершающий штрих нанесет Юка Сэльви — художественный оформитель номера. Мы с грустью покидаем нашу уютную редакционную гостиную. Много светлых минут и волнующих мгновений было пережито в этих симпатичных стенах. Немало добрых и мудрых слов сказано у весело мерцающего камина за чашкой горячего глинтвейна. На столе из красного дерева на самом видном месте лежат аккуратно сложенные объемистые подшивки журнала. В эти пятнадцать номеров вложено много мыслей, чувств и переживаний, подлинного бескорыстия и братства. Им отдана часть наших жизней, это мы сами…

Хотелось бы сказать еще вот о чем. Накопилась усталость — естественная, после напряженной работы последних лет. Окончился период отдачи, началось время накопления. Что будет дальше? Трудно сказать… Творчество авторов журнала приняло весьма значительные масштабы, но каждый номер может стать последним. Ибо даже самый блестящий путь когда-нибудь заканчивается, даже самую высокую гору разрушает вода…

Произошло важное событие — вышел приказ министра обороны номер 231. Это мой приказ. Совсем немного, и я буду «свободен». Собираю остатки сил, чтобы дожить до этого момента…

Но наши знатоки психологии делают все, чтобы мы до последнего дня так и не узнали, когда же наступит этот последний день. Наши магистры человеколюбия и академики человековедения не в состоянии произнести ни слова правды. Они словно онемели и делают вид, что мне служить еще лет сто (минимум). Впрочем, все это очень, очень и очень мягко сказано…

Седьмого ноября вырвался в школу с нашей рок-группой (иногда выступаю у них в качестве вокалиста). Спел две темы в стиле рваного блюза. Говорят, что моя манера пения, напоминающая взвинченный фальцет Брайана Джонсона из австралийской группы тяжелого рока «AC/DC», шокирует. Не знаю. Со стороны виднее. В общем, я просто выкричал все напряжение, скопившееся за два года. Совсем потерял голову…

Другие лица и другие герои

Вот радость,

выхваченная из черной стены.

Карнавал безумия летает над прошлым,

а чувства балансируют на тонкой нити.

Зал наполнен листьями

забытых дней.

А вот и королева бала,

девочка-Буратино,

словно заводная машинка

качается на шарнирах,

наслаждается освобождением тела…

Как все изменилось —

другие лица и другие герои

школьного вечера.

А ты — взвинченный пришелец

из страны рваного блюза —

словно на минуту спрыгнул

с бешено несущегося поезда,

чтобы перевести дыхание.

И вот ты уже кричишь,

разрывая пустоту…

И кто будет уверен в том,

что это не крик о помощи?

Кажется, ты хочешь слышать

только себя в этом грохоте.

Тебе хорошо? А это — главное.

Куклы или люди вокруг?

Все равно…

И не важно, сколько времени

продлится удовольствие.

Главное, ты — кричишь,

и тебя поймут только те,

кто оставил в поезде свою голову.

Все правильно —

эти отсыревшие мозги

пусть полежат на полке.

Они не нужны тут —

эти тупые мысли.

А вы, внизу,

прыгайте до потолка.

Ведь только для этого

мы сегодня и собрались вместе.

Пусть все катится к чертовой матери!

Я не думаю —

и мне хорошо!

Другие лица и другие герои?

А мне наплевать!..

Возможно, здесь не совсем те,

кого я хотел бы пригласить

на свое Представление.

Но скоро я увижу всех вас,

кто поддерживал меня эти годы.

Уйду с кладбища,

оставлю в земле развалившийся гроб,

сожгу крест…

Но сегодня, здесь —

другие лица и другие герои.

А мне наплевать —

я буду отдыхать,

я буду кричать…

А теперь настало время раскрыть некоторые секреты.

Прежде всего, обрати внимание на фотографию. Это Александр Афанасьев, или Афоник, как нежно называли его у нас на Дурдоме. Я прослужил с ним год, и он оказал на меня такое сильное влияние, что аналогий в прошлом я не вижу. Он стал для меня настоящим другом, и у меня такое впечатление, что после него я не встречу человека лучше.

Это и есть Эд Стюарт! Автор композиции «Под давлением реальности».

Неужели ты этого не почувствовал? Там же и не пахнет моим стилем… На обратной стороне фотографии слова нашего командира роты (любителя пошарить в чужих вещах и мозгах): «Пора, пора наконец обратить внимание на этого старшего матроса». Он произнес их как-то после ничтожного замечания в адрес Эда. Но этому болвану с медной башкой никогда не узнать, что творится у Эдди в голове.

Сейчас Шура пишет гораздо сильнее. До встречи со мной он вообще не писал, я его зажег. И теперь у него есть вещи много глубже моих последних «шедевров».

Так образовался тандем Эд Стюарт — Дэвид Рэйнджер. Первый и последний наш альбом «Дураки из первой дивизии» был сделан в этом году, за три летних месяца. Центральная тема альбома — «Десять тысяч ночных кошмаров». Двадцатого августа командир роты изъял рукопись (вытащил из кармана) и передал в Особый отдел. Эд остался в стороне, а Дэвид Рэйнджер неоднократно вызывался на собеседования. Однако автора правильно поняли, и через два месяца рукопись была возвращена. Последняя композиция «В год идиотизма» так и не была закончена. По обоюдному согласию авторы оставили альбом в том состоянии, в котором работа над ним была прервана.

В сентябре мы сделали с Эдом свою последнюю совместную композицию с длинным названием «Бессмысленно надеяться на то, что кто-нибудь полетит, не спросив разрешения». Тема взята из жизни: один из наших друзей стоял дневальным на тумбочке и кто-то дал ему горсть орехов. Он стал колоть их чайником (?). Появился его кровный враг — начальник штаба. Последствия были ужасны…

Бессмысленно надеяться на то,

что кто-нибудь полетит,

не спросив разрешения

Царапина на стекле —

а раньше оно было чистым.

Выкинь белую трость,

ты давно прозрел.

Контролируй себя,

проявляй разумную инициативу.

Плыви вместе со всеми

и не забывай

вовремя подставлять спину.

Все ли ты сжег?

Все ли ты закопал?

Рад слышать, что ты

не отклонился от инструкции.

Ты открутил свою голову

и положил в ящик ожидания.

Исполнительный и аккуратный,

ты достаешь ее каждый день,

чтобы сделать неполную разборку.

Педантично смазываешь

и убираешь назад.

Но сегодня

ты вышел на тропу войны —

выбросил из окна

ядовитый флаг нетерпения,

и колотил орехи ненависти

чайником омерзения.

Но они все видят и слышат,

злые глаза на маленьких ножках.

Лицо алкоголика,

отмеченное печатью высокомерия —

вот один из тех,

кто размахивает кнутом

над твоей головой.

Он, как всегда,

появился из-за угла,

а ты не успел

спрятать голову в песок.

Он откачает из твоих мозгов

черные кусочки непокорности,

сделает пункцию

и установит степень

твоего отклонения.

Итак:

бессмысленно надеяться на то,

что кто-нибудь полетит,

не спросив разрешения.

Назад! Назад!

В нору!

Забейся в щель,

болтливый бунтарь.

В следующий раз

тебе перегрызут горло,

если ты не успеешь

сойти с ума.

Здесь только ползают!

Ты сбился с пути!

Учись!

Ты обязан знать,

как тонка должна быть лапша,

летящая на их уши.

Пойми,

ведь это не так просто —

просто полететь

без разрешения…

В октябре Эд отправился в госпиталь, где вел борьбу со своей больной печенью, и вернулся оттуда только двадцать девятого ноября, в тот день, когда я уже уезжал. Мы так и не успели поговорить серьезно. Он привез мне свою композицию «Смерть Зута». Там все называли меня Зутом. Прозвище я подобрал себе сам — у Фрэнка Заппы. Так вот, «Смерть Зута» — это обращение ко мне. Одновременно и пожелание, и портрет, и прощание. Эд говорит в ней о том, что моя маска Зута больше не нужна: «Зут умер, да здравствует Зут!»

Зут умер. Умер для этой жизни.

5. Выброшенный из самолета

на большой высоте

Здравствуй, Лена!

Я должен выразить массу всяких благодарностей за твое письмо. Я даже не знаю, как и каким образом буду благодарить вас за все и вся. Меня сейчас со всех сторон зазывают в гости, обещают роскошь приема, радушие и т. д. Я просто начинаю ощущать себя аравийским шейхом. И, облагороженный эпистолярными приглашениями, начинаю забывать, кто я есть. А я сейчас есть очень тяжелое существо, и если я сяду на чью-нибудь шею, то обладателю этой шеи будет весьма и весьма трудно…

Но ты идешь даже на то, что утверждаешь: вы, якобы, сможете финансировать перемещение моего тела во времени и пространстве и что вообще все будет окей. Но на самом деле так не получится. Я по уши в долгах — материальных и духовных. Когда все они будут отданы, даже Аллах не знает. Если бы у меня были деньги, я бы, конечно, не стал — подобно одному из героев «Pink Floyd» — мечтать о футбольной команде. Просто я посетил бы всех старых друзей и пожал бы им руки…

Высылаю тебе свою последнюю тему «Вместе с девочкой, которую я полюбил» — она посвящена девочке, которая живет в реальности. Сейчас ей пять лет. Когда я с ней познакомился, то просто потерял голову. Я очень люблю детей, а эта девочка подарила мне столько доверия и ласки, что я просто не мог не написать об этом…

Вместе с девочкой, которую я полюбил

Слушай песню,

которая молчала много дней…

Тебе всего пять лет,

но ты возвращаешь к жизни все,

что я убивал.

Сидя у меня на коленях

ты открываешь новый мир,

в котором я хотел бы жить.

Я не хотел бы уезжать,

я не хотел бы покидать тебя…

В твоих глазах — чистота,

которой я лишен.

Ты учишь меня играть заново.

Ты так просишь меня остаться,

как будто в этом для тебя

заключена вся жизнь…

Но смогу ли я, хоть на время,

забыть о том, о чем ты еще не знаешь?

Ты не догадываешься о тех условностях,

которыми мы опутали себя.

Они не нужны тебе —

ты живешь и любишь сейчас…

Если бы ты не узнала

о той грязи, о которой узнал я!

Если бы я смог сохранить

легкость твоей игры,

если бы я смог остаться…

Слушай песню,

которая молчала много дней…

Тебе всего пять лет,

но ты заставила меня подняться выше.

Я не смогу показать тебе свой корабль,

я не смогу полететь с тобой,

я не смогу обещать тебе даже того,

что я вернусь…

Но как мне отблагодарить тебя

за всю любовь,

которая досталась мне сегодня?

Как сделать так,

чтобы ты поверила мне?

Неужели мне удалось

сократить расстояние между нами?

И если я действительно

играл с тобой, не думая о злобе,

значит — я жив!

Я дома. Приехал четыре дня назад. Встал на учет. Никаких определенных планов…

Двадцать девятого ноября ушел в запас и до семнадцатого декабря был в Томске у Ирки. Лучше бы я не приезжал — полный духовный разлад и непонимание. Теперь ясно, что это рандеву было сплошным идиотизмом, хотя мы оба хотели этой встречи. Осталась одна горечь и боль. Кроме того, я угрохал все свои деньги, и мамины тоже…

Сейчас начал работать на огороде. Работы много, и я даже увлекся. Дрова взял на себя, уборку прошлогодней грязи, восстановление арыков, падающего виноградника и т. д. Это днем. Остальное время: книги, рок-коллекция. И больше ничего, сижу дома. Раза два-три в месяц вижу Галку Лескову, она приезжает из Душанбе.

Вопрос о том, что делать в дальнейшем, остается открытым. Буду писать во Владивосток, Таллинн и Магадан. Здесь хочу пожить до августа, это уж точно…

Это письмо сочиняю уже месяца два. Десять или двенадцать попыток написать его потерпели крах…

Вот, кратко, что произошло.

Мы с Галкой Лесковой решили расписаться (то есть заштамповать паспорта печатями о совершении брака).

Мы уже подали заявление, и на двенадцатое июня назначена регистрация. В этот же день — «свадьба», то есть небольшая пирушка. В числе предполагаемых гостей на сто процентов будут пока только жених и невеста…

Далее.

Примерно полтора месяца назад мама вытащила на свет божий грязнейший слушок о том, что у Галки было по меньшей мере «пол-Таджикистана». Она меня просто убила наповал. Не тем, что там было, а злобой, с которой она все это выкричала. Местная узко-ханжеская моралишка вполне разделяет мнение мамы. И мне просто было больно за нашу маму. Я прекрасно ее понимаю — она кричала о том зле, которое причинили ей самой, и не более того…

Я промолчал, но простить не смогу.

Галка уже знает об этом. Пусть это жестоко, но я не хочу никаких иллюзий. Заметив, что Галка к нам больше не ходит, мама лицемерит, приглашая ее к нам через меня. О предстоящем браке родители не знают.

Дальше.

На этой неделе я узнал (и это единственное приятное известие за последнее время), что у нас будет ребенок. Где-то в ноябре-декабре. Естественно, я хочу девочку. Даже не знаю, смогу ли я сказать об этом родителям. Меня как будто заклинило…

И последнее.

Сегодня я взял билет до Ленинграда. Так что через две недели мы встретимся. Я очень надеюсь на Волго-Балт. Сразу же начну устраиваться и пробиваться.

Сторона 2

6. Куда плывет этот кораблик?

В твоем последнем письме обнаружил красящую таблетку цвета антрацита для моих весьма полинявших джинсов. Измазался, как свинья. Конверт и фотографии испортились весьма основательно. Пытался отмыть фото спиртом, затер до дыр. Прежде чем изображение исчезло навеки, успел посмотреть на фрагменты прошедшего лета…

Я ужасно боялся, что вы увидите мою грубость, нетактичность и т. д. Мерзкая свинья моего «опыта жизни» иногда показывала свое. Море, отчасти, прочистило мозги. Может быть, ребенок спасет меня от разложения?

Но я видел людей, которых уже ничто не спасет. Привычка и страх перемен сделали из них бледные тени, которые незаметны даже в самом ярком свете. Главный электрик Гена сказал мне, что ему надоело жить — болезнь, симптомы которой нередко возникают на флоте. Он не видит смысла в свои тридцать четыре года. Я предложил ему вариант Мартина Идена, но он только поморщился…

Последние полторы недели ходили на Туапсе. Там стоял румынский сухогруз «Turgu Mores». Они предложили нам сыграть футбольный матч Ленинград-Констанца, но дело прогорело, ибо толпа была измучена работой. Седьмое ноября справили на причале, даже были на демонстрации, в колонне с какой-то организацией. Вечером встретили двух пьяных англичан (порт приписки Ливерпуль) и пели с ними песни «Beatles» — все, какие только вспомнили. После трех рейсов на Туапсе поехали в Керчь — «Гамаль Абдель Насер» уже высосан. На переходе из Новороссийска в Керчь стал отцом. Радиограмма гласит, что родилась девочка…

Самая жгучая проблема на корабле, это жена — море. Факт ожидания сам по себе — сила. Уже одно то, что на берегу тебя ждет женщина, дает сто очков вперед. Но человеческий материал податлив, как воск. Люди сгорают. И тех, кто действительно может ждать, — не так уж много. Семейные проблемы решаются на расстоянии. Подозрения гипертрофируются. Море требует жертв, но никто не хочет жертвовать…

Галя активно развивает тему своего одиночества. Во время нашего так называемого медового месяца она все понимала и одобряла. Теперь же начала массированную атаку моего сознания (и подсознания).

Объясните женщинам, что этот мир несовершенен…

Надоело обсасывать эту тему. Тем более что за бортом плещется ласковая волна Геллеспонта. Даже не верится, что уже миллионы лет не прекращается это движение…

Снялись на Бердянск (Азовское море). Шли в штормовую погоду. Неслабо качало, баллов пять-шесть. После швартовки сходили в город. Никому не понравился. Пиво в бутылках — дрянь. В магазинах пусто. Толпа ударилась в запой. Пьяные личности бродили по пароходу и выпили все, что было. Балансирую между двумя крайностями…

У нас появляются новые члены экипажа из Питера. Старые уезжают. Я, привыкая к старикам, боюсь этих новых людей. Мои физиономические изыскания привели к тому, что я почти не смотрю на новые лица. Некоторые из них убивают своей откровенностью. Подбородки, блеск глаз или цвет надбровий читаются, как открытая книга. Но в эту книгу страшно заглядывать — на иных страницах проступает собственная личина…

Меня пугает послеармейский синдром усталости. Душа-странник не хочет биться в тесном костяном ящике. Сладкие и странные мечты о неземных вещах — ее сон. Реальность ненавистна, более того — чудовищна. И пароход — только лишь убежище-клетка, попытка убежать от самого себя…

В Бердянске на борт села кошка и совершила бесплатное путешествие по маршруту Бердянск-Новороссийск. Матросы пытались ее поймать, но безрезультатно. Хотя рыбу, которую для нее оставляют на палубе, ест.

Впервые ощущаем признаки осени: плюс двенадцать, ветер и холодно. Первый рейс на Бердянск может оказаться и последним, ибо Азовское море в ноябре уже будет замерзать.

Видимо, это была моя последняя навигация. Причины: семья, нежелание работать в рядовом составе и деньги. Старую идею о вечных странствиях так и не удалось осуществить…

На малом рейде Новороссийска, на каменном пирсе, уходящем в море, огромными буквами написано: «Pink Floyd» — словно прощание с семидесятыми годами. И я уже ретроград на фоне семнадцатилетних болванов, которые не знают, что такое умопомрачительные соло Джими Хендрикса или грустные шедевры «Beatles»…

7. Долгая зима коровы

Должен принести самые глубокие извинения за свое молчание. Новизна событий, происходящих в Калининабаде, и таджикская лень надолго отвадили меня от письменного стола. Я просто не в силах собрать свои мысли. Да и мыслей, в общем-то, нет — одни эмоции…

Родители сильно изменились. На первый план выпирает какой-то махровый окостенелый эгоизм. Эту глыбу не взорвать никаким динамитом. Нужен сверхстресс — война, голод или смерть части родственников. На меня, как всегда, посыпались различного рода обвинения. Вот мой портрет в интерпретации мамы:

1) Бугай, который ничего не хочет делать по дому;

2) Черная овца семьи, грехи которой не поддаются описанию;

3) Грубиян;

4) Неврастеник;

5) Сумасшедший.

Даже к своей внучке мать относится весьма странно. Девочка плохо переносит жару и очень нервно спит. Эту простую вещь мать не хочет понять уже в течение полугода. После ее чудовищных воплей Таня просыпается. Вот что отвечают родители на замечания по этому поводу:

Отец: «Вы отрываете Таню от жизни».

Мать: «У меня нет никакого желания отказываться от своих привычек».

Мы с Галей вынуждены быть осторожными и сдержанными. Горы эмоций и желаний придавлены свинцовой плитой с надписью «квартирный вопрос». После серии конфликтов отношения с родителями постепенно сошли к спокойному, равнодушно-безразличному сосуществованию.

Они испортили Таньку. Танька капризна, безумна, криклива. Из-за конфетки готова впасть в тяжелый шок. С матерью невозможно найти никакого общего языка. Вся ее «мудрость» сводится к формуле «мы своих воспитали и Танечку как-нибудь воспитаем». Из-за этого мы и сами относимся к Таньке не так, как хотелось бы. Кричим на нее, суетимся, наставляем на путь истинный…

Я в глухой тоске. Галя не хочет жить у нас дома. В самое ближайшее время она возвращается в свой барак.

Про себя я обливаю маму и папу самыми грязными словами. Вот это — бессилие. Когда кусаешь собственный хвост. В итоге я, наверное, дойду до такой степени ненависти, что сожгу и саму ее — эту ненависть. И ничего не останется. И уже не осталось. Такое равнодушие, что страшно становится. Мне кажется, что если умрет кто-то из родителей, я даже бровью не пошевельну…

С Танькой у меня «война». Я выступаю в роли «строгого» папы. Это необходимо. Но в редкие моменты она зовет меня, и тогда наступают счастливые минуты.

Что же касается моей противоречивой личности, то она по-прежнему противоречива…

Совершенно неожиданно начал заниматься тяжелой атлетикой. Ближайшая задача — сформировать красивую фигуру. Более глубинная цель — достичь максимального количества силы. Чуть позже хочу начать ежедневные тренировки по каратэ. Цели:

1) Мощный кулак;

2) Сильные пальцы;

3) Удар;

4) Реакция;

5) Растяжка.

К этому меня привели те вопросы, на которые пришлось отвечать все предыдущие десять лет. В частности: смогу ли я вырубить пару негодяев, которые иногда встречаются в жизни? Ответ: не смогу. Я разделяю мнение, что добро должно быть с кулаками. Добавлю: с мощными кулаками. Самое главное — обрести уверенность в себе, которой нет. Этот комплекс у меня с детства. Все это очень увлекает. Это какое-то спасение от деградации. Есть большое желание что-то изменить в себе и, в первую очередь, свою гнусную ленивую природу. Мой кумир — Арнольд Шварценеггер (в смысле торса).

Моя студия звукозаписи функционирует третий месяц, но пока — в убыток. Клиент в Калининабаде «сырой»: ничего не знает, не хочет знать и, видимо, не будет знать. У меня создается впечатление, что я единственный в городе человек, которому действительно нужен рок. Родители воспринимают эту затею как чистой воды идиотизм. Но я отлично понимаю, что этот «идиотизм» и то детское увлечение, которое мне удалось сохранить, делают мою жизнь, по крайней мере, не скучной. Во всяком случае, у меня нет желания заглядывать в рюмочку, как это делает отец.

Никто из моих родных и близких в Калининабаде не верит в мои планы. Все в один голос твердят, что я конченый человек, что у меня ничего не выйдет и я не смогу содержать не только свою семью, но и себя самого. И никто не оказывает поддержки. Это, конечно, грустно…

Двадцать пятого июля Галя, Таня и теща отбыли в гости. Появилась возможность поразмышлять в одиночестве. Вот уже полмесяца я со всех сторон обсасываю мысль о возможном развале семьи.

Моя жена — мещанка. С самыми примитивными запросами. Гале нужны австрийские сапоги, итальянский плащ, духи, косметика и т. д. Кроме того — благоустроенная квартира. Она высказала интересную мысль о том, что все это, и многое другое, должен обеспечить ей я. Но я не могу и не хочу никого обеспечивать…

Галя постоянно живет в долг, и конца этому не видно. Она не хочет жертвовать своими желаниями. Она даже не может хотя бы на время их подавить. Ее эгоизм жесток и расчетлив. Она живет по принципу «ты — мне, я — тебе». Она как будто прилетела с другой планеты. Ее душа пуста, она не способна сострадать. Когда количество ее эгоизма превысит критическую отметку, я, скорее всего, не выдержу…

И еще.

Этим летом произошел перелом: мне опротивела работа. Даже не сама работа, а среда, в которой я вращаюсь. Я сыт по горло общением с рабочим классом. Мне претит грубость и тупость — лучше оставаться в одиночестве. Хотя сейчас я и так как никогда одинок. Я чувствую себя бесконечно уставшим — морально и духовно. Более того, я долгое время живу только внешними проявлениями. Мой мозг отупел. Он не работает, а только посылает сигналы бедствия…

Совсем недавно у нас был Вовик Фозлиев, и я впервые в жизни позавидовал человеку, у которого будет высшее образование. Вовик производит сильное впечатление — уверенный в себе мужчина. У него, кажется, все хорошо.

Я вдруг обнаружил, что здесь у меня нет друзей. Тут я никому не нужен. Мне страшно от сознания того, что придется жить в Калининабаде. Это болезнь…

Гнойник прорвался, с Галей все покончено. Развод состоится в декабре. Уже неделя, как я ушел к родителям.

Сначала Галя бесилась и даже пыталась препятствовать моим встречам с Танькой. Как самое примитивное животное, она демонстрировала все самое плохое, что у нее есть в запасе, и с чисто женской мстительностью обрушивала на меня потоки грязи. Мне смешно и горько оттого, что я посвятил ей четыре года своей жизни.

Конечно, я мог бы многое сделать, чтобы сохранить семью. Но я не люблю Галю. Все четыре года нашей совместной жизни меня не покидало ощущение, что я становлюсь хуже, чем был раньше. По-настоящему счастливых моментов было раз-два и обчелся. Сплошное лицемерие. Ты когда-то сказал, что нужно терпеть. Нужно, но не все. В конце-концов, это противоестественно — жить с человеком, который тебе чужд…

Сейчас меня больше занимают мысли о том, как заработать денег. Кооператив «Рок» в плачевном состоянии — клиентов нет и в помине. Для того чтобы дело имело доход, нужен самый свежий каталог советской попсятины.

Вообще, в последнее время я чувствую какую-то пустоту в отношении музыки. Мне не хочется ее слушать. Целые полгода я не ремонтировал магнитофон, хотя там была пустячная поломка. А ведь раньше душа моя была полна музыкой. Теперь же, словно сторонний наблюдатель, великолепно осведомленный в технической стороне дела, могу дать консультацию, но не более того…

Суд состоялся третьего декабря. Судья начал нас уговаривать… и уговорил. Галя заявила, что ей нужен муж и отец (для Таньки). Нам дали испытательный срок.

У меня нет иллюзий. Я достаточно хорошо изучил свою жену — она не поддается дрессировке. Я подумал, что попробую взять все в свои руки и свернуть ее в бараний рог. Все ее движения прямо-таки наталкивают на средневековые действия.

Диспозиция на сегодняшний день.

Мама категорически против нашего воссоединения. Тысячи доводов, один другого вернее. Ее мнение о Гале однозначно: наглая, лишенная благородства, расчетливая. В этом я с ней согласен. Живем раздельно: я дома, Галя у тещи.

Несмотря на то что у нас с Галей сейчас перемирие, мира нет. Горечь наших предыдущих стычек остается причиной нынешнего неопределенного положения. После «развода» мы несколько раз встречались. Она уже забыла свои слова на суде. Она поистине несгибаема. Я наблюдаю за ее действиями и ловлю себя на мысли, что смотрю на нее глазами совершенно чужого человека. Мы равнодушны друг к другу, и, кажется, мне просто не хватает решительности раз и навсегда покончить с этим делом. Вся история нашего брака кажется мне какой-то нелепой и трагической ошибкой. Но именно сейчас мне больше всего хочется любить женщину, создать свою семью…

P.S. Кажется, нам дают квартиру. Собственно, ради нее я и не уволился.

Вчера получил твое компьютерное письмо, которое говорит о том, что сейчас ты не в состоянии выражаться нормальным человеческим языком…

Наконец и меня достала хроническая болезнь: Его Величество Хондроз, с весьма любезным воспалением Крупнейшего Нерва Левого Бедра. И на десерт — несгибание в пояснице. Сейчас я выбит из колеи. Хожу в больницу. В меня вливают мощные дозы разных веществ…

В конце февраля начались дожди и продолжаются по сей день…

Читал ли ты «Луну и грош» Сомерсета Моэма? Там герой только в сорок лет решает заняться главным делом своей жизни…

Седьмого ноября прошлого года в Лондоне, на пресс- конференции, было официально объявлено о распаде группы «Pink Floyd». Согласно заявлению верховного суда Великобритании, один из основателей группы — Роджер Уотерс — принял решение разорвать партнерство со своими коллегами. Он считает, что группа потеряла творческий потенциал. По его утверждению «это необходимо признать, чтобы сохранить репутацию музыкантов и доброе имя группы».

В начале этого года происходит сенсация: выходит в свет «Мгновенная потеря разума» — новый альбом «Pink Floyd» без Уотерса. Уотерс подает в суд. Ему не нравится, что Гилмор, Райт и Мэйсон используют название «Pink Floyd» в своей деятельности. Бывшие друзья и коллеги — теперь злейшие враги. Уотерс сказал о последней пластинке «Pink Floyd», что это хорошо сработанная подделка под его музыку.

Один критик заметил по поводу судебного разбирательства: «Если бы все свои силы и деньги они бросили на запись совместной пластинки, то пользы было бы больше, чем от ежедневных поездок в суд».

Сейчас Гилмор финансирует фирму, выпускающую майки с надписями «А кто такой, этот Уотерс?» и «Мы плюем на тебя, Роджер».

Судебное разбирательство продолжается, a «Pink Floyd» дают концерты в США. Затем последуют выступления в Европе и Австралии. По поводу того что суд может в любой момент остановить турне, Гилмор говорит: «Я не боюсь провала, когда вижу, что правда на моей стороне. Если бы я не был уверен на сто процентов, то не шел бы ва-банк».

Лично я желаю, чтобы Гилмор выиграл. «Pink Floyd» должен существовать — независимо от личных амбиций Уотерса. Хотя он действительно автор девяноста процентов музыки «старых» «Pink Floyd» и, в частности, знаменитого альбома семьдесят пятого года…

Пишу первое письмо из новой квартиры. Наконец-то мы ее получили. Дом находится на самом въезде в Калининабад, две комнаты, третий этаж, горячая вода и т. д. Кажется, это единственный случай, когда все довольны. Родители, теща и мы сами.

Галя развивает бурную энергию по поводу благоустройства. А я такую энергию развиваю только на тренировках.

Факт получения своей квартиры так важен, что ее обживание волнует меня много меньше, чем просто наслаждение от присутствия в собственных стенах.

Таня растет и очень много болтает. Она говорит без остановки. Вообще, очень веселая и ласковая девочка. Делает зарядку, ест за троих, любит музыку и скачет козлом под особо ритмичные вещи. В выходные ходим с ней на Вахш. Наслаждаемся голубой водой и солнцем. Учу ее нырять. Стараюсь быть строгим отцом, но это удается мне лишь на мгновение. Таня уже поняла, что я не могу быть злым. Она очень чуткая и не переносит насилия. Как, впрочем, и ее отец…

Из-за Ферганских событий я сильно переживал за Таньку. У нас тоже прошла волна слухов, но пока все спокойно.

Флойд Беннетт готовит к печати свой новый сборник. Его предварительное название — «Рок».

8. Рок

Сегодня в Душанбе были погромы. Есть убитые. Введено чрезвычайное положение и комендантский час. Вечером был у мамы с папой. Таджикское телевидение передало специальное обращение об изъятии оружия и ответственности в случае не сдачи его в двадцать четыре часа. Все это в каких-нибудь ста километрах от нас…

Теперь мы живем в постоянном страхе. Этот страх начался еще летом прошлого года, после Ферганы. Но сейчас он другой — более острый. Я стал носить в кармане скальпель, хотя это смешно — в лучшем случае удастся зарезать одного нападающего. Вчера ездил на работу с железной трубой. Дома есть топор. Художник Леша говорит, что здесь ничего не будет. Хочется ему верить на все сто…

Второй день хожу к Альберту (сосед на четвертом этаже) и смотрю Таджикское телевидение. В Душанбе мрак и ужас. Много убитых. Солдатам разрешено применять оружие. «Время» показывало репортаж: пустые базары, разбитые киоски «Союзпечати», подожженные хлебозавод и молокозавод, два лежащих рядом трупа и два окровавленных лица. Самые последние сообщения: погромы распространились на микрорайоны, разграблена городская больница. У ЦК демонстрация — требуют передачи власти мусульманскому духовенству. Галя звонила в Душанбе своей знакомой. Танки стоят прямо у них под окнами. Ирина Георгиевна звонила своей дочери Свете. Та попала с подругой в самую заваруху. За ними гнались. Спаслись они только тем, что забежали в подъезд, где были корейцы, которые взяли их под свою защиту. Студенты пытаются покинуть Душанбе через Варзоб. Сегодня был в храме и поставил свечи за маму, папу, Таньку, Галю и Наталью Сергеевну…

На станции (четыре километра от нас) разгружают танки. Войска стоят уже по всей Вахшской долине. В центре Курган-Тюбе скопление народа, милиция вооружена и в бронежилетах. Галя вздрагивает от каждого звука с улицы. Особенно, когда подъезжают машины. Таньку в садик решили больше не водить. Ее забрала Наталья Сергеевна. Галя сказала ей, что, в случае чего, Таньку нужно прятать под кровать. На работе никого нет. Встретил Саню Ермолаева. Он спокоен. На электростанции создано ополчение, и он туда записался. Говорит, что резня в Душанбе была — рубили топорами и били головой об асфальт. То же самое, что в Фергане.

Вечером ездил к Галкиному брату в Октябрьский район. У них родилась девочка, сейчас ей двадцать два дня. На автостанции было страшно идти среди толпы таджиков. В автобусе слышал угрожающую просьбу к шоферу делать объявления по-таджикски. Андрей настроен более оптимистично, чем я. Его планы — ехать на Алтай, в деревню, и там основывать собственное дело. Я тоже хочу ехать с ним.

Поздно вечером у нас рядом с домом таджики кого-то избивали. Остановились несколько машин. Потом подъехала милиция, и все разошлись.

Утром уволился с работы. Сказал, что уезжаю в Россию.

Итоги погромов: восемнадцать трупов, двести раненых. «Время» передало о внеочередном пленуме ЦК КП Таджикистана. Махкамову выражено доверие. Галя была на работе — начинается эмиграция. Мы решили ждать до июля — если не начнется священная война или эвакуация европейцев.

9. Рай на зыбких песках

Привет из Алтайского края… Большое спасибо за твое послание. Очень приятно было просто взглянуть на твой почерк, не говоря уже о содержании. Книгу прочитал, но не смог вникнуть по-настоящему. Нет ни времени, ни сил. Сейчас меня больше тянет на легкое чтение, почти детское…

Все мои мысли направлены на то, как выжить и т. д. Интенсивность, с какой приходится работать, не идет ни в какое сравнение с прошлыми моими делами. Я смертельно устал. Уже год работаю без выходных. Меня тошнит от киосков, ларьков, цен, оптовых закупок… Плюс ежедневный риск. Хочется просто исчезнуть куда-нибудь…

Высылаю тебе рисунки, которые сделала Таня:

Рисунок 1: Папа с гантелью. Справа мороженое и шашлык. В левом нижнем углу поезд, на котором Таня поедет в Таджикистан. В правом — девочки, которые будут встречать Таню.

Рисунок 2: Телевизор. Правее мама и сама Таня. Ниже наш кот Серый.

Установить с нами связь по телефону невозможно, потому как телефон сейчас регулярно отключают за неуплату. И, потом, я не люблю говорить по телефону. Не тот уровень…

Идет самая настоящая борьба за выживание. Я вынужден отдать за долги машину и в самое ближайшее время — второй магазин, в котором торговали Лесковы. После этого можно будет вздохнуть свободнее и появится свет в конце тоннеля…

Сейчас я вспоминаю жизнь Бальзака — когда он спасался от кредиторов. Есть нечто похожее и в моей нынешней ситуации. Кредиторы буквально душат меня, и мне приходится проявлять чудеса изворотливости, чтобы их задобрить…

Галя ограбила свою семью, и это действительно правда. А я так и не простил ей этого. Первое время я страшно бесился и психовал, но теперь успокоился. Нет никакого смысла уничтожать самого себя. И если предположить, что Бог наказал Галю за «бездумно прожитые годы», то это наказание уже превысило все мыслимые и немыслимые размеры. Видя, как она страдает, я уже не могу и не имею никакого права требовать чего-то большего. Видимо, в какой-то момент нашей жизни я отдал ей бразды правления, тем самым сняв с себя всякую ответственность. Но теперь мне самому и приходится расплачиваться за это. Я на своей шкуре почувствовал, что значит отвечать за свои дела. Это страшно тяжело для меня, хотя только теперь приходит осознание банальной истины, что жить нужно по средствам.

Ты пишешь о тотальной нищете, в которой пребываешь долгие годы, и о том, что тебе, возможно, придется «предать мечту». Боюсь, что ты опоздал лет на пять. Нужно было бросать архитектуру именно тогда, когда появилась возможность «делать» деньги. И, на мой взгляд, в Питере у тебя были неплохие возможности для старта. Я сужу по Алтайскому краю и нашему бизнесу. За это время нам удалось занять небольшую территорию в мелкой розничной торговле, приобрести кое-какие связи и кое-чему научиться. Именно все это и позволяет нам сейчас держаться на плаву, зарабатывать и даже думать о том, что через некоторое время мы сможем выйти на более высокий уровень. А люди, которые сейчас пытаются открыть свое дело, — им во много раз сложнее, чем нам. Сферы деятельности почти поделены, и пробиться в какую-либо из областей практически невозможно.

Тебе, конечно, во много раз сложнее бросать то, на что ты потратил годы жизни. Но, думаю, лучше поздно, чем никогда. И если ты радикально не изменишь свою жизнь, то и дети твои тоже будут жертвами этой «тотальной нищеты». Я лично по горло сыт нищетой и именно поэтому сейчас работаю для того, чтобы мой ребенок не узнал, что же это такое…

Галя умерла четырнадцатого сентября. Это было очень страшно. Я ушел в магазин минут на двадцать, а когда вернулся, она уже лежала на полу без сознания. Все было залито кровью. Она уже умирала, но я еще этого не осознавал. Мне удалось поднять ее на кровать и сделать укол омнопона. Потом она начала бредить, и это было самое ужасное. Она звала меня и просила вызвать скорую. Последние слова были: «Я умру». После этого она жила еще минут пятнадцать. Дыхание постепенно затихало, и момент перехода «отсюда» в мир иной я так и не уловил. Я поставил ей две ампулы кофеина и делал искусственное дыхание, но это было бесполезно. В какой-то мере я был готов к такому исходу, но не догадывался, что это будет так тяжело и больно…

Последующие пять дней были мучительным испытанием и адом кромешным. Таня впервые узнала, что мужчины, оказывается, тоже иногда плачут. В эти дни моя дочь удивила больше других — она держалась и держится много лучше меня. Хотя это слово тут, конечно, вряд ли подходит.

Пожалуй, только я один знаю, через какие муки прошла Галя. Ее сожрал рак — болезнь настолько дьявольская, что заставляет усомниться в существовании бога и справедливости.

Отчасти, причина Галиной смерти состоит в том стрессовом состоянии, которое она испытывала в течение последних двух лет. Так что шипуновская фирма «Универ» существует и, надеюсь, будет существовать, в результате тяжелой и бесконечной битвы за место под солнцем. Это место завоевано кровью (буквально) и смертью. Плата за то, чтобы жить достойно. Это была попытка выбиться из нищеты и дать своему ребенку надежду на будущее…

Сейчас я нахожусь в полупассивном состоянии и действую по инерции. Мне не дают окончательно опустить руки мои кредиторы и Таня, у которой больше никогда не будет мамы, и это больше всего меня убивает.

Галя совершила немало ошибок, и наследство мне досталось очень тяжелое. И я иногда малодушно помышляю о том, чтобы прекратить свою деятельность, продав фирму, а вместе с ней и долги. Но покупателей нет. Хотя есть желающие навариться. И самое обидное, что это лучшая подруга Гали. Интересно то, что помогают мне не «друзья» и знакомые, а кредиторы, которым важно, чтобы я продолжал существовать. Но все это уже давным-давно стало для меня привычным, и я почти не обращаю на это внимания.

Сейчас просто уже нет сил продолжать борьбу. Несколько дней я пил водку, пытаясь забыться в алкоголе. Но это, конечно, не помогает. Так хреново мне еще никогда не было. Но что делать, придется как-то начинать жить без Гали. И один я жить не смогу — теперь я уже окончательно это понял. Когда Таня уходит в школу, то наваливается такая тоска, хоть волком вой. Даже музыка не доставляет удовольствия. А усталость такая, будто я десять лет работал на галерах. Хотя, отчасти, так оно и есть. У меня сейчас только одно желание — чтобы этот проклятый год скорее закончился и ушел в историю…

Твой библейский дар был для меня самым ценным в этом году. И это меня на самом деле потрясло по-настоящему. Такое бывает в наше время крайне редко. И поэтому тем более удивительно. Хотя и в моей нынешней жизни подобное случается. Более того, если бы не милосердие, которое проявляют ко мне люди, не являющиеся моими родственниками, то, скорее всего, я бы, наверное, потерпел крах…

Но, к сожалению, ситуация складывается таким образом, что мне видимо придется завязывать с коммерцией. Мой магазин и в целом фирма «Универ» балансируют на грани банкротства. Сейчас я уже готов, или почти готов, к тому, чтобы отдать магазин банку. Я устал до такой степени, что еще немного — и могу серьезно заболеть. Долг частному лицу высосал из меня так много, что я еле держусь. Я почти физически ощущаю, как из меня откачивается энергия, а вместе с ней и здоровье. Меня удерживает только одно обстоятельство: Галя заплатила своей жизнью за этот трижды несчастный «Универ», и я не имею права опускать руки. Теперь я понимаю, что ее убил не рак, а этот непомерный долг. Уже несколько раз я проявлял малодушие, но в самый последний момент что-то меня останавливало. Главный банкир дал мне отсрочку до четырнадцатого марта. После чего последует продажа моего имущества «с молотка». И, скорее всего, я ничего не получу. Я останусь без квартиры и без работы. А кроме того — долги частным лицам. И, как ты можешь догадаться, эти лица не оставят меня в покое…

Но, по большому счету, меня больше не интересует все то, о чем я написал выше. Я хочу сказать, что потерял всякий интерес к своему будущему в Шипуново. Я не хочу тут работать, жить и дышать. Мои «друзья» ведут себя так, как будто я уже умер. Они просто молча наблюдают за тем, как я медленно иду ко дну. Это все лица, которых ты знаешь, включая и моих разлюбезных родственничков Лесковых, которые непосредственно участвовали в увеличении моих нынешних долгов. Несмотря на это я их всех почти простил и постараюсь как можно быстрей забыть.

И вот теперь я сильно захотел уехать из Алтайского края. Я долгие годы мечтаю о том, чтобы жить где-то близко от тебя. Отчасти это решение появилось еще и потому, что мне, в случае моего краха, будет психологически очень трудно жить в одном месте с людьми, которые не ударили палец о палец для того, чтобы хоть как-то мне помочь. И, честно говоря, я не буду особенно жалеть об утрате богом проклятого «Универа». Потеряв одно, я найду другое — то, что нельзя приобрести ни за какие деньги.

10. Сияй, безумный бриллиант!

Пишу потому, что не могу лично с вами встретиться, но, думаю, вам будет интересно узнать, с кем связал свою судьбу Саша…

О вас и о вашей жизни я имею некоторое представление из многочисленных или, лучше сказать, бесконечных рассказов Саши. А что касается меня, то вся моя несознательная жизнь прошла в районном центре Шипуново, куда имели неосторожность приехать ваши родственники. Мы жили втроем — я, мама и брат Миша, который старше меня на год. Поскольку мои родные хотели, чтобы Миша был инженером, то все наши средства тратились на его обучение. Ну, а на мою долю оставались многочисленные общеполезные работы на огороде, в доме и так далее.

В общем, моя жизнь протекала однообразно и скучно. Но недавние события изменили ее радикально. В январе прошлого года я случайно встретилась с Сашиной женой Галей, и она предложила мне работу в магазине, который открыли ее брат Андрей и его жена. Вот у Лесковых я и трудилась до того момента, пока они не разорились сами и не разорили «Универ». Затем меня любезно пригласил на работу Саша. С этого момента я не перестаю им восхищаться. Не могу поверить в то, что на свете есть такие люди. Для меня он просто святой, хотя он наотрез от этого отказывается, утверждая, что есть только один святой человек — его брат. Писать о Саше и его замечательных качествах я могу бесконечно. Он увлек меня своей музыкой, открыв источник духовной пищи, которой мне так не хватало. Я очень ценю и уважаю его увлечение, как и все остальное, что в нем есть.

С Танюшей мы познакомились еще до встречи с Сашей, и наши отношения теперь больше похожи на крепкую дружбу. Жить вместе — одно удовольствие, и даже все наши непростые проблемы не мешают мне получать наслаждение от общения с ними. Саша, конечно, тратит много сил для того, чтобы вырваться из долговой ямы. Мы с Таней его поддерживаем, как можем. Думаю, что все это в скором времени успешно завершится, и он сможет вздохнуть свободно.

И если бы наш Единственный опустил на Сашу хоть один лучик счастья, моей благодарности не было бы предела.

ЭКС

ЖУРНАЛ ЭКСТРЕМАЛЬНЫХ

ПУТЕШЕСТВИЙ И ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Издается с 1998 г. в Санкт-Петербурге. Освещает альпинизм, скалолазание, ледолазание, горный, лыжный, пешеходный, водный, спелео- и велотуризм, треккинг, экстремальные гонки, маунтинбайкинг, кругосветные путешествия и другие виды экстрима и активного отдыха.

www.ex-magazine.ru

Подписка через редакцию. Периодичность: 6 номеров в год на 64 страницах формата А5. Распространяется в 47 городах России и СНГ.

Контакты: 8-911-9186340 exl999@mail.ru

Григорий И. Сидько

ЛЮБОВЬ И КРОВЬ В СНЕГАХ И ЛЬДАХ

Роман и повести

Редактор Сергей Шибаев

Художественные редакторы:

Оксана Бурдинова,

Владимир Парфенов,

Сергей Шибаев

Верстка Ирина Кудрявцева

Корректор Мария Волгина

Формат 70x108 1/32. Бумага офсетная.

Гарнитура Charter. Печать офсетная.

Тираж 1000 экз. Заказ 3778

Издатель: ООО «ЭКС»

www.ex-magazine.ru

exl999@mail.ru

Отпечатано с готовых диапозитивов в ГУП «Типография «Наука»

199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12

Примечания

1

Добро пожаловать (тадж.)

2

Айран есть? (тадж.)

3

Реки и моря (англ.)

4

Vitale Bramani — изобретатель всемирно известной подошвы для горных ботинок «Vibram».

5

Леди! Позвольте представиться. Меня зовут Александр. Спасибо за ваше письмо на английском языке. Я слышал о вас от моего брата, (англ.)

6

Когда мы должны встретиться? (англ.)

7

Одним прекрасным днем, (англ.)

8

Я не говорю до свидания. Удачи! (англ.)

Content

Сидько Григорий И. Любовь и кровь в снегах и льдах. Роман и повести

Григорий Сидько Любовь и кровь в снегах и льдах

Мой альпинизм

Любовь и кровь в снегах и льдах

Альбом на виниле

Сторона 1

1. Когда мне пятнадцать

2. Большой город

3. Атакующая поэзия Новой волны

4. Десять тысяч ночных кошмаров

5. Выброшенный из самолета на большой высоте

Сторона 2

6. Куда плывет этот кораблик?

7. Долгая зима коровы

8. Рок

9. Рай на зыбких песках

10. Сияй, безумный бриллиант!

ЭКС ЖУРНАЛ ЭКСТРЕМАЛЬНЫХ ПУТЕШЕСТВИЙ И ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Примечания